От событий Крымской войны, которую в соответствии с традицией XIX столетия называют также Восточной, нас отделяют более ста шестидесяти лет. Однако внимание исследователей к этой теме не ослабевает; более того, в последнее время она становится предметом тщательного изучения все большего количества как отечественных, так и иностранных авторов.

Как известно, после высадки англо-французских войск в Крыму осенью 1854 года основные боевые действия сконцентрировались вокруг Севастополя, однако правительства Великобритании и Франции решили использовать свое преимущество в военно-морских силах не только на Черном море, но и везде, где это только было возможно, — на Белом и Баренцевом морях на севере, на Балтике, на тихоокеанском побережье на Дальнем Востоке и на Азовском море.

И если раньше историки сосредоточивали свое внимание преимущественно на анализе боевых действий на Крымском полуострове и посвящали многочисленные исследования осаде Севастополя, то в последние десятилетия начали раскрываться и другие, малоизвестные страницы Крымской войны, имевшей общеевропейский характер и метко названной московским исследователем А. В. Кухаруком «одной из предмировых»[1].

Сегодня о давних событиях той войны пишут не только на русском, но и на английском, шведском, финском языках, рассматривая различные ее аспекты в исторической перспективе и основываясь на ставших более доступными материалах многочисленных архивов. При этом предметом исследования становятся такие эпизоды Крымской войны, которые раньше считались малозначительными и не заслуживающими особого внимания. Сегодня оценка этих событий меняется.

Одним из подобных примеров являются военные действия, развернувшиеся летом 1855 года в Приазовье и Таганроге и имевшие большое значение для хода войны. Они стали частью важнейшей кампании на Азовском море, главной целью которой союзники ставили быстрое падение осажденного Севастополя.

Многие события, происходившие в 1855–1856 годах в Керчи, Таганроге, Бердянске, Мариуполе, Ейске и других местах, до сих пор противоречивы, малоизучены или относятся к разряду так называемых «белых пятен истории». Настоящая книга впервые рассматривает Приазовье как отдельный театр военных действий, который мог быть расширен союзниками как минимум в двух направлениях. Вниманию читателя представлены важные этапы проведения Керченской и Азовской экспедиций, раскрываются стратегические цели союзников и принятые русскими меры обороны, впервые очень подробно восстановлена вся хронология боевых действий на Керченском полуострове и вдоль побережья Азовского моря в 1855 году, а также предложен объективный анализ их итогов.

В отечественной исторической литературе не много места уделено освещению событий в Приазовье, поскольку традиционно весьма недооценивается сама значимость этой кампании. Несмотря на достаточно богатую военно-историческую литературу по Крымской войне, всем прежним исследователям оставались недоступны материалы зарубежных архивов по боевым действиям на Азовском море. Фактически до сих пор вся отечественная историография по этой теме основана преимущественно на российских рапортах и донесениях, лишь незначительная часть которых была напечатана в периодических изданиях того времени, а также на книге «Оборона Таганрога и берегов Азовского моря в 1855 году» генерал-лейтенанта Ивана Ивановича Краснова, опубликованной в 1862 году. В свою очередь последняя представляет собой изложение событий на основе официальных реляций, отправленных в военное министерство еще во время Крымской войны. Изложенные Красновым сведения впоследствии неоднократно использовались именитыми российскими историками при описании обороны Приазовья (Э. И. Тотлебен, М. И. Богданович, Н. Ф. Дубровин).

Донесения генералов Врангеля, Краснова и Хомутова легли в основу официальной версии событий в Приазовье, излагавшейся для жителей европейских стран на страницах франкоязычной газеты российского министерства иностранных дел «Журналь де Сен Петерсбур» (Le Journal de Saint-Petersbourg). Через нее в Европу попадали депеши командующего Южной армией и войсками в Крыму князя М. Д. Горчакова и походного атамана берегов Азовского моря И. И. Краснова о событиях в Керчи, Таганроге, Ейске и других городах. Для читателей внутри страны наиболее важные российские рапорты по Азовской кампании, а также выборочные переводы сообщений иностранных корреспондентов публиковались на страницах газет «Русский инвалид» и «Северная пчела». Однако официальные депеши союзных командующих по событиям у берегов Азовского моря были практически полностью обойдены вниманием. Это было обусловлено тем, что в 1855 году в российской прессе широко и с точки зрения обеих враждующих сторон освещались прежде всего самые громкие темы, такие, как, например, ход осады Севастополя или же «Гангеудское дело».

Первая попытка объединить сведения по Крымской войне из отечественных источников была предпринята Н. И. Путиловым в «Сборнике известий, относящихся до настоящей войны», вышедшем еще в годы войны, однако все немногочисленные документы по Азовской кампании были в нем представлены исключительно в рамках раздела «Известия с берегов Черного моря»[2].

Большая часть изданной в XX веке литературы, касающейся описания подготовки и хода боевых действий в Приазовье, повторяет изложение событий по версии все того же генерал-лейтенанта И. И. Краснова, отвечавшего за оборону берегов Азовского моря в 1855 году. На этих же данных и на публикациях российских газет того времени основаны глава «Бомбардирование Таганрога англо-французским флотом в 1855 году» из книги П. П. Филевского по истории Таганрога, а также вышедшая в 1938 году (и уже ставшая библиографической редкостью) 16-страничная брошюра Б. В. Лунина, посвященная Таганрогу и его обороне во время Крымской войны. В своем монументальном труде «Крымская война» выдающийся советский историк, академик Е. В. Тарле почти полностью обошел вниманием события в Азовском море, ограничившись цитированием отношения № 1357 от 17(29) мая 1855 года генерал-адъютанта князя Горчакова военному министру, в котором кратко давалось описание занятия Керчи союзными экспедиционными силами[3].

Мало кому из писавших об Азовской кампании 1855 года были известны официальные сообщения и рапорты, опубликованные за границей. В связи с этим нельзя не отметить, что большинство доступных российских материалов при всех своих достоинствах предлагает несколько односторонний взгляд на происходившие в Приазовье события: как правило, они содержат неточные и сильно преувеличенные данные о силах противника, лишены каких-либо сведений даже о командующих корабельными соединениями, а сама соединенная флотилия представлена как безликая масса боевых кораблей. Таким образом, несмотря на несомненную ценность отечественных источников, в связи с сугубо военно-морским характером кампании историку, пишущему об операциях в Азовском море, просто нельзя обойтись без документов нападающей стороны, поскольку инициатива принадлежала тут, разумеется, союзному флоту.

В этом смысле наибольший интерес представляет собой большой сборник документов, изданный в Великобритании обществом Navy Records Society в 1943–1945 годах под редакцией Дэвида Боннер-Смита и Альфреда Дьюара. Этот трехтомник содержит наиболее важную часть корреспонденции, прошедшую через британское адмиралтейство в 1854–1855 годах. В дополнение к тем рапортам и телеграфным сообщениям по событиям на Черном, Балтийском и Азовском морях, которые публиковались на страницах «Таймс» или «Лондон Газетт» еще во время Крымской войны, это издание было дополнено целым рядом рассекреченных материалов, а также отдельными бумагами, подписанными русскими и представителями нейтральных держав, а также союзниками англичан — французами и турками.

Значительным вкладом в объективную историческую оценку событий, происходивших в Приазовье летом 1855 года, стала обширная подборка документов, подготовленная в 1957 году Таганрогским краеведческим музеем под редакцией А. Г. Коломойцева. Большая часть опубликованных материалов представляет собой извлечения из архивов Ростова-на-Дону, Новочеркасска и Москвы[4]. Особого интереса заслуживают письма донского краеведа и публициста Х. И. Попова, защищавшего Таганрог в составе Донского казачьего № 68 полка, рапорт таганрогского полицмейстера о патриотическом и мужественном поступке Анисьи Лядовой, а также целый ряд приказов, отношений и отчетов из фондов Государственного архива Ростовской области (ГАРО) и Российского государственного военно-исторического архива (РГВИА).

В 1963 году в Ростове-на-Дону большим тиражом вышел еще один сборник материалов по истории Донского края и Приазовья под названием «Наш край. Документы по истории Донской области XVIII — начала XX века», включивший в себя ряд важных бумаг по организации обороны Таганрога и гирл Дона, а также письма и рапорты по обстрелу Таганрога, Глафировки и пленению трех англичан у поселка Кирпичева[5].

Тема обороны Приазовья и сегодня продолжает вызывать пристальный интерес как со стороны отечественных, так и зарубежных историков. Наибольшее внимание заслуживает исследование авторитетного историка профессора Эндрю Ламберта, посвященное британской стратегии во время Крымской войны. Первое издание научного труда было опубликовано в 1990 году, второе дополненное издание вышло в свет в 2011 году. Англичанин рассматривает долгосрочный план военной концепции Великобритании, подчеркивает первостепенность военно-морской стратегии над континентальной, затрагивает вопросы дипломатической борьбы, а также посвящает целую главу планированию Керченской экспедиции и ее итогам. Кроме того, автор впервые проанализировал роль британского ВМФ и союзных разведслужб в сборе важных сведений для верховного командования противника и проследил, каким образом представленные Чарльзом Кэттли разведданные повлияли на решение союзных военачальников о проведении операции и вторжении в Азовское море[6].

В 1996 году вышла первая книга зарубежных историков, целиком посвященная Азовской кампании. Издание представляет собой сборник, подготовленный англичанами П. Дакерсом и Н. Митчеллом, основную часть которого занимают наиболее важные депеши по боевым действиям в Керченском проливе и во внутренней части Азовского моря, а также полный список экипажей кораблей британского Королевского ВМФ, участвовавших в Азовской экспедиции 1855 года. Благодаря стараниям авторов поиск англичан, награжденных британской Крымской медалью с планкой «Азовское море», возможен как в алфавитном порядке, так и по отдельно взятым пароходам «летучей эскадры». Кроме того, в списках дополнительно приводятся сведения по командам баркасов британских линкоров, задействованных в завершающей части экспедиции под командованием кэптена Эдмунда Мубрея Лайонса 21–28 мая (2–9 июня) 1855 года. Завершают книгу несколько приложений, в том числе краткий перечень наиболее значимых операций этой кампании и алфавитный список англичан, награжденных за Азовскую кампанию французскими и турецкими медалями[7].

В 1999 году была опубликована монография канадца Стивена Харриса, посвященная формированию и становлению британской военной разведки. Возникла эта служба именно в годы Крымской войны. Среди прочих тем исследователь, работавший в фондах архива британского Национального музея армии, уделяет особое внимание личности Чарльза Кэттли — человека, сыгравшего ключевую роль в создании SID — предшественницы MI6, анализирует созданную им систему сбора разведданных на Крымском полуострове, подчеркивая его вклад в разработку плана вторжения союзного флота в Азовское море.

Значительный вклад в изучение Азовской кампании 1855 года внесла С. Е. Павлова. В 2000-е годы московский исследователь ввела в научный оборот достаточно большое количество архивных документов и мемуаров участников войны из фондов РГВИА, которые стали первым и достаточно подробным изложением боевых действий у Геническа. Все они являются большой библиографической редкостью и изданы тиражом в 100 экземпляров.

Сравнительно недавно, в 2011 году, авторитетный английский исследователь Питер Дакерс опубликовал обстоятельное описание военно-морской кампании 1855 года, две главы которого посвящены действиям союзнических сил в Керченском проливе и Азовском море[8]. Помимо этого автор приводит некоторые малоизвестные факты, касающиеся гибели винтовой канонерской лодки «Джаспер», дополнившие общеизвестные сведения об этом эпизоде. Примечательно, что на обложку книги помещена известная гравюра с изображением плота «Леди Нэнси», ведущего обстрел города Таганрога 22 мая (3 июня). Тем самым Дакерс подтверждает общее мнение иностранных историков о том, что боевые действия союзной флотилии в Азовском море были одной из самых крупных и значимых военно-морских операций 1855 года.

В 2012 году в Ростове-на-Дону тиражом всего 100 экземпляров вышла работа Б. С. Капитонова «Аксайская судоверфь в Крымскую войну 1853–1856 гг.». Основу книги составили 48 документов из нескольких отечественных архивов — РГАВМФ, РГВИА и ГАРО по строительству Азовской гребной флотилии, а также ее участию в обороне гирл Дона. Материалы, значительная часть которых опубликована в виде снятых с подлинников копий, свидетельствуют не только о процессе постройки канонерских лодок и баркасов, но и дают представление о том, какую роль в этом сыграли различные российские военачальники, такие как наказной атаман войска Донского генерал-адъютант М. Г. Хомутов, начальник штаба войска Донского генерал-майор В. И. Андриянов, капитан 2-го ранга А. С. Певцов и многие другие[9].

В 2014 году издательством «Принципиум» впервые был издан перевод на русский язык знаменитой книги сэра Уильяма Говарда Рассела «Британская экспедиция в Крым», выполненный О. Н. Исаевой под редакцией крымского военного историка С. В. Ченныка, снабдившего издание подробными научными комментариями[10]. Данная книга увидела свет на родине военного журналиста еще в 1858 году и представляет собой доработанную подборку его статей из Крыма, в том числе 26 страниц по Керченской экспедиции, первоначально опубликованных на страницах «Таймс» еще в 1855 году. Тем не менее даже этот «классический» источник следует рассматривать с некоторой степенью осторожности, так как сам журналист не был в Керчи и Еникале из-за полученного от генерала Брауна запрета выходить на берег. Иными словами, если верить Джону Эткинсу, автору биографии сэра Уильяма Рассела, все эти заметки были написаны на борту корабля, т. е. со слов вторых лиц[11].

Ни один исследователь или энтузиаст, интересующийся британским паровым флотом XIX века, не должен пройти мимо большого справочника энциклопедического формата, составленного самым авторитетным специалистом по этой теме — англичанином Рифом Уинфилдом. Эта долгожданная книга вышла в 2014 году в лондонском издательстве Seaforth Publishing и охватывает именно интересующий нас период — Крымскую войну, завершая серию из 4 книг автора, посвященных боевым кораблям Королевского ВМФ. Издание содержит множество иллюстраций, очень подробные тактико-технические характеристики пароходов, даты и места их службы, перечень командовавших офицеров и т. д.[12]

В том же году в Таганроге вышла в свет первая книга автора, посвященная событиям 1855 года на Азовском море. Несмотря на сильный акцент, сделанный на обороне города Таганрога, в издании впервые на русском языке были представлены редкие сведения из малоизвестных иностранных источников по боевым действиям в Таганрогском заливе и других частях Приазовья. Основную часть книги составили 90 документов, опубликованных британским адмиралтейством и лондонской «Таймс» и посвященных событиям Азовской кампании. В числе переведенных с английского языка материалов в научный оборот было введено подробнейшее донесение об обстреле Таганрога 22 мая (3 июня) 1855 года за подписью командующего «летучей эскадрой» кэптена Эдмунда Мубрея Лайонса, а также множество других английских рапортов по Азовской кампании. Среди других опубликованных документов значительный интерес представляют собой частные письма англичан о нападениях на Бердянск, Таганрог, Геническ, Мариуполь, а также о гибели винтовой канонерской лодки «Джаспер», найденные в подшивке газеты «Таймс» за 1855 год. Благодаря собранной информации автору удалось ликвидировать многие «белые пятна» в изучении обороны Таганрога и Приазовья и дополнить имевшиеся в отечественных материалах сведения[13].

В 2015 году в лондонском издательстве Seaforth Publishing вышел первый справочник энциклопедического формата по французскому парусному и паровому флоту первой половины XIX века, охватывающий в том числе и период Крымской войны[14]. Авторами книги стали авторитетные английские специалисты Р. Уинфилд и С. Робертс. Так же как и вышедшие ранее книги данной серии по британскому флоту, это издание богато иллюстрировано и содержит подробные тактико-технические характеристики пароходов, однако в отличие от первых лишено перечня командовавших офицеров и подробностей службы кораблей.

В 2017 году ЮНЦ РАН был издан сборник материалов, хранящихся в Государственном архиве Ростовской области и в редком фонде Донской государственной публичной библиотеки. Представлены документы по состоянию войска Донского на момент начала Крымской войны, значительное количество документов об участии в ней донских казаков, в том числе больше 30 рапортов по Азовскому театру военных действий, мобилизационные списки, а также награды по войску Донскому[15].

Перечисленные выше работы, изданные как за рубежом, так и в нашей стране, действительно содержат ценные сведения и дают общее представление о событиях на Азовском театре военных действий, однако монографического исследования, специально посвященного всему комплексу событий в Приазовье в годы Крымской войны, по сегодняшний день опубликовано не было.

Военные историки, писавшие о Крымской войне, обходили стороной события Азовской кампании и рассматривали только самые основные ее эпизоды — взятие Керчи и действия в Таганрогском заливе, основываясь прежде всего на официальных реляциях российской стороны, полностью оставляя в стороне иностранную военно-историческую литературу и частные свидетельства отдельных участников войны. А между тем рассмотрение военных событий невозможно без параллельного и синхронного сопоставления документов обеих противоборствующих сторон. Для рассказа о военных событиях у берегов Азовского моря автору пришлось предпринять поиски таких материалов, которые в значительной степени еще не изданы и хранятся в архивах, а отчасти опубликованы на страницах давно прекративших существование газет или старых малоизвестных и труднодоступных сборников документов.

Основной целью нового исследования автором ставится анализ всего комплекса военных операций на Керченском полуострове и в Азовском море в годы Крымской войны. Помимо непосредственного рассмотрения боевых действий данное исследование должен предварить разбор подготовительных мер, принятых царским командованием и англо-французами до начала Азовской кампании в 1854–1855 годах, а завершить — описание хода эвакуации союзных войск с Керченского полуострова и восстановления мирной жизни после подписанного в 1856 году перемирия.

Для достижения поставленной цели необходимо решить следующие задачи.

1. Не ограничиваясь освещением таких наиболее ярких эпизодов, как падение обороны Керчи, нападение на Таганрог 22 мая (3 июня) 1855 года и боевые действия «летучей эскадры» кэптена Э. М. Лайонса, представить максимально развернутое изложение военных событий Азовской кампании.

2. Проанализировать и подвести итоги по всем этапам боевых действий на Керченском полуострове и вдоль побережья Азовского моря в 1855–1856 годах. Кроме того, автор должен сделать вывод относительно достижения союзниками главной цели Азовской кампании, т. е. ответить на вопрос: повлияло ли перекрытие главного (морского) пути снабжения русской армии в Крыму на падение осажденного Севастополя?

3. Привлечь новые иностранные и российские первоисточники, в частности вахтенные журналы, бумаги и карты, хранящиеся в фондах адмиралтейства, военного министерства, внешнеполитического ведомства и министерства финансов Британского национального архива, документы из фондов главнокомандующих Раглана и Кодрингтона в архиве британского Национального музея армии, бумаги из бывшего ВУА (Военно-ученого архива), фондов канцелярии Военного министерства, Южной и Крымской армий, Инженерного департамента и Главного инженерного управления в Российском государственном военно-историческом архиве (РГВИА), фондов Управления Главного командира Черноморского флота и портов Черного моря, Командующего Таганрогским морским сборным полубатальоном и вахтенные журналы из Российского государственного архива Военно-морского флота (РГАВМФ), дела из фондов войскового дежурства Кубанского казачьего войска и канцелярии начальника Черноморской береговой линии из Государственного архива Краснодарского края (ГАКК), личные дела морского офицерского состава во Французском национальном архиве, материалы из картографического департамента Французской национальной библиотеки, а также многочисленные публикации российских, английских, турецких и французских периодических изданий периода Крымской войны.

4. Выявить многочисленные ошибки и исторические «мифы», относящиеся к теме монографии.

В дальнейшем изложении мы увидим, что взгляды отечественных и зарубежных исследователей на Азовскую кампанию 1855 года сильно разнятся. Конечно, и тем и другим часто свойственно приукрашивать как действия военного командования собственной страны, так и их результаты. Это и неудивительно, ведь давно известно о том, что историю пишут люди. В этой связи перед автором, задавшимся целью дать объективную оценку достижениям противоборствующих сторон, встает задача воссоздать максимально достоверный ход военных действий, для чего нужно будет сравнить взгляды на наиболее яркие события как со стороны русских, так и из стана противника.

Прежде чем приступить к последовательному рассказу о начале, ходе и окончании Крымской войны на Азовском море, в 1-й и 2-й главах автор счел уместным предварить изложение подробными сведениями о том, какой комплекс мер был принят царским командованием для защиты прохода в Азовское море; а также о том, какое значение сами союзники придавали установлению над ним контроля, и об их подготовке к операции по захвату Керченского полуострова. На основании уникальных архивных источников дается характеристика осуществленных и неосуществленных в 1854–1855 годах проектов по укреплению Южной Таманской косы Тузлы, Керчи, Еникале, батареи на Павловском мысе, Феодосии и Арабата. Представлена информация по преграждению фарватеров затопленными судами и боном, а также по постановке минных заграждений. Здесь же даны сведения по составу Керченского отряда кораблей и численности русских войск на Керченском полуострове и вдоль берегов Азовского моря. Во 2-й главе рассмотрены замыслы союзников по лишению осажденного Севастополя ценных ресурсов. Впервые на основе британских архивных источников обозначена роль бывшего британского дипломата Чарльза Кэттли в планировании вторжения. Здесь же подробно рассмотрены обстоятельства отзыва первой несостоявшейся Керченской экспедиции союзников.

3-я глава целиком посвящена операции по захвату Керченского полуострова. Изложены действия союзнических и русских войск на суше 12–13(24-25) мая 1855 года, а также пароходов англо-французской флотилии и отряда контр-адмирала Вульфа на море. Отдельно рассмотрены беспорядки, произошедшие на оккупированной противником территории. Глава завершается детальным анализом основных ошибок, допущенных царским командованием в ходе подготовки Керченского полуострова к обороне.

4-я глава данной работы подробно освещает вторжение соединенной «летучей эскадры» во внутреннюю часть Азовского моря и бомбардирование Бердянска, Арабата и Геническа. Самое громкое событие Азовской кампании, нападение англо-французов на Таганрог 22 мая (3 июня), детально изучено в отдельной 5-й главе. 6-я глава рассматривает действия союзной паровой флотилии в Мариуполе, Ейске и у Темрюка. Здесь же поясняются причины провала обороны Приазовья и отдельно дается оценка тактики, выбранной командующим Керченским отрядом кораблей.

В 7-й главе дается хронология событий в первой половине лета 1855 года. Уделено внимание принятым царским командованием мерам по усилению обороны, подробно освещаются планы и неудачная попытка англичан уничтожить Чонгарский мост — один из двух оставшихся путей снабжения осажденного Севастополя. В этой же главе рассмотрены столкновения в окрестностях Бердянска, Геническа, Таганрога, Ейска, станицы Петровской, Кривой косы и других мест. В конце главы подведен итог боевым действиям в Азовском море за данный период.

8-я глава целиком посвящена одному из самых ярких событий Азовской кампании — гибели английской винтовой канонерской лодки «Джаспер». На основе рапортов британского адмиралтейства и таких уникальных, никогда ранее не публиковавшихся источников, как данные судовых журналов «Джаспера» и «Своллоу», автор исследует все обстоятельства инцидента на Кривой косе — единственной боевой потери корабля Королевскими военно-морскими силами за всю кампанию 1855 года, а также хронологию непродолжительных действий этого парохода в Азовском море.

События второй половины лета и осени 1855 года изложены в 9-й главе. Автором рассмотрены крейсерство боевых судов под командованием кэптена Осборна в Таганрогском заливе, неудачные попытки англичан и французов уничтожить суда Сивашской гребной флотилии и проникнуть в гирла Дона, действия в Утлюкском лимане и в окрестностях Геническа, а также происшествия в других частях Азовского моря. Кроме того, проанализированы неосуществленные проекты Арабатской и Сивашской экспедиций. В конце главы подведен итог боевым действиям за данный период.

10-я глава данной работы посвящена событиям на оккупированном Керченском полуострове с момента ухода основной части экспедиционных сил в июне 1855 года и вплоть до заключения перемирия весной 1856 года. На основе уникальных архивных материалов из фондов британского Национального музея армии приводятся сведения по произведенным союзниками фортификационным работам в Керчи, Еникале и на Павловском мысе. Кроме того, рассмотрены Фанагорийская экспедиция, кавалерийские стычки у Сеит-Эли и Сарай-Мина осенью, у Султановки зимой 1855 года, а также другие значимые события на оккупированной территории. Здесь же автор впервые анализирует поступивший в российское военное ведомство проект отбития Керченского полуострова и преграждения Азовского моря от повторного прохода союзных пароходов.

В 11-й главе детально рассматривается последняя крупная операция, проведенная англичанами в Азовском море, — нападение большими силами на Ейск и близлежащие хутора Глафировку и Водино поздней осенью 1855 года. Кроме того, здесь же приводятся малоизвестные сведения по событиям на оккупированном Керченском полуострове зимой-весной 1856 года, а также по процессу эвакуации союзных войск после подписания Парижского мирного договора.

В заключении автор счел необходимым представить целую подборку мнений, высказанных зарубежными и отечественными историками и непосредственными участниками тех событий об итогах летней кампании 1855 года в Азовском море. Проанализированы основные результаты, достигнутые союзниками, в том числе нарушение морского снабжения Крыма, нанесение России экономического ущерба, принуждение царского командования удерживать вдоль берегов моря значительные силы, а также деморализующий эффект на местное население. Сделан вывод о том, что главной поставленной цели Азовской кампании — быстрого падения Севастополя из-за нарушения его снабжения — англо-французы не добились.

Книга снабжена алфавитно-поисковыми указателями имен, географических названий и кораблей. Для удобства читателя и исследователя иностранные имена и названия кораблей в указателях продублированы в скобках в оригинальном написании.

Даты событий даны как по старому, так и по новому стилю. Даты нового стиля приводятся в круглых скобках. Перевод всех цитируемых иностранных источников Английского, французского и немецкого языков выполнен автором. При цитировании архивных российских источников сделаны изменения в орфографии и пунктуации оригинала в соответствии с правилами современного русского языка.

Автор выражает благодарность за содействие в подготовке этой книги, ценные советы и предоставленные материалы М. Е. Григорян, В. В. Верготи, С. Ю. Александрову, С. А. Степаненко, Э. Ламберту (Великобритания), С. В. Ченныку, братьям К. Н. и В. Н. Ходаковским, А. В. Раковскому, Л. И. Блехеру, С. П. Махову, В. А. Пирогову, М. Э. Петрову, И. О. Будякову, Э. Первису (Великобритания), Р. П. Божко (Украина), Л. Ф. Ноздриной (Украина), К. Браун (Великобритания), Б. Джонсу (Великобритания), Р. Уинфилду (Великобритания), П. Дэвису (Нидерланды), Р. Маккензи (Великобритания), Р. Лох (Великобритания).

Прежде чем приступить к освещению подготовки Приазовья к войне и перейти непосредственно к изложению боевых действий, связанных с обороной Азовского побережья, сначала необходимо составить представление о планах царского командования в отношении возможной войны на Черном море и обороны Керченского пролива, являвшегося ключом ко входу в Азовское море.

Главной идеей российской военной стратегии на черноморском театре было обеспечение выхода из моря в океан, что не мыслилось без захвата Босфора. На протяжении нескольких лет русский Черноморский флот вел подготовку к Босфорской экспедиции и взятию Константинополя. Для предотвращения возможного вмешательства Англии или Франции предполагалось занять и Дарданеллы. В рамках этого плана первостепенное внимание уделялось готовности военно-морского флота — именно он должен был обеспечить проведение стратегии доминирования России на Черном море. Здесь следует отметить, что фактически задача по достижению морского господства над Турцией была успешно решена в 1853 году. В свете вышеупомянутой концепции сама мысль о блокаде противником российского черноморского или азовского побережья не допускалась — в случае войны флот должен был обеспечить активную оборону на море без привязки к отдельным пунктам на суше.

Этим объяснялось состояние русских прибрежных укрепленных пунктов на момент начала войны. Севастополь — главная и единственная база Черноморского флота — не был к ней готов. Если приморский фронт крепости находился в сравнительно неплохом состоянии, то укрепления сухопутного фронта были приведены в относительную готовность лишь после высадки союзной армии в Крыму.

Помимо Севастополя на всем обширном черноморском побережье России имелись только маленькая крепость 3-го класса Кинбурн на входе в Днепро-Бугский лиман и разбросанные по кавказскому побережью укрепления Черноморской береговой линии. Последняя состояла из нескольких малых фортов и укреплений, расположенных между Анапой и границей с Османской империей. Их основное предназначение заключалось не в обороне с моря, а в недопущении контрабандных судов к побережью и препятствии сношениям турок с горцами. Все эти форты были слабо вооружены и имели малочисленные гарнизоны. Азовское море уже давно считалось русским внутренним морем, поэтому береговые укрепления Петровского и Екатерининского времен были давно упразднены и находились в полуразрушенном состоянии.

Однако в свете действовавшей до начала Крымской войны стратегии этому не придавалось особого значения, ведь решение вопроса обороны берегов Черного и Азовского морей виделось более радикальным — путем активного использования военно-морского флота, занятия черноморских проливов Босфора и Дарданелл и взятия Константинополя. Высаженное десантное войско и Черноморский флот должны были преградить путь любой эскадре из Средиземного моря в Мраморное[16].

К этому надо прибавить, что в российском военном ведомстве господствовало убеждение, будто бы Керчь и Азовское море защищены от враждебных действий Турции и ее союзников мелководностью Керченского пролива. Так, накануне войны представленный императору Николаю I план защиты основывался на следующих умозаключениях: «Для подхода к Керчи 12 футов глубины. В Керченском проливе 14 футов, но в Азовском море, возле портов, весьма мелко, так что только самые малые пароходы могут совершать плавание. <…> к Керчи суда большого размера не могут подходить. Если бы неприятель имел несколько малых пароходов, то Керчь может быть защищена средствами, имеющимися в распоряжении начальника Черноморской береговой линии. В его ведении находится 6 пароходов и 8 баркасов, вооруженных, которые, при появлении неприятельских флотов в Черном море, должны сосредоточиться в Керчи, ибо на восточном берегу удобная бухта только в Новороссийске, где неприятель мог бы легко их истребить. Кроме того, Керчь не может служить неприятелю предметом действий, ибо пункт сей не имеет для него важности, ни приморской, ни как основание для действий внутри края. Для овладения же Керчью противник может употребить незначительные только средства, коим незатруднительно противопоставить защиту»[17].

Аналогичное мнение высказал морской министр князь Меншиков в своем письме военному министру от 13(25) марта 1853 года (перевод с французского. — А. М.): «Я полагаю, что навигация по Азовскому морю вполне обеспечена Керченским проливом. Наши военные пароходы не могут через него пройти; следовательно, туда не смогут проникнуть и неприятельские, чья осадка больше, нежели у наших. Если же это попытаются проделать пароходы малых размеров, то им помешают наши линейные корабли»[18].

Не будем уводить внимание читателя слишком далеко от обороны берегов Азовского моря и рассмотрим лишь в общих чертах основные события, определившие дальнейший характер военной кампании.

Приготовления к войне с Турцией начались в 1852 году, и в феврале следующего года в Константинополь на борту пароходофрегата «Громоносец» было направлено Чрезвычайное посольство во главе с князем Меншиковым. В состав его свиты вошли генерал-адъютант вице-адмирал Корнилов, генерал-майор Непокойчицкий, а также ряд других морских и сухопутных офицеров, непосредственной задачей которых было ознакомление с местностью для подготовки прорыва флота и высадки экспедиционного корпуса. В последние дни мая, после трех месяцев дипломатической игры, посольство покинуло Константинополь и отправилось в Санкт-Петербург. По словам академика Тарле, в столице царь расспрашивал бывшего в свите Меншикова князя Голицына «не о Черном море, не об Одессе, не о Николаеве, не о Севастополе, но о константинопольских укреплениях»[19].

На капитуляцию Порты можно было рассчитывать только в случае захвата русскими войсками турецкой столицы. Взятие Константинополя могло быть осуществлено двумя способами: высадкой сформированного в Севастополе и Одессе десанта или же наступлением сухопутной армии через находившиеся под властью султана автономные княжества. В пользу первого варианта высказывался вице-адмирал Нахимов, предлагая произвести превентивный захват Босфора, чтобы таким образом нарушить планы складывавшейся антироссийской коалиции европейских держав. В конечном итоге Меншиков и Паскевич убедили царя отказаться от идеи Босфорской экспедиции и сделать выбор в пользу менее рискованного варианта — сухопутного наступления.

В июне 1853 года Николай I принимает роковое решение об оккупации Дунайских княжеств Молдавии и Валахии «в залог, доколе Турция не удовлетворит справедливым требованиям России». В том же месяце царское правительство разрывает дипломатические отношения с Портой, и 21 июня (3 июля) авангард русских войск под командованием генерал-адъютанта графа Анреп-Эльмпта переходит через Прут, направляясь к Бухаресту. При этом в ожидании уступок со стороны турок никаких военных действий на суше или на море не предпринималось.

Тем временем под влиянием англичан дипломатические переговоры зашли в тупик, и османский султан Абдул-Меджид в ультимативной форме потребовал в двухнедельный срок вывести войска из Дунайских княжеств. После того как Россия отклонила это требование, 4(16) октября Турция объявила войну. Две недели спустя подписанный Николаем I ответный манифест провозгласил официальное начало войны с Турцией. На тот момент турецкая армия уже заняла без боя местечко Калафат и приступила к подготовке плацдарма на левом берегу Дуная для наступления на позиции русских.

В то же время, несмотря на отказ царя от Босфорской экспедиции и на фоне бездарного начала сухопутной Дунайской кампании, эскадра вице-адмирала Нахимова сумела вписать славную страницу в историю российского военно-морского флота. 18(30) ноября 1853 года у города Синопа состоялось крупное морское сражение, закончившееся полным разгромом турецкой эскадры и уничтожением всех береговых батарей противника. Часть города была охвачена огнем, местные власти, сухопутный гарнизон и население Синопа в панике бежали в горы. Эскадра вице-адмирала Осман-паши потеряла почти весь личный состав — в течение одного дня погибло около 3 тысяч турецких моряков. Единственным уцелевшим турецким кораблем стал пароходофрегат «Таиф», который и доставил известие о синопской катастрофе британскому послу в Константинополе, лорду Стрэтфорд-Каннингу де Рэдклифу.

Тем не менее русская морская победа под Синопом не получила дальнейшего развития и кораблям Черноморского флота не суждено было появиться перед Босфором. Император Николай I опрометчиво счел Турцию выбывшей из игры, а нехватка решимости у высшего руководства страны лишь подтолкнула Францию и Великобританию к окончательному заключению антироссийского союза. «Владычица морей» никак не могла допустить усиления России на Балканах и перехода к ней контроля над стратегически важными проливами Босфор и Дарданеллы, которые Фридрих Энгельс справедливо называет ключами к Черному морю: «…Кто их держит в руках, тот может по произволу открывать и закрывать доступ к этому крайнему уголку Средиземного моря. <…> Торговое значение Дарданелл и Босфора делает их также одновременно и военными позициями первого ранга, т. е. такими позициями, которые будут иметь решающее значение в каждой войне. Аналогичными пунктами являются Гибралтар и Гельсингэр на Зунде. Но Дарданеллы даже важнее этих пунктов вследствие своего географического положения. Орудия Гибралтара и Гельсингэра не могут господствовать над всей шириной тех проливов, у которых они лежат, и нуждаются еще в содействии флота для того, чтобы иметь возможность совершенно закупорить свои проливы. Пролив же у Дарданелл и Босфора, напротив, так узок, что небольшое число фортов, построенных в подходящих местах и хорошо вооруженных, — как это сделает Россия тотчас же после овладения проливами, — может смеяться над соединенными флотами всего мира, если они попытаются проникнуть туда. Черное море стало бы в этом случае не чем иным, как русским морем, даже в гораздо большей степени, чем Ладожское озеро, которое лежит в сердце России»[20].

Большая война приближалась быстрыми шагами. Уже месяц спустя в Черное море вошел союзный флот, а 15(27) марта 1854 года европейские державы объявили войну России, ответившей аналогичным заявлением двумя неделями позднее. Фактически с момента появления англо-французской эскадры у русских берегов крейсерство Черноморского флота в отдаленных частях моря прекратилось и свелось к наблюдательной службе у Севастополя. Таким образом, перед флотом, который на протяжении долгих лет готовился к Босфорской экспедиции, более не ставилось никаких задач наступательного характера. В дальнейшем основная масса кораблей Черноморского флота постоянно находилась в Севастополе, ожидая нападения.

Первые решительные действия были предприняты союзниками 10(22) апреля 1854 года, когда соединенная эскадра бомбардировала Одессу, чьи береговые батареи не смогли дать отпор англо-французской корабельной артиллерии. В результате обстрела портовая часть города почти целиком была разрушена вместе с причалами порта, складами и находившимися в гавани русскими и нейтральными купеческими судами.

Спустя несколько месяцев, не имея возможности уничтожить российский флот в открытом морском сражении, союзное командование приняло решение уйти от действий, носивших исключительно демонстративный характер, и высадило десант в Крыму, чтобы осадить Севастополь со стороны суши. Англичане и французы изначально полагали, что Крымская экспедиция станет быстрой и эффективной операцией, которая приведет к уничтожению русского флота в своей же гавани. После высадки экспедиционного корпуса коалиции на полуострове в сентябре 1854 года часть экипажей русских боевых кораблей пополнила ряды защитников Севастополя, а 11 различных судов Черноморского флота были затоплены, что фактически означало окончательную утрату стратегической инициативы.

Таков схематический очерк событий, важных для понимания взглядов русского командования на оборону Керченского пролива и берегов Азовского моря до и после начала Крымской войны.

Несмотря на безраздельное господство союзного флота, с самого начала войны и вплоть до весны 1855 года торговая и военная блокада черноморских портов коалицией оставалась недостаточно эффективной, поскольку главный путь доставки провианта и амуниции в Крым пролегал через внутреннее Азовское море. Каботажным флотом сюда доставлялись товары фактически из всех промышленных и сельскохозяйственных центров империи. Азовские порты стали конечной точкой поступления грузов по внутренним водным путям, которые в России того времени, по сути, заменяли железные дороги.

Перевозки по Азовскому морю были почти круглогодичными и велись даже зимой, по крепкому льду. При всей значимости внутренних сухопутных дорог именно морской путь оставался единственным удобным способом доставки провианта и боеприпасов в Севастополь и для российской армии в Крыму. Для осуществления этих перевозок были привлечены казенные транспорты, а по их нехватке в значительной степени задействовали и частные каботажные суда, принадлежавшие в основном иностранным купцам. Кроме того, использовались немногочисленные мелкосидящие пароходы: они доставляли войска, перевозили больных и раненых, буксировали купеческие суда с провиантом и военными грузами, а также баржи с орудиями из Таганрога в Керчь и Арабат.

Поставки прерывались лишь на короткое время — снабжение Южной армии становилось более затруднительным в сезон ледохода, когда его осуществляли тремя сухопутными маршрутами: первый вел из Геническа по Арабатской стрелке до Арабата и далее в глубь территории полуострова, второй — через Перекопский перешеек и третий — из Геническа вдоль берега Сиваша до Ярошика, а оттуда через Чонгарский мост в Джанкой. Значение Керчи при этом было огромным: базировавшийся там каботажный торговый флот кормил всю Крымскую армию и войска северной части кавказского побережья.

В вопросе обороны берегов Азовского моря от иностранного военно-морского вторжения ключевую роль играло обладание Керченским проливом. Прорыв во внутреннюю часть Азовского моря даже одиночных рейдеров был чреват потерей всех или значительной части каботажных парусников и, как следствие, нарушением главного пути снабжения осажденного Севастополя. В случае же долговременной оккупации опорных пунктов на Керченском полуострове союзники могли обеспечить полноценную военно-морскую блокаду всего Крыма, установить контроль над портами Азовского моря, а также с большой долей вероятности перерезать два сухопутных пути снабжения Южной армии — по Арабатской стрелке и через Чонгарский мост. Поэтому все меры русской стороны по защите морских коммуникаций были направлены непосредственно на укрепление обороноспособности форпостов на берегу Керченского пролива, а не мирных приморских городов вдоль берегов Азовского моря.

Как свидетельствуют архивные документы, первые неспешные меры по организации защиты прохода в Азовское море были предприняты еще в декабре 1853 года, когда началось восстановление совершенно разрушенной Павловской батареи. В дальнейшем, в ходе подготовки Керченского полуострова к обороне, царское командование сделало основной упор именно на устройство береговых батарей.

Еще в зиму 1853–1854 годов на Павловском мысе, на месте верков 1801 и 1823 годов постройки, были начаты работы по сооружению новой батареи. Старое укрепление состояло из двух батарей (на 12 и на 8 орудий), имевших неправильные очертания и совершенно разрушенных, но с еще заметными местами амбразур. По мнению российских военных инженеров, Павловскую батарею можно было вооружить короткими пудовыми единорогами[21] или карронадами для поперечных выстрелов, а для встречных выстрелов — 18-фунтовыми пушками, однако для упрощения снабжения снарядами было решено установить одинаковую артиллерию 18-фунтового калибра. 12(24) февраля 1854 года инженер-поручик Дельсаль доложил керчь-еникальскому градоначальнику генерал-майору Гагарину об окончании земляных работ по исправлению старых амбразур, устройству ядрокалительных решеток и исправлению бруствера. Кроме того, он представил детальные чертежи фортификационных работ с обозначением секторов стрельбы орудий, а также план Павловского мыса с показанием направления фарватера и окружающей местности.

Новое укрепление было окончено весной того же года и состояло из двух батарей, чьи двенадцать 18-фунтовых орудий были предназначены для обстрела рейда между мысом Камыш-Бурун и косой Тузлой. Изначально, в ходе осуществленной еще в 1823 году реконструкции, на укреплении было прорезано 10 амбразур в батарее № 1 и 3 амбразуры в батарее № 2, однако, как было установлено инженером, направление двух амбразур было неверным, в связи с чем вместо них была прорезана одна косая амбразура. Остальные 10 амбразур были сделаны по прежнему направлению с изменением только расстояния между ними. В скале прорубили траншею для безопасности сообщения между батареями, а со стороны моря присыпали вал в 4 фута высоты.

При этом позиция на Павловском мысе оставалась совершенно открытой с тыла — по мнению Дельсаля, укреплять всю батарею со стороны тыльной части (горжи) было слишком сложно. Во-первых, это подразумевало слишком большие земляные работы, так как рвы пришлось бы вырубать в скале, а брустверы насыпать значительной высоты и из наносной земли. Во-вторых, горжевые окопы не предохраняли от атаки открытой силой. В связи с этим, как полагал заведовавший работами инженер, для обеспечения защиты батарей от неприятельского десанта при них, помимо артиллеристов, нужно было содержать достаточно сильный отряд пехотных войск[22].

Керчь представляла из себя портовый город на берегу Керченского пролива, расположенный на склонах и у подножия горы Митридат. Достаточно подробное описание ее местоположения выполнил инженер-подполковник Нат из штаба начальника Черноморской береговой линии: «Границы собственно города составляют — с юга берег пролива, с востока и северо-востока каменный канал, выкопанный для правильного стока вод речки Мелек-Чесме, с севера Феодосийские ворота, с северо-запада город прерывается горою Митридат, а с запада предел его составляют провиантские магазины и соленое озеро, пересыхающее во время сильных летних жаров. Окружность города по каналу Мелек-Чесме, мимо Феодосийских ворот через гору Митридат, вдоль провиантских магазинов и до берега моря составляет до 1800 саженей. На восток от города, в 150 саженях от канала находится деревня Глинище, расположенная на плоской возвышенности, командирующей городом, такая же возвышенность находится на севере, впереди Феодосийских ворот, в 150 саженях от оконечности канала. На северо-западе тянется продолжение горы Митридат (входящей в городскую черту) и командует частями города позади Феодосийских ворот и за провиантскими магазинами»[23].

Город совершенно не был укреплен и не имел батарей ни с сухопутной, ни с морской стороны. Летом 1854 года приступили к постройке четырех новых батарей: Николаевской на мысе Ак-Бурун, Приморской (Городской) в самой Керчи, Георгиевской (Карантинной) над Новым Карантином и Успенской в городе Еникале.

Николаевскую батарею на мысе Ак-Бурун вооружили тремя бомбическими пушками 68-фунтового калибра. Со стороны Керченской бухты и пролива были прокопаны траншеи, тем не менее оставлявшие уязвимым тыл. В непосредственной близости от русских орудий были размещены часовня и пороховой погреб, а за пределами траншей — офицерский флигель, кухня и землянка для помещения орудийной прислуги (22 человека). Расположенный на некотором расстоянии купеческий дом был приспособлен для помещения остальной батарейной прислуги (37 человек), а в древней катакомбе был сооружен запасной пороховой погреб для Павловской и Николаевской батарей. Еще далее установили флагшток для передачи сигналов о появлении и движении неприятельских судов в проливе[24].

Керченский рейд обстреливали 6 орудий: Георгиевская батарея над Новым Карантином была вооружена двумя 68-фунтовыми бомбическими пушками, а Приморская керченская городская батарея — двумя 24-фунтовыми пушками и двумя пудовыми единорогами. В этих земляных укреплениях имелись блиндажи для хранения бомб и ядрокалительные печи, а для размещения пороховых зарядов были оборудованы помещения в траверсах. Командовать батареей на мысе Ак-Бурун направили мичмана Бибенко, а заведовать приморской береговой Карантинной был назначен мичман Кондогури.

Другой приморский город, Феодосия, с севера, запада и юга был заслонен непрерывной дугой гор, через которые не было дорог и которые, таким образом, служили естественной преградой войскам противника. Единственно возможный путь для неприятельского десанта лежал через северо-восточную его часть, которая оставалась неприкрытой. К августу 1854 года со стороны бухты Феодосия была защищена тремя приморскими батареями, вооруженными пятью, тремя и шестью орудиями 18-фунтового калибра. Кроме того, еще в трех местах были подготовлены ложементы для полевых орудий[25].

Особое стратегическое значение имела Еникальская крепость, расположенная в узкой части Керченского пролива, на его северном берегу у Еникале. Необходимость исправления и вооружения старого упраздненного укрепления, основанного турками еще в начале XVIII века, была впервые поставлена на повестку дня письмом князя Меншикова на имя Хомутова от 14(26) апреля 1854 года. Командующий Южной армией и войсками в Крыму поручил использовать с этой целью 30 орудий, находившихся в укреплении Дмитрия Ростовского на Дону. Сами пушки предлагалось перевезти в Еникале посредством донского каботажа, а лафеты для них изготовить в Ростове-на-Дону или Таганроге[26].

Этому распоряжению предшествовала инспекция упраздненных укреплений в Еникале, проведенная несколькими днями ранее гвардии капитаном графом Сиверсом — старшим адъютантом при дежурном генерале Главного штаба. Ему было поручено представить способы устройства крепостных лафетов для предполагаемых батарей. Как показал произведенный русским офицером осмотр, крепостная стена по приморскому фасу находилась в хорошем состоянии, за исключением двух несущественных трещин; амбразуры частично обвалились и требовали незначительной поправки; рвы были засыпаны обвалившейся каменной одеждой контрэскарпа, а местами — мусором и нечистотами, сбрасывавшимися из крепости. Стены правого и левого фаса пострадали от времени, но, поскольку на них не планировалось ставить артиллерию, ремонтные работы там не предполагались. Стены же обращенного в поле заднего фаса сохранились, по свидетельству капитана Сиверса, весьма хорошо. Крепость имела трое ворот: Черноморские и Азовские по боковым фасам и Арабатские в заднем фасе. Пороховые погреба находились в верхней части крепости. Единственным действовавшим учреждением на территории упраздненного укрепления был крайне невыгодно расположенный военный госпиталь — его сырые покои подвергались ветру и холоду.

Сиверс предложил произвести в Еникале следующие работы: починку амбразур по числу орудий (остальные заложить), заделать новой кладью трещины в стене переднего приморского фаса, на этом же фасе для прикрытия орудийной прислуги возвысить стену на 1 аршин и углубить батарею на 1 фут. Вынутую землю было решено использовать для защиты от попадания ядер в расположенные за батареей госпитальные здания. Поскольку существовавшие пороховые погреба находились слишком далеко, надлежало построить новый погреб на месте имевших прочный свод и земляную насыпь Черноморских ворот (правого фаса) крепости. Полученная от очистки рвов земля должна была пойти на устройство земляной насыпи в виде небольшого гласиса и прикрытых путей перед передними фасами укреплений. Помимо обширного перечня работ на территории самой крепости было также рекомендовано заградить фарватер, проходящий по правую сторону косы, поскольку он находился вне диапазона действия крепостных орудий[27].

Крепость в Еникале не имела какого-либо прикрытия со стороны моря: «Внутренность ее, расположенная на склоне горы террасами, совершенно открыта с моря. Все строения не исключая пороховых хранилищ, видны с моря от самого основания их и легко могут быть разрушены военными судами; только за приморским фасом, на ширину не более 5 сажень, артиллерия и ее прислуга закрыты с моря эскарповой стеной… С сухого пути все фронты, кроме приморского и тур бастиона, прилегающего к Азовским воротам, более или менее закрыты от навесных выстрелов; а приморский фронт подвержен не только анфиладным, но и затыльным выстрелам с возвышенности, тянущейся по продолжению полевого фронта, внутренность же тур бастиона совершенно открывается с противоположной стороны той же возвышенности… Крепость не имеет ни гарнизона, ни артиллерии; не снабжена боевыми и продовольственными припасами и никаким инженерным имуществом, также нет в ней пожарного инструмента…»[28]

Посетив Еникальскую крепость, 27 июня (9 июля) начальник Черноморской береговой линии вице-адмирал Серебряков предложил наказному атаману Хомутову привести укрепления в должный вид, чтобы в случае занятия неприятелем Павловской батареи и Керчи русские войска могли бы отступить в Еникале и какое-то время держать там оборону, ожидая прибытия подкреплений с Таманского полуострова. Как совершенно резонно полагал русский вице-адмирал, не приняв такой предосторожности, царское командование обрекало керченский гарнизон на полное истребление, а также на потерю не только укреплений на Павловском мысе, но и еникальской береговой батареи.

Переписка между Хомутовым и русским военным министром свидетельствует о том, что в июне 1854 года на вопрос последнего относительно целесообразности вооружения Еникальской крепости наказной атаман сообщил, что верки находились в неудовлетворительном состоянии, будучи совершенно разрушенными, а их восстановление потребовало бы слишком много времени и рабочих. В связи с этим было предложено их не восстанавливать и ограничиться вооружением орудиями только приморского фаса, а также сооружением еще одной батареи напротив Еникале на косе Чушке (Ческе)[29].

Весьма детально этот вопрос изложен в рапорте наказного атамана войска Донского к военному министру князю Долгорукову от 10(22) июля 1854 года: «При окончательном измерении Еникольского пролива оказалось, что между Ениколем и противулежащей косою Ческою расстояния четыре версты; пространство сие, кроме двух фарватеров, доступно для прохода мелководных пароходов. Первое мое предположение о подготовлении на всем этом пространстве судов для затопления в случае вторжения неприятеля оказывается неудобоисполнимым по потребности большого количества судов, в приискании коих встречается затруднение и стоимость оных значительна. Взамен вышесказанного предположил, к чему уже и приступаю, Еникольской крепости фас, обращенный к морю и хотя отчасти разрушенный, но легко могущий быть восстановленный, — вооружить орудиями большого калибра; против сего фаса на косе Ческе устроить батарею того же калибра. Количество орудий не определяется; желательно бы их иметь более, но это будет зависеть от возможности, сколько их можно будет достать. Кроме сего, не доходя Ениколя, на удобной возвышенности устроить также батарею в четыре орудия через банк, для обстреливания так называемых ворот, где расходятся два фарватера. Батарея сия может быть как для встречи, так и для провожания неприятельских судов, и в последнем случае выстрелы оной будут перекрестные с главными вышесказанными батареями. Сверх сего, за отмелью будут поставлены пять вооруженных транспортов и три парохода, имеющие слабейшие машины, и часть Азовских лодок; два парохода с лучшими машинами и часть Азовских лодок, остающиеся для защиты бона и Павловской батареи, в случае вторжения неприятеля взойдут в боевую линию при Ениколе»[30].

К выполнению задуманного Хомутовым плана приступили летом того же года. Таким образом, старая турецкая крепость оставалась без защиты с сухопутного фаса и ее гарнизон не мог какое-то время защищаться до прихода подкреплений.

Единственной крепостью на азовском побережье Крыма была Арабатка. Она упоминается в книге Сухомлина, изданной во время Крымской войны: «В самом южном углублении [Арабатского] залива, над обрубью, расположена старинная крепость Арабат, ныне совершенно оставленная. Рвы, контрфорсы и мечеть с куполом сохранились еще; последняя открывается с моря за 10 миль и указывает плавателям место Арабата. Около крепости расположены: бедный хуторок, состоящий из 17-ти дворов, и станция. У берега видны сваи прежде бывшей здесь пристани и колодезь, но вода в нем совершенно соленая. В 3-х верстах к Осту от Арабата, на возвышенности, расположена большая татарская деревня Ахманай, откуда можно иметь провизию за дешевую цену и хорошую воду из колодезя в 100 саженях от берега»[31].

Весной 1854 года генерал-майор Жабокритский посетил Арабат, оставив его подробное описание. Укрепление было построено близко к побережью Азовского моря и имело форму бастионного шанца. Размеры крепостного двора составляли около 52 сажень в ширину и 66 сажень в длину. На территории укрепления располагались несколько строений: два пороховых погреба со сводами, входы которых были почти завалены, четырехугольное строение со сводами без окон и дверей, а также развалины казематированного строения. Сзади и с правой стороны форта находились различные здания, делавшие обстрел местности весьма затруднительным. Наружная крутость бруствера была одета камнем, толщина бруствера составляла 21 фут, длина наружного бока полигона — до 52 сажень, длина куртины — до 30 сажень. Как показал осмотр, амбразур в крепости не было, а на фасах были устроены барбеты для действия через банк (поверх брустверов с барбетов). Впереди был прокопан глубокий (сухой) ров шириной в 3 сажени, а сзади и со стороны Сиваша — ров, наполненный водой.

В представленной докладной записке с предложениями по действиям русских войск ответственный за оборону Феодосии генерал-майор Жабокритский подчеркнул важность удержания Арабата: «Неприятель, воспользовавшись разделением Феодосийского отряда, может сделать сильную высадку, занять 28-верстное расстояние от Феодосии до Арабата, отрезать Керченский полуостров, укрепиться на обоих оконечностях, занять Арабатскую стрелку, пролив Енический и пресечь кумуникацию чрез Еническ, я полагал бы находящеюся крепосцу в Арабате вооружить…» По оценке русского генерала, на фасах крепости можно было расположить до 24 орудий[32].

С конца апреля пятьдесят четвертого, согласно Высочайшему повелению, наказному атаману войска Донского генерал-адъютанту Хомутову была подчинена вся местность между Керчью, Феодосией и Арабатом, включая указанные пункты, — т. е. территория всего Керченского полуострова. Защита остальной (западной) части Крымского полуострова была доверена князю Меншикову. 26 апреля (8 мая) 1854 года российское министерство направило повеление императора Николая I на имя исправляющего должность главного командира Черноморского флота и портов адмирала Берха о возложении снабжения продовольственными запасами войск правого фланга Кавказской линии и Крыма на генерал-адъютанта Хомутова, а защиту входа в Азовское море — на Хомутова и начальника Черноморской береговой линии вице-адмирала Серебрякова. В документе была совершенно недвусмысленно определена роль Приазовья в русской схеме логистики: «Снабжение <…> может быть произведено только Азовским морем, а следовательно, нет средства к успешнейшему снабжению войск потребностями посредством каботажа упомянутым морем…»[33]

Спустя больше чем полгода после начала войны, 21 июня (3 июля) 1854 года, в Севастополе состоялось совещание князя Меншикова с генерал-адъютантом Хомутовым относительно обороны Керченского полуострова и выбора районов расположения войск. Несмотря на общую численность отряда, оборонительных сооружений, в которых гарнизоны могли бы выдержать оборону хотя бы в течение нескольких дней, не было. Исправить ситуацию к лучшему могло только возведение доминирующих над Керчью, Еникале, Арабатом и Феодосией укреплений «вроде цитадели». В этом случае основная часть контингента, находившаяся на полуострове и подчиненная единому командованию, могла бы оперативно реагировать в том направлении, откуда исходила опасность. Орудия для таких укреплений предлагалось доставить из внутренней части России по Волге, Дону и Оке[34].

В тот же день Инженерному департаменту было поручено срочно составить проект об укреплении Керчи, Еникале, Арабата и Феодосии на основании уже имевшихся планов местности этих городов. Позднее этот перечень расширился за счет еще одного пункта — косы Тузлы.

Тем не менее подготовка подобного проекта оказалась весьма затруднительной. Как выяснилось, все существовавшие в этих местах крепости были старинной турецкой постройки, причем Керчь и Еникале давно упразднены. Феодосия же и расположенная на берегу Азовского моря Арабатка никогда не были в числе штатных крепостей российского инженерного ведомства. В архиве Инженерного департамента были обнаружены только семь старых планов, составленные: в 1771 году (Арабате), в 1803 году (Керчи, Еникале и Феодосии), в 1809 году (Керчи и Еникале), в 1825 году (Керчи). Все они содержали лишь общие начертания систем укреплений и не имели необходимых данных для новых проектов — отсутствовали измерения расстояний на местности (положение укреплений к окрестностям и господствующие высоты), а также не было достаточных промеров морских глубин[35].

В этой связи подготовку докладных записок с предложениями поручили офицерам в штабе начальника Черноморской береговой линии, а представление окончательных проектов было возложено на наказного атамана войска Донского генерал-адъютанта Хомутова. Инженерами были подготовлены проекты укреплений на косе Тузле, в Керчи, Еникале, на косе Чушке, в Арабате и Феодосии.

Предложения по укреплению оконечности Южной Таманской косы Тузлы напротив Павловской батареи были составлены инженер-подполковником Натом и генерал-майором Тимофеевым. Этот проект предполагал установление полного контроля над проходом в Керченский пролив за счет перекрестного артиллерийского огня уже существовавшей батареи на Павловском мысе и еще двух новых фортификационных сооружений.

Первое из них — мартелловскую башню — предлагалось устроить на оконечности Тузлинской косы. В отличие от обычной земляной батареи подобное укрепление могло выдерживать попадания неприятельских бомб, не было подвержено штурму с помощью лестниц и не требовало многочисленного гарнизона, для которого прямо в самой башне помещались продовольственные припасы и пресная вода в цистернах. Тузлинская башня должна была иметь два этажа и открытую платформу на 3 или 4 орудия большого калибра. Вокруг предлагалось создать ров насыпкой земляного контр-эскарпа для закрытия всей башни до верхней платформы. Нижний этаж отводился под пороховые погреба, магазины и цистерны; верхний этаж, покрытый безопасным от бомб сводом, — для размещения гарнизона, а на открытой платформе должны были поставить орудия с круговым оборотом для стрельбы по всем направлениям.

Поскольку круг действия подобной мартелловской башни имел свои ограничения, предлагалось дополнительно построить отдельный форт на глубине не более 3 футов на размытой «средней» косе, которая раньше была продолжением Тузлы и находилась в 3 верстах от Павловской батареи и в 4 верстах от Тузлинской башни. Форт предполагалось вооружить 6 или 8 бомбическими орудиями большого калибра.

Преимущество подобного предложения заключалось в том, что весь Керченский пролив имел бы взаимную перекрестную оборону с батареями на Павловском мысе, средним фортом и с Тузлинской башней. Недостатками проекта Ната и Тимофеева были техническая сложность постройки искусственного острова-форта, а также значительное время на осуществление замысла — по подсчетам русских инженеров, подводные работы реально было окончить только к ранней весне 1855 года и только затем приступать к возведению самого форта.

Генерал-адъютант Хомутов нашел изложенное инженерами мнение «весьма основательным», однако время для его осуществления было упущено — по мнению наказного атамана, подобный проект мог иметь место, только если бы был приведен в исполнение еще до начала войны[36].

Подготовленные Антоном Антоновичем Натом соображения об укреплении портового города Керчи предполагали следующие меры.

1. Вдоль канала реки Мелек-Чесме на протяжении до 800 сажень возвести каменную стену высотой в 7 с половиной футов и толщиной в 3 фута. С учетом глубины самого канала (до 6 с половиной футов) общая высота стены в 14 футов была бы достаточной для защиты от эскалады. Для обстреливания рва предлагалось построить два несводчатых капонира, а по другую сторону канала, составлявшего крепостной ров, оставить прикрытый путь шириной до сажени с плацдармами впереди мостов, ворот и капониров и насыпать гласис для закрытия стены до бойниц.

2. Кроме того, одну каменную стену протяженностью 275 сажень и высотой 15 футов с фланкирующими башнями или капонирами со рвом, прикрытым путем и гласисом, предлагалось возвести перед Феодосийскими воротами, от канала Мелек-Чесме до подножия горы Митридат; и еще одну такой же протяженностью — перед провиантскими магазинами от горы Митридат до берега Керченского пролива.

Для усиления слабейшей стороны ограды (перед Феодосийскими воротами) предлагалось устроить вторую линию обороны из передней стороны каменных домов с каменными заборами, преградив улицы и пространства от строений до канала Мелек-Чесме с одной стороны и от строений до первой оборонительной постройки на горе Митридат с другой стороны.

3. Гору Митридат предлагалось укрепить системой отдельных и взаимно обороняющихся полевых укреплений (люнетов, соединенных земляным валом) протяженностью 425 сажень.

4. Со стороны моря предполагалось устроить 4 батареи: у восточной оконечности, на Таманской пристани, на Царской пристани и у западной оконечности города для перекрестного обстрела Керченской бухты.

Согласно расчетам инженер-подполковника Ната минимальная численность гарнизона Керчи должна была составлять 3200 человек: 300 человек на фронт по каналу Мелек-Чесме; 400 человек на фронт у Феодосийских ворот; по 150 человек на каждом из люнетов на горе Митридат; 400 человек на фронт у провиантских магазинов; 500 человек частного резерва на горе Митридат; общий резерв в городе 1000 человек. Кроме того, для обслуживания 69 крепостных и 4 полевых орудий требовалось свыше 200 артиллеристов[37].

Подготовленные инженер-подполковником Натом записка и чертеж по укреплению Керчи сначала поступили на рассмотрение в чертежный департамент и получили следующий отзыв:

«1) Стене, предполагаемой к возведению по берегу канала, назначена толстота в 3 фута, что будет весьма недостаточно для защиты от выстрелов неприятельской артиллерии; тем более что местный камень, из которого решено класть стену, очень мягок и снаряды легко пробивают его при толстоте в 3 фута насквозь.

2) Мысль воспользоваться каналом для обращения его в ров укрепления весьма хороша, но нельзя не заметить при этом, что прикрытый путь вовсе бесполезен. Что же касается до капониров, то их достаточно возвести в один этаж, а не в два. Они будут тогда менее высоки и лучше закрыты.

3) Укрепления, обращенные к предместью, относительно слабее прочих. Для усиления этой линии предполагается занять строения, лежащие позади их, для постепенной обороны города; кроме того, здания предместья, находящиеся впереди укреплений, следует сломать заранее и возвести передовую постройку вроде равелина для доставления всей этой местности лучшей перекрестной обороны. Сообщение равелина должно быть обеспечено от неприятельских покушений. Что касается до прикрытого пути, то в нем нет и здесь особенной надобности, и лучше довести гласис до самого контр-эскарпа и оставить лишь одни только плацдармы.

4) Люнеты на высоте Митридат расположены, по-видимому, довольно выгодно, но по неимению промеров местности и по неясности ситуации невозможно сделать положительного заключения о силе этих укреплений и необходимости их.

5) Линия укреплений, обращенная к соленому озеру, отчасти по местности, отчасти по своему начертанию имеет относительно достаточную силу. Не следует только делать прикрытого пути. Кроме того, полезнее бы было увеличить фланги, обстреливающие ров исходящего бастиона, а набережный фас для предохранения от рикошетирования изломать для образования нового фланга и у берега прикрыть его эполементом, к которому может с выгодою примыкать батарея V.

6) Приморские батареи размещены довольно удобно, но число их и величина едва ли будут достаточны для воспрепятствования усиленному действию со стороны неприятельского флота»[38].

В конечном итоге Хомутов признал этот проект укрепления Керчи слишком затратным и ненадежным, «потому что с падением одного земляного укрепления, устроенного на Митридате, весь город будет в руках неприятеля»[39].

Другая записка, подготовленная инженер-подполковником Натом, была посвящена вооружению крепости Еникале и устройству батарей в самом Еникале и на Северной Таманской косе Чушке (Ческе). Все перечисленные в ней меры уже осуществлялись полным ходом.

Во-первых, чтобы не дать возможность неприятельским военным судам, прорвавшимся мимо батареи на Павловском мысе, пройти в Азовское море, в городе Еникале близ церкви во имя Успения Божьей Матери на возвышенном и удобном для обстрела месте в 54 сажень от берега моря возводилась батарея, чьей задачей был обстрел прохода, называемый «воротами», — место соединения северного и южного фарватеров в один. Приморскую (Успенскую) батарею планировалось вооружить четырьмя длинными 36-фунтовыми пушками. Она была облицована по внутренней крутости камнем на глине и имела толщину бруствера в 15 футов. Для хранения зарядов за блиндированным траверсом велось создание двух зарядных ящиков.

Во-вторых, для обстрела северного еникальского фарватера шло исправление приморского фаса крепости Еникале. Велось возобновление эскарповой стены в разрушенных местах и брустверной стены поверх нее. Уже насыпались барбеты для 15 крупнокалиберных орудий, которыми предполагалось вооружить этот фас, и приступили к устройству настильных платформ с поворотными брусьями.

В-третьих, одновременно с этим для обстрела южного еникальского фарватера с восточного берега на песчаной косе Чушке велось создание батареи на восемь орудий, все из которых представляли собой короткие морские 36-фунтовые чугунные пушки. Чтобы обеспечить господство батареи над поверхностью моря, шло возведение бруствера высотой 8 футов над местностью. Толщина бруствера от внутренней крутости до наружной отлогости составляла 18 с половиной футов. Орудия предполагалось поставить на настильные платформы для стрельбы через банк[40].

Все перечисленные работы в Еникале и на косе Чушке были завершены еще в 1854 году. Позднее, весной 1855 года, батарея на Чушке была усилена четырьмя 6-фунтовыми крепостными орудиями, доставленными из Екатеринодара[41].

Инженер-подполковник Нат представил дополнительный перечень мер для приведения упраздненной крепости Еникале в положение, чтобы она могла бы выдержать правильную осаду хотя бы в течение нескольких дней. В числе предложенных им работ были следующие.

1. В разрушенных местах восстановить брустверную стену в надлежащую высоту (6 футов) и по возможности присыпать к ней земляной бруствер в 8 футов, особенно в тех местах, где будет размещена артиллерия, а также заделать трещины в эскарповых стенах.

2. На всех фронтах, а в особенности по приморскому фасу, возвести траверсы для закрытия орудий и прислуги от анфиладных и затыльных выстрелов.

3. Отремонтировать и блиндировать пороховые погреба и в особенности их крыши.

4. Возобновить и исправить старые турецкие бассейны для создания запаса воды на 10–12 дней.

5. Перевести Еникальский госпиталь в другое место; а в занимаемых им зданиях разместить гарнизон, продовольственные и другие припасы.

6. Очистить ров и построить небольшой каменный капонир.

7. Восстановить контр-эскарп в разрушенных местах.

8. Возобновить гласис.

9. Сохранить обширный плацдарм впереди полевого фаса и прикрыть 3 крепостных ворот земляными траверсами.

10. Установить настильные платформы с поворотными брусьями под орудия.

Кроме того, по завершении перечисленных работ инженер-подполковник Нат рекомендовал возвести несколько небольших передовых укреплений для усиления слабейших частей крепости.

По приморскому фасу предлагалось установить максимальное количество орудий большого калибра (не менее 24-фунтовых) — 14, при расстоянии между орудиями 3 сажени и траверс между каждыми двумя орудиями. Помимо этого еще одно, 15-е орудие — на углу бастиона, примыкающего к Еникальским воротам. По этому же фасу предлагалось также установить две 5- или 3-пудовых мортиры. Для вооружения сухопутного фаса требовалось 32 пушки (12-, 6-фунтовых и единорогов), а также 4 полупудовых мортиры.

Согласно этому проекту гарнизон крепости Еникале должен был составить 1800 человек и 159 артиллеристов[42].

В Еникальской крепости основные работы велись по приморскому фасу, где в конечном итоге установили пять длинных 36-фунтовых пушек на железных лафетах, одну бомбическую 68-фунтовую пушку на железном лафете, две короткоствольные 36-фунтовые пушки на морских станках, а также пять пудовых единорогов на временных лафетах. По фасу, обращенному к городу, была размещена только одна 36-фунтовая пушка на морском станке, а в бастионе — одна 68-фунтовая бомбическая пушка на железном лафете.

В августе 1854 года инженер-штабс-капитан Васильев представил докладную записку с предложениями по приведению в оборонительное положение Арабата. Вот как он увидел и описал это укрепление: «Существующее укрепление образует сомкнутый неправильный четырехугольник, на сторонах которого расположены фронты разного начертания; от контр-эскарпа укрепления, поперек всей косы, отделяющей Сиваш от Азовского моря, тянется земляной вал вышиною до 12 футов и среднею толщиною до 25 футов; он составляет два длинных фаса, соединяющиеся под тупым углом, обращенным вершиною к косе, и имеет с этой стороны ров, местами еще заливаемый водою, и гласис. На отмели, близ оконечности вала, была фланкировавшая его каменная батарея и такая же батарея была между укреплением и берегом Азовского моря. В настоящее время эскарпы укрепления еще хороши, хотя местами и требуют починки; но земляные валы осели, размыты дождями и потеряли свою форму, в ров насыпалась земля на 2 и до 3 футов, контр-эскарпы разрушены и камень разнесен, гласис совершенно опустился. Внутри укрепления сохранилась одна только мечеть, другие же строения в развалинах, по которым трудно определить их прежнее назначение. <…> Помещений в укреплении никаких нет. Вал довольно сохранился и со стороны косы представляет крутой подъем вышиною со дна рва местами до 35 футов, но с противоположной стороны он нигде не выше 12 футов и поднимается отлого. Батареи в развалинах; при самом контр-эскарпе выстроены: с одной стороны казенная почтовая станция, а с другой обывательский дом, остальные дома селения начинаются не ближе 40 сажень от верков».

Докладная записка Васильева предполагала следующие меры: на первом бастионе, сняв земляную насыпь, вывести вместо нее стенку из камня от развалин, за которой поставить три 12-фунтовых пушки на круговых платформах; второй бастион сделать с полной эскарповой одеждой и вооружить тремя полупудовыми единорогами; третий бастион повысить не менее чем на 5 футов над смежными верками для большего командования над местностью и вооружить пятью 24-фунтовыми и одной 12-фунтовой пушками; в четвертом и пятом бастионах вырезать брустверы и вооружить первый пятью 24-фунтовыми пушками, а второй двумя 24-фунтовыми пушками на приморском фасе, а со стороны Арабатской стрелки и на фланге — четырьмя 12-фунтовыми. При двух последних бастионах создавались две ядрокалительные ямы.

Куртины и редант шестого бастиона Васильев предлагал приспособить к ружейной обороне, сделав на них траверсы и барбеты для помещения полевых орудий. Кроме того, предлагалось уничтожить две старых каменных батареи — одна из них находилась на отмели у оконечности вала и вторая, такая же, была между укреплением и берегом Азовского моря. Первую планировалось взорвать, чтобы не дать неприятелю возможности ею воспользоваться.

Здание старой мечети внутри укрепления отводилось для хранения провианта, а на уцелевших стенах других крепостных строений предлагалось сделать блиндажи для помещения лазарета, лаборатории и части гарнизона. Требовалось выполнить ремонт располагавшихся под валгангами пороховых погребов и сделать два новых блиндированных.

Вооружить укрепление предлагалось 29 орудиями: 12 пушек 24-фунтовых, 8 пушек 18-фунтовых, 3 полупудовых единорога и 2 трехпудовых мортиры. Гарнизон Арабата должен был составить 840 человек: 760 человек пехоты, 75 артиллеристов и 5 специалистов по пиротехнике[43].

Одновременно с докладной запиской по Арабату штабс-капитан Васильев представил свои соображения по обороне Феодосии. Изучив окрестности города и рельеф местности, инженер пришел к выводу, что расположенные преимущественно в южной части города остатки древних укреплений бесполезны, и предложил расположить новое укрепление на северо-восточной окраине — восточнее слободы Солдатской и к югу от слободы Цыганской, на территории слободы Сарагольской. Выбор этого места был обусловлен тем, что именно с этой неприкрытой стороны был возможен подход к Феодосии десанта противника. С остальных сторон — с севера, запада и юга город заслоняла непрерывная дуга гор, через которые не было дорог. Эти горы считались достаточной естественной преградой неприятелю. Самое удобное место для высадки войск находилось в 4 верстах к востоку от города за дачей генерала Котляревского.

На площадке в западной части укрепления предлагалось устроить отдельную приморскую батарею, которая, находясь на высоте 40 футов над уровнем моря, была бы относительно безопасна для огня неприятельской корабельной артиллерии. Западный и южный скаты этой высоты были круче 35°, что делало их практически неприступными. Васильев предложил поставить на вершине этого места батарею из трех 24-фунтовых пушек, а на скате горнверк, соединенный с батареей брустверами для ружейной обороны. Горнверк должен был получить четыре 12-фунтовых пушки и четыре полупудовых единорога для обстрела местности, а также пять 6-фунтовых пушек для фланкирования рвов. Внутри укрепления предполагалось блиндировать только три пороховых погреба, по одному на каждый бастион и еще один под батарею, а также помещение для двадцати бочек или цистерн. Линия огня такого укрепления составляла около 250 погонных сажень, из которых до 60 занимались орудиями, а на оборону остальных 190 сажень требовался гарнизон из 600 человек (по 2 человека на сажень), а также 48 артиллеристов.

Этот проект имел два недостатка: во-первых, там отсутствовали колодцы с пресной водой, что предлагалось решить установкой бочек с водой или корабельных цистерн; а во-вторых, создание этой позиции подразумевало снос Сарагольской слободы, населенной преимущественно татарами и цыганами. Рассматривался вариант переселения проживавших там лиц к Магометанской слободе, расположенной к северу от города, что было непросто, так как на этом месте стояло 90 татарских хат из земляного кирпича и около 50 цыганских мазанок[44].

В сентябре 1854 года Хомутов представил на утверждение Военного министерства и Инженерного департамента 6 собственных докладных записок с чертежами по проектам укреплений в Керчи, Еникале и на косе Чушке, Арабата, Феодосии и косы Тузлы.

Наказным атаманом были высказаны следующие мнения относительно вышеперечисленных пунктов:

1. Косу Тузлу предлагалось не укреплять из-за «чрезвычайной затруднительности» в приобретении подходящих материалов, а также ввиду того, что Керченский пролив на высоте Еникале будет по-любому укреплен.

2. Город Керчь предлагалось также оставить неукрепленным, по «совершенно невыгодному для укрепления его местоположению, и в случае надобности защищать Керчь по мере возможности штыками».

3. Была признана необходимость дальнейшего укрепления Еникале, противоположной косы Чушки и возобновления самой крепости — «как для защиты Керченского пролива и воспрепятствования входа неприятельским судам в Азовское море, так и для того, чтобы войска, в случае падения Павловской батареи и г. Керчи, имели точку опоры и, защищаясь в крепости в ожидании подкреплений, сохранили защиту Еникольского пролива». На тот момент работы на приморском фасе по построению новой батареи на 4 орудия и строительству батареи на косе Чушке были уже начаты, но возобновление самой крепости представлялось Хомутову слишком затруднительным, так как требовало сноса свыше 100 строений в городе.

4. Работы по возобновлению «крепосцы» в Арабате уже были начаты. Наказной атаман считал необходимым усилить прежде всего фас, обращенный к Крыму, чтобы не дать возможность противнику прорваться по Арабатской стрелке в Мелитопольский уезд и далее в глубь страны.

5. Возведение сильного и самостоятельного укрепления в Феодосии требовало, по мнению Хомутова, много времени и более многочисленного гарнизона, что было признано «несоответственно средствам». Наказной атаман предлагал ограничиться устройством укрепления в Сарагольской слободе, на отдаленном возвышенном кургане, прилегающем к морскому берегу. Недостатком подобного проекта была необходимость сноса до 90 татарских хат, лежавших на внутреннем скате кургана[45].

Изучив представленные доклады и чертежи, Инженерный департамент и непосредственно инспектор по инженерной части инженер-генерал Ден нашли мнения генерал-адъютанта Хомутова основательными.

Во-первых, постройка каких-либо укреплений на косе Тузле была признана «сколько невозможной, столько же и бесполезной», так как неприятель сможет легко сбить все размещенные там орудия.

Во-вторых, ввиду невозможности укрепить Керчь защита города предоставлялась войскам.

В-третьих, приведение крепости Еникале в оборонительное состояние было признано невозможным из-за нехватки времени и значительных издержек. Относительно дальнейших мер по ее укреплению И. И. Ден высказал следующее мнение: «Впрочем, и в нынешнем состоянии, при достаточном числе войск с артиллерией, крепость эта могла бы прикрывать тыл двух приморских батарей, ежели неприятельский десант не будет слишком многочислен».

В-четвертых, возобновление укрепления Арабатской крепости было полностью одобрено в предложенном объеме.

В-пятых, уже устроенные в Феодосии батареи были признаны достаточными для обороны от частных высадок, а создание новых укреплений — лишним, поскольку занятию города со стороны моря оно не могло помешать.

12(24) октября 1854 года император Николай I утвердил доклад генерал-адъютанта Хомутова, собственноручно написав на нем: «Я в том же положении, как и Г. Ден; в общих чертах я согласен с его мнением»[46].

Из числа составленных в 1854 году проектов о построении или возобновлении укреплений при Керчи, Еникале, косе Тузле, Феодосии и Арабате только последняя местность была признана выгодной для настоящей обороны, и фортификационные работы при Арабате, начатые на основании плана, Высочайше утвержденного 12(24) октября 1854 года, были окончены в апреле 1855 года[47].

Таким образом, поскольку все внимание российского правительства было приковано к Севастополю, решение вопросов повышения обороноспособности восточного побережья Крыма и защиты прохода в Азовское море пришлось отложить.

Помимо строительства батарей большое значение придавалось преграждению фарватеров пролива для воспрепятствования проходу неприятельских судов в Азовское море.

Прежде чем перейти к рассмотрению данного вопроса, для лучшего понимания проблемы следует отдельно вникнуть в географические особенности этой местности. Керченский пролив на высоте Еникале был до 2000 сажень в ширину и состоял из двух удобных для прохода судов фарватеров: прилегавший к крымскому берегу западный шириной в 540 сажень и восточный у косы Чушки шириной в 770 сажень. Эти два фарватера были разделены отмелью шириной в 690 сажень. Южнее, от Павловского мыса до косы Тузла, ширина пролива составляла 3500 сажень; посередине между ними имелась еще одна коса, оконечность которой располагалась в 1500 сажень от батареи. Керченский фарватер проходил в этом промежутке — в одной версте от оконечности средней косы и в 80 саженях от Павловской батареи[48].

Впервые идея перекрытия Керченского пролива была озвучена керчь-еникальским градоначальником Гагариным в рапорте от 28 февраля (12 марта) 1854 года на имя начальника Главного морского штаба князя Меншикова. Было предложено заградить фарватер между отмелями, идущими от Павловской батареи и попадающими в зону действия ее орудий до отмелей южной косы Тузлы, оставя небольшой проход со съемными знаками для русских судов. По подсчетам князя Гагарина, предполагаемое место затопления составляло порядка 500 сажень, и было решено его перекрыть погружением на дно закупленных каботажных судов, соединенных между собой цепями: «Эта мера, кажется мне, совершенно предохранит Азовское море и все по оному сообщения от всякой внешней опасности и дозволит посредством одного парохода <…> сохранить постоянное сообщение между Керчью и Азовскими портами…»[49]

21 апреля (3 мая) в Керчи под руководством Хомутова прошло совещание военных и гражданских начальников, где на повестке дня стоял всего один вопрос: «Так как для преграждения прохода неприятельских судов из Черного в Азовское море предстоит запрудить один из двух проливов — Керченский или Еникольский, то который из этих пунктов должно признать наиболее соответствующим цели предполагаемого предприятия?» Участники обсуждения единогласно высказались в пользу первого варианта, несмотря на то что пролив у Павловской батареи и был на 250 сажень шире. Это было связано с тем, что западный фарватер напротив Еникальской крепости мог быть обойден другим (восточным) фарватером, расположенным за пределом досягаемости крепостных орудий. Кроме того, данный выбор был призван защитить Таманский полуостров и обеспечить сохранение сообщения с ним на случай необходимости переброски подкреплений в Крым с нижнего течения реки Кубани[50].

Таким образом, было предложено преградить керченский фарватер с восточного берега (от косы Тузла) затоплением судов, а с западной стороны перекрыть его двух- или трехрядным боном. Проект последнего разработал начальник Керченских морских команд и адмиралтейства капитан 1-го ранга Деантуани[51]. Поскольку бон устраивался на пространстве, которое плохо обстреливалось Павловской батареей, что создавало угрозу безнаказанного прорыва неприятельских кораблей, князь Меншиков распорядился дополнительно затопить в том же месте суда[52].

22 апреля (4 мая) наказной атаман Донского казачьего войска Хомутов возложил приобретение судов на комиссию под председательством керчь-еникальского градоначальника князя Гагарина, а работы по устройству преград в Керченском проливе и по усилению укрепления на Павловском мысе на начальника кавказских и черноморских судов в Керчи, контр-адмирала Вульфа. Последнему же, впредь до назначения князем Меншиковым отдельного генерала, «сверх морских сил» было передано командование и над дислоцированными на полуострове сухопутными войсками[53]. В феврале — марте были приобретены первые семь судов для заграждения Керченского фарватера на общую сумму 9650 рублей. Вульф уведомил о необходимости закупки еще 24 судов, размеры которых должны были достигать не менее 80 футов в длину и высотой от нижней кромки киля до планширя в 20 футов. Это было продиктовано тем, что глубина самого фарватера напротив Павловского мыса составляла порядка 24–25 футов. Из числа парусников, предложенных контр-адмиралу Вульфу комиссией под председательством генерал-майора Гагарина, лишь двенадцать признали годными для использования в качестве подводной преграды — они были выкуплены за 16 925 рублей серебром. На самом деле лишь одно из судов полностью соответствовало заданным параметрам, остальные же имели неудовлетворительную высоту: пять — 12 футов, одно — 13 футов, три — 15 футов, два — 17 футов[54].

Поскольку вторжение неприятельского флота создавало неминуемую угрозу для всего Приазовья, приморские города также не остались в стороне, предложив свою посильную помощь. 10(22) мая таганрогский градоначальник граф Адлерберг сообщил Хомутову об учреждении специальной комиссии для освидетельствования стоявших в порту Таганрога и в гирлах Дона судов, которые соответствовали бы необходимым требованиям. Тем не менее тщательные поиски не дали большого результата — как оказалось, судов вышиной от 18 до 23 футов было не более десяти. Для поиска и закупки недостающих парусников нужного размера князь Гагарин командировал в порты Бердянска, Мариуполя, Таганрога и Ростова-на-Дону трех членов комиссии: отставного капитан-лейтенанта Генбачева, коллежского советника Рогали и почетного гражданина Митрова. Однако проведенная ими тщательная проверка показала, что ни одного судна вышиной более 20 футов в приморских городах не было, а высота «отысканных» составляла 14–17 футов[55].

Примерно в это же время стартовала кампания по сбору добровольных пожертвований на приобретение судов и заграждение пролива. В рамках подписки, проведенной в Таганроге, Ростове-на-Дону, Нахичевани и Мариуполе, для этих нужд было собрано значительное количество денежных средств: в Нахичевани — 10 000 рублей, в Таганроге — 8527, в Мариуполе — 9500 и в Ростове — 2050 рублей. В июле месяце были закуплены 35 купеческих парусников, самые большие из которых — «Преображение» и «Телемак» — имели вышину 23 и 21 фут, остальные же не соответствовали необходимым параметрам, причем десять из них были совсем небольшими судами высотой меньше 10 футов! Тем не менее все они были заполнены камнями или песком и затоплены в проливе напротив Павловской батареи. Поскольку многие парусники были недостаточно высокими для преграждения глубины фарватера, к ним приделали специальные борты. На эти нужды до конца года комиссией было истрачено свыше 60 тысяч рублей серебром[56].

Кроме купеческих судов, в мае 1854 года в Керченском проливе затопили отслужившие 15-летний срок казенные транспорты ведомства Черноморской береговой линии: «Мамай», «Субаши», «Цемес», «Кадос» и парусную шхуну «Гонец»[57].

Для устройства бона Хомутову были также переданы старые якоря из числа хранившихся в Севастополе, такелаж от четырех затопленных транспортов и лишь незначительное количество бревен. Все остальные материалы пришлось покупать на коммерческой основе. Первоначально предполагалось поставить бон в три ряда, но по нехватке качественных бревен сначала решили поставить его в два ряда, а в конечном итоге в июне он был окончен в один ряд. Предписанием от 14(26) июля 1854 года Хомутов поручил контр-адмиралу Вульфу организовать постоянную охрану и объезды устроенной преграды баркасами[58]. Поскольку бон был составлен из недоброкачественных и тонких бревен, уже летом он оказался в плохом состоянии — бревна намокли и часть из них затонула. Тем же летом начали всплывать и деревянные части судов, затопленных у Павловской батареи.

Несмотря на очевидную бессмысленность этой затеи, была сделана попытка создать вторую преграду из кораблей и якорей около Еникале. Наказной атаман Хомутов предложил забросать эту часть Керченского пролива якорями, а за их недостаточным количеством остальную часть затопить семью груженными камнем судами и казенными тендерами «Струя» и «Нырок». Подробные указания на сей счет поступили 14(26) апреля непосредственно от главнокомандующего сухопутными и морскими силами в Крыму. Князь Меншиков предложил основательно преградить судами один из рукавов пролива, а в другом затопить только незначительное их количество, оставив небольшой проход около «Еникольской крепосцы»[59].

В июне 1854 года по итогам осмотра установленных заграждений Серебряков раскритиковал устроенную напротив Павловской батареи преграду: одни суда осели из-за того, что течением снесло под ними землю, другие были неудачно затоплены из-за неудовлетворительного веса положенного в них груза, а бон погрузился от недостаточного количества и размера использованного леса. Как установил вице-адмирал, уже к тому времени у многих затопленных судов течением обломало палубы, а поскольку большинство из них были ветхими, стало понятно, что скоро вся эта преграда полностью разрушится. В неудовлетворительном состоянии был и бон — будучи сооруженным из слишком тонких цепей, он часто разрывался и не выдерживал одновременного действия зыби и течения[60]. До сентября 1854 года эта преграда еще стояла на месте, но 28-го числа (10 октября) она была разорвана сильным северо-восточным ветром, при этом часть бона отнесло на значительное расстояние[61].

Произведенные промеры глубин и исследования ясно показали, что все эти меры еще более абсурдны ввиду того, что этим перекрывался фарватер только для самых тяжелых кораблей — линкоров и фрегатов, в то время как более мелкосидящие шлюпы и канонерки могли войти в пролив практически в любом месте между Еникале и косой Чушкой. По мнению начальника Черноморской береговой линии, дальнейшие попытки затопления судов в фарватере были просто бессмысленны: во-первых, даже при достаточном количестве судов и денежных средств осуществлению этого замысла мешало быстрое течение пролива, во-вторых, Серебряков предупредил Хомутова о грядущих последствиях потери предназначенных к затоплению в фарватере вооруженных транспортов, которые могли бы принести гораздо большую пользу в обороне мелководной части пролива и Азовского моря, куда большие корабли противника пройти не могли, и их потопление фактически означало потерю последнего средства к обороне Приазовья.

Кроме того, вице-адмирал проанализировал разные возможности преграждения Керченского пролива у Еникале в том месте, где два фарватера соединялись между собой. В частности, рассматривался вариант не топить суда в фарватере, а только приготовить их к затоплению, поставив их на якорь в две линии в шахматном порядке или же в одну длинную линию. Само потопление в этом случае должно было произойти непосредственно по нападению неприятельского флота на Керченский пролив — таким образом предполагалось избежать всех неудобств, возникших в связи с преждевременным затоплением судов напротив Павловского мыса. В то же время этот способ был намного сложнее осуществим — трудно было надеяться на полный успех предприятия по созданию длинной линии-преграды из 127 затонувших кораблей при приближении атакующего противника. К тому же незатопленные или незатонувшие от недостаточного количества груза суда автоматически превратились бы в подобие больших бакенов, наглядно указывая безопасный проход в Азовское море. Впрочем, и расположение в шахматном порядке было неверным — оно создавало неприятелю еще больше удобств для прохождения между судами, нежели их расположение в прямую линию[62].

Не пришлась по душе идея топить боевые корабли и начальнику штаба Черноморского флота адмиралу Корнилову. Это хорошо понятно из его письма, адресованного адмиралу Метлину: «Вообще, у нас как будто ударились в другую крайность: до сих пор всюду царствовала непонятная беспечность, а теперь все пустились на сумасбродные планы; вообразите, что поперек наружного керченского фарватера, против Павловской батареи, топят 34 судна, в том числе кавказские транспорты; удивляюсь, что оставляют пароходы, а то и их бы следовало затопить…»[63]

Лазарь Маркович Серебряков представил и иные способы преграждения Керченского пролива у Еникале, например путем установки шести тысяч трехсаженных свай между крепостью и косой Чушкой так, чтобы верхняя их часть была под поверхностью воды на 3 или 3 с половиной фута. Преимуществом подобного решения были существенно меньшая стоимость в сравнении с закупкой судов для затопления, сбережение столь необходимых для перевозки казенных грузов каботажных судов и главное — полное перекрытие прохода не только крупным кораблям, но и мелкосидящим паровым канонерским лодкам. Недостаток же такой преграды заключался, по мнению русского адмирала, в том, что ее устройство требовало слишком много времени и большого числа рабочих рук при сомнительной устойчивости к весенним паводкам.

Другой вариант, предложенный Серебряковым князю Меншикову еще осенью 1853 года, предполагал установку трех- или четырехлапных якорей, обращенных оконечностями лап в сторону Черного моря и связанных между собой цепью. Этот вариант был легче осуществим, не засорял пролив и не требовал большого количества рук, однако сама возможность собрать необходимое количество якорей и цепей была под большим вопросом. Еще хуже было то, что, как показали выполненные по поручению контр-адмирала Вульфа промеры, вне зависимости от места устройства и типа преграды (кроме свай) мелкосидящие паровые канонерские лодки могли проникнуть во внутреннюю часть Азовского моря вне обоих фарватеров, оставаясь при этом за пределами диапазона действия орудий береговых батарей Еникале или Чушки. Закрытие этой «лазейки» кораблям противника должны были обеспечить плавучие батареи и флотилия гребных канонерских лодок[64].

В конечном итоге в южном фарватере Керченского пролива у Еникале были затоплены 14 каботажных судов до той точки, куда достигали орудия батареи на косе Чушке; на банке, расположенной между двух фарватеров, погрузили 97 якорей; северный фарватер не был прегражден, поскольку он простреливался из Еникале крепостными орудиями. Якоря заняли 485 сажень и затопленные суда — 255 сажень. Поскольку имевшихся в наличии якорей оказалось недостаточно, часть банки так и осталась не прегражденной[65]. Списанные ранее тендеры-брандвахты «Нырок» и «Струя» были нагружены камнями, взяты на буксир винтовой шхуной «Аргонавт» и затоплены в еникальском фарватере 2–3(14–15) мая 1855 года[66].

Деятельный Хомутов решил использовать другой, весьма революционный способ усилить оборону Керченского пролива и перекрыть проход в Азовское море. В июне 1854 года наказной атаман предложил российскому военному министру перекрыть фарватеры у Еникале и напротив Павловского мыса подводными фугасами. В том же месяце в Санкт-Петербург был командирован поручик Кавказского саперного батальона фон Крит для закупки «адских машин» (так тогда именовались подводные мины), гальванических батарей, проводов и прочих необходимых принадлежностей, а также для перенятия опыта их постановки на Балтике. По прибытии в столицу с разрешения министра он был допущен к осмотру подводных мин, установленных на рейде Кронштадта по указаниям академика Якоби[67]. Устройства, разработанные этим русским изобретателем, были передовым достижением минной науки той эпохи и могли сделать Керченский пролив и Азовское море совершенно недоступными для английских и французских пароходов.

Изначально было запланировано установить в Керченском проливе 200 мин. С этой целью было закуплено 19 верст гальванических проводов. Предполагалось, что 80 мин будут подключены к главному проводнику и взрываться с берега, а другие 120 мин будут связаны с соединительным прибором и взрываться от удара неприятельского судна. Действительный статский советник Якоби раскритиковал подобную схему постановки мин, приказав от каждых 10 подводных устройств провести отдельный проводник, чтобы «при известных обстоятельствах <…> взорвать все подводные мины, вдруг, дабы не дать воспользоваться ими неприятелю». Предложение академика подразумевало закупку дополнительных 50 верст гальванических проводов на общую сумму 18 800 рублей серебром[68].

После того как проект минного заграждения Керченского пролива получил одобрение, последовало распоряжение о доставке в Керчь 800 пудов пушечного пороха и одного пуда ружейного пороха для заряжания мин, а поручик Крит был снабжен всеми необходимыми приборами и 14(26) сентября 1854 года покинул Санкт-Петербург. Он вернулся с грузом принадлежностей общим весом в 63 пуда, при этом еще 332 пуда материалов было отправлено через Москву на троеконных подводах.

В конечном итоге царским правительством были ассигнованы денежные средства на закупку 112 «адских машин» для постановки в Керченском проливе. В феврале 1855 года фон Крит разработал окончательную схему минного заграждения: 40 мин предлагалось установить в две линии в шахматном порядке между Павловским мысом и Тузлой впереди затопленных судов; 20 устройств — в одну линию между мысом Ак-Бурун и Новым Карантином; и остальные 40 мин — в две линии в шахматном порядке между Еникале и Чушкой, впереди затопленных якорей. В том же месяце этот проект был высочайше утвержден императором Николаем I[69].

Минирование шло медленно. Первые 25 подводных мин были установлены еще при атамане Хомутове группами по 5 устройств на самом глубоком месте напротив Павловской батареи — в предполагаемом месте прохода неприятельского линейного флота. Постановку остальных подводных фугасов возобновили только на следующий день после «фальшстарта» первой экспедиции союзников.

Сразу после ухода неприятельской армады от Керчи, 23 апреля (5 мая) 1855 года, подпоручик 3-го саперного батальона Грушецкий провел осмотр заграждения из 25 мин, установленных в бытность генерала Хомутова, и исправил разорванные провода. После этого он совместно с поручиком фон Критом произвел минирование Еникальского фарватера: 61 мина с соединительными приборами была погружена в воду так, что их верхушки были только на 4 фута ниже уровня воды. Вышеперечисленные устройства были расположены в три линии в шахматном порядке от Еникале до батареи на косе Чушке в 100 саженях перед линией из затопленных в фарватере якорей.

Кроме того, 14 мин без соединительных приборов были «положены на дно моря» напротив Еникальской крепости. Еще 12 запасных «адских машин» остались на хранении в керченском адмиралтействе. 12(24) мая 1855 года барон фон Врангель отдал словесный приказ «бросить [их] в воду подальше от берега», вероятно, для произведения морального впечатления на противника, однако выполнить его распоряжение не успели[70].

Помимо вышеперечисленных мер обороны «ворота» в Азовское море защищал отряд кораблей под командованием контр-адмирала Вульфа. По состоянию на начало весны 1854 года в проливе и во внутренней части моря находилось двадцать девять судов: восемь пароходов, девять транспортов, два тендера, две шхуны, две лоции, а также шесть азовских казачьих баркасов под начальством полковника Бараховича, присоединившиеся к Керченскому отряду. Еще два корабля отряда — пароход «Эльборус» и транспорт «Лаба» находились в Севастополе и не имели возможности вернуться в Керчь.

Какова была относительная боевая ценность этой флотилии? Несмотря на численность, большая часть судов была не готова к боевым действиям. Помимо повреждений в машинах, недостаточного количества угля и нехватки личного состава русские корабли уступали англо-французским в скорости и находились в весьма плачевном состоянии — станки бомбических орудий на всех пароходах прогнили и могли выдержать только незначительное количество выстрелов[71]. Так, по свидетельству самого Н. П. Вульфа, в ходе каждого небольшого перехода «Колхида» и «Боец» получали повреждения в котлах и вынуждены были производить исправления машин[72]. Даже весной 1855 года незадолго до первой Керченской экспедиции, состояние боевых судов отряда оставалось удручающим — пароход «Боец» нуждался в серьезном исправлении котлов, паровые машины «Могучего» были разобраны и за отсутствием деталей ремонт совершенно остановился, на «Колхиде» должны были заменить медные трубы для накачивания воды в котлы[73].

В то же время не следует недооценивать или списывать со счетов наличие в распоряжении контр-адмирала Вульфа семи паровых судов. Несмотря на то что в работах Дубровина и Тотлебена значительная часть пароходов керченского отряда числилась как транспорты или буксиры, на самом деле к моменту начала боевых действий на них на всех уже были установлены орудия. Так, например, «Аргонавт», везде числящийся как невооруженная винтовая шхуна, был оснащен двумя 36-фунтовыми пушко-карронадами в ретирадных портах, четырьмя 12-фунтовыми карронадами и двумя 3-фунтовыми орудиями на баке.

Соображения контр-адмирала Вульфа относительно распределения русских кораблей, а также по защите Керченского пролива и Азовского моря обозначены в его рапорте от 23 апреля (5 мая) 1854 года на имя начальника штаба Черноморского флота и портов генерал-адъютанта, вице-адмирала Корнилова. Ввиду значительного превосходства союзных военно-морских сил командующий отрядом мог выбрать только оборонительную тактику — преградить путь неприятельским судам к Керчи и в Азовское море должен был бон, защищенный орудиями Павловской батареи и русских кораблей в проливе.

Ввиду плачевного состояния кораблей отряда весной 1854 года вице-адмирал Серебряков предписал Вульфу держать пароходы и вооруженные транспорты ближе к берегу по направлению от старого мола на север-северо-восток — эта мера должна была предотвратить их попадание под неприятельский обстрел вне зоны действия батарей и оставляла русским командирам возможность выброситься на мель или затопить суда. По завершении работ на верках Еникале предполагалась иная диспозиция, и керченский отряд кораблей должен был стать под прикрытием крепостных орудий для совместной защиты узкой части Керченского пролива. Командам азовских казачьих баркасов Серебряков приказал расположиться на берегу в полной готовности к «военным предприятиям», а еще одной переведенной из Новороссийска лодке — в Тамани для перевозки экстренно посылаемых бумаг[74].

Тем не менее несколько месяцев спустя сам же Серебряков признал изначальное расположение пароходов и транспортов позади бона ошибкой. Как показал произведенный русским адмиралом осмотр на месте, нельзя было исключить сценарий, при котором вражеские линейные корабли войдут в пролив и выстроятся в линию, не доходя до Павловской батареи, — в таком случае вся русская эскадра попадала в зону действия огня тяжелых дальнобойных орудий. Вот каким образом он сформулировал проблему: «Слабые суда наши не в состоянии выдержать такого слишком неравного боя, в котором транспорты даже не могут и отвечать выстрелами из своих коротких орудий, если неприятель будет действовать не с близкого расстояния. Суда эти будут скоро потоплены или сожжены, а между тем они принесли бы пользу для защиты Эникольского пролива и Азовского моря, куда большие неприятельские суда войти не могут и где пароходы и транспорты наши имели бы дело с равносильными судами». Было предложено другое временное место стоянки кораблей отряда — позади бона, но далее от Павловского мыса, таким образом, чтобы бомбические орудия пароходов могли быть эффективно использованы в качестве встречных орудий, а девять пудовых единорогов транспортов — оборонять удаленную часть подводного заграждения. При этом вице-адмирал советовал Хомутову перестраховаться и вообще увести пароходы и транспорты за Еникале, чтобы целиком подчинить эскадру задаче защиты прохода во внутреннюю часть моря[75].

Напрасно истребив значительную часть вооруженных транспортов Кавказского ведомства еще в первой половине 1854 года, царское командование наконец осознало совершенную ошибку. Стало очевидным, что военно-морских сил, пригодных для непосредственной обороны Азовского моря, было совершенно недостаточно.

Поскольку расстояние между Еникале и косой Чушкой было столь большим, что мелкосидящие пароходы противника могли безнаказанно пройти через Еникальский пролив в любом месте, было решено перекрыть им путь плавучими батареями и гребными канонерскими лодками. Впервые эту идею выдвинул вице-адмирал Серебряков в документе от 27 июня (9 июля) 1854 года на имя наказного атамана Хомутова. В плавучие батареи было предложено переоборудовать уцелевшие транспорты Кавказского ведомства — «Доб», «Бзыб», «Гостогай», установив на них сильную артиллерию с обоих бортов на тот случай, если батарея повернется из-за непогоды или от перебитого огнем противника шпринга. Это диктовалось необходимостью защиты от возможной атаки неприятельских паровых канонерок с другого борта.

Предполагалось, что плавучие батареи и пароходы керченского отряда будут поддерживать и усиливать друг друга своими орудиями. Транспортов было совершенно недостаточно, поэтому начальник Черноморской береговой линии считал необходимым закупить еще судов и использовать их не для бессмысленного затопления, а для вооружения артиллерией крупного калибра и постановки в Керченском проливе у Еникале: «Не имея назначения двигаться, плавучие батареи могут держать на себе более сильную артиллерию, чем подвижные суда того же размера, а по мелководью Эникольскаго пролива они не могут быть атакованы большими неприятельскими судами».

К началу следующего, 1855 года ситуация не сильно изменилась. 12(24) февраля контр-адмирал Вульф направил командующему черноморскими и кавказскими судами в Керчи полковнику Дуброво ведомость о состоянии пароходов и транспортов отряда. Согласно этому документу практически все корабли были в неутешительном состоянии и к участию в боевых действиях готовы не были. Из четырех пароходов Кавказского ведомства только «Молодец» состоял в полной готовности вступить под пары по первому приказанию. «Колхида» нуждалась в незначительных исправлениях по укреплению привального бруса, в то время как на «Могучем» вся паровая машина была разобрана и ожидала длительного капитального ремонта, а «Боец» проходил ремонт на керченском механическом заводе, причем серьезные исправления котлов планировалось начать не ранее весны. Транспорты «Доб», «Бзыб» и «Гостогай» проходили незначительный ремонт корпусов и гребных судов, но были готовы к выходу по первому требованию. Винтовая шхуна «Аргонавт» в исправлениях не нуждалась и состояла в полной готовности.

Из судов Черноморского ведомства транспорты «Аккерман», «Арагва» и лоц-шхуны «Астролябия» и «Секстан» ремонта не требовали, зато обоим пароходам — «Таганрогу» и «Бердянску» был необходим капитальный ремонт. Машина первого была полностью разобрана, сам корабль также нуждался в серьезном ремонте корпуса; заказанный на литейном заводе в Луганске цилиндр уже был доставлен в Таганрог, однако его транспортировка в Керчь могла быть осуществлена только после открытия навигации, т. е. не раньше мая 1855 года. «Бердянск» был в неблагонадежном состоянии и требовал исправлений по судовой части, а также замены штыря главного вала по машинной части. На тендерах «Струя» и «Нырок» производился незначительный ремонт, который должен был скоро окончиться[76].

Еще одна проблема заключалась в недоукомплектованности большинства экипажей — недостаток был как в нижних чинах, так и в офицерах. Это было вызвано тем, что часть из них была снята для обслуживания орудий сухопутных батарей; кроме того, ежедневно от 15 до 40 человек с каждого судна привлекались для самых разных работ на батарее в Еникальской крепости, для погрузки камней на подлежащие к затоплению суда или для погружения якорей в Керченском проливе у Еникале[77]. Ходатайства контр-адмирала Вульфа к командующему войсками в восточной части Крыма оказались безрезультатны, так как вернуть моряков на суда не было никакой возможности.

Для усиления защищавших Керченский пролив и проход в Азовское море военно-морских сил с целью обороны побережья от высадок десанта, а также для обеспечения безопасности движения транспортных судов с грузами для Крымской армии было решено сформировать Азовскую гребную флотилию из восьми канонерских лодок и шестнадцати донских ладей. Идея ее создания была впервые выдвинута вице-адмиралом Серебряковым летом 1854 года: «Учреждение флотилии из канонирских лодок будет важным пособием для защиты моря. Лодки эти можно построить в Ростове под распоряжением сведущего морского офицера, команды назначить для них из азовских казаков с частью моряков, а артиллерию выписать с заводов»[78].

Решение о постройке гребной флотилии было обусловлено тремя основными причинами. Во-первых, российское военно-морское ведомство не располагало достаточными мощностями для серийной постройки военных пароходов в прибрежных городах Екатеринославской или Таврической губерний, а заказ и доставка паровых машин и других важных деталей из-за границы в условиях полной морской блокады были неосуществимы. Во-вторых, царское командование не допускало мысли о том, что паровой флот агрессоров сможет войти во внутреннюю часть Азовского моря и уж точно не сможет приблизиться к приазовскому побережью на расстояние, достаточное для эффективного ведения огня, — считалось, что под угрозой была только безопасность каботажного флота. В-третьих, российское военно-морское ведомство знало из иностранной прессы об отправке англичанами паровых канонерских лодок на Балтику и догадывалось об их возможном применении в Азовском море, однако сделало из этого неверные выводы. Этот новый класс кораблей совершал свой дебют, и о разрушающей силе новейших дальнобойных 68-фунтовых орудий системы Ланкастера, установленных на борту маленьких и мелкосидящих пароходов, еще никто не подозревал. Таким образом, русские морские военачальники предположили, что главным противником будущей Азовской флотилии станут неприятельские гребные суда или слабо вооруженные корабли, с которыми, как считалось, был возможен бой на равных.

В рамках утвержденной кораблестроительной программы 10(22) августа 1854 года князь Меншиков распорядился о постройке восьми канонерских лодок, а также шестнадцати донских ладей, которые фактически представляли собой большие гребные суда, вооруженные орудиями. За основу взяли проекты судов Дунайской флотилии, построенных ранее в Николаеве. 6(18) октября генерал-адъютант Хомутов назначил ответственным за постройку Азовской флотилии бывшего командира «Эльборуса» — капитана 2-го ранга Певцова. Работы стартовали 10(22) ноября в станице Аксайской под непосредственным наблюдением наказного атамана войска Донского генерал-майора Андриянова. Введение новых боевых единиц в строй было запланировано на май 1855 года[79]. Изначально для вооружения всех гребных судов предполагалось выделить 40 пушко-карронад 24-фунтового калибра (по три на каждую канонерскую лодку и по одной на казачьи баркасы), находившиеся на складах морского министерства в Ростове-на-Дону. Однако на баркасах такие тяжелые орудия установить не удалось, и там их заменили 18-фунтовыми карронадами.

6(18) февраля 1855 года по распоряжению Хомутова исполнявший должность наказного атамана Азовского казачьего войска полковник Сисой Косолап экстренно направил в станицу Аксайскую азовских казаков для флотилии гребных канонерских лодок, формировавшейся там с целью обороны Керченского пролива. Воинская команда из 135 нижних чинов при зауряд-хорунжем Фоменко поступила в ведение строителя Азовской гребной флотилии[80].

В марте было принято решение о формировании Азовского казачьего морского батальона, предназначенного для несения службы на строившихся судах. Его основой стал находившийся в Керчи и сформированный в 1854 году пеший полубатальон Азовского казачьего войска. Для его вооружения были переданы ружья со штыками и штуцера; по распоряжению артиллерийского департамента военного министерства на каждую канонерскую лодку было отпущено по 10 пик, 10 тесаков и 20 пистолетов, а на каждый казачий баркас — по 10 тесаков и пистолетов, всего — 80 пик, 240 тесаков и 320 пистолетов. Личный состав флотилии состоял из 20 офицеров и 800 нижних чинов.

6(18) апреля 1855 года состоялся торжественный спуск на воду первых восьми кораблей флотилии: «Построенные в станице Аксайской на Дону четыре канонерские лодки и четыре казачьих 20-весельных баркаса сего числа со стапеля спущены на воду благополучно». Мероприятие сопровождалось молебном и богослужением. Девять дней спустя, 17(29) апреля, со стапелей сошла остальная часть судов — четыре канонерки и двенадцать баркасов[81].

Тем не менее последовавшие события нарушили планы русского командования, и, как мы узнаем позднее, всю Азовскую гребную флотилию пришлось привлечь к защите гирл Дона.

Главным условием действенности всего комплекса мер по защите Керченского полуострова и прохода в Азовское море была готовность отразить высадку неприятельского десанта. В противном же случае разработанная царским командованием система обороны рушилась, как карточный домик: все береговые батареи были открыты с тыла, и никакая из них не смогла бы продержаться ни дня без поддержки сухопутных войск; отряд контр-адмирала Вульфа, в свою очередь, не мог противостоять неприятельской флотилии за пределами зоны прикрытия вышеуказанных береговых батарей; преграда из затопленных судов и бона (даже если бы она была эффективна) также нуждалась в прикрытии дальнобойными орудиями береговых батарей и пароходов — в противном случае союзники могли найти фарватер путем промеров или же проложить путь своим боевым кораблям посредством подводных взрывов.

Группировка российских войск в этой местности была весьма значительной и составляла около 10 тысяч человек, которые при этом были «распылены» по всей восточной части Крыма: у Феодосии, Арабата и на половине пути между этими пунктами; по берегу Керченского пролива, в Еникале, Керчи, у Павловского мыса и у Камыш-Буруна; у Аргина, при селении Парпач, а также по береговой линии от Керчи до Судака.

В марте 1854 года генерал-майор Жабокритский представил следующие предположения по действиям расположенных в Керчи войск: «В Ениколи вооружить надводную стену и в крепости поставить полубатальон, имеющий прибыть азовских пеших казаков, которые бы содержали там караул и освободили от него Керченский гарнизонный полубатальон. В Керчи ныне находится Керченский гарнизонный полубатальон, в котором по списку 424 штыка, а налицо 400, карантинной стражи более 500 человек, половина из них вооружена. Вновь выстроенная батарея в 12 орудий удобно защитить может Керченский пролив, тем паче, что имеют устроиться банки, препятствующие проходу судов. По забранным мною сведениям, как в Черномории находится достаточное число войск, то было бы весьма полезно привести в Керчь еще один полубатальон азовских пеших казаков и остальную карантинную стражу вооружить. Как по уничтожении некоторых береговых крепостей остались гарнизонной артиллерии г-да офицеры и нижние чины, то часть их прислать в Ениколь и в Керчь для заведывания батареями, и таким способом составленный отряд поверить одному лицу и Ему же подчинить военный флот, состоящий в Керченском проливе»[82].

21 июня (3 июля) 1854 года в Севастополе состоялось совещание с участием начальника Главного морского штаба князя Меншикова и генерал-адъютанта Хомутова, на котором обсуждался и вопрос обороны Керченского полуострова. Командование приняло решение об усилении уже расположенных там войск следующими частями: двумя батальонами Московского пехотного полка, одним батальоном Бутырского пехотного полка, тремя пешими батальонами черноморского казачьего войска, двумя донскими казачьими полками и одной донской батареей. Таким образом, предполагалось разместить непосредственно в самой Керчи три батальона пехоты, один казачий полк и одну батарею; в Феодосии — три с половиной батальона пехоты, один казачий полк и одну батарею; в Аргине (в резерве) — Московский пехотный полк, один донской казачий полк и одну донскую батарею. Всего на Керченском полуострове хотели сосредоточить 10 с половиной батальонов пехоты, 3 казачьих полка и 3 батареи. Меншиков объяснял подобное раздробление войск отсутствием укреплений, в которых малочисленные гарнизоны могли бы продержаться несколько дней до прибытия подкреплений[83].

21 сентября (3 октября) 1854 года командовать Керченским отрядом был назначен начальник артиллерии войска Донского генерал-майор Лев Лобко, в ведение которого поступили следующие войска: Керченский гарнизонный полубатальон, полубатальон Азовского казачьего войска, два пеших батальона Черноморского казачьего войска, два орудия Черноморской тонно-артиллерийской 11-й батареи, две сотни Донского казачьего № 53 полка и одна рота пограничной стражи Керчь-Еникальской полубригады. Выданное наказным атаманом Хомутовым предписание предполагало, что в случае высадки десанта в направлении Керчи Лобко двинет силы отряда навстречу неприятелю и будет удерживать его до прихода резерва генерал-майора Вагнера. В случае невозможности удерживать превосходящие силы противника командующему отрядом было предписано отступать к Султановке и далее к Аргину на соединение с войсками Вагнера[84].

Располагая в Керчи и Еникале незначительными силами (около 2 с половиной тысяч солдат) в наспех подготовленных и полностью открытых с тыла укреплениях, удержание контроля над Керченским проливом не представлялось возможным. Понимая это, генерал-адъютант Хомутов направлял письма в самые разные инстанции с просьбой усилить его новыми войсками, детально излагая суть проблемы и реальность угрозы захвата прохода в Азовское море неприятелем. Тем не менее ни одно из его обращений не было рассмотрено положительно. Умонастроение наказного атамана хорошо понятно из письма, адресованного генерал-адъютанту Александру Катенину, в котором он прямо говорит о безысходном положении войск на Керченском полуострове: «Я едва ли имею 2000 штыков, и то казачьих, так что, если придет десант в 4000, я со стыдом и без боя должен отступить и бросить Керчь со всеми батареями, госпиталями, заведениями и запасами. Если бы ограничились Керчью, то иногда военные обстоятельства дозволяют бросать города, делать большие жертвы для спасения нужнейшего пункта, но за Керчью следует Азовское море, а за Азовским морем уничтожение всех наших запасов. <…> Признаюсь вам, не могу не удивляться, как против видимой такой опасности не берутся меры»[85].

Было бы неверным утверждать, что это не понимали русские военачальники: так, вице-адмирал Серебряков еще 27 июня (9 июля) 1854 года в рапорте на имя Хомутова обрисовал угрожавшую Приазовью опасность. Осмотр оборонительных средств Керченского пролива, проведенный начальником Черноморской береговой линии, выявил ужасные недостатки. Во-первых, русский форпост — Павловская батарея была действительно хорошо устроена, но при этом совершенно лишена дальнобойных крупнокалиберных орудий. Среднекалиберных 24-фунтовых и 18-фунтовых пушек было достаточно для продольной обороны устроенной преграды, однако они не годились для ведения встречного огня, а короткие пушки-единороги имели недостаточную дальность стрельбы. Во-вторых, к июню 1854 года смысл укрепления на Павловском мысе фактически находился под вопросом, так как устроенная напротив нее подводная преграда уже не работала — глубина воды поверх линии затопленных судов была намного больше задуманной. Серебряков советовал сберечь пароходы и транспорты и не торопиться с их затоплением без надобности, употребив их совместно с сильной флотилией гребных канонерских лодок непосредственно для защиты морских коммуникаций во внутренней части Азовского моря, в противном же случае «один даже неприятельский пароход будет в состоянии истребить весь наш каботаж на этом море»[86].

Зимой 1854–1855 годов батареи на полуострове были по-прежнему в неудовлетворительном состоянии: не хватало орудий, совершенно не было пороха, снарядов и артиллерийской прислуги. Создание оборонительных сооружений велось очень медленно из-за нехватки рабочих рук и денежных средств. Начиная с декабря пятьдесят четвертого продолжение дальнейших работ по преграждению фарватера в Керченском проливе стало невозможным — с этого момента вход и выход в Азовское море надежно контролировало соединение из трех союзных пароходов под общим командованием кэптена Жиффара. Английские пароходофрегат «Леопард» и винтовая канонерская лодка «Снейк», а также французский колесный авизо «Фюльтон» стояли на якоре между Таклинским мысом и античным городищем Нимфей, сторожа пролив и внимательно наблюдая за фортификационными работами на русских укреплениях[87].

С появлением англо-французских дозорных судов наказной атаман Хомутов 7(19) декабря распорядился усилить гарнизон Павловской батареи (так, чтобы там находилась целая рота в полном составе), одному эскадрону черноморских казаков было предписано занять разъездами весь берег от Павловского мыса до Камыш-Буруна, и еще одна резервная сотня казаков расположилась в деревне Чурубаш. Кроме того, две роты № 9 пешего батальона с двумя орудиями Черноморской конно-артиллерийской № 11 батареи под командованием войскового старшины Волкодава были выдвинуты на позицию в район Старого Карантина. Основными задачами вышеперечисленных подразделений были наблюдение за действиями неприятеля в Керченском проливе, а также воспрепятствование высадкам для фуражировки[88].

Утром 22 января (3 февраля) 1855 года «Снейк» под командованием лейтенанта Маккиллопа направился вдоль Керченского пролива к городу и застрял, зацепив одно из затопленных судов. С Павловского укрепления, на тот момент получившего пять бомбических 68-фунтовых орудий, был открыт огонь, однако русские снаряды давали недолет, в то время как ответные залпы ланкастеровских орудий английского парохода, наоборот, ложились далеко за батареей. Через какое-то время «Снейк» сам снялся с подводной преграды и ушел в Черное море. В своем рапорте военному министру от 23 января (4 февраля) генерал-адъютант Хомутов обозначил две проблемы — во-первых, приведенный выше случай показал, что даже небольшие мелкосидящие корабли противника вооружены современными дальнобойными орудиями, а во-вторых, что созданная система заграждений была совершенно неэффективна, так как союзные суда могли стать на якорь вне досягаемости русских батарей и после уничтожения подводных преград прорваться в Азовское море[89].

Имеются сведения и о других «покушениях» на северо-восточный берег Черного моря, в частности 31 января (12 февраля) английский пароход подходил к мысу Тузла, расположенному напротив Керчи, где противником был высажен десант из 40 штуцерных стрелков. Подоспевшая команда черноморских пластунов отразила неприятеля, который успел зажечь несколько казачьих хижин.

В феврале 1855 года произошли кадровые перестановки. Командующим Южной армией и войсками в Крыму на смену князю Меншикову был назначен генерал-адъютант князь Горчаков; с марта генерал-адъютант Хомутов отстранялся от руководства обороной Керченского полуострова с направлением в Темрюк, где ему надлежало принять начальство над войсками, защищавшими восточный берег Черного моря; его же место занял генерал-лейтенант барон фон Врангель.

9(21) марта 1855 года Хомутов направляет на имя нового командующего Южной армией очередную отчаянную просьбу уделить внимание защите Керченского пролива: «Без достаточной силы на сухом пути, при решительных действиях неприятеля, бесполезны все меры, принимаемые к ограждению Азовского моря от входа неприятельского флота. <…> Если мы не в состоянии будем ни воспрепятствовать высадке неприятельских войск близ Керчи, ни остановить движения их на первом шагу, береговые батареи наши падают сами собою, а с тем вместе теряют всю силу преграды и препятствия, устраиваемые нами с моря против неприятельских судов; небольшая эскадра судов наших, старых и слабо вооруженных, находящихся ныне на Керченском рейде, не защитит Азовского моря…»[90]

В марте в Севастополе состоялась встреча командующего Южной армией и войсками в Крыму князя Горчакова с генералами Врангелем и Хомутовым, в ходе которой последний еще раз попытался доказать необходимость серьезного усиления обороны Керченского пролива. В распоряжение нового начальника войск на Керченском полуострове были дополнительно переданы только 8 эскадронов гусарского гросс-герцога Саксен-Веймарского полка с донской конно-легкой резервной № 4 батареей. Эти подкрепления были расположены в удаленном лагере у хутора Аргин, и их общая численность составила около 1000 человек.

Тем временем в Крым пришла весна, и ледоход унес последние остатки установленного в 1854 году бона. По распоряжению К. К. Врангеля оставшиеся от заграждения бревна были использованы для устройства блиндажей и пороховых погребов на Павловской батарее. Для преграждения еникальского фарватера дополнительно затопили семь парусников, конфискованное английское купеческое судно «Консилио», а также принадлежавшие Черноморскому ведомству тендеры «Струя» и «Нырок»[91]. Одно из каботажных судов не успели затопить до начала Керченской экспедиции, в связи с чем часть фарватера около Еникале осталась не прегражденной. Та же проблема была и с керченским фарватером — он так и не был окончательно перекрыт по невозможности приобретения достаточного количества судов[92].

Однако, несмотря на огромные материальные затраты, собственно защита Керченского пролива и доступа в Азовское море не ставилась царским командованием во главу угла. Об этом свидетельствовало расположение войск — на прибрежных батареях были оставлены силы, достаточные лишь для отражения малочисленных десантов, в то время как основная часть Керченского отряда занимала удаленные от морского берега позиции между Феодосией и Керчью.

В соответствии с наставлением № 17 от 14(26) марта 1855 года за подписью Горчакова в случае высадки превосходящих сил противника командующему войсками в восточной части Крыма барону фон Врангелю поручалось оставить береговые укрепления и отступать в тыл. При подобном развитии событий его отряд должен был не допустить продвижения неприятеля в глубь территории Крымского полуострова. Яркое свидетельство обреченности Керчи дал контр-адмирал Вульф, описывая свой разговор с Врангелем: «За несколько дней перед входом неприятельского флота был потребован Его Превосходительством, который объявил, что по полученному известию неприятельский флот с десантом в скором времени должен прибыть в Керчь, и если силы его будут превышать отряд, находящийся в Керчи, то он сделает отступление»[93].

С 4(16) января 1854 года, т. е. с момента входа союзного флота в Черное море, все приморские города оказались под угрозой нападения. К обороне они готовы не были. Тем не менее даже печальный опыт бомбардировки Одессы не заставил царское правительство по-настоящему взяться за дело, и вплоть до начала 1855 года для серьезной защиты прохода в Азовское море практически ничего сделано не было. Как свидетельствуют многочисленные документы того времени, несмотря на надвигавшуюся опасность, реализация даже половинчатых мер лишь незначительно сдвинулась со стадии переписки.

Впрочем, подобное состояние дел тогда было повсеместным, ведь даже главная русская военно-морская база — Севастополь — с ее малочисленным гарнизоном оказалась совершенно не готова к войне.

Переходя непосредственно к вопросу обороны Приазовья, следует сказать несколько слов о том, каким образом она была организована.

Опасность внезапного появления союзных пароходов у азовских берегов вынудила русское командование заняться военными приготовлениями. Вскоре после того как в Черное море вошли корабли соединенного флота, 16(28) февраля 1854 года был издан Высочайший указ Его Императорского Величества об объявлении военного положения в Екатеринославской губернии и Таганрогском градоначальстве. Первая линия обороны от устьев Дона до Таманского округа была возложена на походного атамана Донских казачьих полков Южной армии генерал-майора[94] Ивана Ивановича Краснова (1-го), прибывшего в Таганрог 9(21) марта. Под его командованием находились 4 донских полка и 3 конно-артиллерийских батареи. Другая линия обороны — от устьев Дона до Чонгарского моста на Сиваше — была первоначально доверена генерал-майору Ивану Никифоровичу Краснову (2-му).

10(22) марта граф Адлерберг выпустил распоряжение по Таганрогскому градоначальству, обязывающее местные власти точно и быстро выполнять все приказания «под опасением строжайшего за противное взыскания». 7(19) апреля приказом российского военного министра в Таганроге был сформирован внутренний Таганрогский гарнизонный полубатальон, составивший вместе с Керченским один батальон и получивший 17-й порядковый номер.

По всей береговой линии Азовского моря началось сооружение наблюдательных постов, шалашей, коновязей. На возвышенностях вдоль берега, в пределах видимости друг друга, поставлены маяки и сигнальные знаки для оперативной передачи информации по всей линии. Исходя из сохранившегося подробного описания, мы можем довольно точно представить себе, как выглядели эти сигнальные устройства. Дневной сигнал представлял собой вкопанную в землю деревянную веху высотой в 3 % аршина, снабженную поперечной перекладиной. При помощи блоков и веревок в случае необходимости поднимались флаг и сигнальные шары трех разновидностей. Ночной сигнал отличался тем, что к верхней его части прикреплялась бочка объемом в 10–15 ведер, наполненная сухой соломой. Свитой из такой же сухой соломы толстой веревкой столб обвивался «улиткообразно до самого низу»[95].

В конце апреля таганрогские власти столкнулись с весьма неожиданной проблемой. На борту парохода в город были доставлены воспитанницы керченского Кушниковского института благородных девиц вместе с начальницей, классными дамами и прислугой. Эта срочная эвакуация была связана с близостью театра боевых действий, по причине чего посетивший Керчь наказной атаман Хомутов и принял соответствующее решение. Таганрогский градоначальник граф Адлерберг распорядился разместить девичий институт в здании классической гимназии[96].

Спустя всего несколько дней генерал-майора Адлерберга, назначенного на должность военного губернатора Симферополя и Таврического гражданского губернатора, сменил генерал-майор Егор Петрович Толстой (2-й) — активный участник персидской войны 1826–1828 годов и русско-турецкой войны 1828–1829 годов, ранее состоявший адъютантом у Меншикова, Перовского и Воронцова. Высочайшим приказом он назначался Таганрогским военным губернатором и управляющим гражданской частью Таганрогского градоначальства.

Лето, осень и зима 1854 года прошли в бездействии. Несмотря на значительные военные силы, сосредоточенные вдоль берегов Азовского моря и на Дону (около 17 тысяч казаков), вопрос обороны Таганрога с морского пути остался нерешенным. При этом самый крупный и значимый приморский город имел достаточный гарнизон — здесь было дислоцировано до 2 тысяч человек. Непосредственно в Таганроге находились: Донской казачий № 68 полк подполковника Краснянского, гарнизонный полубатальон майора Чернова и различные команды — жандармская, полицейская, конно-этапная, Черноморского комиссионерства, госпитальная и другие.

Помимо этого берег Азовского моря от устья Дона до устья Миуса охраняли четыре сотни Донского казачьего № 68 полка; штаб и две сотни Донского казачьего № 66 полка расположились в Мариуполе, а остальные сотни того же полка охраняли берег моря от устья Миуса до земли Азовского казачьего войска. Донской казачий № 62 полк занимал пространство по берегу моря вплоть до Чонгарского моста на Сиваше. В Ростове-на-Дону для наблюдения за донскими гирлами находился отряд под командованием генерал-майора Карпова. В этот же отряд входил Донской казачий № 59 полк подполковника Яковлева, наблюдавший пространство от устья Дона до Ейского лимана[97].

При этом действенных мер по укреплению побережья Азовского моря практически не производилось. Приморские города, лишенные береговых батарей, не были готовы к отражению возможного крейсерства пароходов противника. Единственным укреплением на азовском побережье Крыма была слабо вооруженная Арабатская крепость.

Между тем местное командование не испытывало особой тревоги, поскольку возлагало большие надежды на силы под командованием генерал-лейтенанта фон Врангеля, защищавшие проход в Азовское море.

До начала войны Азовское море, соединенное с Черным Керченским проливом, имело большое значение в морской торговле, а после открытия боевых действий стало главным связующим звеном между Центральной Россией и российскими армиями в Крыму и на Кавказе. Именно здесь укрылся почти весь русский торговый флот, и именно через него Крымская армия получала основную часть провианта и амуниции. Вот что сообщалось о важности контроля над Азовским морем в докладной записке британского адмиралтейства: «…самая большая ценность этого моря для России заключается в том, что оно дает возможность легко, дешево и неутомительно перемещать войска и военные материалы к тем пунктам назначения, доступ к которым по сухопутным дорогам сопряжен с большими затратами, людскими потерями и вынужденными лишениями»[98]. Ключом к этой сокровищнице — житнице южной России — был Керченский пролив; контроль над ним при наличии превосходящих военно-морских сил означал обладание всем Азовским морем.

Командующий английским соединением в Азовском море Шерард Осборн после окончания войны описал схему снабжения Севастополя следующим образом: «Пшеница, рожь, рыба и другие грузы из богатых областей России доставлялись водным путем по Волге, Дону и другим рекам до Таганрога. Там провиант перегружался на греческие и рагузанские корабли, торговавшие в Азовском море под российским флагом. Дальше товар доставлялся в Арабатский залив и выгружался в районе одноименной крепости в весьма удобном местечке под названием мыс Китень[99]. Оттуда его перевозили вьючными животными и арбами по косе до пункта напротив реки Салгир. В этом месте происходила перегрузка на широкие и плоские понтоны, которые шли по мелководному Салгиру до места следующей перевалки для дальнейшей доставки сухопутным транспортом в конечный пункт назначения»[100].

К весне 1855 года перед англо-французскими силами, неожиданно для себя столкнувшимися с небывалым упорством защитников Севастополя, остро встала задача лишить Россию ценных ресурсов, которые она получала по Азовскому морю, истребить казенные объекты на протяжении всего побережья, захватить или уничтожить пароходы Керченского отряда, а также вынудить русских отвлечь часть сил с главного направления. Все эти действия должны были привести к достижению противником главной цели — быстрому падению осажденного Севастополя.

Помимо прямого эффекта уничтожение складов и товара в таких местах, как Таганрог, Бердянск или Мариуполь, гарантировало громкий резонанс не только в России, но и за рубежом — благодаря публикации «победоносных» заметок в мировой прессе. Таким образом, помимо нанесения материального ущерба и нарушения снабжения Крымской армии, Азовская кампания была призвана распространить в Европе «эхо победы», оказать деморализующий эффект и посеять панику среди местного населения, продемонстрировав ему, что российский император и царское правительство не в состоянии обеспечить безопасность своих владений.

Европейские союзники прорабатывали возможность вторжения в Азовское море, рассматривая его как один из вероятных театров военных действий. В 1854 году на основе российских топографических съемок, выполненных еще в 1828 и 1834 годах, британское военное министерство заблаговременно подготовило карты Керченского пролива и Азовского моря[101]. В том же году в Париже вышел военно-географический справочник-атлас с сорока картами, предназначенный, как явствует из титульного листа, для офицеров сухопутных армий и флота, коммерсантов и судовладельцев. Составитель этого справочника — главный редактор французского журнала военных наук Жозеф Корреар дает подробное описание Крыма, Кавказа, берегов Черного и Азовского морей: сведения о топографии, путях сообщения, условиях навигации, стратегические данные, общий материал по этнографии и истории[102].

Готовясь к кампании 1855 года, военные министерства Франции и Великобритании внимательнейшим образом изучили многие опубликованные в России официальные статистические сведения, например отчет по азово-черноморской торговле Л. А. Гагемейстера, исследование по хозяйственной статистике и экономической географии Л. В. Тенгоборского; была проанализирована историческая и научная информация из книг европейских путешественников по югу России, в частности предпринимателя Демидова, франко-швейцарского геолога и натуралиста Дюбуа де Монпере, английского писателя Олифанта, французского историка и статистика Шнитцлера, прусского экономиста барона фон Гакстгаузена, французов Шопена и Оммер де Гелль.

Серьезное аналитическое исследование проделал глава контрольной палаты британского парламента Генри Денби Сеймур, большую помощь которому оказали консул в Одессе Джеймс Емес, вице-консул в Таганроге Джон Патрик Каррутерс, управляющий таганрогской конторой «Уильям Емес & Ко.» Карл Ландер и вице-консул в Керчи Чарльз Кэттли. Результатом их совместной работы стала вышедшая в начале 1855 года книга по Крыму и Азовскому морю[103], несколько раз удостоенная положительных отзывов на страницах «Таймс». В редакцию крупнейшей ежедневной английской газеты неоднократно поступали письма офицеров с признательностью Сеймуру за то, что он обратил должное внимание на стратегическую важность Чонгарского моста и проходящей через него военной дороги, а также снабдил свою работу планами объектов[104].

Британские дипломаты, служившие в крупных городах Крыма и Приазовья, регулярно отправляли подробные статистические отчеты в Королевскую канцелярию. В XIX веке консулы были для англичан основным источником разведданных о России. На эту работу подбирались исключительно подданные британской короны из проживавших в России семей, но получившие образование в Великобритании. После официального вступления союзников в вооруженный конфликт, примерно в мае-июне 1854 года, дипломаты были высланы из России, однако активно продолжали сбор разведданных. Например, даже находясь в Лондоне, бывший великобританский консул Каррутерс встречался с прибывшими из Таганрога иностранцами и сообщал в британский МИД важные сведения от корреспондентов в Таганроге и соседнем Ростове-на-Дону[105].

Важные донесения попадали в союзные военные ведомства и от дипломатических служащих в соседних с Россией нейтральных странах. Так, в мае 1854 года британский консул в Тебризе (Персия) Ричард Стивенс отправил депешу на имя английского министра иностранных дел лорда Кларендона с сообщением об эвакуации гарнизона Гагр. По сведениям, поступившим к дипломату от одного из его информаторов, находившиеся в этой крепости русские войска были вывезены греческим судном в Керчь[106].

Еще больший интерес представляет бывший великобританский вице-консул в Керчи Чарльз Роберт Кэттли, во время войны работавший в Крыму под оперативным псевдонимом Чарльз Калверт. Дипломат родился в Санкт-Петербурге в семье английского негоцианта Роберта Кэттли (компания Cattley & Co.), проживавшего в России с 1802 года. Образование получил в Великобритании, окончив в 1832 году Шерборн — одну из старейших и лучших школ страны. Англичанин владел тремя иностранными языками: русским, французским и итальянским. Вернувшись после учебы в Россию, Кэттли провел первые четыре года в Санкт-Петербурге, а затем еще 4 года в Одессе. В 1841 году он был назначен на должность британского вице-консула в Керчи. До начала войны иностранец неоднократно бывал в Симферополе, Бахчисарае, Феодосии, Балаклаве и даже на русской военно-морской базе в Севастополе. Англичанин как никто другой знал систему оборонительных укреплений, понимал особенности крымской торговли, военную экономику и систему логистики русских.

После вступления Великобритании в войну Кэттли был выслан за пределы России — ему было отказано в возвращении на родину морским путем через Константинополь, и российская казна оплатила ему длинный маршрут, проходивший через Екатеринослав, Харьков, Орел, Тулу, Москву и, наконец, Санкт-Петербург. Из российской столицы британский дипломат направился в Берлин и оттуда 9(21) июля 1854 года прибыл в Лондон[107].

Всего несколько дней спустя Чарльз Кэттли был приглашен на собеседование с первым военно-морским лордом сэром Джеймсом Грэхемом и военным министром Сиднеем Гербертом, а уже в августе становится переводчиком и одним из главных советников лорда Раглана, командовавшего английскими экспедиционными силами на Крымском полуострове. В октябре того же года бывший британский дипломат официально занимает должность главы недавно образованного «секретного разведывательного отдела» (SID — Secret Intelligence Department) — службы британской военной разведки в Крыму[108].

Именно Кэттли представил лорду Раглану подробные сведения по Керченскому проливу и первым сформулировал необходимость вторжения союзного флота в Азовское море. Особый интерес представляет бумага от 17(29) июля 1854 года, оригинал которой хранится в британском Национальном музее армии. Этот документ содержит подробный опрос Чарльза Кэттли британским военным руководством. Англичанин продемонстрировал обширную осведомленность и представил подробное описание местности, перечень посещенных им городов Крыма, сведения о качестве дорог полуострова в плане их возможного применения для перевозки артиллерии и информацию о населении Керчи и Еникале. Он сообщил об отсутствии батарей или укреплений в самом городе (на тот момент ни Приморской, ни Карантинной батарей еще не было), а также о точном вооружении и местоположении батареи на Павловском мысе. Бывший дипломат был осведомлен, что к тому времени на Керченском полуострове находилось около 5 тысяч русских солдат и «хорошо обученная» 8-орудийная батарея полевой артиллерии, а кроме того, в Феодосии и ее окрестностях — еще не более 5 тысяч солдат и одна небольшая полевая батарея. По сведениям Кэттли, на десять русских солдат было только одно ружье[109].

В докладе была дана оценка и Керченскому отряду контр-адмирала Вульфа, его составу, вооружению и осадке судов. Отдельно упоминается построенная в Англии винтовая шхуна «Аргонавт», обозначенная англичанином как «паровое посыльное судно» (steam dispatch boat), а также еще один пароход, регулярно курсировавший между Керчью и Таманью. Основная задача этих судов, по определению иностранца, заключалась в переброске войск и провианта на Кавказ, а также в поддержке сообщения с Таганрогом, Бердянском и другими портами Азовского моря. Были упомянуты и 10 транспортов эскадры с указанием сведений по их водоизмещению, вооружению и численности экипажей.

Для ремонта паровых машин новороссийских и кавказских пароходов в 1846 году в городе был основан небольшой казенный завод. По информации разведчика, изначально русские пароходы обслуживались английскими инженерами, но после начала войны все иностранцы были отправлены на берег.

Кроме того, Чарльз Кэттли представил весьма точные и подробные сведения по мерам, предпринятым генерал-адъютантом Хомутовым для преграждения фарватера в Керченском проливе: были верно указаны места затопления судов и их количество, глубины пролива в этом месте, а также дальнейшие планы российского командования по затоплению каботажных судов. Разведчик делает умозаключение, что до тех пор, пока в этой преграде не проделан проход, Азовское море можно считать «закрытым», но при этом придерживается мнения, что подавить русские батареи огнем морской артиллерии и расчистить фарватер подрывом одного или двух затопленных судов не должно составить большого труда. Кэттли рассказывает также о подходах английских и французских боевых судов к Керчи в апреле и мае 1854 года — оба раза неприятельские пароходы приближались к берегу на расстояние до двух миль от русских укреплений, но сам мыс Ак-Бурун не огибали. По мнению самого англичанина и лиц, с которыми он общался, боевые корабли союзников с осадкой до 15 футов вполне могли подойти к городу и уничтожить стоявшие в районе Нового Карантина суда отряда контр-адмирала Вульфа еще до начала работ по преграждению фарватера[110].

Фактически первая попытка молниеносного удара по русским морским путям сообщения в Керченском проливе была предпринята еще весной 1854 года. 19 апреля (1 мая) главком британской эскадры на Черном море вице-адмирал Джеймс Уитни Дандас поручил контр-адмиралу Лайонсу атаковать русские батареи и крепостные укрепления на крымском и кавказском побережьях. На тот момент под командованием последнего у Феодосии находилась группировка из шести английских кораблей: винтовой линкор «Агамемнон», пароходофрегаты «Сэмпсон», «Ретрибьюшн», «Файрбрэнд», винтовой корвет «Хайфлайер» и винтовой шлюп «Найджер»[111].

Как свидетельствуют опубликованные письма командира «Найджера» Леопольда Хита, 24 апреля (6 мая) командующие офицеры были собраны на флагманском «Агамемноне» для получения предписаний от сэра Лайонса. «Хайфлайер», «Файрбрэнд» и «Найджер» под общим командованием кэптена Джона Мура получили приказ идти к Керчи для уничтожения военных и каботажных судов в проливе и на рейде, а три остальные корабля должны были действовать в Феодосийской бухте[112].

Воскресным утром 25 апреля (7 мая) контр-адмирал Лайонс отправил «Ретрибьюшн» крейсерствовать в южном направлении, в то время как флагманский «Агамемнон», «Сэмпсон» и присоединившиеся к ним французские винтовой линейный корабль «Шарлемань», а также пароходофрегаты «Могадор» и «Вобан» на следующий день ушли к Феодосии. По свидетельству специального корреспондента газеты «Морнинг Кроникл», подход союзных боевых кораблей выглядел следующим образом: «В понедельник ранним утром мы вошли на рейд Каффы. Город был окутан густым туманом. Когда он рассеялся мы смогли наблюдать, какой переполох наше появление вызвало на берегу. Было похоже на то, что все бросились покидать город. Подводы, груженные самой разнообразной мебелью, тянулись внутрь территории полуострова. Казаки и уланы скакали туда-сюда. Никаких пароходов в гавани не было, и на якоре стояли только четыре небольших торговых парусника. Мы насчитали три батареи: 5-орудийная, 3-орудийная и 6-орудийная, но русский флаг не развевался ни на одной из них. На небольшой возвышенности около третьей батареи шло построение кавалерии и артиллерии. После того как мы подняли на мачтах свои позывные, австрийский и сардинский консулы также выкинули свои государственные флаги». Держась вне досягаемости огня русских береговых батарей, английские боевые суда обогнули Феодосийскую бухту и провели разведку местности. Батареи сделали около двенадцати залпов, но, поскольку пароходы были на расстоянии более 4000 ярдов от берега, все ядра дали недолет. Лайонс распорядился не отвечать на эти выстрелы, и по окончании рекогносцировки все англо-французское соединение покинуло бухту, не оставив там никаких следов своего пребывания[113].

Рейд группы кэптена Мура завершился еще менее удачно. Ранним утром 26 апреля (8 мая) три английских парохода начали огибать Таклинский мыс и заметили два русских парусника, которые немедленно снялись с якоря, поймали попутный ветер и поспешно ушли. В погоню за ними направился винтовой шлюп «Найджер», однако, несмотря на присутствие на его борту турецкого лоцмана, а также имевшуюся в наличии русскую карту с отметками всех глубин, корабль противника налетел на мель на скорости 8–9 узлов и застрял всего в 500 ярдах от Таклинского маяка. Опасаясь подвода русскими полевой батареи для обстрела парохода, англичане постарались побыстрее сняться и уйти, однако даже после своза на «Файрбрэнд» орудий, угля, провианта и другого тяжелого груза им это не удалось. Понадобилось 6 часов кропотливой работы — буксировки с применением паровой машины, якорных шпилей и баркасов «Хайфлайера» и «Файрбрэнда», чтобы шлюп смог сойти с мели. Полученные «Найджером» повреждения были достаточно серьезны, и корабль потребовалось направить на ремонт в доке. В результате, как свидетельствует кэптен Хит, никаких призов ни под Феодосией, ни в керченской гавани английскими пароходами захвачено не было[114].

Несмотря на эту неудачу, установленная союзниками блокада работала, и возможности незаметно пройти в Керченский пролив из Черного моря больше не было. Так, утром 28 апреля (10 мая) соединение контр-адмирала Лайонса перехватило греческие бриги «Св. Иоанн Предтеча» и «Св. Николай», перевозившие на своем борту из Новороссийска в Керчь две роты Балаклавского греческого батальона, до 30 солдатских жен с детьми, вольнопромышленников, больных и казенное имущество. Винтовой корвет «Хайфлайер» отрезал от берега первый парусник, а пароходофрегат «Сэмпсон» отправился в погоню за «Св. Николаем» и вечером привел его на буксире в Геленджикскую бухту. Женщин, детей, больных и гражданских высадили на берег в Новороссийске, а все офицеры и нижние чины попали в плен и были распределены по судам английской эскадры[115]. Еще несколько дней спустя, 2(14) мая, в 48 милях от входа в Керченский пролив пароходофрегатом «Файрбрэнд» был задержан парусный транспорт «Санта Маура» под флагом Ионической республики, следовавший в Таганрог с грузом оливкового масла[116].

По сведениям Чарльза Кэттли, с момента подхода к Керчи союзных пароходов русские корабли больше ни разу не выходили в Черное море, однако в мае 1854 года были задействованы для перевозки 4 тысяч солдат из Тамани в Керчь, а также примерно 600 казаков из Бердянска и Ростова-на-Дону в Крым. Кроме того, по информации бывшего британского вице-консула, около 20 тысяч солдат могли быть в любой момент переброшены из Кавказа на Крымский полуостров через Керченский пролив, в связи с чем, по его мнению, следовало установить блокаду пролива, уничтожить преграду из затонувших кораблей и «оккупировать» Азовское море. Это должно было гарантировать прекращение дальнейших поставок русскими войск, материалов и провианта в Севастополь морским путем. Согласно рекомендации разведчика для проведения подобной операции требовалось привлечь паровые суда с осадкой от 12 до 14 футов[117].

За 13 лет пребывания в Керчи Чарльз Кэттли успел обзавестись знакомствами в самых разных кругах, в том числе среди русских офицеров и их семейств. Так, в начале июня 1854 года, всего за несколько дней до высылки из страны, через жену одного из офицеров российского военно-морского флота иностранец получил подробные сведения о доставке «Эльборусом» военных припасов из Николаева в Севастополь. Командир парохода, капитан 2-го ранга Певцов сообщил в письме своей супруге, как русскому пароходу повезло и он чудом ускользнул от союзной эскадры благодаря тому, что обратный курс корабля был проложен близко к берегу[118].

В дополнение к вышеупомянутой информации Кэттли представил общие сведения о татарах как основном населении полуострова. По его мнению, в связи с тем, что эти представители магометанской религии были хорошими земледельцами, прекрасными стрелками, отличными наездниками и испытывали глубоко антирусские настроения, они, по его мнению, могли бы примкнуть к союзникам, но при наличии гарантии, что территория Крымского полуострова не будет вновь отдана русским. По мнению разведчика, они были весьма выгодной рабочей силой: «Им достаточно совсем небольшой платы, так как они очень бедные (A very little pay would suffice as they are very poor)». Поэтому он считал важным изыскать возможность выдачи татарам оружия и задействовать их прежде всего в качестве фуражиров ввиду прекрасного знания местности. Чарльз Кэттли дал важные рекомендации относительно того, каким образом надлежало вступить с ними в переговоры — при посредстве местных мулл, выход на которых, в свою очередь, нужно было установить через имевшиеся у англичан связи в Константинополе[119].

Со своей стороны, британское военно-морское ведомство подготовило отдельный доклад по Азовскому морю, анализирующий схему снабжения русской армии в Крыму и примерно определивший наиболее благоприятное время для нападения: операцию предлагалось провести до конца апреля (начала мая по новому стилю), т. е. до того, как русские перебросят значительное количество войск и амуниции к устью реки Дон.

Англичане обозначили наиболее вероятные сложности и препятствия, которые могли бы помешать проходу союзной паровой флотилии в Азовское море для ведения в нем боевых действий: во-первых, мелководность фарватера в Керченском проливе на высоте Еникале. Во времена Палласа считалось, что его глубина составляла 13 с половиной футов, однако из-за тенденции к заилению и ежегодных изменений как глубины фарватера, так и его направления каждому входящему в него судну было рекомендовано нащупывать проход с помощью лота.

Во-вторых, мелководность внутренней части Азовского моря. Англичане особенно опасались больших и быстрых перепадов глубины при западных и восточных ветрах, а также сгонов и нагонов воды.

В-третьих, очень сильные шторма, иногда случающиеся в Азовском море. По мнению противника, это делало применение малых судов небезопасным. Вспоминался эпизод русско-турецкой войны 1735–1739 годов, когда мелкосидящая флотилия, спущенная по Дону в 1736 году для осады Азова, была практически полностью уничтожена штормом в июле 1738 года, что в итоге вынудило фельдмаршала Ласси вывести армию с Крымского полуострова.

В-четвертых, зная российскую историю, англичане выдвинули предположение, что русские могли построить гребную флотилию из малых судов: «…нельзя исключить возможность того, что с момента начала войны русские уже успели построить и хорошо вооружить флотилию. Все жители Нижнего Дона и кубанских болот отлично управляют лодками. Последние являются потомками знаменитых запорожских казаков, которых переселили после постройки Херсона с Нижнего Дона на Таманский полуостров и в нижнюю часть бассейна реки Кубань».

В-пятых, опасение вызывал весенний излом льда в Азовском море, который, как правило, на некоторое время забивал Керченский пролив у Еникале. В британском адмиралтействе полагали, что вплоть до вторжения союзной эскадры это оставляло русским какое-то время на переброску войск малыми лодками от северного устья реки Кубань (около Темрюка на Азовском море) на Крымский полуостров[120].

Позднее, в 1855 году, Чарльзом Кэттли были представлены два доклада — один из них, датированный 8(20) января и анализирующий ситуацию в Приазовье, союзники взяли за основу в качестве главного документа, определявшего цель кампании; второй, составленный 18(30) апреля перед самым началом первой Керченской экспедиции, содержал уточнения относительно количества русских войск, дислоцированных на Керченском полуострове.

В подготовленной Кэттли «Докладной записке касательно Азовского моря» от 8(20) января бассейн реки Дон определен основным источником провианта, направляемого в Крым и на Кавказ, а само Азовское море — самым быстрым и дешевым способом переброски войск, боеприпасов и прочих запасов. Документ подчеркивал важность вторжения союзного флота для нарушения морского сообщения. По мнению разведчика, если бы союзники установили контроль над Керченским проливом и Азовским морем еще летом 1854 года, русская армия в Крыму уже к началу 1855 года ощутила бы острый дефицит провианта и боеприпасов[121].

Описывая схему логистики русских, англичанин сообщает о том, что припасы доставлялись лихтерами (портовыми баржами) из Ростова-на-Дону и приазовских портов к Арабату — ключевому месту, расположенному на 55 миль ближе к Севастополю, чем Керчь. Предполагалось, что в случае проведения успешной операции вместе с установлением контроля над внутренним Азовским морем будут перерезаны и перевозки по дороге, идущей из Геническа вдоль протяженной Арабатской стрелки. Это должно было вынудить русских перейти к снабжению Крымского полуострова и осажденной крепости по единственной плохой степной дороге — через Перекопский перешеек. О наличии еще одного сухопутного пути — военной дороги через Чонгарский мост — Чарльз Кэттли не был осведомлен.

Другим аргументом в пользу операции была возможность использования русскими Керченского пролива для перевозки войсковых подкреплений в Крым. По информации бывшего британского дипломата, два русских полка, принявших ранее участие в Альминском сражении, прибыли из Тамани в Керчь именно этим путем — для подобных транспортных операций эскадра контр-адмирала Вульфа располагала пароходами, а также огромным количеством плоскодонных барж. Опять же, как совершенно верно рассуждал глава британской разведслужбы, установление союзниками контроля над проливом должно было вынудить русских в дальнейшем вести переброску войск в обход — вдоль берега Азовского моря через Ростов-на-Дону, Таганрог и далее до Перекопа. В свою очередь, изоляция побережья на противоположном берегу пролива должна была привести к переводу маршрута следования русских войск с Анапы на гораздо более удаленные пункты — Екатеринодар и Ставрополь. Как и предполагал разведчик, позднее это действительно произошло — гарнизон Анапской крепости был эвакуирован как следствие Керченской экспедиции.

По мнению англичанина, самым подходящим моментом для начала операции была весна 1855 года, сразу же после вскрытия ледяного покрова и начала навигации — это давало союзникам очень большие шансы захватить русские лихтеры с грузом зерна, муки и т. д. В своей докладной записке Кэттли особо подчеркивает, что всего этого можно будет добиться совершенно безнаказанно, поскольку никаких русских боевых кораблей или канонерских лодок во внутренней части Азовского моря не было. Сопротивление союзникам могли оказать лишь немногочисленные пароходы, стоявшие на керченском рейде, а единственными фортификационными сооружениями, защищавшими фарватер, были старая крепость в Еникале и батарея в окрестностях Керчи. Разведчик был осведомлен о том, что сам город имел совсем незначительный гарнизон, однако по первому требованию подкрепления могли быть быстро переброшены с другой стороны Керченского пролива — из Тамани. По сведениям Кэттли, специально для этой цели русские держали в состоянии постоянной готовности два парохода, а также огромное количество барж и рассчитанных на 18–20 десантников казачьих баркасов.

«Докладная записка касательно Азовского моря» представляет собой документ чрезвычайной важности. Главными задачами предложенной отставным дипломатом операции должны были стать удар по обороноспособности всего Крымского полуострова и ускорение падения Севастополя. По мнению Чарльза Кэттли, для успешного проведения экспедиции было достаточно всего 8-10 мелкосидящих паровых канонерских лодок, вооруженных мощными ланкастеровскими или аналогичными им по калибру орудиями. Огневую поддержку высадке союзного десанта в Керчи должны были обеспечить несколько тяжелых пароходофрегатов[122].

Британское военно-морское ведомство отреагировало на информацию Кэттли об особой значимости Азовского моря и коммуникаций через восточный берег Крыма еще в 1854 году. 1(13) октября второй секретарь адмиралтейства Уильям Бейли-Гамильтон направил поручение вице-адмиралу Джеймсу Дандасу принять совместно с командующими сухопутными силами все необходимые меры для установления контроля над Керченским проливом и Азовским морем. В ответной депеше британский адмирал пояснил, что был прекрасно осведомлен о важности этого моря для русских и ранее уже обращался к лорду Раглану с просьбой выделить хотя бы 2 тысячи солдат для высадки десанта и захвата Керчи. Тем не менее из-за потерь, понесенных англичанами в Альминском сражении и от болезней, Дандасу было отказано в предоставлении каких-либо войск. Французский вице-адмирал Гамелен, обратившись с такой же просьбой к генералу Канроберу, тоже получил отказ ввиду того, что, по утверждению последнего, для отвлекающего удара по Керчи и Феодосии не было возможности выделить ни одного солдата[123].

Другим серьезным препятствием для проведения керченской операции в 1854 году оказалась неготовность союзных военно-морских сил. В то время как на английских судостроительных верфях шла лихорадочная постройка новых боевых кораблей, в непосредственной близости к театру военных действий паровых судов было совершенно недостаточно. Осенью все французские пароходофрегаты, кроме одесского стационера «Касик», были задействованы в переброске свежих войск и амуниции из Франции, а более многочисленный Королевский флот был привлечен к транспортировке войск и поддержке сухопутных армий союзников под Севастополем. В связи с этим к участию в экспедиции могли быть привлечены не более 8-10 пароходов. При этом самый большой дефицит был как раз в мелкосидящих судах, поскольку вице-адмирал Дандас располагал всего четырьмя винтовыми канонерскими лодками — «Бигль», «Эрроу», «Линкс» и «Вайпер». Впрочем, даже они не могли быть задействованы: по приказу лорда Раглана с «Бигля» сняли все орудия и снаряды для осады Севастополя, после чего этот пароход использовался только в качестве посыльного судна; «Эрроу» и «Линкс» израсходовали весь боезапас снарядов системы Ланкастера, при этом одно из орудий «Линкса» взорвалось; «Вайпер» проходил ремонт котлов в Константинополе[124].

Нужно сказать, что о скорейшей необходимости отправки паровых канонерских лодок в Азовское море на страницах лондонской «Таймс» писали еще в 1854 году: «…По моему скромному мнению, мелкосидящие пароходы сослужили бы гораздо большую службу на Черном море, нежели на Балтике. Давайте посмотрим фактам в лицо. В настоящий момент в Керчи, Еникале или в Азовском море находятся следующие русские суда: "Таганрог", "Бердянск", "Могучий", "Колхида", "Боец", "Молодец", "Аргонавт" — мощность их паровых машин составляет примерно 120 л. с., а вооружение, как правило, состоит из одного 8-дюймового 68-фунтового орудия на станке с поворотной платформой, а также двух 12-фунтовых карронад. Кроме того, если мне не изменяет память, шхуна "Гонец" находится в Керчи, тендер "Струя" — в Еникале и "Унылая" в Таганроге. Название последней шхуны, в переводе означающее "уныние" (melancholy), стало бы еще более показательным, если бы в распоряжении адмиралов Гамелена и Дандаса оказалась флотилия мелкосидящих канонерок. <…> Соблазнительно представить, сколько уже можно было бы добиться, будь у нашей черноморской эскадры эффективное соединение винтовых канонерских лодок с осадкой 6 футов в дополнение к тем трехдечным линкорам, которые так и не сделали ни единого выстрела. Поэтому отправка этих паровых канонерок в Черное море была бы верным решением — до тех пор, пока война будет продолжаться, одно подобное судно будет ценнее дюжины линейных кораблей»[125].

А в это время союзный флот прорабатывал возможные сценарии дальнейшей военной кампании. 24 октября (5 ноября) 1854 года вице-адмирал Дандас направил на рекогносцировку Керченского пролива командира винтового фрегата «Трибьюн» Карнеги в сопровождении винтового корвета «Хайфлайер» и винтовой канонерской лодки «Линкс».

В своем рапорте по итогам разведки от 6(18) ноября кэптен Суинфен Томас Карнеги сообщил о большом количестве купеческих судов на керченском рейде, активном строительстве земляных укреплений на мысе Ак-Бурун, а также об очень частом прибытии в этот порт кораблей под флагами нейтральных государств. Так или иначе, но созданная русскими видимость неприступности сделала свое дело, так как укрепления в Керченском проливе показались британскому офицеру весьма внушительными (of a formidable nature), в связи с чем, по его мнению, атаковать город с моря не представлялось возможным: «Капитан сардинского брига, выполнявший переход из Еникале в Черное море, сообщает о том, что вход в пролив прегражден затопленными кораблями. Есть всего лишь один небольшой фарватер, известный только лоцманам. <…> Очевидно, здесь решено осуществить преграждение прохода таким же образом, как это было сделано в Севастополе; к тому же у противника слишком много орудий и слишком большой гарнизон, чтобы мы могли рисковать применять гребные суда, так как только они смогут зайти на керченский рейд»[126].

24-29 ноября (6-11 декабря) 1854 года английские пароходы — гидрографическое судно «Спитфайр» и винтовая канонерка «Линкс» произвели рекогносцировку Перекопского залива. Кораблям под командованием кэптена Спратта не удалось приблизиться к перешейку ближе, чем на 14 миль, однако взятый в качестве лоцмана татарский уроженец Перекопа предоставил иную ценную информацию — благодаря ему англичане узнали о наличии еще одной военной дороги и третьего (после Перекопского перешейка и Арабатской стрелки) сухопутного пути снабжения Севастополя — широкого и солидного деревянного моста через Сиваш, ведущего в Крым. По сведениям татарского информатора, мост через Чонгарский пролив был очень крепким и выдерживал самые тяжелые орудия. Это известие означало, что даже в случае взятия союзниками Перекопского перешейка путь русских войск из Херсона в Крым удлинился бы всего на 4–5 дней[127].

Изначально основным предназначением Чонгарского моста было обеспечение кратчайшего сухопутного сообщения для солевозцев, покупавших соль у Чонгарских озер. Строительство этого стратегически важного объекта велось по проекту действительного статского советника Якова Озерецковского, управлявшего Крымским Соляным правлением. В 1847 году мост соединил Чонгарский полуостров в северной части Таврической губернии с полуостровом Тюп-Джанкой в Крыму. Это инженерное сооружение было построено в том самом месте, где в 1737 году русские войска под командованием генерал-фельдмаршала Ласси перешли вброд Сиваш.

По возвращении в Евпаторию Томас Спратт решил навести справки, и турецкий полковник Али-бей собрал для расспроса нескольких татар, ранее пересекавших Сиваш по Чонгарскому мосту. Таким образом, еще в конце 1854 года неприятельское командование узнало не только о существовании и значимости этого объекта, но и его точные координаты от Чонгарского полуострова до Джанкоя. Длина моста составляла 200 морских сажень, и в глубь Крымского полуострова от него вели две дороги — одна шла на Карасубазар, другая — на Симферополь; до каждого из этих пунктов было примерно 12 часов пути. В ходе опроса татар была также получена другая ценная информация по окрестностям Геническа — в постскриптуме к своему рапорту кэптен Спратт сообщил в адмиралтейство о том, что русскими был упразднен мост через Генический пролив и взамен него в двух местах был организован перевоз паромами, каждый из которых мог одновременно принять на борт по двадцать телег[128].

О существовании дороги через Сиваш, ведущей из Джанкоя на Чонгарский полуостров, Чарльз Кэттли узнал только во второй половине января 1855 года. Спустя несколько дней после написания своей «Докладной записки касательно Азовского моря», 19(31) января, глава британской военной разведки подготовил отдельное донесение по Чонгарскому мосту на основании оперативно собранных сведений. Информатор англичанина часто путешествовал по этой дороге из Симферополя в Харьков и Москву и предоставил ему некоторые подробности по данному объекту и близлежащей местности. В частности, разведчик узнал о том, что мост через Сиваш был весьма прочной конструкции, однако сама дорога не служила почтовым трактом и поэтому чаще использовалась перевозчиками соли. От Чонгара она пролегала через села Уз-Куя и Атманай и далее уходила на Мелитополь, где соединялась с почтовым трактом, шедшим из Керчи через Арабат в Таганрог и Ростов-на-Дону, а также с трактом, шедшим в Харьков через немецкие меннонитские колонии Екатеринославской губернии.

Кэттли серьезно недооценил важность этого пути в Крым, посчитав его малозначимым. Поскольку дорога не была грунтовой, англичанин сделал вывод, что ее могло размыть даже незначительным дождем: «…впрочем, она несомненно окажется полезной русским в том случае, если их пути снабжения через Арабат и Перекоп будут перерезаны»[129].

С момента вступления Франции и Великобритании в войну союзники установили контроль над морскими коммуникациями и держали под прицелом корабельной артиллерии подходы по морю к Севастополю, Одессе, Кинбурну и устью Дуная. Единственным свободным проходом в Черное море оставался Керченский пролив. При этом главным маршрутом снабжения русской армии по-прежнему было Азовское море, что вызывало большую озабоченность как лордов британского адмиралтейства, так и французского командования.

Командующий французской армией под Севастополем генерал Канробер сформулировал данную проблему перед вице-адмиралом Гамеленом следующим образом: «Жизнь русской армии сильно осложнится из-за сезона дождей, который сделает малопроходимыми две единственные дороги, по которым она может получать подкрепления. Одна из них идет вдоль морского побережья к Феодосии, другая проходит через Симферополь и заканчивается там же. Обе дороги служат для подвоза к армии противника продовольственных запасов, которые прибывают через Азовскоеморе. По обеим дорогам идут обозы, состоящие из маленьких и плохих подвод. Однако этот медленный и трудоемкий способ перевозки может быть сильно упрощен при помощи каботажного флота из Азовского моря, в особенности греческих каботажных судов. У греков в этом море есть пароходы, которые могут совершать ночные рейсы, снабжая неприятеля провиантом напрямую через Феодосию, Ялту и любые другие места, где позволяет проходящая горная дорога. В таком случае количество поставляемого противником продовольствия может оказаться существенно выше нашего»[130].

В итоге союзное командование всецело высказалось за принятие мер по перекрытию всех морских путей сообщения между континентальной частью России и Крымским полуостровом. 31 октября (12 ноября) 1854 года командующий британским черноморским флотом вице-адмирал Джеймс Дандас утвердил черновой проект уведомления о введении блокады всех русских портов Черного и Азовского морей. Ровно месяц спустя чистовой вариант документа на французском языке был завизирован Дандасом и командующим французским флотом на Черном море вице-адмиралом Гамеленом[131].

Наконец 7(19) января 1855 года союзники направили местным российским властям и иностранным консулам уведомления об установлении с 20 января (1 февраля) строгой блокады (a state of strict blockade) всех русских портов Черного и Азовского морей.

Под документом стояли подписи адмиралов Лайонса и Брюа — новых командующих соединениями английского и французского флотов в Черном море[132].

С момента объявления блокады небольшой отряд пароходов под командованием Джорджа Жиффара постоянно дежурил у Таклинского мыса и следил за тем, что происходило на берегу. Время от времени английские и французские корабли подходили к Керчи на расстояние до двух миль для проведения ближней рекогносцировки и докладывали союзным военачальникам о состоянии ледяного покрова, работах по заграждению фарватера, а также о степени готовности русских оборонительных сооружений[133].

В конечном итоге представленные Чарльзом Кэттли аргументы в пользу проведения экспедиции повлияли на таких высокопоставленных руководителей, как первый лорд адмиралтейства сэр Джеймс Грэхем, военный министр герцога Ньюкаслского и генерал сэр Джон Фокс Бергойн. Тем не менее решение сконцентрировать все силы на севастопольском направлении, а также нерешительность французских военачальников отложили выполнение этого плана до 1855 года.

Как только стало очевидно, что осада Севастополя затягивается, проект военной операции в Азовском море вновь стал актуальным — в качестве дополнительной стратегии для ослабления сил русских. Тщательно проанализировав собранную союзной разведкой информацию, представители британского адмиралтейства пришли к заключению о необходимости отправки экспедиционных сил для захвата опорных пунктов на Керченском полуострове: прекращение поставок через Азовское море провианта, амуниции, боеприпасов и фуража должно было существенно ударить по снабжению войск в Крыму и осложнить России дальнейшее ведение боевых действий.

Регулярные донесения о переброске русскими войск с восточного (азиатского) берега Керченского пролива, а также о работах на береговых батареях ускорили принятие союзным командованием решения о скорейшем проведении Керченской экспедиции. Первое расширенное совещание по этому вопросу с участием всех английских и французских военачальников — лорда Раглана, генерала Канробера, адмиралов Лайонса и Брюа состоялось 28 февраля (12 марта). Его итогом стало постановление о необходимости установления полного контроля над Азовским морем. По предварительным подсчетам союзных военачальников, для выполнения этого замысла, помимо военно-морского флота, требовалось привлечь до 12 тысяч сухопутных войск примерно на 10–14 дней, т. е. на время, необходимое для уничтожения русских береговых батарей[134].

Генерал Канробер долгое время сомневался в необходимости экспедиции и, скорее, уступил давлению лорда Раглана и союзных адмиралов. Основным возражением французского главнокомандующего было его нежелание ослаблять силы на главном направлении — под Севастополем. Понимая позицию Канробера, Раглан решил пойти на компромисс, предложив высадить десант для уничтожения охранявших Керченский пролив береговых укреплений и устроить внезапный для русских рейд по Азовскому морю, после чего уже две недели спустя все экспедиционные войска союзников могли погрузиться обратно на корабли и вернуться назад к Севастополю для участия в решающих сражениях[135].

Первоначальная стратегия англо-французских сил хорошо отражена в депеше, отправленной вице-адмиралом Брюа французскому военно-морскому министру Теодору Дюко 26 февраля (10 марта), т. е. за два дня до решающего совещания союзных военачальников: «Будет вполне достаточно чисто военно-морской кампании. При этом следует принять меры предосторожности и не допустить, чтобы проход закрылся после того, как наши корабли войдут в Азовское море. Я считаю, что контролирующие пролив артиллерийские батареи должны быть уничтожены для того, чтобы они не смогли побеспокоить наши крейсеры в момент их возвращения»[136].

В этом же направлении изначально размышляла значительная часть британских военачальников. Процитируем выдержку из секретного письма контр-адмирала Стюарта военному министру лорду Панмьюру, датированного 12(24) марта: «…говоря об оккупации Керчи, мы ведем речь только о периоде времени, которое потребуется нам для очистки фарватера, чтобы после уничтожения керченских береговых батарей наш флот и в дальнейшем мог бы его использовать. Сэру Э. Лайонсу войска нужны только на 12–15 дней, после чего они смогут вернуться обратно в наш лагерь под Севастополь…»[137]

В то же время контр-адмирал Лайонс выступал против подобного развития событий, полагая, что оккупация Керчи и Еникале должна была стать постоянной[138]. Без удержания контроля над Павловским мысом и старым крепостным укреплением в Еникале англо-французская эскадра могла рассчитывать лишь на кратковременное вторжение для уничтожения каботажного флота, после чего, по окончании запасов угля и боеприпасов, крейсерство пришлось бы прекратить. При этом вне зависимости от достигнутых результатов возвращающиеся в Черное море боевые суда противника снова оказались бы под прицелом русских батарей.

В достаточно короткий срок — примерно за один месяц — командующий британской эскадрой в Черном море сумел убедить своего французского коллегу Брюа в необходимости не только уничтожения охранявших пролив фортификаций и «налета» на прибрежную инфраструктуру Приазовья, но и долговременного удержания контроля над Керченским проливом и всем полуостровом[139]. По мнению Лайонса, оккупация Керчи должна была стать дополнительным «козырем» на переговорах в Вене, поднять дух утомленных длительной осадой Севастополя союзников, а также деморализовать русские войска. Убеждая первого секретаря адмиралтейства в ожидавшем союзников успехе, он просил, помимо английских войск, привлечь к экспедиции 8 тысяч французских и 5 тысяч турецких солдат[140].

Крымская война послужила крупномасштабным полигоном для тестирования различных новых видов вооружения и технических новинок. Основную роль в предстоящей Азовской кампании было суждено сыграть принципиально новому типу военных судов — винтовым канонерским лодкам. Лидерство в создании этого класса кораблей принадлежало Англии — крупнейшей военно-морской державе тех лет. Еще в 1854 году британское адмиралтейство занялось приобретением новых мелкосидящих боевых пароходов и тендеров для действий в неглубоких прибрежных водах Балтийского и Азовского морей, а также переоборудованием в канонерские лодки мелкосидящих пароходов и парусников[141].

На английских верфях начался настоящий кораблестроительный бум, впоследствии названный Великим Вооружением (Great Armament), — были заложены сразу несколько серий вооруженных пароходов нового типа, дизайн и предназначение которых были предопределены подавляющим военно-морским превосходством союзников. Спроектированные паровые суда были предназначены не для противостояния русским боевым кораблям в открытом бою, а прежде всего для ведения военных действий в устьях больших рек или в условиях морского мелководья против сухопутного противника — обстрелов гаваней или крепостных укреплений, а также для уничтожения прибрежной военной и гражданской инфраструктуры в ходе малых десантных операций.

Эти корабли радикально поменяли саму военно-морскую стратегию — теперь «владычица морей» могла уничтожать флот своего противника не только на море, но и прямо в гавани[142]. Один из ведущих теоретиков ведения боевых действий на море, французский адмирал Ришильд Гривель, именовал мелкосидящие пароходы союзников «морскими казаками» (cosaques de la mer), сделав подобное сравнение с легкой кавалерией благодаря удобству их применения вдоль побережья[143]. Несколько позднее в связи с широким использованием паровых канонерских лодок в качестве колониальных стационеров в военно-политический лексикон прочно вошел новый термин — «политика канонерок» — демонстрация силы с угрозой применения военно-морского флота.

В том же году англичане спустили на воду две первые серии винтовых канонерских лодок, спроектированных еще до начала Крымской войны: «Эрроу» (всего построено 6 единиц) и менее дорогостоящие «Глинер» (6 единиц). В октябре 1854 года британское адмиралтейство заказало еще двадцать аналогичных пароходов типа «Дэппер». Эти маленькие и мелкосидящие (с осадкой менее 2 метров) корабли несли одновременно парусное вооружение и паровую машину, мощность которой достигала 60 лошадиных сил. Вооружение составляло всего четыре орудия, но каких! В качестве главного калибра было выбрано 68-фунтовое орудие, стрелявшее восьмидюймовыми снарядами — третьим по величине калибром, используемым в то время британским военно-морским флотом. Таким образом, можно представить себе огневую мощь соединения из нескольких паровых канонерок, вооруженных такими же орудиями, как шлюпы, фрегаты и линейные корабли. Вслед за «Дэпперами» в самый разгар войны была заложена серия винтовых канонерских лодок типа «Альбакор», лихорадочное строительство которых на английских верфях велось в совершенно небывалых количествах — 98 единиц (!) и было завершено уже после окончания Крымской войны, к лету 1866 года[144]. Постройка такого множества боевых судов с малой осадкой, но способных своим артиллерийским огнем опустошать гавани и беззащитные прибрежные селения, свидетельствовала о проводимой Великобританией политике и о ее серьезных притязаниях на дальнейшее укрепление и усиление своего военно-морского доминирования.

Развитие нового класса кораблей могло пойти и по несколько иному пути — помимо винтовых канонерских лодок у англичан в запасе были и интересные проекты колесных пароходов. Наибольший интерес представляли «Никс» и «Саламандра», заложенные в 1850 году на лондонской верфи «Джон Скотт Рассел Энд Робинсон» по специальному заказу правительства Пруссии. В 1851 году обе канонерские лодки были спущены на воду и подняли прусский флаг, однако применения в составе военно-морских сил Королевства они так и не нашли — на тот момент в стране был большой дефицит квалифицированного личного состава, обученного для службы на паровых судах[145].

С началом Крымской войны кораблями заинтересовались сами англичане. По свидетельству одного из корреспондентов «Таймс», в августе 1854 года в Портсмуте прошли сравнительные испытания «Эрроу» и так называемых «прусских канонерок», в ходе которых последние превзошли проект винтового корабля практически по всем статьям — осадке, скорости и стрельбе при сильном волнении на море[146].

Благодаря железному по уровень ватерлинии корпусу эти два парохода имели невероятно малую осадку (от 5 до 7 футов) при водоизмещении 550 тонн. Поперечный разрез был симметричен, нос и корма — одинаковы, т. е. рули были как на носу, так и на корме судов. Это позволяло им моментально, не разворачиваясь, отойти от берега, что было весьма удобно при проведении операций против сухопутного противника. Паровая машина мощностью в 160 л. с. позволяла кораблям развивать скорость до 13 узлов. Вооружение было очень мощным — четыре длинноствольных 68-фунтовых орудия главного калибра и два 32-фунтовых орудия.

Оба парохода прибыли в Девонпорт 9(21) декабря 1854 года, и уже на следующий день британское адмиралтейство присвоило им новые имена — «Рекрут» и «Везер». В рамках этой сделки 31 декабря 1854 (12 января 1855) года в обмен на эти два корабля прусское адмиралтейство получило от англичан большой 36-пушечный парусный фрегат «Тетис» 1846 года постройки. Все оставшиеся формальности передачи колесных канонерских лодок Королевскому ВМФ урегулировали 24 января (5 февраля) 1855 года, и уже 23 марта (4 апреля) оба систершипа были полностью оснащены для боевых действий в Азовском море[147].

Тем не менее, несмотря на то что все перечисленные тактико-технические характеристики спроектированных для Пруссии колесных пароходов весьма впечатляли, гребным колесам были свойственны существенные недостатки: колеса, вал и часть котлов находились выше ватерлинии и были уязвимы перед артиллерийским огнем. Кроме того, колеса и колесные кожухи ухудшали мореходные качества судов. В связи с этим лорды адмиралтейства отдали предпочтение развитию более перспективных и менее дорогостоящих винтовых кораблей.

Занявшись пароходостроением почти на десять лет позднее англичан, французская военно-морская школа приложила все усилия, чтобы не отстать от кораблестроителей Великобритании и удержать позицию второго морского «монополиста». После прихода к власти Наполеона III во Франции началось крупномасштабное переоборудование всего линейного флота. Еще в 1845 году молодой выпускник парижской Политехнической школы Дюпюи де Лом предложил строить бронированные паровые суда, вооруженные несколькими тяжелыми орудиями. Парусное вооружение на них предусматривалось только как вспомогательное средство передвижения. В 1850 году в Тулоне был спущен на воду «Наполеон» — первый в мире линейный корабль, оснащенный паровой машиной, построенный по проекту этого гениального конструктора. В 1852 году в винтовой корабль был успешно переделан линкор «Шарлемань», а следом за ним — еще семь линейных кораблей.

Накануне Крымской войны император Наполеон III распорядился возобновить работы по созданию серии плавучих броненосных батарей. Летом 1854 года на четырех французских верфях началась постройка пяти винтовых систершипов по проекту Пьера-Армана Гийеса. Три из них — «Девастасьон», «Тоннант» и «Лав» успели прибыть в Крым для участия в заключительной части кампании 1855 года. Позднее, уже по окончании Крымской войны, Дюпюи де Лом разработал революционный проект броненосных фрегатов типа «Глуар», ставших первыми в мире броненосцами для плавания в открытом море.

Несмотря на успехи в развитии линейного и броненосного флота, специальную кораблестроительную программу для военно-морской войны на Балтике и в Черном море французы утвердили достаточно поздно — лишь 9(21) июня 1854 года морской министр Теодор Дюко запросил у командовавшего черноморской эскадрой вице-адмирала Гамелена характеристики для проектирования новых винтовых канонерских лодок, построить которые требовалось для действий в Азовском море, на Дунае, а также в мелководных частях Черного моря. В военное время в числе основных задач будущих пароходов предполагались обстрел прибрежной инфраструктуры и защита плавучих батарей от атак русских гребных судов.

Изучив чертежи винтовых паровых канонерских лодок, предложенные верфями Шербура, Бреста, Рошфора и Тулона, 15(27) октября 1854 года французский морской министр сделал выбор в пользу тулонского проекта, разработанного выпускником парижской Политехнической школы, инженером Де Русселем. Подготовленные им чертежи были взяты за основу будущих пароходов как для балтийского, так и для азовского театров военных действий.

Первыми утвердили винтовые канонерские лодки 1-го класса типа «Этенсель» водоизмещением 484 тонны. Двенадцать таких пароходов были заложены в конце ноября и достаточно быстро окончены, однако установка на них паровых машин (мощностью 110 л. с.) началась только в мае и завершилась к июлю 1855 года. Все они были вооружены четырьмя 50-фунтовыми гладкоствольными орудиями и были очень мелкосидящими. Их осадка составляла примерно 2⅓ метра, что соответствовало характеристикам построенных в Англии «прусских» колесных канонерок[148].

В рамках военно-технического сотрудничества в начале Крымской войны англичане и французы произвели взаимный обмен чертежами наиболее удачных боевых судов. Так, британское военно-морское ведомство передало во Францию техническую документацию по винтовым канонерским лодкам типа «Дэппер», а французы направили в Великобританию планы плавучих батарей «Девастасьон». Изучив чертежи «Дэпперов», французский военно-морской совет принял решение подкорректировать исходный английский проект и увеличил длину канонерок на 5 метров, сохранив прежними водоизмещение (289 тонн) и осадку (около 2 метров). В итоге 9(21) ноября 1854 года были утверждены чертежи восьми винтовых канонерских лодок 2-го класса типа «Тампет», разработанные в Рошфоре инженером Сабаттье. В качестве вооружения корабли этой серии получили по два 50-фунтовых гладкоствольных орудия. Установка паровых машин на большинстве из них началась в мае-июле, и лишь несколько пароходов этой серии успели прибыть на Балтику до окончания кампании 1855 года[149].

Таким образом, поскольку введение в боевой состав флота разработанных в Тулоне и Рошфоре судов затянулось и ни одна из новых канонерок не успевала принять участие в Азовской кампании, основой французского императорского военно-морского флота в этом районе суждено было стать паровым авизо (aviso à vapeur). Ближайшим русскоязычным эквивалентом этого термина является «посыльное судно», т. е. корабль, предназначенный для разведки и обслуживания службы связи (передачи депеш, карт и др.), а вовсе не для участия в боевых действиях. В 1846 году в эту категорию французским военно-морским ведомством были переведены все относительно небольшие колесные и винтовые суда со слабым вооружением, многие из которых довооружили. Самые мелкосидящие из них, такие как «Люсифер», «Межер», «Муэтт» и «Дофен», имели осадку всего 2 с половиной — 3 метра и вполне могли применяться даже в самых мелководных частях Приазовья.

Союзники ожидали прихода весны, поскольку в зимние месяцы проведению операции препятствовал ледяной покров. В то время как главнокомандующие определяли количество экспедиционных сил, необходимых для взятия русских укреплений, британское адмиралтейство занялось решением важных практических вопросов. Так, для преодоления линии затопленных напротив Павловского мыса судов из Англии в Балаклаву заблаговременно доставили водолазов и ныряльщиков, а пароходы привезли снаряжение, необходимое для подрыва бона из плавучих бревен и расчистки фарватера посредством подводных взрывов[150].

Надо сказать, что в середине XIX века тактика осады с моря традиционно предполагала следующий порядок: сначала шло развертывание экспедиционного флота вне досягаемости огня крепостной артиллерии, затем мелкосидящие паровые суда производили промеры глубин и ближнюю рекогносцировку батарей для подготовки подробного плана нападения и выбора точного места высадки, после чего несколько дней спустя производилась высадка десанта на берег. Такой метод требовал значительного количества времени и не давал нападающей стороне возможность использовать преимущество фактора внезапности. В связи с этим в годы Крымской войны союзники сокращали время проведения десантных операций за счет заблаговременной разведки авангардом отряда — именно так была осуществлена высадка союзной армии в Крыму в 1854 году[151].

Готовясь к Керченской экспедиции, англичане рассматривали два наиболее подходящих места дебаркации: одно около Феодосии, второе — у селения Камыш-Бурун, в пяти милях от Керчи. 26 марта (7 апреля) 1855 года весьма подробные промеры напротив Павловского мыса проделала гичка «Вайпера» под командованием второго казначея Джеймса Хупера, в то время как сама канонерская лодка стояла на якоре у северной оконечности Тузлинской косы вне досягаемости русских батарей.

Решающая рекогносцировка, вошедшая в историю благодаря примененной противником военной хитрости, была проведена полковником британских инженерных войск сэром Джоном У. Гордоном. 10(22) апреля англичанин получил приказ провести разведку, исследовать Керченский пролив и по итогам проделанной работы представить план нападения на Керчь. Гордон немедленно отправился в заданный районна борту винтового корвета «Хайфлайер». Присоединившись к небольшому англо-французскому соединению, блокировавшему проход в пролив, командир парохода Джон Мур сумел провести корабль ко входу в Керченскую бухту, оставаясь при этом вне досягаемости русских пушек на Павловском мысе[152].

11(23) апреля полковник Гордон и французский разведчик, представитель генштаба, полковник Жюль-Луи Десен приступили к работе. В ходе рекогносцировки особое внимание было уделено изучению русских приморских батарей и системы обороны Керченского полуострова. Был произведен точный подсчет орудий на Павловском мысе, а также на расположенной на мысе Ак-Бурун Николаевской батарее, где англичанин даже зафиксировал работы по срытию вершины древнего кургана. Помимо осмотра русских позиций на суше офицеры противника удостоверились в том, что преграда из затопленных судов была сильно повреждена минувшей зимой. В частности, в своем рапорте от 15(27) апреля сэр Гордон отметил лежавший на берегу остов парусника водоизмещением 300 тонн. Англичанин особо подчеркнул, что никаких работ по укреплению берега у Павловской батареи не велось и новых попыток преграждения в этом месте фарватера русскими не предпринималось[153].

Тем не менее, несмотря на значимость собранных сведений, оставался нерешенным еще один важный вопрос — определение наиболее подходящего для высадки десантного войска района на побережье. По мнению англичанина, следовало выбрать пункт южнее Павловского мыса, но при этом за пределом досягаемости орудий расположенной на нем батареи. Согласно предварительным наблюдениям сэра Гордона стратегически для этой операции наиболее подходило побережье в районе деревни Камыш-Бурун, однако у него имелись сомнения, смогут ли мелкосидящие пароходы приблизиться к берегу достаточно близко для высадки войск.

И тут англичанам помог случай: 12(24) апреля «Хайфлайер» захватил в районе Таклинского мыса каботажное судно, на борту которого находилась карета какого-то высокопоставленного господина. Как утверждает лондонская «Таймс», ее хозяином был не кто иной, как керченский градоначальник[154].

Находчивый Джон Мур тут же решил использовать трофей в «дипломатических» целях (turn it to a diplomatic use). В адрес керчь-еникальского градоначальника подполковника Антоновича было подготовлено весьма напыщенное послание, в котором командир «Хайфлайера» любезно разъяснял, что союзники вовсе не ведут войну против гражданских лиц, в связи с чем предлагали вернуть экипаж его многоуважаемому владельцу, дабы не лишать того его законной собственности. Англичане погрузили карету на винтовую канонерскую лодку «Вайпер» под командованием лейтенанта Армитиджа. В 10:30 на ее борт также перешли кэптен Мур, сэр Гордон и Десен, после чего корабль поднял белый флаг и отправился к Павловскому мысу[155].

В 11 часов утра на борт парохода поднялся российский офицер, которому было передано письмо для керченских властей, даже не подозревавших, какие «гости» присутствовали в тот момент на корабле и чем они занимались. Как свидетельствуют британские архивные документы, ответ на предложение англичан собственноручно подписал барон Врангель. Канонерке дали «зеленый свет», и «Вайпер» повез карету к мысу Камыш-Бурун, попутно занимаясь рекогносцировкой западной части Керченского пролива[156].

Благодаря этой военной хитрости у союзных инженеров не осталось никаких сомнений в том, что мелкосидящие пароходы могли свободно подойти к берегу на достаточно близкое расстояние. Помимо само собой разумеющихся промеров глубин и подсчета количества орудий на мысе Ак-Бурун уже после выгрузки трофея неприятельские разведчики проследили за движением кареты и смогли определить тип почвы, направление дороги, разность отметок и другие важные параметры. Так было выбрано точное место для десантирован^ морской берег вполне подходил для высадки, а дорога была пригодна для перевозки артиллерии — это также стало понятно из наблюдений за удалявшейся коляской керченского градоначальника[157].

Однако этим миссия Гордона и Десена не ограничилась — они произвели также рекогносцировку старой Еникальской крепости и расположенной на противоположном от нее берегу косы Чушки, где отметили повышенную активность: к косе часто подходили оборудованные подъемными кранами суда, шла выгрузка материалов, а в мелководной зоне пролива стояла техника, похожая на грузовую стрелу или сваепогружающую машину. Из этого Гордон сделал совершенно правильный вывод о ведущейся постройке новой батареи. Была изучена и позиция Георгиевской батареи около Нового карантина а Керчи. Не имея возможности рассмотреть сам город и не зная о существовании недавно устроенной 4-орудийной Приморской батареи, английский инженер пришел к заключению об отсутствии какой-либо защиты с той стороны[158]. Наблюдение за охранявшими пролив пароходами и вооруженными транспортами показало, что часть судов отряда контр-адмирала Вульфа была постоянно задействована в качестве буксиров для переброски строительных материалов к укреплениям, защищавшим Керченский пролив на высоте Еникале[159].

По итогам рекогносцировки сэр Гордон разработал план нападения на Керчь. Он отметил, что вся защита прохода в Азовское море сводилась к обороне морского побережья: «…батареи в основном расположены на небольшом возвышении над уровнем моря и обозреваются с возвышенностей в их тылу. Все орудия установлены по приморскому фасу, открыты с тыла и не прикрыты по суше редутами или земляными укреплениями на возвышенностях». Из этого следовал очевидный вывод о том, что сначала союзникам потребуется произвести высадку, затем — сломить возможное сопротивление русских войск, овладеть доминирующими над батареями высотами и, наконец, атаковать их с тыла. Особая роль отводилась винтовым канонерским лодкам — по занятии союзниками командных высот им надлежало максимально приблизиться к берегу и открыть по русским позициям продольный огонь. Согласно плану Джона Гордона после падения батарей должен был последовать молниеносный бросок на Еникале — для успеха будущей экспедиции скорость была особенно важна из-за опасений переброски русскими подкреплений с кавказской стороны Керченского пролива[160].

Мнение инженера подкреплялось и рапортом кэптена Мура: «Как только строящиеся в Еникале оборонительные сооружения будут вооружены, мы не сможем прорваться через этот проход и будем вынуждены ждать, пока наша армия не зайдет к ним в тыл со стороны Керчи. Таким образом, нами будет потерян один день, и, сохранив контроль над еникальским фарватером, русские смогут за это время успеть перебросить подкрепления с Кавказа. Кроме того, в этом случае пароходы противника могут успеть улизнуть»[161].

Около 1:30 пополудни «Вайпер» с союзными разведчиками на борту подошел к Южной косе (Тузле) и отправил одну из шлюпок для произведения промеров глубин. В 3:00 английский пароход доставил офицеров обратно к стоявшему в Черном море отряду и еще час спустя заступил на дежурство в районе Таклинского мыса[162]. Инженеры вернулись с подробным отчетом о проведенной рекогносцировке и точными чертежами русских береговых фортификаций, сделав совместное заключение о том, что для взятия этих укреплений понадобится не более 10–12 тысяч солдат[163].

Политическое значение этой рекогносцировки заключалось в том, что сомневавшемуся в целесообразности Керченской экспедиции генералу Канроберу был предъявлен отчет, подписанный не только английским инженером, но и французским разведчиком, благодаря чему у французского главнокомандующего больше не оставалось каких-либо оправданий для дальнейших задержек в проведении операции. Как свидетельствуют документы британского адмиралтейства, кэптен Мур помог полковнику Десену в составлении рапорта и постарался «направить наблюдения француза в нужном направлении (endeavoured to guide the Frenchman's observations in the right path)», что фактически стало второй военной хитростью в этом деле[164].

15(27) апреля Десен вернулся на борту парового шлюпа «Везувий» под Севастополь и представил своему командованию доклад, где, в частности, отметил, что укрепление Керчи и Еникале велось в ежедневном режиме, однако русские позиции еще не были готовы к отражению нападения. Особый акцент он сделал на регулярном перемещении баркасов между Таманью и Керчью. Французский разведчик завершил доклад следующим выводом: «На сегодняшний день нет ни малейшего сомнения в том, что помимо припасов, получаемых по Азовскому морю, русская армия поддерживает важные и ежедневные коммуникации с азиатским берегом через Таманский полуостров». Тем самым Десен повторил вывод англичан, что в случае вооружения Еникальской крепости новыми орудиями русские смогут не только лишить соединенную эскадру свободного прохода в Азовское море, но и выиграют необходимое время (один день) для переброски подкреплений с Таманского полуострова[165].

Так был дан старт Керченской экспедиции: 17(29) апреля Канробер дал свое предварительное согласие, а уже 19 апреля (1 мая) распорядился выделить французские войска для участия в операции[166].

Вот таким образом, как справедливо заметил корреспондент «Таймс», карета русского градоначальника проложила путь британскому флоту (the Governor's carriage made a track for the British fleet)[167]. В июне 1855 года это сообщение лондонской газеты было перепечатано «Русским инвалидом», который подверг критике Королевский военно-морской флот, не гнушавшийся никакими средствами для достижения результата: «Каков бы ни был способ, должно согласиться, по крайней мере, что откровенность признания поистине назидательна»[168]!

Позднее эпизод с каретой керченского градоначальника был упомянут в контексте «Гангеудского дела», широко освещавшегося российской и зарубежной прессой во время Крымской войны. Речь идет о получившем большой общественный резонанс инциденте, случившемся 24 мая (5 июня) 1855 года на Балтике. В этот день английский винтовой корвет «Казак» направил катер для уничтожения телеграфа, расположенного на берегу в районе полуострова Гангут (Ханко) Великого княжества Финляндского. Охранявшие побережье русские солдаты взяли в плен поджигателей сразу после их высадки на берег, а оставшиеся в шлюпке моряки были убиты или попали в плен после отказа сдаться. Согласно английской версии отряд лейтенанта Дженеста произвел высадку под белым флагом, однако был встречен ружейным огнем, в связи с чем в британской прессе подробности этого дела публиковались в специальной рубрике «Гангутская бойня (Hango Massacre)».

13(25) июня 1855 года в нижней палате британского парламента состоялись слушания по Гангутскому инциденту с участием представителей адмиралтейства. В числе прочего был зачитан ответ командующего русскими войсками в Финляндии на имя контр-адмирала Ричарда Дандаса, в котором генерал-адъютант Берг указал на регулярные злоупотребления англичанами белым флагом для замеров глубин. При этом речь шла именно о промерах около Керчи, в связи с чем парламентариями был задан прямой вопрос первому лорду адмиралтейства — сэру Чарльзу Вуду[169]. Тот полностью отверг зачитанные обвинения, солгав, что лично общался с офицером канонерской лодки, вошедшей на керченский рейд под белым флагом.

По утверждению Вуда, возврат трофея производился под пристальным вниманием русских, место выгрузки на берег было также определено российской стороной, в связи с чем сама возможность какой-либо военной хитрости категорически отрицалась. Сверх того, по заявлению представителей Королевского ВМФ, англичане не испытывали ни малейших затруднений в проведении промеров ни в дневное, ни в ночное время суток. Эта версия первого лорда адмиралтейства была представлена членам Палаты общин в качестве официальной и появилась на страницах «Таймс»[170].

Правда была раскрыта почти век спустя — в 1945 году, когда были опубликованы рассекреченные рапорты кэптена Мура и полковника сэра Гордона.

Перед самым началом экспедиции союзное командование приняло решение еще раз «сверить часы» и уточнить численность русских войск, дислоцированных на Керченском полуострове. Французский главнокомандующий получил сведения от татарского эмиссара о том, что в Феодосии находилось 12 000 солдат, а в Керчи и ее окрестностях — 15 000 солдат с очень большим количеством артиллерии (без указания точного числа орудий). Генерал Канробер немедленно перенаправил это шпионское донесение в британский генеральный штаб с просьбой поделиться сведениями, которыми располагали англичане, для сопоставления и анализа.

В свою очередь лорд Раглан запросил информацию у главы разведывательной службы, и 18(30) апреля в представленной английскому главнокомандующему секретной докладной записке Чарльз Кэттли определил количество русских сил в пределах 17 тысяч человек, из которых 3000, по его сведениям, располагались в Керчи, 1000 — в Феодосии и еще до 10 000 пехоты и 3000 кавалерии — в лагере у Аргина. Несмотря на то что англичанин получал свои данные из нескольких источников, они были сильно завышенными и на самом деле составляли не более 8 с половиной тысяч человек. По всей вероятности, Кэттли включил сюда не только силы у Аргина, но и у Карасубазара и даже более удаленные отряды. Количество артиллерии было также неверным — при имевшихся в распоряжении генерал-майора Сухотина восьми полевых орудиях у весьма удаленного селения Аргин и только четырех непосредственно в Камыш-Буруне разведчик сообщил о наличии у русских 50 полевых орудий[171].

Эта докладная записка моментально произвела удручающее впечатление на только что давшего свое согласие Канробера — в тот же день в секретном письме на имя лорда Раглана французский генерал выразил большое недоумение и сомнение в отношении успеха предстоящей экспедиции. По его мнению, в случае объединения русскими всех вышеперечисленных сил в одном месте у них получалось существенное превосходство — семнадцать тысяч против одиннадцати, и это притом, что союзники совершенно не имели кавалерии и лишь 24 полевых орудия против предполагаемых русских пятидесяти: «Вопрос серьезный и заслуживает здравого анализа. Я полностью признаю все выгоды, которые нам сулят в случае успеха Керченской операции, однако не кажется ли Вам, что в перечисленных мною выше обстоятельствах имеется множество случайностей, скорее противоречащих, нежели благоприятствующих успеху нашего дела? Именно таково мое личное мнение, и мне показалось, что генерал Браун склонен его поддержать. С другой стороны, поражение может иметь для союзных армий тяжкие материальные и моральные последствия…»[172]

Таким образом, представленная Кэттли сводка заронила зерно сомнения в размышления и без того колебавшегося французского военачальника. Лорду Раглану пришлось в очередной раз убеждать Канробера в успехе предстоящего предприятия — так, последнему была представлена новая информация — согласно уточненным данным британской разведки, основные силы Врангеля располагались в 32 милях, т. е. слишком далеко от места высадки, в то время как главный русский форпост — Павловская батарея — находилась всего лишь в 4 милях от Камыш-Буруна и была заранее обречена. Феодосийский отряд располагался еще дальше — в 74 милях от Керчи, и по-любому по своей малочисленности не смог бы оказать серьезного сопротивления предстоящей высадке союзных экспедиционных сил. Английский военачальник особо подчеркнул, что собранные из нескольких источников разведданные свидетельствовали об отсутствии каких-либо признаков сосредоточения русских войск в районе высадки, в связи с чем риск проведения операции считался минимальным[173].

В конечном итоге 19 апреля (1 мая) Франсуа Канробер повторно подтвердил свой приказ об участии французского корпуса в Керченской операции. В ночь на 20 апреля (2 мая) в штабы нескольких французских и английских полков поступил приказ о немедленной подготовке к погрузке войск на суда для участия в какой-то операции — ее цель до последнего момента держалась в строжайшем секрете. Участники предстоявшей экспедиции гадали относительно наиболее вероятного пункта их назначения, в числе которых назывались Ялта, река Кача, Перекоп и Одесса, однако большинство склонялось к тому, что это будут Керчь или Феодосия[174]. Помимо атмосферы полной секретности о значимости экспедиции говорит то, что фактически это была единственная крупная операция периода Крымской войны, организация и проведение которой шли под полным контролем британской военной разведки — так, например, по поручению лорда Раглана в первую Керченскую экспедицию на борту одного из кораблей эскадры был направлен сам Чарльз Кэттли, а в преддверии новой десантной операции командующий союзными экспедиционными силами генерал Браун получил четкие директивы британского главнокомандующего, основанные на разведданных главы SID[175].

Ранним утром 21 апреля (3 мая) в Балаклавской и Камышовой бухтах началась погрузка союзных экспедиционных сил на борт кораблей. Ввиду нехватки транспортов часть французских войск была взята на борт английских винтового линкора «Ганнибал» (620 чел.) и пароходофрегата «Террибл» (600 чел. и одна батарея)[176]. В Балаклаве остались четыре линкора и четыре парохода под общим командованием командира линейного корабля «Куин» Мичелла; французы оставили под Севастополем парусный линейный корабль «Фридланд», винтовой линейный корабль «Шарлемань» и пароходофрегат «Могадор», а в Камышовой бухте — винтовой линейный корабль «Алжир». После затопления 12–13(24-25) февраля еще трех кораблей число уцелевших русских линкоров в Севастопольской бухте сократилось до шести — «Чесма», «Ягудил», «Великий Князь Константин», «Императрица Мария», «Храбрый» и «Париж», возможность контратаки которых считалась крайне маловероятной. Господство союзников на морских путях сообщений и наличие баз флота на Крымском полуострове давали им возможность быть уверенными в полной безопасности переброски войск к месту высадки в Керченском проливе.

В 6:40 вечера большая союзная флотилия примерно из 30 кораблей покинула якорную стоянку у Херсонеса. На борту соединенной эскадры находилось 11-тысячное войско, состоявшее из 8 с половиной тысяч французов с тремя артиллерийскими батареями и 2 с половиной тысяч англичан с одной батареей[177]. В районе высадки эту флотилию уже поджидали «Спитфайр» и «Фюльтон». Для того чтобы сбить русских с толку, союзная эскадра ушла с зажженными сигнальными огнями на север в направлении Одессы. В 9:00 пополудни все сигнальные огни были потушены, а флотилия развернулась и взяла курс на Керчь[178].

Однако военная хитрость с ложным маневром сыграла с союзниками злую шутку — путь флотилии удлинился как минимум на 4 часа, и на следующий день, 22 апреля (4 мая), неверно интерпретировав телеграфное сообщение из Парижа[179], генерал Франсуа Канробер отдал приказ об отзыве французской части экспедиционных сил. Он отправил на борту авизо «Дофен» капитан-лейтенанта Мартена со срочной депешей на имя вице-адмирала Брюа. Посыльный успел догнать флотилию на самом входе в Керченский пролив. Через какие-то полчаса с этой армады к берегу уже могли отправиться первые десантные партии, но… этого времени у командующих экспедиционным корпусом не оказалось.

Получив депешу французского главнокомандующего, 23 апреля (5 мая), вице-адмирал Брюа был вынужден сразу отдать своим кораблям приказ повернуть назад и возвращаться в Камышовую бухту, где была расположена главная стоянка французского флота. В обоснование причины отзыва французских сил Канробер представил Брюа и фельдмаршалу лорду Раглану следующую телеграмму за подписью Наполеона III: «Настал момент выходить из (45), где Вы находитесь. Крайне важно перейти в наступление (450). Как только к Вам присоединится резервный корпус, соберите все имеющиеся у Вас силы и не теряйте ни одного дня. Я очень сожалею о том, что не могу лично приехать в Крым». Цифры в скобках не смогли расшифровать из-за неверного кода, и история умалчивает, какое важное сообщение хотел передать французский император, однако, изучив текст переданной телеграммы, сэр Лайонс высказал уверенность в том, что, скорее всего, в ней, наоборот, говорилось о выходе из бездействия (число «45» в тексте) и переходе в наступление[180].

Поскольку речь шла о возвращении половины соединенной эскадры и ¾ войск, повернуть назад пришлось и англичанам — к тому же значительная часть французских войск находилась на борту линкоров Ее Королевского Величества. Не знавшие всех перипетий этого дела участники операции были в полном недоумении, и большинство решило, что сам подход к Керчи был частью какой-то военной хитрости (ruse de guerre), и уж теперь-то корабли с десантным войском отправятся к подлинному месту назначения — Николаеву или Перекопу[181].

Русские наблюдательные посты зафиксировали прохождение всей этой армады с десантным войском мимо города Ялты, однако царское командование упорно не желало верить в возможность неприятельского вторжения в Азовское море, полагая, что целью экспедиции должна была стать Анапа[182]. В своем донесении на имя князя Горчакова барон фон Врангель сообщал: «23-го апреля с Таклинского маяка мне донесли, что на горизонте показался неприятельский флот в количестве до 50 вымпелов, но суда эти, не подходя к Керчи, в тот же день вечером взяли направление на Южный берег Крыма»[183]. 24 апреля (6 мая) союзная флотилия вернулась под Севастополь.

О неудаче первой Керченской экспедиции не было упомянуто ни во французских, ни в английских официальных бюллетенях. Зато это молчание было с лихвой компенсировано бурным негодованием на страницах иностранных газет. Весьма показательно сообщение, опубликованное в передовой статье турецкой «Журналь де Константинополь» от 5(17) мая. Как свидетельствует это издание, в турецкой столице известие об отмене операции, которой придавалось такое большое значение, и отзыв экспедиционных сил произвели сенсацию. Союзники, как утверждается, были полностью уверены в своем успехе. Предполагалось достичь всех поставленных задач при минимальных потерях, в частности турецкая пресса была осведомлена о том, что гарнизон Керчи состоял всего лишь из 1500 солдат, а в самом городе находилось огромное количество провианта, амуниции и казенных денег, принадлежавших российской армии в Крыму[184].

Газетчики осыпали союзных главнокомандующих насмешками — так, лондонская «Стандард» подшутила, сочинив целое донесение на тему отзыва Керченской экспедиции, будто бы полученное от самого лорда Раглана, датировав его 26 апреля (8 мая). Журналисты этого издания так мастерски воспроизвели тон и манеру британского фельдмаршала, что ряд французских газет, в их числе официальный «Монитер», поспешили его перевести и опубликовать как подлинное! Очевидно, они не совсем поняли насмешек, иначе бы усомнились в том, что лорд Раглан мог сказать следующее: «Керченская экспедиция, милорд, блистательно исполнила свое дело, даже видела издали что-то похожее на Керчь, и возвратилась благополучно, не потеряв ни одного человека… Снаряжая экспедиционный отряд, я нарочно включил в него побольше горных шотландцев, в уверенности, что их костюм наведет страх на русских и что черкесы, завидя этот костюм со своего берега, почувствуют особенное влечение к союзникам… Генерал сэр Дж. Браун, достоинства и заслуги которого я высоко ценю, отзывается с величайшей похвалой о воинственном духе экспедиционного отряда, особенно о ловкости, с какой наши храбрые солдаты носят свои кивера…»[185]

Газетчики отшутились и по поводу многочисленных снабженческих служб и наземного транспорта, на которых была возложена перевозка багажа «в том случае, если бы уровень моря резко понизился и осталось только голое дно, что, как сообщается, происходит в тех местах достаточно часто». В дополнение к этому импровизированному «донесению» шутники сочинили и ответную «благодарственную» депешу за подписью начальника генерального штаба Симпсона, которая заканчивалась следующим образом: «Лорд Раглан собрал образцы песка и проч. со дна моря, покорение которого стало блестящим результатом этой удивительной и храброй экспедиции…»[186]

После того как правда вскрылась, перепечатавшие «донесение» французы переложили вину на переводчиков: «Мы, французы, как известно, воображаем себе, что у нас больше остроумия в мизинце, нежели у прочих смертных в целой руке, и, быть может, это безмерное тщеславие объясняет лучше всех философических и политических причин, почему мы при всяком случае, в мелочах и важных делах, так легко поддаемся обману. Но еще хуже наша привычка выходить из себя и бесноваться, когда увидим, что нас обманули, вместо того чтобы скрыть свою досаду и посмеяться вместе с насмешниками. Лондонская газета Standard своим поддельным донесением лорда Раглана одурачила все наши газеты, не исключая официального "Монитера". Конечно, неожиданный успех шутки газеты Standard не приносит особой чести уму наших газетчиков, но всего уморительнее их гнев и то, как они стараются оправдаться перед читателями. Они единогласно объявляют, что вовсе не читали этого донесения до его напечатания; слыхали-ль вы когда о чем-нибудь подобном и что вы скажете о редакциях, которые печатают статьи, не читая их? Но этого мало: редакторы наших газет нападают на контору для переводов и обвиняют ее в этом промахе»[187].

Помимо французов этой же уловке поддались и редакторы ряда немецких газет, которые также опубликовали данное сочинение, решив, что британский главнокомандующий счел нужным прикрыть дело шутками.

Отзыв первой Керченской экспедиции вызвал бурю недовольства в армии и военно-морском флоте союзников и ускорил отставку Франсуа Канробера, который 4(16) мая 1855 года сдал командование над французскими силами в Крыму генералу Жан-Жаку Пелисье.

В Керченском проливе остался «Спитфайр», чей командир Спратт следил за происходящим на берегу и 27 апреля (9 мая) отметил скопление русских войск и кавалерии со стороны Феодосии, готовившихся, по его мнению, к отражению новой высадки. На следующий же день контр-адмирал Лайонс отправил срочную телеграмму в Лондон на имя первого секретаря адмиралтейства с просьбой возобновить экспедицию до того, как о ней напишут английские газеты[188].

В мае 1855 года общая численность русских войск на протяжении от Феодосии до Керчи составляла примерно 8500 человек. Военным министерством предполагалось их следующее распределение:

1) Гарнизон Феодосии.

В Феодосии под начальством коменданта, генерал-майора Хржановского размещались % Таврического гарнизонного № 41 батальона, Феодосийская инвалидная команда, команда Таврической полубригады пограничной стражи и роты карантинной стражи, а также две сотни Донского казачьего № 67 полка.

2) Гарнизон Керчи вместе с Еникале и Павловской батареей.

С сентября 1854 года Керченский отряд возглавлял генерал-майор Лобко, а в апреле 1855 года его сменил присланный в Керчь полковник Карташевский, также вступивший в должность заведующего артиллерией в Восточной части Крыма. Этот отряд состоял из гренадерской роты Черноморского линейного № 9 батальона, Керченского внутреннего гарнизонного полубатальона, Керченского полубатальона карантинной стражи, Черноморского казачьего пешего № 9 батальона, Черноморского казачьего пешего № 5 батальона, шести команд Азовского казачьего войска, а также одной роты Керчь-Еникальской полубригады пограничной стражи. При этом же отряде в селении Камыш-Бурун и Старом Карантине были дивизион Черноморской казачьей конно-артиллерийской 11-й батареи и Черноморская казачья 1-го комплекта пешая ракетная команда.

3) Отряд под непосредственным начальством командующего войсками в Восточной части Крыма барона фон Врангеля.

В лагере при селе Парпач под начальством генерал-майора Вагнера стояли два Черноморских линейных батальона (№ 5 и № 15) при 8 орудиях 3-й легкой батареи № 17 артиллерийской бригады. В лагере при Аргине находился кавалерийский отряд, состоявший из двух сводных казачьих бригад. Первая была под командованием генерала Ребиндера и состояла из 10 эскадронов Драгунского принца Эмилия Гессенского полка и 8 эскадронов гусарского гросс-герцога Саксен-Веймарского полка с № 26 легкой конно-артиллерийской батареей. Второй сводной казачьей бригадой командовал подполковник Жилинский. В его подчинении было шесть сотен Донского казачьего № 65 полка, четыре сотни сводного Черноморского казачьего конного полка, а также 8 орудий Донской конно-артиллерийской легкой № 4 батареи. Кроме того, для связи между войсками («летучей почты») и наблюдения за берегом моря от Феодосии до Судака и от Феодосии до Карасубазара располагались две сотни Донского казачьего № 67 полка. В свою очередь, на две сотни Донского казачьего № 65 полка было возложено содержание летучей почты от Керчи до Феодосии[189].

Несмотря на такое «быстрое» название, этот вид связи был далеко не безупречным. Вот что об этом сообщает в своем рапорте командующий Феодосийским подвижным отрядом генерал-майор Вагнер: «Замечено, что казаки на летучих постах развозят корреспонденцию чрезвычайно неисправно, так что многие конверты доставляются из Керчи в Парпач на 3-й день; прошу <…> обратить на это обстоятельство особенное внимание и строжайше подтвердить, чтобы на летучих постах конверты отнюдь не были задерживаемы, но возились бы с должною скоростью, что весьма важно при настоящих военных обстоятельствах»[190].

Вместе с тем союзные войска полным ходом вели подготовку к новой операции. Все детали были обозначены уже 8(20) мая на совещании высшего командного состава антирусской коалиции, а утром 10(22) — го началась повторная погрузка экспедиционных войск на корабли. В ночь с 10(22) на 11(23) мая флот союзников (на этот раз состоявший из 56 кораблей) покинул Балаклаву и Камышовую бухту и отправился во вторую Керченскую экспедицию. Под Севастополем было оставлено соединение из шести кораблей под общим командованием кэптена Мичелла: английские линкоры «Куин», «Лондон», «Родни», шлюпы «Инфлексибл» и «Спайтфул», а также французский линкор «Жан Бар»[191].

Соединенным англо-французским флотом, направленным к Азовскому морю, командовали контр-адмирал сэр Эдмунд Лайонс (Великобритания) и вице-адмирал Арман Жозеф Брюа (Франция). В распоряжении англичан имелись шесть винтовых линейных кораблей: «Ройял Альберт» (на нем держал свой флаг Лайонс), «Ганнибал», «Алжир», «Агамемнон», «Сен-Жан д’Акр», «Принцесс-Ройял», паровые фрегаты, корветы и шлюпы «Сайдон», «Вэлорус», «Леопард», «Трибьюн», «Саймум», «Фьюриес», «Хайфлайер», «Террибл», «Миранда», «Сфинкс», «Спитфайр», «Гладиатор», «Везувий», «Керлью», «Своллоу», «Карадок», «Стромболи», «Ардент», канонерские лодки «Рэнглер», «Вайпер», «Линкс», «Рекрут», «Эрроу», «Снейк», «Бигль», а также пакетботы «Бэнши» и «Медина».

Французская эскадра включала в себя три винтовых линкора: «Монтебелло» (флаг вице-адмирала Брюа), «Шарлемань» (флаг контр-адмирала Шарне) и «Наполеон»; тринадцать паровых фрегатов и корветов: «Касик», «Помон», «Декарт», «Могадор», «Каффарелли», «Ульоа», «Асмодей», «Флежетон», «Примоге», «Бертолле», «Велос», «Лаплас», «Ролан»; семь авизо: «Милан», «Межер», «Катон», «Брандон», «Люсифер», «Фюльтон» и «Дофен». Помимо перечисленных боевых кораблей в экспедиции приняло участие свыше 10 крупных транспортных судов.

Десант, взятый на борт кораблей, состоял из французской дивизии генерала Д’Отмара (бригады Ниоля и Бретона, 5-й и 14-й батальоны егерей, 19-й, 26-й, 39-й и 74-й линейные пехотные полки с тремя батареями); турецкой дивизии Решид-паши с батареей и бригады шотландских горцев (42-й, 71-й и 93-й полки) с батареей и полуэскадроном гусар. В общей сложности десантные силы противника составили 15 тысяч человек, из которых было 7 тысяч французов, 5 тысяч турок и 3 тысячи англичан. Привлечение дополнительных турецких сил было вызвано решением оставить в Керчи оккупационный контингент для удержания полуострова, в то время как все английские и французские войска предполагалось по завершении операции вернуть под Севастополь. Верховное командование экспедиционным корпусом осуществлял английский генерал сэр Джордж Браун.

Тем не менее если бы не решительность Пелисье, вторая экспедиция могла также сорваться — в последний момент ее проведению опять чуть было не помешал злополучный телеграф. 11(23) мая из дворца Тюильри поступила очередная телеграмма, отправленная Наполеоном III. Французский император выразил озабоченность «бесполезным ослаблением» (affaiblir inutilement) основных сил за счет отправки 14 тысяч солдат в Керчь, завершив свое послание следующими словами: «…никто не стал бы добровольно ослаблять свои силы накануне решающей битвы. Еще раз хорошо все обдумайте»[192].

Как уже было сказано ранее, примерное место высадки было выбрано союзными адмиралами еще в феврале-марте 1855 года на основе многочисленных рекогносцировок, проведенных капитанами Спраттом и Ле Бри, и окончательно определено в апреле полковником сэром Гордоном, однако, чтобы сбить с толку русское командование, утром 11(Ж мая армада прибыла в Феодосийскую бухту, где провела весь день до наступления темноты.

На пути к Керченскому проливу флотилия была окутана сильным туманом, но скорость продвижения от этого практически не уменьшилась. Французский историк Де Дама даже приводит весьма курьезную деталь — ввиду сложившихся погодных условий вице-адмирал Брюа отдал приказ корабельным музыкантам играть определенные мелодии, по которым он мог понимать местоположение пароходов и отдавать им приказы[193].

На рассвете 12(24) мая, в день рождения королевы Виктории, союзный флот стал у Таклинского мыса, после чего начал выгрузку войск в тихой бухте между селом Амбелаки и мысом Камыш-Бурун, к юго-западу от Павловского мыса. Английские и французские корабли, выстроившись в одну линию с берегом, открыли сильный огонь. Место высадки было выбрано с тем расчетом, чтобы зайти в тыл наиболее сильной из батарей — Павловской — и овладеть ею, а потом тут же двинуть пехоту дальше по побережью пролива к Керчи и Еникале. Французский капитан 1-го ранга Жюрьен де ла Гравьер, занимавший должность начальника штаба вице-адмирала Брюа, перешел вместе с генералом Д'Отмаром на авизо «Межер» и командовал оттуда выгрузкой всех союзных войск. С английской стороны за проведение десантной операции отвечали контр-адмирал Стюарт и кэптен Пасли.

Несмотря на то что за три недели до этого союзники ясно дали понять свои намерения первым визитом флотилии, к встрече второй экспедиции русские оказались по-прежнему не готовы. Командующие проявили полную халатность, не сделав никаких распоряжений о введении режима чрезвычайной готовности или об эвакуации присутственных мест керчь-еникальского градоначальства, а рассредоточенные по всему полуострову войска не были подтянуты к наиболее вероятному району высадки.

Также не было объявлено повышенной боеготовности на кораблях отряда контр-адмирала Вульфа. В Керчи находились транспортный пароход «Бердянск», принадлежавший керчь-еникальскому градоначальству гражданский пароход «Донец», а также завершавший ремонт в керченском адмиралтействе военный пароход «Могучий»; у Еникале стояла основная часть отряда: пароходы «Молодец», «Боец», «Колхида» и «Аргонавт», транспорты «Доб», «Гостогай», «Бзыб» и «Арагва», занимавшая брандвахтенный пост лоц-шхуна «Астролябия», а также несколько купеческих судов[194]. Еще один пароход и три парусных судна находились во внутренней части Азовского моря. Там же были и восемь канонерок Азовской гребной флотилии, готовых направиться в Керчь.

11(23) мая из неприятельских пароходов, которые на протяжении нескольких месяцев ежедневно стояли у Таклинского мыса в количестве от четырех до шести, остались только два, а ночью и те ушли в Черное море. В день нападения союзников, 12(24) мая, дежурившим кораблем был транспорт «Доб», однако ввиду того, что он, как и все остальные русские суда, стоял на еникальском рейде, а не у входа в Керченский пролив, а также из-за сильного тумана неприятель был обнаружен с моря только в 9:30 утра. Донесение с берегового поста также поступило слишком поздно — в то время, когда соединенная англо-французская флотилия в числе до 70 вымпелов уже была на высоте Таклинского маяка[195].

На горе Митридат был поднят сигнальный флаг, судам был отдан приказ быть готовыми к действию, а пароходам — развести пары. В Камыш-Буруне непосредственно в распоряжении полковника Николая Карташевского находились следующие войска: 2 роты Керченского внутреннего гарнизонного полубатальона, 4 роты Черноморского казачьего пешего № 5 батальона, 3 роты Черноморского казачьего № 9 батальона, а также 4 орудия Черноморской конно-артиллерийской № 11 батареи. К этим войскам затем присоединились еще две сотни Донского казачьего№ 65 полка, занимавшие наблюдательные посты по берегу Черного моря. Таким образом, в общей сложности для противодействия высадке союзного десанта в Камыш-Буруне русские могли выставить отряд численностью около 2500 человек[196].

Кроме того, в самой Керчи под начальством градоначальника Антоновича осталось до 300 человек, в Еникале под командованием подполковника Белизо — до 350 человек, на Павловской, Николаевской и Георгиевской батареях — всего вместе до 400 человек[197]. Все остальные части Керченского отряда были оставлены на своих местах. Врангель не решился трогать Феодосийский отряд генерал-майора Хржановского и направленные из Карасубазара подкрепления под командованием генерал-майора фон Вреде — драгунский полк принца Эмилия Гессенского и две казачьи сотни Донского казачьего № 53 полка. Находившиеся в селении Аргин гусарский полк гросс-герцога Саксен-Веймарского и Донская резервная конно-легкая № 4 батарея были подтянуты только к Султановке.

Прибыв в Камыш-Бурун, полковник Карташевский доложил о том, что англо-французский флот входил в Керченский пролив, огибая Таклинский мыс и оставив вдали свои большие корабли, а на бортах и на буксире у всех пароходов имелись в полной готовности десантные суда. В следующем донесении командующего Керченским отрядом сообщалось о том, что неприятельский флот уже миновал мыс Эльтиген и остановился напротив Камыш-Буруна, приступив к обстрелу берега и спуску на воду десантных судов. Передовые канонерские лодки союзников двинулись к Старому Карантину и открыли огонь по войскам расположенного там русского отряда[198].

Спустя некоторое время Карташевский получил следующее предписание от Врангеля: «Имея в виду значительное превосходство неприятельского десанта над нашими силами и средствами обороны, я вынужденным нахожусь решиться на крайние меры: в случае истощения Вами всех усилий к противодействию неприятелю и решительного перевеса успеха действий на его сторону предписываю Вашему Высокоблагородию:

1) Испортить на батареях все орудия, заклепать их и отбить цапфы; порох же и все снаряды уничтожить;

2) Все имеющиеся в кругу расположения вверенного Вам отряда запасы продовольствия и фуража уничтожить;

3) По исполнении сего со вверенными Вам войсками отступать по направлению к Аргинской станции, стараясь поспешнее присоединиться к резерву…»[199]

Англо-французская армада перестроилась в две колонны, где в первой находились мелкосидящие паровые суда во главе со «Спитфайром» кэптена Спратта, а во второй — винтовые линейные корабли и пароходофрегаты во главе с флагманским «Ройял Альбертом». Согласно утвержденной диспозиции союзники предполагали сразу же высадить три тысячи пехотинцев под прикрытием тяжелых орудий пароходов соединенной эскадры. В шканечном журнале «Молодца» действия противника описаны следующим образом: «Неприятельские корабли, пройдя Таклинский маяк, стали на якорь в линию по положению берега, прочие же суда смотря по глубине становились на якорь, протянув линию до Старого Карантина и таким образом расположив себя, приступили к свозу своего десанта на берег»[200].

Ни на суше, ни на море союзникам некому было оказать сопротивление, и после подготовительного артиллерийского обстрела побережья первыми в 10 часов утра под возгласы «Да здравствует Император!» на берег ступили отряды французов — 5-й стрелковый батальон и четыре роты 14-го батальона[201]. Вот как описывает дебаркацию неприятельских войск корреспондент французской «Патри»: «…вскоре первые шлюпки собрались вокруг "Фюльтона", направились в сторону прибрежной полосы, и уже какое-то мгновение спустя наши солдаты высадились на берегу, не сделав ни единого выстрела». Почти одновременно с французами, но несколько южнее начали высадку шотландские горцы Кэмерона. С занятых пароходами позиций захватчикам было удобно прикрывать продолжавшуюся выгрузку войск, орудий и лошадей.

После построения на берегу генерал Д'Отмар сразу отправил своих солдат занять стратегически выгодную господствующую высоту, лежавшую над деревней Камыш-Бурун: «Происходит построение; берег превращается в большой муравейник, <…> наши стрелки отправляются к деревне и к гребню возвышенностей. Мы установили контроль над территорией без какого-либо противодействия со стороны противника. После формирования походных колонн войска двинулись дальше, и к вечеру две трети экспедиционного корпуса стали лагерем около древних курганов»[202].

Помещиком, владевшим деревней Камыш-Бурун, был месье Олив, имевший до 1815 года французское подданство. После службы под знаменами императора Наполеона I иностранец перебрался в Россию, был назначен адъютантом к Великому князю Константину Павловичу и к началу Крымской войны занимал пост Таврического предводителя дворянства.

Как только союзные пароходы открыли канонаду, жители «французской» деревни начали собирать пожитки, укладывая их на повозки и открытый экипаж. Подводы, нагруженные вещами, и дворовые крестьяне успели выехать вовремя, а задержавшийся в поместье коллежский асессор Леонтьевский был взят высадившимися на берег французами в плен. Несмотря на то что он работал в имении просто в качестве домашнего наставника, противника заинтересовали его род занятий, звание и сведения о владельце Камыш-Буруна. Свободно владевший французским языком Леонтьевский был поневоле вынужден предстать перед генералом Д'Отмаром. В ходе беседы с командующим французскими экспедиционными силами педагог нарочно подробно рассказал о г-не Оливе, истории его семьи, а также о том, что во Франции у последнего оставалось небольшое имение и множество родственников. Леонтьевский рассчитывал таким образом спасти имение помещика от разорения оккупантами.

Французский генерал отправил педагога к начальнику экспедиции, английскому генералу Брауну, а оттуда после очередного допроса — на борт стоявшего в Камыш-Бурунской бухте парохода «Сфинкс». Пробыв «в гостях» у английских офицеров несколько дней, Леонтьевский был отпущен только 21 мая (2 июня). Вернувшись осмотреть экономию, он с удивлением обнаружил, что все его рассказы о французе — владельце поместья оказались совершенно напрасными и незваные гости оставили страшные следы грабительства: в домах были вынуты стекла и рамы, выломаны двери, вся мебель украдена, весь хлеб расхищен, а строения разрушены[203]. Как мы узнаем дальше, такая же печальная участь ожидала и Керчь с Еникале.

Вернемся, однако, к продолжавшейся в Камыш-Бурунской бухте дебаркации союзников. Положение керченского гарнизона было совершенно безвыходным с первого же момента высадки десанта. С утра, после получения известия о прибытии неприятельских судов к Камыш-Буруну, на Павловской батарее находились командующий Керченским отрядом (по совместительству являвшийся также начальником артиллерии в восточной части Крыма) полковник Карташевский и его помощник, штабс-капитан Мартынов. Непосредственно артиллерийскими расчетами на батарее командовал лейтенант флота Хадыкин. Выбранные союзными пароходами позиции находились далеко за пределами досягаемости орудий на Павловском мысе — только одна английская канонерская лодка приблизилась на расстояние пушечного выстрела и, обменявшись с русскими несколькими залпами, удалилась[204]. Карташевский начал отступление на большую феодосийскую дорогу и в своем последнем донесении с передовой позиции сообщил о том, что противник произвел высадку около 18 тысяч человек на равнине у Камыш-Буруна и продолжал десантную операцию, а колонны союзных войск уже шли по берегу моря к Старому Карантину под прикрытием корабельной артиллерии[205].

Прибыв к Павловскому мысу, Врангель узнал о том, что передовые подразделения вынужденно отступили, и убедился в очевидном — экспедиционные силы союзников двигались в тыл Павловской и Николаевской батарей. При получении в это же время ложного донесения начальника главного штаба генерал-адъютанта Коцебу об отплытии из Севастополя 25-тысячного войска[206] (на самом деле — около 15 тысяч) командующему войсками в Восточной части Крыма не оставалось ничего, кроме как сдать город без боя. Он отдал скорые распоряжения об уничтожении береговых батарей и предписал контр-адмиралу Вульфу действовать по обстоятельствам. Тогда же генерал-лейтенант Врангель лично приказал смотрителю керченского провиантского магазина подполковнику Дандри тотчас приступить к уничтожению казенных запасов, а также предписал воинскому начальнику подполковнику Белизо истребить при отступлении и еникальский казенный магазин[207].

Заметим, к слову, что, по свидетельству поручика фон Крита, одного из непосредственных участников событий 12(24) мая, офицерский состав не мог знать о намерении Врангеля так скоро оставить Керчь и Еникале, поэтому все оставались на своих местах и ждали дальнейших распоряжений военного начальства. Вернувшись утром с Павловской батареи в город, Крит доложил подполковнику Антоновичу и многим другим старшим по званию лицам о начале высадки неприятельского десанта в Камыш-Буруне, однако в Керчи тревогу не били и красный флаг на горе Митридат был снят[208].

Убедившись в том, что десантная операция началась успешно, союзные адмиралы отправились на рекогносцировку русских укреплений на мысе Ак-Бурун. Арман-Жозеф Брюа в сопровождении контр-адмирала Шарне и других командующих офицеров перешел на корвет «Лаплас», а британский контр-адмирал Лайонс перенес свой флаг на шлюп «Миранда». В то время как основная часть кораблей союзников была тем или иным образом задействована в высадке войск, несколько винтовых канонерских лодок направилось к батарее на Павловском мысе. Однако еще до того как они к ней приблизились, в 13 часов 45 минут, последовала череда взрывов пороховых погребов, означавшая оставление русскими этой позиции. Во избежание окружения противником командир батареи двинулся вместе со своим отрядом к Султановке на соединение с основными силами генерал-лейтенанта Врангеля.

Утром, по появлении неприятельского флота у входа в Керченский пролив, начальник морских команд и керченского адмиралтейства капитан 1-го ранга Степан Деантуани получил директиву командующего войсками в восточной части Крыма генерал-лейтенанта Врангеля об истреблении всего казенного имущества. В соответствии с данным приказом были заклепаны пушки, уничтожены все материальные запасы адмиралтейства, какие возможно было уничтожить, а также имущество в провиантских складах. Все находившиеся в Керчи денежные суммы и городской архив решили эвакуировать морским путем в один из азовских портов. Небезынтересно, что генерал-адъютант Хомутов еще 10(22) марта 1855 года, т. е. за два месяца (sic!) до нападения союзников, велел задействовать черноморские транспорты «Аккерман» и «Арагва» для вывоза в один из портовых городов Азовского моря всего казенного имущества керченского адмиралтейства и письменных дел[209].

Документы свидетельствуют о том, что как минимум еще одно аналогичное распоряжение было дано 13(25) марта вице-адмиралом Серебряковым: «По близости опасности для г. Керчи от нападения неприятеля и затруднительности способов, во время самой тревоги и сражения к спасению важнейших дел, сумм и более ценного казенного имущества <…> наказной атаман войска Донского, по представлению начальника Черноморской береговой линии, распорядился о перевозке 13-го минувшего марта на паровой шхуне "Аргонавт" важнейших дел, сумм и более ценного казенного имущества означенных мест в Бердянск до минования опасности для г. Керчи…»[210]

Тем не менее после передачи командования барону фон Врангелю об этих приказах благополучно забыли и вспомнили лишь спустя несколько дней после «фальшстарта» первой Керченской экспедиции англо-французов. При этом капитан Деантуани проявил очевидную недальновидность, начав эвакуацию имущества, «в котором не может в скором времени встретиться надобности», вместо спасения ценностей, документов или дорогостоящих материалов. Отправленный по его распоряжению транспорт «Аккерман» успел сделать только один рейс и вечером 2(14) мая доставил в Таганрог из кавказского и черноморского запасов инструменты, посуду, паруса, мебель, цепи, железные якоря и орудия с затопленных в Керченском проливе транспортов «Мамай», «Субаши», «Цемес» и «Кадос», 36 мешков письменных дел начальника морских команд и адмиралтейства в Керчи, а также часть провизии — 1824 пуда гороха и 30 пудов соленого мяса. Все вышеперечисленное было передано командиром корабля, лейтенантом Карлом фон Вейсенбергом, в казенный магазин Таганрогского морского комиссионерства в ведение подполковника Ивана Вердемана[211]. Никаких иных заблаговременных мер по вывозу из Керчи государственного имущества и ценностей предпринято не было.

Утром 12(24) мая, после сообщения о подходе союзного флота, командир стоявшего на керченском рейде парохода «Бердянск» лейтенант Свешников получил приказ барона Врангеля немедленно развести пары и перейти в распоряжение исполнявшего обязанности керчь-еникальского градоначальника, подполковника Антоновича для принятия на борт казенных сумм и письменных дел всех керченских присутственных мест и отдельных ведомств. По прибытии из Еникале винтовой шхуны «Аргонавт» погрузку следовало немедленно прекратить, после чего «Бердянск» с принятыми ценностями и имуществом должен был отправиться в Таганрог. Основную же часть дел должен был забрать «Аргонавт».

Таким образом, на командира «Бердянска» была возложена весьма ответственная миссия по спасению сумм и дел штаба Черноморской береговой линии, адмиралтейства и керченских присутственных мест. В 10 часов утра был отдан приказ грузить ценности на ошвартованный у деревянной адмиралтейской пристани пароход, и к полудню значительная часть сумм уже была на его борту. В погреб кают-кампании к находившемуся там бочонку с серебром (2500 рублей) начальником адмиралтейства Деантуани были погружены три мешка с серебряными монетами (2232 рубля). Помимо этого им же были доставлены кредитные билеты на общую сумму в 4 тысячи рублей серебром, а при нем самом остался еще 971 рубль казенных денег[212].

По распоряжению дежурного штаб-офицера Дмитрия Миргородского, в караул для охраны денежных сумм и шнуровых книг были назначены унтер-офицер Филипов и два рядовых. Около 11:00 к пароходу для передачи казенных сумм и дел таможенного ведомства прибыл сам управляющий Керченской портовой таможней коллежский советник Рогали. Их погрузка на борт «Бердянска» была закончена к 12 часам пополудни[213].

В 11:45 от эскадры русских пароходов, стоявших на еникальском рейде, отделился один из кораблей. Командовавший винтовой шхуной «Аргонавт» капитан-лейтенант Егор Серебряков получил запоздалое предписание контр-адмирала Вульфа направиться в Керчь в распоряжение подполковника Антоновича[214]. В ожидании прихода этого судна керченская пристань уже была завалена письменными делами всех присутственных мест. «Аргонавт» прибыл в первом часу пополудни и стал на якорь между адмиралтейством и приморской городской батареей. На его борт с шаланды сразу же начали перегружать дела штаба Черноморской береговой линии и городской архив.

Тем временем керченские жители буквально штурмовали «Бердянск», пытаясь попасть на борт. Ввиду воцарившегося хаоса примерно около 1:30 пополудни были убраны пароходные сходни, корабль снялся с якоря и отошел от пристани на панер. Несмотря на то что утром Платон Антонович распорядился прекратить погрузку сразу же по приходу «Аргонавта», позднее он изменил свое решение и приказал продолжить доставку дел и денежных сумм на «Бердянск». Сначала на борт были дополнительно привезены сундуки и чемоданы с деньгами и делами таможенного ведомства, а после прибытия на берег казначея керчь-еникальского градоначальства Дмитрий Свешников вернулся на пристань и принял от него еще одну запечатанную шкатулку[215].

По свидетельству капитан-лейтенанта Серебрякова, около 2:30 пополудни прогремели сильные взрывы, означавшие подрыв батареи на Павловском мысе. Поскольку командование оставило первую линию обороны без боя, это существенно уменьшило количество возможных комбинаций для русских кораблей. Контр-адмирал Вульф отдал приказ затопить в Керченском проливе у Еникале транспорты, а стоявшие на еникальском рейде вооруженные пароходы увести в Бердянск, но только для того, чтобы уничтожить их там вместе со всеми припасами, материалами и багажом[216].

После бессмысленной траты драгоценного времени на перегрузку архивов с шаланды на борт парохода единственным оставшимся для «Аргонавта» выходом было незамедлительно следовать к Еникале на соединение с отрядом контр-адмирала Вульфа. После согласования прекращения погрузки с Антоновичем винтовая шхуна взяла на буксир шаланду с оставшейся на ней большей частью груза, снялась с якоря и покинула керченскую пристань, направившись к Еникале. Около 3 часов пополудни пароход был уже на ходу[217].

Через некоторое время после ухода «Аргонавта» и взрыва батарей на Павловском мысе командир «Бердянска» распорядился поднять якорь и подойти ближе к «Могучему», чтобы передать капитан-лейтенанту Кушакевичу приказ перевезти на берег команду для присоединения к керченскому гарнизону и сжечь пароход. Потом, пройдя 50 саженей, Свешников отдал команду остановить пароход и спустить на воду шлюпку, на борту которой отправился на переговоры с Кушакевичем. Спустя примерно 10–15 минут началась доставка экипажа «Могучего» на борт «Бердянска» при помощи двух небольших лодок. Согласно показаниям нескольких находившихся на борту свидетелей в общей сложности на эвакуацию людей было потрачено около часа[218].

В третьем часу пополудни к пароходу на баркасе были привезены очередные сундуки, чемоданы и узлы — на этот раз принадлежавшие казначейству береговой линии. Последней к пароходу причалила шлюпка с дежурным штаб-офицером Управления начальника Черноморской береговой линии по части сухопутных войск полковником Миргородским, который попросил принять на борт еще один находившийся на берегу сундук с ценностями. «Привозите, если успеете», — последовал ответ лейтенанта Свешникова.

По окончании всех погрузочных работ и после принятия команды «Могучего» командир «Бердянска» еще раз запросил у градоначальника дозволения следовать в Азовское море, однако последний приказал ему стоять на парах и ждать особого приказа на отплытие: «Оставайтесь до последней минуты… я Вам тогда скажу или буду махать, чтобы вы уходили». Только удостоверившись в том, что на берегу не осталось ценностей для передачи на пароход, Антонович послал туда чиновника градоначальства Степана Сосновского с приказом немедленно уходить в Азовское море. Вскоре раздался взрыв пороховых погребов батарей на мысе Ак-Бурун, а также Городской и Карантинной батарей[219].

Вот какая картина предстала перед глазами генералов Шульца, Лобко и полковника Крыжановского, наблюдавшими за происходящим с таманского берега: «В Керченском проливе на противоположной стороне у Бурун-Камыша стоял весь неприятельский флот и осыпал берег бомбами. В то же время высаживались войска, формировали колонны и стремились направо к Павловской батарее. Вскоре мы были поражены необыкновенным зрелищем: вся эта батарея при приближении к ней неприятеля вдруг без выстрела взлетела на воздух; орудия повалились с крутого берега в пропасть; густое громадное облако дыма застлало весь берег, на котором до самой Керчи в то же время объяты были пламенем все дома, бараки и пр., и скрыло от наших глаз дальнейшее движение неприятеля»[220].

Городские магазины с казенным провиантом были зажжены, и частные хлебные амбары также уничтожены. После этого остававшиеся в городе русские войска — Керченский полубатальон карантинной стражи, команды адмиралтейства, артиллеристы с уничтоженных батарей, таможенные и другие ведомства были отправлены из города по ближайшей к Азовскому морю дороге на соединение с основными силами[221].

Тем не менее «Бердянск» по-прежнему стоял на якоре в ожидании сигнала с берега. Видя приближение неприятеля, присутствовавший на пароходе капитан Деантуани задал Свешникову прямой вопрос относительно причин промедления: «Чего мы дожидаемся? Надобно уходить, теперь каждая минута дорога». На это командир «Бердянска» возразил, что не может выйти в море без особого распоряжения подполковника Антоновича[222]. Позднее лейтенант Свешников так описывал сложившуюся обстановку: «Беспрестанно и вдруг приставало к пароходу несколько яликов с разными лицами и различных сословий, прося о спасении и принять их для отъезда». Несмотря на угрозу неминуемой гибели судна от превосходящих военно-морских сил противника, командир не отдавал приказа покинуть гавань, дожидаясь распоряжения градоначальника, которое, как свидетельствуют источники, не передал перешедший на борт «Бердянска» Сосновский[223].

Это промедление оказалось роковым. После быстрого самоуничтожения русских батарей в Керченский пролив на рекогносцировку была направлена винтовая канонерская лодка «Снейк» под командованием Генри Маккиллопа[224]. Путь для передового корабля англичан был свободен: все устроенные русскими в 1854 и в 1855 годах заграждения из якорей и затопленных кораблей оказались бесполезными, а подводные мины не могли быть взорваны в связи с оставлением Павловской батареи. Миновав подводные преграды и обогнув мыс Ак-Бурун, лейтенант Маккиллоп сразу приказал дать полный ход на пересечение курса шедшего в направлении Еникале «Аргонавта». Согласно российским источникам это произошло примерно около 3:30 пополудни[225].

После появления из-за Павловского мыса английской винтовой канонерской лодки «Снейк» командир «Бердянска» наконец осмелился нарушить распоряжение Антоновича. Чтобы идти полным ходом по направлению к Еникале, он приказал бросать дрова и каменный уголь для усиления паров. Сначала пароход шел в кильватере «Аргонавта», а потом придерживался берега. Свешников имел возможность наблюдать появление неприятельской эскадры, погоню английского парохода за «Аргонавтом», а затем приближение других боевых судов союзников. Отставший «Бердянск» даже не успел дойти до Карантинного мыса, как «Снейк» сделал по нему два или три выстрела. После этого английская канонерка переключилась на погоню за «Аргонавтом», оставив «Бердянск» позади. Стоявшие всего в нескольких милях в проливе «Молодец», «Боец» и «Колхида» не сдвинулись с места и остались под прикрытием орудий Еникальской крепости.

Услышав выстрелы, находившиеся на борту «Бердянска» пассажиры, штаб- и обер-офицеры, дамы и нижние чины «взволновались от страха», а Свешников, не получив помощи со стороны контр-адмирала Вульфа, счел прорыв к Еникале делом совершенно невозможным и пошел на крайнюю меру, решив сжечь пароход, дабы ни он сам, ни ценное имущество на его борту не достались союзникам.

Поравнявшись с Новым Карантином, командир повернул пароход к берегу и пристал в 20 саженях от карантинного магазина, примерно в 40–50 саженях левее карантинной пристани. Носовая часть была посажена на мель на глубине 4 футов, а кормовая осталась свободна. Всем было приказано «спасаться скорее в чем кто был», причем на оставление парохода было дано пять минут. По команде Дмитрия Свешникова экипаж тут же приступил к перевозке людей на двух 4-весельных ялах: один доставлял пассажиров на карантинную пристань, а другой прямо на берег. Матросы и команда «Могучего» спустились в воду по канатной цепи и спасались вплавь.

В сложившейся обстановке командир «Бердянска» счел невозможным сберечь казенные суммы и, по согласованию с Деантуани, распорядился выбросить за борт бочонок и мешки с серебром. Несмотря на воцарившийся хаос и панику, невзирая на опасность взрыва, казначей штаба начальника Черноморской береговой линии надворный советник Лаврик бросился сквозь толпу пассажиров и команды двух пароходов, отомкнул три висячих замка и успел вынести 23 271 рубль кредитными билетами, 2435 рублей серебряными монетами и 8776 рублей банковскими билетами. В трюме осталось еще более 4000 рублей кредитными билетами, спасти которые не успели.

Группа в составе командира и трех матросов зажгла судно в трех местах, но до того как они успели сесть в шлюпку произошел преждевременный взрыв крюйт-камеры, которым вспучило верхнюю палубу от кормовой части до трубы. При этом были ранены два матроса, а лейтенанта Свешникова ударной волной отбросило с юта к машинным люкам[226].

По высадке на берег, зная о том, что гарнизон оставил Керчь, и опасаясь попадания в окружение, раненый командир парохода поторопился отдать приказ сжечь судовой журнал, все шнуровые книги, а также морские карты вместе с секретными опознавательными сигналами и инструкциями[227]. Высадившиеся на берег команды «Могучего» и «Бердянска» отправились пешим ходом к Керчи. Близ города их встретил дежурный штаб-офицер Миргородский, и в 7 часов пополудни пассажиры сожженного парохода ушли по проселочному тракту в направлении Карасубазара[228].

Этот же эпизод, значительно приукрасив достижения англичан, описывает в своем донесении лейтенант Генри Маккиллоп: «После ¾ часа перестрелки нам удалось поджечь этот пароход при помощи ланкастеровских снарядов. Из-за пожара он взлетел на воздух, а его экипаж еле успел спастись». Описывая эвакуацию людей с «Бердянска», командир «Снейка» предположил, что русский корабль выполнял перевозку солдат[229].

Командир «Могучего» еще с утра получил приказание «истребить» судно в случае появления неприятельского флота. Корабль заблаговременно облили смолой и маслом, по нему были разбросаны сало, свечи и горючие материалы. Порох выбросили за борт, и только пять бочонков оставили в крюйт-камере. В ходе подрыва парохода погибли лейтенант Ушаков и двое матросов, были ранены капитан-лейтенант Кушакевич, прапорщик Иванов и четыре матроса[230].

Подробности уничтожения «Могучего» сделались нам известны по рассказу, опубликованному на страницах «Военного сборника» уже после окончания Крымской войны: «…Вот во втором часу, в половине, услышали мы пальбу с Павловской батареи, потом, немного спустя, видим на Павловской взрыв, потом другой, третий, — а там, глядь, такой же взрыв и на батерее Акубурунской — знаете, что Николаевской прозывали. Ну, думаем, дело неладно… Как тут же видим, что канонерские лодки бегут из-за мыса. <…> Командир сейчас подходит на бак и отдает приказание: готовиться пароход зажигать. <…> Когда все было готово к зажижке и поломали машину, командир приказал зажигать, а кочегар Иван Федор и говорит: “нет, отец родной, наложи сам руку”; тогда командир взял лучину, зажег в камбузе и внес огонь в жилой кубрик. После этого мы, словно звери лютые, на свое детище озлобились: начали зажигать во всех концах пароход; огонь пошел ходить по всему так живо, что не успели мы опомниться, как он выскакивал уже со всех люков: был сух сердешный и выкрашен, значит, масляною краскою, так было где огню разгуляться. В это время неприятельские пароходы направились на наш рейд и отрезали пароход "Бердянск" так, что ему некуда были деваться; он возьми, да и бросься на берег. Командир наш, видно, все имел думку, как бы скорей покончить "Могучий", чтобы врагу не достался: несмотря на то что пароход был уже весь в пламени, приказал двум нашим кочегарам, Анищенко и Мамонтову, зажечь крут-камору, — там они и погибли, Царство им Небесное! А у самого, знаете, в руке футовой шалфеер (фальшфейер) в длинных стапинах; велел поставить в бочонок и протяг штапин; когда его зажгли, то не прошло и минуты, как ударил взрыв. Этим взрывом бросило командира с кормы с правой стороны на левую, под самую площадку, забросали его обломками так, что не видать…»[231]

Такая же участь ожидала и «Донец». Этот речной пароход использовался для поддержания сообщения с Таманью и находился в постоянном распоряжении у градоначальника, в то время как винтовая шхуна «Аргонавт» и коммерческий пароход «Бердянск» были лишь дополнительно переданы ему в помощь. Между тем имевший для погрузки намного больше времени и вообще давно стоявший у керченской пристани «Донец» по непонятным причинам совершенно не был задействован для эвакуации присутственных мест. После появления на керченском рейде соединенной англо-французской эскадры Антонович просто отдал приказ командиру Корпуса флотских штурманов подпоручику Перушкину сжечь корабль[232].

Шесть азовских канонерских баркасов успели уйти в Азовское море при появлении неприятеля. Кроме этих судов была еще «еникальская баржа», использовавшаяся для перевоза тяжелых грузов, на которую по приказу наказного атамана Хомутова были поставлены три орудия на морских станках и на круговых поворотных платформах. Баржу эту предполагалось употребить в качестве плавучей батареи, но она была брошена и досталась союзникам в качестве трофея вместе со всеми установленными на ней орудиями[233].

Тем временем командир «Аргонавта» принял решение прорываться и отдал приказ приготовиться к бою. Пройдя оконечность Ак-Бурунской отмели, неприятельский пароход открыл огонь из всех орудий левого борта. Однако англичанам не удалось добиться ни одного попадания: часть выпущенных снарядов дала недолет, другие пролетели между мачтами. Орудия русской паровой шхуны не отвечали, так как для их применения требовалась более близкая дистанция. После нескольких залпов «Снейк» взял прежний курс, стрем^й отрезать русский пароход от Еникале. И без того уступавший в скорости «Аргонавт» сильно тормозила буксируемая шаланда с грузом, в то время как английский пароход, не имевший ни одного носового орудия, был вынужден, по словам командира шхуны, идти зигзагом, периодически останавливая машины и делая бортовой залп. Ближе к 4 часам пополудни расстояние между пароходами уже достаточно сократилось, для того чтобы «Аргонавт» мог открыть ответный огонь из двух 18-фунтовых пушек-карронад. По свидетельству подпоручика Витвицкого, одного из участников этого боя, первым же залпом на неприятельской канонерке был сбит бушприт. В то же время сокращение дистанции сыграло больше на руку англичанам — «Снейк» значительно обгонял русский пароход и при этом мог свободно вести огонь, так как необходимость менять курсы уже отпала. Для того чтобы тихоходный «Аргонавт» смог выжать максимальную скорость и уйти от преследования, после прохождения мыса Змеиного капитан-лейтенант Серебряков был вынужден отдать приказ обрубить бакштов шаланды для ускорения хода судна[234].

Через четверть часа с момента начала перестрелки подул свежий северный ветер, чем не преминули воспользоваться на русской паровой шхуне: для увеличения скорости на ней поставили паруса. Поскольку почти вся команда была задействована у орудий, для работы с фалами и шкотами были привлечены находившиеся на борту «пассажиры» — керченские чиновники. «Аргонавту» приходилось выполнять сложное маневрирование, часто меняя курсы, обходя оконечность Таманской косы, Еникальскую отмель, лавируя среди покинутых экипажами купеческих судов, брошенных между этими отмелями. В самый решающий момент быстрое приближение «Снейка» прервали четыре 36-фунтовых орудия устроенной на еникальском берегу Успенской батареи, открывшие по передовому английскому пароходу сильный огонь[235].

Около 5 часов пополудни контр-адмирал Вульф послал на подмогу «Аргонавту» вооруженный пароход «Боец», чтобы отвлечь внимание противника от шхуны. В то же время союзные адмиралы отправили «Снейку» гораздо более существенное подкрепление — французские пароходы «Фюльтон» и «Межер»; затем к перестрелке с русской береговой батареей подключился и «Рекрут»[236]. «Боец» направился в сторону «Снейка» задним ходом и, подойдя на пушечный выстрел, открыл огонь по английскому пароходу, вынудив Генри Маккиллопа прекратить преследование «Аргонавта». После этого к перестрелке с четырьмя неприятельскими канонерскими лодками, шедшими по еникальскому фарватеру, присоединились адмиральский «Молодец» и «Колхида»[237]. Благодаря этому «Аргонавт» смог выйти из боя и уйти под прикрытие орудий Успенской батареи, обстреливавшей вход в фарватер[238].

В своем рапорте на имя контр-адмирала Лайонса командир канонерской лодки «Снейк» сообщал о том, что никаких потерь экипаж корабля не понес, и оценивал повреждения как незначительные: одним русским снарядом был сбит такелаж бизань-мачты, а второй попал в корпус на уровне ватерлинии[239].

«Аргонавт» проследовал дальше в Керченский пролив к Еникале, где стал на якорь рядом с «Молодцом» — флагманским кораблем Вульфа, после чего неприятельский огонь сосредоточился только на береговой батарее и на пароходе «Боец». После краткого словесного рапорта капитан-лейтенант Серебряков был направлен в Бердянск для выгрузки той небольшой части архива, которую удалось спасти[240]. В 5:45 пополудни флагман отдал сигнал «Колхиде» прекратить бой и вернуться к месту якорной стоянки. Неприятельские пароходы продолжали перестрелку с сухопутными батареями до 7 часов вечера, после чего ушли в сторону Керчи.

«Боец» вынужден был выйти из перестрелки несколько ранее, в связи с тем что от частых выстрелов крупнокалиберной «бомбической» пушки на нем повредило палубу и вырвало штырь, после чего поворот орудия был уже невозможен. Кроме того, согласно шканечному журналу этого парохода, на тот момент ведение прицельного огня по вражеским кораблям стало делом совершенно неосуществимым — их заслоняли своими корпусами и парусами многочисленные русские каботажные купеческие суда, шедшие в Азовское море в попытке спастись бегством из Керченского пролива[241].

Отдельно следует сказать о судьбе брошенной «Аргонавтом» шаланды. Тем же вечером она была обнаружена в Керченском проливе гичкой с флагманского линкора «Ройял Альберт», чей экипаж из мичмана и четырех матросов выполнял промеры глубин вдоль береговой линии[242]. Заметив четыре огромных мешка, команда маленькой английской шлюпки заподозрила какой-то подвох или военную хитрость, поэтому подошла к шаланде медленно, предварительно сделав несколько ружейных выстрелов. Поняв, что бояться нечего, матросы «Ройял Альберта» попытались взять ее на буксир. Однако шаланда была настолько больше гички, что та совершенно не могла сдвинуть ее с места. Только через четыре часа подошел английский пароход и увел захваченное судно на буксире к флагманскому кораблю контр-адмирала Лайонса.

В числе «трофеев» оказалось множество мешков с хлебом, мебель, книги и прочий бесполезный хлам. Там же моряки обнаружили небольшой железный сейф с пружинным замком, после вскрытия которого все очень рассчитывали разбогатеть. Кузнец с адмиральского корабля потратил целых шесть часов на то, чтобы его взломать, однако охотников за сокровищами ожидало глубокое разочарование — внутри было найдено только старое женское платье и ключ от какого-то другого большого сейфа! Среди «ценностей» оказался и большой портрет маслом покойного российского императора Николая I во весь рост — его на сымпровизированном на борту «Ройял Альберта» аукционе приобрел сам сэр Лайонс за 14 фунтов стерлингов. Тем не менее отсутствие денежных сумм было с лихвой компенсировано обилием документов — таможенными реестрами, а также всей политической и служебной перепиской по градоначальству. Но самыми важными оказались военные бумаги. По сведениям «Журналь де Константинополь», в числе документов, представлявших «гораздо большую ценность, нежели все рапорты шпионов и перебежчиков, вместе взятых», в руки противника попал план Севастополя с точными отметками позиций союзных войск и русских укреплений. Вот как оценил значение этой находки корреспондент турецкой газеты: «Если русские верки обозначены на карте с такой же точностью, как и наши, то она окажется для нас просто бесценной!»[243]

Позднее, в связи с гибелью всех дел керчь-еникальского градоначальства, находившихся на борту шаланды и на «Бердянске», графом Паниным был сделан строгий выговор губернскому прокурору за недостаток предусмотрительности. По окончании войны, летом 1856 года, были предприняты поиски затопленного серебра, однако все попытки найти выброшенные за борт драгоценные монеты остались безуспешными[244].

Около 8 часов вечера с адмиральского судна был дан сигнал следовать в Бердянск, после чего вслед за «Аргонавтом» из Еникале во внутреннюю часть Азовского моря направились «Молодец», «Боец» и «Колхида». Утром 13(25) мая, достигнув Бердянска, Вульф отдал приказ заклепать орудия и сбросить их в море, а корабли затопить.

Как уже было сказано ранее, после подрыва Павловской и Николаевской батарей русское командование отдало приказ об уничтожении Городской (Приморской) и Карантинной (Георгиевской) батарей, а также о поджоге складов с пшеницей, хлебом, овсом и ячменем, сожжении парусных судов и другой казенной собственности в Керчи. В интересах союзников было сделать марш-бросок и войти в город, дабы захватить предназначенное к истреблению имущество; тем не менее такое решение не было принято — ввиду того что высадка турецких войск и артиллерии только начиналась, генералы Браун и Д'Отмар проявили осторожность, остановившись в районе Старого Карантина, и ограничились тем, что выставили патрули в направлении города и керченской гавани.

Изначально союзники полагали, что русские совершенно логично оставили первую линию обороны, для того чтобы сконцентрировать все свои силы на защите второй, гораздо более выгодно расположенной — у Еникале. Иностранные источники свидетельствуют о том, что для обороны «ворот» в Азовское море и для усиления огневой мощи Еникальской крепости и 8-орудийной батареи на косе Чушке фарватер дополнительно защищался плавучей батареей («Еникальской баржой») и вооруженными транспортами, расположенными так, чтобы усиливать перекрестный огонь орудий по обе стороны пролива; кроме того, они стояли в таких местах, куда по мелководью (при глубине не более 13 футов) могли подойти только канонерские лодки[245]. Однако, как мы уже знаем, плавбатарея была оставлена, а транспорты еще днем пущены на дно.

Во избежание попадания в окружение 12(24) мая в 7 часов вечера исполнявший обязанности керчь-еникальского градоначальника подполковник Антонович распорядился поджечь магазины в Еникале и взорвать пороховые погреба. За полтора часа до выступления из укрепления подполковник Белизо приказал зажечь еникальский провиантский магазин[246]. С уходом русских пароходов и с наступлением темноты командир укрепления подпоручик 17-й артиллерийской бригады Ксаверий Цеханович привел в исполнение приказ об уничтожении батарей. По свидетельству очевидцев, около 8 часов пополудни раздался сильный взрыв, и над старой Еникальской крепостью поднялся столб черного дыма. После этого взлетел на воздух подожженный погреб с 30 тоннами пороха: взрыв был такой силы, что пострадали даже несколько весьма удаленных зданий, а сильная взрывная волна чувствовалась на судах, стоявших на якоре в десяти милях оттуда. В 9:30 вечера, заклепав орудия, гарнизон отступил по дороге, ведущей вдоль Азовского моря, а затем повернул в сторону Аргина на соединение с войсками, отступавшими через Султановку[247].

По беспечности и недальновидности сухопутного командования во главе с бароном фон Врангелем, начальствовавшим над войсками в восточной части Крымского полуострова, минирование фарватеров также не дало никаких результатов. Причины безуспешности данной меры вместе со всей хронологией драматических событий 12(24) мая подробно изложены в рапортах поручика фон Крита.

Утром, после получения известия о появлении союзного флота, Врангель отдал приказ приготовить все минные заграждения. Подпоручик Грушецкий был направлен на Павловскую батарею, а Крит — в Еникале для установки гальванической батареи и подключения к ней мин, установленных в этой части Керченского пролива. В полдень главный минер поехал в Керчь для получения дальнейших указаний, однако не смог застать там командующего войсками. После этого Крит направился на Павловскую батарею, но и там не нашел генерал-лейтенанта Врангеля — его отряд был виден в 4 верстах оттуда. Возвращаясь обратно в Керчь, поручик увидел, что русского отряда на прежнем месте уже не было. Около 2 часов пополудни со стороны Павловской батареи раздался взрыв — Крит снова поспешил в этом направлении, и только через подпоручика Грушецкого узнал о том, что барон фон Врангель велел взорвать Павловскую, Ак-Бурунскую и Керченскую городскую батареи, а вместе с ними и все 25 подводных мин, установленных напротив Павловского мыса[248].

Собрав своих людей, поручик отправил их в Султановку, а сам вернулся в Еникале. Вечером того же дня поступил аналогичный приказ относительно мин, установленных в еникальском фарватере. Выполняя распоряжение генерал-лейтенанта Врангеля, Крит испортил расположенную в одном из городских домов гальваническую батарею и обрезал лежащие на земле проводники к 61 подводной мине[249]. После этого новейшие устройства, взрывавшиеся не по управлению с берега, а от удара судна, оказались совершенно бесполезными и перестали представлять какую-либо опасность для боевых кораблей противника. Не была спасена и казенная баржа с цейхгаузом, на которую были погружены гальванические материалы, оружие и амуниция на общую сумму 26 тысяч рублей серебром. Несмотря на удобную стоянку около Еникале позади потопленных якорей и впереди русских судов, она не была взята на буксир пароходами керченской эскадры, и контр-адмирал Вульф распорядился затопить ее в проливе между косой Чушкой и Еникальской крепостью[250].

Таким образом, в 1855 году русские не смогли провести успешной минной войны на Азовском море. Несмотря на лидерство в этой области отечественна инженеров, а также возможность хорошего результата от действия свежеустановленных мин, на практике эти достижения ничем не подкрепились.

13(25) мая в 4 часа утра шлюпка со штурманом шлюпа «Миранда» отправилась в пролив, чтобы найти фарватер и отметить его буями. Следом на некотором расстоянии шли мелкосидящие пароходы. В 7:15 призовая партия с канонерской лодки «Вайпер» высадилась на полузатопленном судне с парусным вооружением бригантины, с которого англичане подобрали одного русского моряка. Осмотр показал, что этот корабль достаточно неплохо сохранился, поэтому было решено снять с него невредимые мачты и такелаж. Сам военный транспорт лежал на такой незначительной глубине, что англичане даже смогли записать его название — Apalba, т. е. «Арагва»[251].

Находившийся на «Стромболи» Джордж Тейлор описывает также обследование англичанами русского парохода, полузатопленного в Керченской бухте: «Первым призовым судном, на котором мы высадились, был казенный боевой корабль с косым парусным вооружением и орудиями на борту. Наши моряки, по пояс в воде, передавали на шлюпки паруса, такелаж, орудия, ядра, свечи и т. д. Ценной "добычи" на его борту не оказалось. Единственное, что я счел достойным забрать с собой, был черный кот, забившийся в топку. Он стал большим любимцем и хорошо приручился»[252].

Оборона расположенной напротив Еникальской крепости косы Чушка была вверена командиру № 1 пешего батальона Черноморского казачьего войска полковнику Бабичу. Узнав еще ночью о том, что Еникале занят неприятельскими войсками, он распорядился вывести батальон по косе на Таманский полуостров к южному кордону береговой стражи. Туда же быками вывезли четыре 6-фунтовых крепостных орудия, а инженерные инструменты и часть зарядов успели доставить баркасами в станицу Темрюкскую. На батарее остался сам Бабич с сотней казаков.

На рассвете 13(25) мая полковник осмотрел в подзорную трубу противоположный берег и убедился в том, что русские пароходы и войска оттуда ушли: «Я приказал есаулу Отрешко, по прибытии неприятельских пароходов, стрелять по ним сколько возможно будет, потом заклепать орудия и, сорвав на воздух пороховые погреба, отступить к батальону, к которому я в 7 часов утра отправился до южного кордона»[253].

Батарея на косе Чушке открыла стрельбу по союзным судам в проливе в 8 утра. Для подавления ее огня англичане направили две винтовые канонерские лодки: «Вайпер» и «Линкс». Казачья батарея замолчала после того, как «Вайпер» подошел со стороны Еникале, заняв удобную позицию на расстоянии картечного выстрела, а «Линкс» обошел батарею с тыла со стороны Таманского залива. В 8:20 русский гарнизон заклепал 36-фунтовые пушки, выбросил ядра и картечь в воду и приготовился покинуть позицию. Десять минут спустя последовал взрыв порохового погреба, после чего казаки начали отступление на Таманский полуостров[254]. Одна из английских канонерок преследовала отступавших черноморцев почти до самой возвышенности, вынудив русских сжечь лафеты и закопать все 6-фунтовые пушки в землю вместе с ядрами и картечью[255].

Присутствие мощной паровой эскадры у берегов Тамани и ее проход во внутреннюю часть Азовского моря вынудили генерал-майора Лобко в тот же день распорядиться о начале эвакуации мирных жителей в близлежащую станицу Ахтанизовскую, а еще менее чем через неделю генерал-майор Кухаренко приказал полковнику Крыжановскому зарыть все железные материалы и вывезти из города все вино[256].

Затем 21 мая (2 июня) в Темрюке состоялось военное совещание с участием наказного атамана войска Донского генерал-адъютанта Хомутова, начальника Черноморской береговой линии вице-адмирала Серебрякова, временно командующего войсками на Кавказской линии генерал-лейтенанта Козловского, начальника артиллерии войска Донского генерал-майора Лобко, а также полковников генштаба Стишинского и Дуброво. Русские военачальники обсудили положение, в котором находилась Черномория, и предполагаемые действия союзных экспедиционных сил, занимавших Керченский полуостров: «Находящийся в Керчи неприятель, который так легко переносится, что уже и доказал он 12 мая, может сделать десант в Тамани, беспрепятственно следовать к Новогригорьевскому посту, находящемуся в 40 верстах от Тамани, уничтожить переправу на Джиге и, таким образом, отрезать Закубанскому отряду отступление… <…> Неприятель еще в возможности сделать десант в Курчанский лиман, занять Темрюк и все высоты от оного до Андреевского поста…» В числе других наиболее возможных сценариев рассматривались осада противником крепости Анапа или высадка большого десанта в Ейске. Участники совещания приняли решение об оставлении Анапы, немедленном вывозе всех ценных тяжестей, сожжении города и подрыве укреплений[257].

Вернемся, однако, назад к событиям у входа в Азовское море. Большая часть кораблей союзной эскадры стала на керченском рейде, в то время как экипаж пароходофрегата «Касик» был отправлен на берег для уничтожения Николаевской батареи и верков на мысе Ак-Бурун. Тем временем остальные неприятельские корабли открыли настоящую охоту за торговыми парусниками. Один из участников Азовской экспедиции оставил следующее описание событий: «Если не ошибаюсь, то первый приз [в Керченском проливе — А. М.] был захвачен экипажем "Эрроу". В то время, когда эта канонерская лодка направлялась к "Спитфайру" для передачи депеши от адмирала, ее наблюдатели заметили судно, шедшее в ее направлении под всеми парусами. "Эрроу" запросила и получила разрешение отправиться за ним в погоню. Поскольку добыча, как я уже сказал, сама шла к ней навстречу, перехватить парусник оказалось делом нехитрым. Это было первое призовое судно, захваченное в Азовском море. На следующий день пароходы эскадры захватили и сожгли по меньшей мере сто купеческих кораблей»[258].

Высадка экспедиционного корпуса в бухте Камыш-Бурун продолжалась без остановок весь день и всю ночь с 12(24) на 13(25) мая. После полуночи, несмотря на то что еще не все силы союзников выгрузились, генерал Браун принял решение выступить в направлении города. На борту судов еще находилась значительная часть принадлежавших турецкой армии артиллерии, лошадей и припасов. Английские гребные суда еще на протяжении четырех дней собирали их с транспортов и свозили на борт британского транспортного парохода № 147 «Уитли Парк», который затем доставил все оставшиеся орудия, материалы и лошадей в Еникале[259].

Войска были построены двумя колоннами: французы справа, англичане слева, а турецкая дивизия — в резерве. После того как экспедиционные силы подошли к окраинам Керчи, произошло перепостроение, и войска продолжили движение обычной походной колонной. Этот майский марш-бросок не показался захватчикам легкой прогулкой, поскольку каждый высаженный англичанин помимо оружия был нагружен провизией на два дня, а некоторым солдатам ко всему прочему приходилось дополнительно нести палатки[260].

О том, что из всего этого вышло, сообщается в письме, опубликованном на страницах «Юнайтед Сервис Газетт»: «Наша армия наступала, но, несмотря на то что со стороны русских не было встречено никакого сопротивления, нам пришлось столкнуться с силой, с которой шутки плохи. Солнце так интенсивно обжигало наших солдат своими лучами, что вскоре это на них подействовало. Британские солдаты совершенно обессилели — жесткие воротники, тяжелые ранцы и туго застегнутые пуговицы — по этой причине многие вышли из строя, будучи изнуренными жарой и изнеможением. Батальон морских пехотинцев, состоявший из 800 человек во время высадки, по достижении Керчи сократился до тридцати. Шотландские горцы были не намного лучше. Порядок французов был вполне удовлетворительным, а турки оставались в прекрасном самочувствии, и едва ли кто-то из них отстал. За неимением палаток французы и англичане страдали от солнца в дневное время и от сильной росы в ночное время суток. В связи с этим есть опасения того, что в результате можно ожидать вспышку заболеваний»[261].

Корреспондент «Таймс» Уильям Рассел, автор самого знаменитого газетного очерка о Керченской экспедиции, также свидетельствует, что по пути из Амбелаки в Еникале четыре пятых морских пехотинцев и столько же шотландских горцев вышли из строя: на неприятельских солдат подействовала непривычная жара, а также нехватка воды[262]. Примерно такая же картина вырисовывается и из воспоминаний одного из непосредственных участников этого марш-броска, хирурга Чарльза Рикеттса: 44-градусная жара, задержка обозов с провиантом и очень быстрый темп привели к тому, что вся дорога от Керчи до Еникале была буквально «усеяна» обессилевшими французами и шотландскими горцами (French and Highlanders strewed the road from that place to Kertch)[263].

Генерал Джон Эварт, будучи еще майором, принимал участие в Керченской экспедиции в составе 93-го полка шотландских горцев и также полагает, что сэр Браун совершил большую ошибку, загнав военнослужащих в полном обмундировании слишком быстрым маршем. По его свидетельству, в результате соревнований «наперегонки» между англичанами и французами во всех частях очень много солдат выбыло из строя или отстало, что при наличии в окрестностях Керчи русской кавалерии могло привести к катастрофическим последствиям — попаданию значительной части экспедиционных сил в окружение[264].

Союзники были совершенно не в состоянии преследовать керченский гарнизон и 13(25) мая в первой половине дня вступили в город. Большая часть населения к тому времени уже покинула Керчь, бросив там практически все свое имущество. Из 12 000 жителей в городе осталось не более двух тысяч. У городской заставы генералов Брауна и Д'Отмара с хлебом и солью встретила депутация горожан. В числе встречавших были также консулы нейтральных государств. Неприятельских солдат угостили вином, молоком и фруктами[265]. Вот какое описание появления неприятельских войск оставила сестра милосердия Федотова: «Впереди шли шотландцы в красных до колен брюках и коротких темно-синих курточках, за ними французы, за французами турецкая пехота, состоящая из низкорослых солдат в широких темно-синих брюках и коротких кафтанах, с ярко-красными фесками на голове»[266].

Сообщив об уходе русских войск, местные жители любезно просили у победителей покровительства на случай возможных неприятностей с татарским населением. По свидетельству английского историка Кинглека, генерал Браун сразу же выразил самый решительный протест в ответ на эту просьбу. Он наотрез отказался заниматься обеспечением безопасности жизни и имущества горожан на том основании, что его никто не назначал градоначальником. Сэр Джордж Браун настаивал на создании в Керчи нового муниципального органа, который, по его мнению, должен был принять на себя обязанность по формированию отрядов милиции из числа местных жителей[267].

В городе союзникам досталось множество трофеев. Одни только англичане отчитались о захвате в Керчи имущества на общую сумму в 120 тысяч фунтов стерлингов: угля на 68 тысяч фунтов, литейная мастерская вместе с печами, котлами, машинами, валами и др. на 24 тысячи, оборудование в складских помещениях керченского адмиралтейства на 15 тысяч фунтов, целиком вывезенный в Гибралтар казенный завод для ремонта паровых машин, паровая мельница, 35 орудий, стоимость каждого из которых оценивалась в 150 фунтов стерлингов, и так далее[268].

Российские архивные документы свидетельствуют о том, что в керченском арсенале остались готовые к установке морские мины. Барон Врангель предписал поручику Криту бросить их подальше от берега, совершенно не понимая, что без прикрепления тяжестей любое такое устройство будет просто плавать на водной поверхности[269]. В сложившейся 12(24) мая обстановке и за отсутствием времени осуществление подобного замысла было невозможным, в результате чего все эти мины были просто оставлены на складе и попали в руки противника. Согласно документу за подписью сэра Лайонса после ухода русских в керченском арсенале союзниками были захвачены 50 полностью готовых к установке «адских машин (infernal machines)»[270]. Летом 1855 года сделанные английским морским художником Освальдом У. Брайерли и неизвестным французским инженером чертежи и схемы некоторых разновидностей подводных устройств были опубликованы на страницах популярных еженедельных журналов «Иллюстрейтед Лондон Ньюс» и «Л'Иллюстрасьон Журналь Юниверсель»[271].

Союзникам сложно было заподозрить русских в такой предательской беспечности, в связи с чем, найдя значительное количество новеньких и аккуратно пронумерованных мин, ими была выдвинута превосходная конспирологическая теория, опубликованная в турецкой прессе. По версии керченского корреспондента «Журналь де Константинополь», все они предназначались для Севастополя — баркасы с этими устройствами на борту должны были проникнуть под нейтральными флагами в Камышовую бухту и все одновременно взорваться при помощи электрической искры: «Представьте себе, какое бы опустошение произвела одна подобная мина, установленная посреди большого количества боевых кораблей, стоящих борт о борт в Камышовой бухте и в Балаклаве». Все хранившиеся в керченском арсенале устройства были доставлены на корабли соединенной эскадры. Кроме того, еще две не взорванные мины были обнаружены в гавани в подводном положении. По свидетельству корреспондента «Журналь де Константинополь», оба взрывных устройства остались связаны с городом посредством электрических проводов. Оккупанты воспользовались ими для того, чтобы устроить несколько экспериментов — так, на одну из мин была направлена трофейная шаланда, и после того как она зацепила устройство своим корпусом, последовал такой сильный взрыв, что от несчастного судна остались одни лишь доски[272].

По сообщению европейской прессы, уже после падения Севастополя в сентябре 1855 года союзники решили использовать доставшиеся им в Керчи «адские машины» для расчистки ведущего в севастопольскую гавань фарватера от затопленных кораблей[273].

Этим перечень полученных противником трофеев не ограничился. Целый ряд иностранных источников свидетельствует о том, что в руки неприятеля попало свыше 100 русских орудий, в частности Уильям Рассел сообщает, что общее их количество составило 107[274]. Весьма курьезный случай с обнаружением партии русских орудий в Керчи описан корреспондентом константинопольской газеты: «Англичане, проходя через городское кладбище, заметили большое количество свежих могил и непроизвольно вскрикнули от удивления — вероятно, недавно город опустошила страшная эпидемия! Однако при более внимательном рассмотрении эти захоронения вызвали серьезные подозрения. Фактически, невзирая на правило уважения к усопшим, одна из свежих могил была вскрыта, и в ней обнаружили пушку. В ходе поисков в каждой свежей могиле находили по одному орудию. После того как пушки выложили в ряд, мы заметили, что к ним не хватало пороха и снарядов. Раз уж русские так хорошо спрятали свои орудия, они бы и не подумали забыть про самое главное. И действительно — тщательно поискав, прямо в склепе кладбищенской часовни мы обнаружили пятьдесят тонн пороха, ядра, бомбы и многое другое»[275]. Возможно, и правда, такая байка имела место быть.

Во второй половине дня 13(25) мая союзные войска вступили в Еникале, который оказался небольшим рыбацким городком, где их взору предстали огромные запасы осетра, черной икры и разных видов копченой рыбы. Большую часть его населения составляли греки, а единственным примечательным сооружением была греческая православная церковь во имя Успения Божьей Матери, построенная в 1797 году. Чтобы дать читателю более живое представление об оригинальной византийской архитектуре, приведем запись, сделанную одним из непосредственных участников Керченской экспедиции: «Храм похож на другие греческие церкви, которые я видел ранее. Он построен в форме креста и имеет купольную крышу. Выкрашенная в зеленый цвет наружная часть производит достаточно яркий эффект. <…> Над алтарем стояли три ряда различных икон, изображавших святых. В каждом ряду было примерно по 50 икон. В других частях храма были также изображения Спасителя, Богородицы и патриархов Греческой церкви. Было множество небольших серебряных лампад филигранной работы и других вещей, разбросанных вокруг, однако все это было неприкосновенным — охрану и безопасность этого места обеспечивал наряд французских солдат». Этот же англичанин оставил и описание расположенной в том же месте Успенской приморской батареи: «Рядом с церковным погостом устроены две батареи, каждая из которых вооружена двумя крупнокалиберными орудиями — намного лучше тех, что разработаны Королевским арсеналом в Вулидже. Там же недавно были сооружены ядрокалительные печи. Обе батареи участвовали в перестрелке с нашими канонерскими лодками, поэтому на них виднеются следы английских ядер»[276].

Как свидетельствуют литературный журнал «Альманах Бентли» и специальный корреспондент газеты «Таймс», все магазины города продолжали работать, а подполковник Браунригг сделал по пути небольшую остановку в одной из керченских аптек, где утолил жажду бутылкой содовой с капелькой алкоголя[277]. В первый день оккупации многие керченские лавки и магазины еще оставались открытыми, а союзники выгодно платили за покупаемые товары — ничто еще не предвещало трагедии.

Едва экспедиционный корпус покинул Керчь в направлении Еникале, высадившиеся на берег экипажи кораблей начали первые грабежи — как утверждается в большинстве английских источников, это были экипажи «купеческих» судов, т. е. транспортов, задействованных для перевозки войск[278]. К вечеру в город хлынули мародеры из турецкого лагеря, которые действовали по наводке татар. Участница тех событий, русская медсестра Федотова, вспоминает об этом следующим образом: «…местные татары <…> встретили турок у шлагбаума, пригласили их на молитву в мечеть, а затем на обед. После такого сближения с неприятелем татары стали свирепствовать хуже турок»[279].

Англичане и французы также присоединились к городским беспорядкам — опустошались дома жителей, казенные строения; выносились на улицу диваны, кресла, зеркала и фортепиано. Весьма характерно свидетельство матроса британского флота Райана, служившего на винтовом шлюпе «Керлью»: «Когда наши войска высадились на берег, они сразу же занялись поиском того, что можно разграбить. Некоторые напились, другие тащили зонтики от солнца, третьи надели на себя женские наряды, и все это зрелище скорее напоминало базар, нежели что-то иное…»[280] Согласно показаниям керченского жителя Н. Н. самыми жестокими были английские морские команды, а офицеры Королевского ВМФ «не стыдились собственными руками таскать разного рода мебель, алебастровые фигуры и все, что попадалось под руку»[281].

Грабители были поражены обилием дорогой мебели иностранного производства: «В каждом без исключения доме было по два или по три фортепиано. Какая страсть к этому инструменту! Даже хуже, чем в Париже! Но это музыкальное пристрастие просто не шло ни в какое сравнение со страстью керчан к азартным играм, по крайней мере, судя по тому, сколько ломберных столиков в их домах. В каждой комнате было два или три таких стола со всеми необходимыми аксессуарами. В то же время в их домах незначительное количество столов для еды, мало утвари и кроватей. По всей видимости, керчане проводили большую часть времени за игрой, забывая о питье, еде и сне»[282].

Без тени смущения об этих же событиях повествует еще один корреспондент «Журналь де Константинополь»: «Тут было решено отомстить за неприятности штурма Севастополя. Солдаты союзных армий вторгались в брошенные русскими дома, чтобы обследовать потолки, стены, матрасы, сундуки и все другие углы и закоулки, где была надежда найти несколько рублей, оставленных по причине поспешного бегства. Некоторым удавалось что-то найти; те же, кому судьба менее благоволила, переключились на предметы, представлявшие, по их мнению, какую-то ценность. Я видел, как один французский егерь, невзирая на то что он был нагружен походным снаряжением, просто совершенно исчез за огромным зеркалом. Он весь вспотел, запыхался и медленно его волочил, пока не повстречал офицера английского флота, который заметил ему вслух, что не получится унести такое огромное зеркало. Стрелок упрямо ответил, что оно предназначалось для его генерала. «Я его у Вас куплю», — сказал офицер. — «За сколько?» — «Назовите Вашу цену». Егерь попросил один талер и избавился от своей наживы, ценность которой была по меньшей мере 1200 франков. Немного далее зуавы тащили огромное фортепиано, настроить которое они планировали прямо под открытым небом у Севастополя для экстраординарных представлений своего театра. Повстречавшиеся им по пути англичане подбросили прекрасную идею прикрепить колесики и сделать из него телегу, куда можно будет сложить ранцы. Зуавы с восторгом приняли этот совет, и несчастное фортепиано покатилось по горам, по долам. Никому не было дела до того, что его сломанные педали, разорванные струны и пробитая дека издавали жалобные стоны»[283].

Вся похищенная мебель переносилась в лагеря англичан, французов и турок, и до тех пор, пока трофеи не были вывезены пароходами в Константинополь, военный городок союзников представлял собой довольно забавное зрелище: неприятельские солдаты и офицеры устроились в роскошной обстановке прямо под открытым небом, прогуливаясь на лоне природы (sub jove) по воображаемым апартаментам, обставленным вывезенными из Керчи зеркалами, фортепиано, диванами и стульями[284].

По сведениям керчь-еникальской городской полиции, в городе остались значительные запасы вина: 102 бочонка (5169 ведер) спирта и 43 бочки трехпробного вина на соляной пристани, а также 18 бочек трехпробного вина (757 ведер) и больше двухсот пятидесяти ведер водки в подвалах керченской питейной конторы[285]. Мародеры взломали винные погреба, и, по свидетельству французского историка Амеде Дама, ввиду того, что в ходе продолжавшейся несколько часов пирушки никто не подумал закрыть краны, два пьяных английских солдата утонули прямо в вине[286].

Разорению подверглись и храмы — как православные русские церкви, так и греческая, а вместе с ними и католический костел. Еще в первый день занятия Керчи некоторые офицеры британской армии вошли в фуражках и с сигарами в зубах в русскую церковь во время служения литургии, проникли в алтарь, вырвали чашу с дарами из рук священника и, опрокинув престол, оборвали украшения с образов[287]. В свою очередь керченский корреспондент «Иллюстрейтед Таймс» стал свидетелем еще одной сцены, когда командир одной из канонерских лодок Ее Королевского Величества высадился на берегу вместе с вооруженной партией матросов для грабежа храма. Несмотря на мольбы пожилого священника, распростершего руки к небу и повторявшего «Catholique! Catholique! (католический. — А. М.)», англичане прямо средь бела дня увезли на свой пароход церковный колокол, снимать который они прибыли с заранее заготовленным инструментом! После этого инцидента французы взяли костел под свою защиту, вывесив над входом в него свой триколор[288].

Помимо самого города были разграблены все его окрестности в радиусе пяти-шести километров. Как справедливо считает французский военный критик и историк Леон Герен, всем актам вандализма в мирно капитулировавшем городе не было ни малейшего оправдания — солдатам союзников не пришлось вести длительную и кровопролитную осаду Керчи. В данном случае, подчеркивает историк, в толпе взыграли самые низменные инстинкты, которые не смогли заглушить ни авторитет командующих офицеров, ни образование или воспитание[289]. Российский историк Дубровин полагает, что в течение первых дней оккупации командование антирусской коалиции не принимало никаких мер по наведению порядка в самом городе ввиду того, что все силы были брошены на ускоренное создание полноценной системы обороны вокруг Керчи и Еникале[290].

Очень скоро оккупантами были назначены произвольные цены и невыгодный обменный курс для своих денег, что вызвало возмущение оставшихся в Керчи горожан. Одно подобное происшествие описано в письме Ивана Константинова: «Один англичанин купил курицу у русской торговки. Не видав сроду мудреной монеты англичан, она отняла курицу. Годдем взбесился и стал вырывать у нея из рук птицу силою; торговка упорно отстаивала свою собственность. Закипел страшный бой. Исход борьбы был таков, что голова курицы осталась у англичанина, а остальная часть у нашей героини. Торговка была, что называется, бой-баба. Не думая долго, она так ловко хватила остатком курицы, бедной мученицы, по лицу англичанина, что чуть не вышибла ему глаз. В эту минуту французские матросы начали кричать "Браво!" вслед торговке, которая удирала со всех ног»[291]. Многочисленные случаи подобного произвола вынудили купцов запереть лавки, но оккупанты их взламывали и расхищали товары.

Ввиду нехватки подвод русскими не были эвакуированы тяжелораненые нижние чины, доставленные ранее из Севастополя. Они были расквартированы в керченском и еникальском госпиталях, а также в отдельных частных домах. Перед тем как оставить Керчь, барон фон Врангель направил письмо на имя генерала Брауна с просьбой принять под свое покровительство русских больных, оставленных в госпиталях в полном довольствии на попечении доктора Марценовского, в помощь которому были приданы аптекарь, комиссар и другие служащие[292]. По приказу исполнявшего обязанности керчь-еникальского градоначальника, подполковника Антоновича, в занятой неприятелем Керчи вместе с ранеными остались еще два лекаря — прусский доктор медицины фон Бутлери бывший британский подданный, коллежский асессор Кармиль Крокко[293]. Кроме того, в числе лиц, не пожелавших покинуть больных, был священник Свято-Троицкого собора Иоанн Кумпан — по сообщению французской газеты «Патри», в ходе посещения русского госпиталя генерал Д'Отмар отметил служителя православной церкви, похвалив его за храброе поведение[294].

Тем не менее ходатайство русского генерала осталось без ответа. Это подтверждает и Александер Кинглек, за тем исключением, что английский историк склонен полагать, что это письмо сэром Брауном вообще не было получено, а посему на него и не было никакого ответа[295]. В результате госпитали не избежали той же печальной участи — их продовольственные запасы были расхищены, и в течение нескольких дней больные питались хлебом и водой. Оставленный в Керчи медик Бутлер написал о сложившемся положении генерал-лейтенанту Врангелю, и в июне последний направил парламентера, чтобы договориться о выдаче всех больных. В Керчь был прислан лейтенант барон фон Гейкинг, договорившийся об эвакуации подводами 48 больных морского и сухопутного ведомств, а также нескольких женщин и мещан. Пользуясь случаем, за обозом последовали многие керченские семейства, искавшие спасения от жестокости турок и татар[296].

Заслуживает внимания еще одна параллель между событиями на Керченском полуострове и гибелью английского десанта в результате неудачной высадки у полуострова Гангут. 17(29) июня 1855 года небольшой русский колесный пароход вышел из Кронштадта под переговорным флагом и прибыл к форту «Император Павел I» с депешей на имя командующего британским Балтийским флотом, контр-адмирала Дандаса. Темой визита стало весьма нашумевшее «Гангеудское дело». Сообщается, что командующий британскими военно-морскими силами на Балтийском море не удостоил русского парламентера личной встречи, поэтому адресованное ему послание было передано через лейтенанта Хобарта с линкора «Дьюк Оф Веллингтон». Как утверждается английскими газетчиками, в русском письме было сказано о том, что инцидент у Гангута послужил возмездием за русских женщин, подвергнутых поруганию прямо в керченском храме во время беспорядков, устроенных союзниками в этом городе[297]. Разумеется, что в подлиннике за подписью князя Долгорукова ни о чем подобном речь не шла и керченские события там упоминаются в самом конце: «…и притом в то время, когда английские газеты обнародовали злодеяния, совершенные в Керчи, над безоружным населением в глазах генерала Ея Бр. В.»[298].

Один из городских жителей так описал, во что превратилась Керчь благодаря «просвещенным» союзникам: «Красивый городок, вторая Одесса, представлял, и так скоро, картину разорения и запустения. Лучшие здания города были без окон, с выбитыми дверьми, с изломанными воротами. Обломки разной дорогой мебели, черепки фаянсовой посуды, груды различной домашней утвари, куски изломанных роялей, все это, если можно так выразиться, плавало на улицах»[299].

Сильно пострадал керченский Музей древностей, основанный в 1826 году и являвшийся одним из старейших музеев России. Реликвии, не вывезенные в Императорский Эрмитаж, находились в удивительной красоты здании — копии афинского храма Гефеста — Гефестионе, построенном по проекту Джорджио Торричелли. Утраченное в годы Великой Отечественной войны строение в дорическом стиле возвышалось на склоне горы Митридат, служило визитной карточкой Керчи и фигурировало практически на всех дореволюционных гравюрах с изображениями города и видовых открытках. «Поскольку здание музея является точной копией храма Гефеста в Афинах, можно вообразить себе, какое зрелище оно производит с любой стороны Боспора [Киммерийского], особенно когда его величественные очертания, освещенные с низа и до верхней части фронтонов, отражаются в воде, перед лицом своего повелителя, приветствующего город Митридата», — такое поэтическое описание этой некогда одной из главных керченских достопримечательностей оставил швейцарский путешественник, геолог и натуралист Дюбуа де Монпере[300].

В ходе беспорядков все хранившиеся в нем древности были украдены или разбиты на мелкие куски. Неизвестный французский офицер, возмущенный этим безобразием, оставил следующую надпись прямо на двери в музей: «Войдя в этот храм, где хранятся памятники старины, я обнаружил следы вторжения вандалов. Увы! Француз или англичанин, воюй с сегодняшним поколением, а не с историей! Если вы претендуете на право именоваться цивилизованными нациями, не ведите войну, как варвары»[301].

Целое собрание барельефов, могильных плит с надписями, стеклянной и бронзовой посуды, а также фрагменты скульптур и статуй были выкрадены «обладавшими хорошим вкусом» англичанами и французами, в числе которых были: командир «Везувия» Осборн, командир «Фьюриеса» Лоринг, командир «Леопарда» Жиффар, матрос Кортни с «Ганнибала», экипажи «Флежетона», «Межер» и «Файрфлай». Некоторые иностранные газетчики даже отшутились на эту тему, сообщив, что, заранее предвидя судьбу музейной коллекции, русские заботливо снабдили все экспонаты дублирующим переводом надписей на французский язык[302].

Значительная часть разграбленного союзниками собрания греческой античной скульптуры была вывезена в Англию и сегодня представлена в Британском музее. Ряд исследователей, в частности англичанин Нил Ашерсон, ошибочно обвиняет в причастности к расхищению Музея древностей семейство служившего в Керчи до начала войны британского вице-консула Чарльза Кэттли[303], однако, как свидетельствуют архивы Британского музея, так называемая «Коллекция Кэттли» попала на территорию Великобритании намного раньше[304]. В ходе раскопок, которые велись в Керчи под личным наблюдением госпожи Кэттли еще в сороковых годах, были найдены: ожерелье из стеклянных бусин, медные монеты, серебряная монета, фрагмент деревянного гребня, фрагменты высеченных из камня архитектурных деталей, золотая фибула, золотое кольцо и ряд других предметов. Так получилось, что продажа привезенных супругой консула древностей состоялась на аукционе Сотби еще 7(19) июня 1848 года и позднее значительная их часть была выкуплена Британским музеем. Каталогизация коллекции затянулась на несколько лет и завершилась в самый разгар Крымской войны, о чем «Иллюстрейтед Лондон Ньюс» и сообщила на своих страницах в июне 1855 года[305].

Опустошение города и музея освещала вся мировая пресса, в частности британская «Дейли Ньюс» написала по этому поводу следующее: «Варварское разорение Керченского музея союзными армиями останется навсегда происшествием, о котором невозможно не жалеть. Нам мало нужды до того, кем совершено это злодейство: турками или татарами, матросами нашего флота или матросами купеческих судов. Вся ответственность за него падает на начальников, не принявших надлежащих мер к предотвращению истребления самых драгоценных остатков веков минувших, которых теперь ничто не спасет от забвения. <…> бессмысленное истребление всех предметов искусства есть дело варварства, какому история не представляет другого примера, кроме подвига Омара, топившего народные бани рукописями Александрийской библиотеки. Когда беззащитный город достается в руки просвещенного неприятеля, не только честь, но и долг требуют, чтоб он охранил произведения искусства и частное имущество от ужасов разрушения и грабежа»[306]. Не менее резко высказалась берлинская «Фоссише Цайтунг», поставившая союзников в одном ряду с гуннами, готами и монголами: «…едва ли кто отважился бы подозревать, что Керченский музей, столь хорошо известный всем образованным людям в Европе, составляет для британских и французских генералов и адмиралов такой неизвестный предмет, что они не приняли ни одной меры для охранения хранившихся в нем вещей от истребления. Однакож, к сожалению, печальное событие совершилось, и наука и искусство лишены множества памятников, потеря которых незаменима для всех веков»[307].

После того как сцены вандализма предстали на страницах многочисленных европейских газет, ученое сообщество в ряде стран выразило свое возмущение и недоумение. «Таймс» опубликовала обращение лондонского клуба ученых и писателей «Атенеум» на имя первого секретаря британского адмиралтейства Вуда с просьбой безотлагательно телеграфировать Лайонсу и взять Музей древностей под охрану: «…Вся местность вокруг Керчи усеяна курганами, в которых были найдены саркофаги превосходной скульптурной работы, множество надписей, статуй, золотых орнаментов, корон, браслетов, сопоставимых по красоте с находками в гробницах Этрурии. Все эти древности хранятся в храме — копии афинского храма Гефеста, построенном на склоне холма над Керчью. В мирное время во избежание кражи у входа в здание всегда стоял русский часовой, и вполне вероятно, что какие-нибудь обладающие дурными намерениями жители Керчи могут воспользоваться его отсутствием для расхищения его коллекции, являющейся одной из самых интересных в мире. Какой бы ни была дальнейшая судьба этого музея и какую бы страну ему ни было суждено украшать, в значительной мере его ценность зависит от полноты этого собрания. Я бы ни за что не рискнул привлекать к этому Ваше внимание, если бы не знал, что в Англии очень мало кто ранее имел возможность лично ознакомиться с коллекциями этого великолепного музея и подтвердить их историческую и художественную значимость»[308].

Такой же резонанс произвело опустошение музея и во Франции. Небезынтересно, какое пояснение по этому поводу дал вице-адмирал Брюа. Министру военно-морского флота и колоний Гамелену было доложено о том, что самая ценная часть коллекции Музея древностей была украдена еще до прихода французов, поэтому им пришлось довольствоваться тем, что осталось: барельефами и урнами, которые были вывезены и опечатаны командиром винтового корвета «Флежетон» де Рюсселем. По приказу командующего эскадрой сундуки с этими ценностями были доставлены на «Помон» и «Флежетон». Брюа скорее сожалел о том, что главные ценности разграбили еще до прибытия представителей французского военно-морского флота: «…Значительная часть коллекции оказалась слишком тяжелой, чтобы доставить ее на борт "Флежетона", поэтому барельефы были оставлены в Керченском музее, где и подверглись разрушению. К счастью, их историческая ценность минимальна. В целом я не думаю, что наука много потеряла от разорения музея в Керчи. Некоторые терракотовые урны и стеклянные сосуды были разбиты; самые ценные экспонаты эвакуированы администрацией, а капитан «Флежетона» позаботился о том, чтобы уменьшить утраты из музейной коллекции, значение которой сейчас пытаются преувеличить в российской прессе»[309].

Бросив все силы на оборонительные работы, к водворению порядка оккупанты приступили только по истечении трех дней, когда небольшие команды французов и англичан заняли керченское адмиралтейство и прилегающий квартал[310]. По свидетельству французского историка, барона Базанкура, первым на беспорядки в городе отреагировал командир «Флежетона» де Рюссель, чьи баркасы занимались снятием трофеев с торговых судов. Оценив ситуацию, французский офицер отправил на берег отряд вооруженных матросов под командованием лейтенанта Треге, чтобы попытаться как-то защитить мирных жителей[311].

На следующий день вторая депутация из Керчи явилась на аудиенцию к сэру Брауну в его штаб-квартиру в Еникале. Они сообщили английскому генералу о том, что в городе воцарилась настоящая анархия, а татары в открытую занимались грабежами и уничтожением частной собственности. Несмотря на эту отчаянную просьбу о помощи, сэр Джордж Браун в очередной раз наотрез отказался выделить какой-либо гарнизон для охраны оставшихся мирных жителей. Единственной его уступкой стала отправка на керченский рейд пароходофрегата «Фьюриес», командиру которого было поручено просто наблюдать за происходящим на берегу. В сложившейся ситуации местным населением был сформирован отряд самообороны из пятидесяти горожан самых разных национальностей[312]. Милиционерам даже раздали несколько ружей, хранившихся в керченском арсенале, но эта мера не привела ни к какому результату, так как они были слишком малочисленны, а рядом с ними находилась военная полиция союзников[313].

В тот же день сообщение капитана де Рюсселя о беспорядках поступило к начальнику штаба французской эскадры, капитану Эдмону Жюрьен де ла Гравьеру. Тот прибыл в город и, удивившись царившему опустошению, отдал приказ командиру авизо «Милан» Юше де Синтре переместить якорную стоянку своего корабля ближе к городу. Вслед за этим на берег прибыл сам вице-адмирал Брюа и по итогам встречи с жителями пообещал им принять новые меры против беззакония и мародерства[314].

Так или иначе, но через некоторое время Джордж Браун получил уже третье сообщение о продолжавшихся беспорядках в Керчи, на сей раз — от Лоринга, командира «Фьюриеса». После этого командующий союзными войсками распорядился разместить пехотный полк и 20 гусаров в районеНового Карантина, а уже оттуда направлять патрули в сам город. При этом английским солдатам было дано предписание напрямую не вмешиваться в происходящее, а только оказывать содействие временным властям, если таковые вообще были созданы. Сэр Браун был убежден в том, что происходящие в Керчи события представляли собой «восстание татарского населения (a revolt of the Tartar population)», в которое англичанам категорически не следовало вмешиваться, поскольку татары были не агрессорами, а друзьями и союзниками англо-французов. Так, в своем письме лорду Раглану от 29 мая (10 июня) он весьма цинично пишет: «…они должны сами о себе позаботиться, а не искать у меня защиты. <…> Я отказываюсь предоставлять им какую-либо охрану»[315].

Как и пообещал французский адмирал, 16(28) мая на смену матросам с «Флежетона» прибыл уже более существенный отряд из 200 человек с линейного корабля «Шарлемань», который на какое-то время и составил костяк импровизированной местной полиции. Само собой разумеется, что моряки с французского линкора никогда не стали бы вмешиваться в тех случаях, когда грабежом занимались их европейские союзники, поэтому защищали керчан только от представителей магометанской религии.

Проживавшая в оккупированной Керчи русская сестра милосердия Федотова весьма высоко оценила меры, предпринятые во время пребывания в городе французского вице-адмирала. Так, Брюа распорядился поставить у входа в собор часовых, которым было приказано не пропускать англичан, пытавшихся туда проникнуть в не снятых с головы шапках и с трубками в зубах, и в целом она характеризует поведение французов как очень корректное: «С керчанами были вежливы, с дамами предупредительны и внимательны, с детьми очень ласковы. Маленьких ребятишек брали на руки, сажали к себе на колени, целовали и всячески выражали им свои симпатии». В конечном итоге командующий французской эскадрой пошел на самую крайнюю меру и для водворения порядка в городе распорядился отвести турецкие части в Еникале. После этого стало поспокойнее, однако грабежи не прекращались, в связи с чем значительная часть купцов, первоначально решивших остаться, бросила свои лавки и покинула Керчь. Остались только самые бедные жители, не имевшие средств к выезду из города[316].

О вмешательстве вице-адмирала Брюа также свидетельствует известный крымский историк Хрисанф Зенкевич, подтверждая, что благодаря заступничеству керченского протоиерея Иоанна Кумпана «насилия и грабежи, начатые было турками и англичанами, скоро были прекращены начальником французского отряда»[317]. На некоторых керченских домах даже были вывешены триколоры с предупреждением: «Данный дом находится под французской защитой (Cette maison est sous la protection Française)».

Принятые по приказу Брюа меры не решили вопрос окончательно, однако французам удалось хотя бы на несколько дней навести какой-то порядок в отношении откровенного беспредела татар и турок. Иностранные консулы и почетные граждане Керчи в лице австрийского и неаполитанского вице-консула Джованни Николича и сардинского консула Пьетро Кикицола поспешили выразить, в том числе и в письменной форме, благодарность представителям французского военно-морского флота в лице де Рюсселя за помощь в самые тяжелые дни беспорядков. Письмо это настолько интересно, что будет уместным привести его целиком:

Тем не менее подписавший этот документ австрийский и неаполитанский вице-консул Николич очень скоро и сам скрылся из Керчи, так как горькая правда заключалась в том, что всего лишь несколько дней спустя по городу пошла новая волна беспорядков и грабежей, которые периодически стихали и вновь возобновлялись на протяжении всего дальнейшего периода союзной оккупации. Рассел описывает, что в брошенном здании бежавшего консульского агента союзниками «были найдены полные склады зерна, которые австриец велел выкрасить под жилые строения. Зерно было все сожжено, но пока вершилось необходимое истребление запасов, мародеры успели поживиться и имуществом самого консула»[319]. Об этом же сообщает и корреспондент «Одесского вестника»: «В числе истребленных огнем домов были дома и магазины австрийского и неаполитанского вице-консулов, которые не были пощажены, несмотря на то что на них были выставлены флаги означенных держав. Что не было истреблено огнем, то было разбито и уничтожено топорами, за исключением ценных мебелей, которые англичане, особенно, не устыдились перетаскивать на свои пароходы»[320].

Кроме того, пострадало керченское имение испанского генерального консула в Одессе дон Франсиско де Багер-Рибаса, ограбленное турецкими солдатами.

Нелишне, однако, отметить, что, несмотря на осуждение повсеместных нарушений дисциплины союзными войсками, ряд иностранных историков и участников событий находит виновными самих керченских жителей, которым-де не следовало покидать город и оставлять свои жилища без присмотра[321]. Так, Уильям Рассел приводит в качестве примера роскошный особняк, принадлежавший Воронцову и спасенный оставшимся в нем «ангелом-хранителем» — старым слугой князя[322]. Как утверждается, благодаря этому дом был пощажен грабителями и даже формально взят англичанами и французами под свое покровительство. Тем не менее газетчики быстро указали на ложную информацию в статье корреспондента «Таймс» — оказалось, что у князя Воронцова никогда не было дома в Керчи! По мнению редакции «Нойе Пройсише Цайтунг», Рассел выдумал эту историю просто потому, что князь был весьма известен и уважаем в Англии[323].

Водружение английского и французского штандартов на горе Митридат стало кульминацией празднования дня рождения британской королевы. Виктория была в полном восторге от поступившего в Лондон победного бюллетеня — она увидела особый символизм в том, что успех был достигнут бескровно и именно в этот день, выразив в письме на имя лорда Панмьюра уверенность, что взятие Керчи станет началом решающих побед союзников в Крымской кампании[324].

Оставшийся на Керченском полуострове оккупационный корпус составил 7 с половиной тысяч человек. Первоначально планировалось ограничиться только 5 тысячами турецких войск, а все французские и английские части вернуть под Севастополь, однако в самый последний момент было принято иное решение. Так, шотландские горцы 71-го полка, еще 29 мая (10 июня) начавшие погрузку на борт стоявших у Еникале «Сайдона» и «Вэлоруса», 31 мая (12 июня) получили приказ снова выгрузиться на берег. Одна часть этого подразделения вместе со штабом была расквартирована в Еникале, а вторая на Павловском мысе[325]. Осталась и часть французских войск под командованием подполковника Адольфа-Огюста Осмона, который был назначен комендантом Керчи. Считалось, что благодаря созданным в кратчайшие сроки укреплениям оккупационный контингент мог свободно обороняться даже в случае нападения превосходящих сил русских, спокойно дожидаясь прибытия подкреплений из-под Севастополя морским путем.

Керченский рейд почти опустел — ко 2(14) июня на нем остались только сторожевые суда, наблюдавшие за ситуацией и готовые в случае необходимости отправиться со срочной депешей в Камышовую бухту или Балаклаву. Все большие корабли (линкоры и пароходофрегаты) с союзными войсками на борту сначала отправились в Анапскую экспедицию, а после ее завершения к 3(15) июня вернулись на основные военно-морские базы. В Азовском море остался отряд из пяти английских и трех французских пароходов.

Уже упоминавшийся нами английский историк Александер У. Кинглек подвел следующий итог результатам Керченской экспедиции:

«1. Захват всех береговых батарей противника вблизи Керченского пролива, а также 62 орудий, которыми они были вооружены, общим весом 2376 фунтов.

2. Захват небатарейных орудий, которые доводят общее количество до более чем ста единиц и многие из которых очень большого калибра и отличной конструкции.

3. Уничтожение керченской эскадры из десяти кораблей.

4. Захват союзниками нескольких торговых судов, а также большого количества зерна, которое было конфисковано или уничтожено, а также свыше 17 тысяч тонн угля, который предназначался для русской эскадры.

5. Уничтожение самим противником большого количества казенного имущества, предназначенного к военному использованию.

6. Самый главный результат — осуществление того, к чему и стремились при планировании этой операции: открытие Керченского пролива и свободного прохода в Азовское море…»[326]

Попробуем проанализировать реализованные русским командованием меры по обороне Керченского полуострова, а также рассмотреть их эффективности ходе двухдневной операции союзников по захвату русских опорных пунктов на западном берегу пролива.

Поскольку с 1854 года англо-французский флот и все сухопутные войска антирусской коалиции увязли в ожесточенной борьбе под Севастополем, у русских появился шанс сделать проход во «внутреннее море» неприступным. На подготовку и осуществление всех планов оборонительных мероприятий по Керчи и Еникале было больше года. В свою очередь союзное командование поставило задачу взять береговые укрепления со стороны суши, сделав это с минимальными потерями и до того, как русские опомнятся и займутся созданием полноценной обороны пролива или переброской подкреплений на Керченский полуостров.

Как уже было отмечено ранее, довоенные планы предполагали активную оборону берега, основанную на полном господстве российского флота на Черном море. Тем не менее еще в 1853 году реализация крупномасштабных наступательных операций на проливы Босфор и Дарданеллы была признана невозможной, после чего от каких-либо активных действий на море полностью отказались. Казалось бы, как только было принято решение о затоплении Черноморского флота, первой заботой начальников войск, расположенных в восточной части Крыма, должно было стать ускоренное возведение новых батарей и сосредоточение достаточного количества войск для защиты уязвимого, но стратегически важного места. Это было просто критически необходимо, тем более что установление контроля над Керченским проливом автоматически делало союзные пароходы «хозяевами» всего Азовского моря. Как можно объяснить такую недальновидность? Ведь если не попытка захвата Керчи и Еникале, то уж неминуемость прорыва неприятельского флота для крейсерства и нарушения морских коммуникаций была совершенно прогнозируема. А ведь речь идет о море, объявленном, выражаясь словами самого государя императора Николая I, главным и «успешнейшим средством снабжения» Севастополя и войск в Крыму!

Тем не менее царские генералы понадеялись на «божью помощь», рассчитывая, что боевые действия обойдут полуостров стороной, а попросту говоря, проявили полную халатность. В связи с этим принятие реальных мер затягивалось на протяжении целого года, и фактически ни одно начинание так и не было доведено до конца. Всю инициативу отдали в руки противника, предоставив англо-французам возможность выбрать удобный момент и провести операцию со стопроцентным шансом на успех. И если в Севастополе между командовавшими обороной крепости и рядовыми чинами царил единый боевой дух, то военачальники, отвечавшие за оборону Керченского полуострова, заранее смирились с неизбежностью сдачи позиций. Крайне неудачное и удаленное от Керчи расположение основных русских сил служит лишним свидетельством того, что стоявший во главе войск генерал-лейтенант Врангель лишь искал случая сдать город врагу.

Некоторые газетчики даже пришли к выводу, что российское командование с самого начала не придавало особого значения контролю над входом в Азовское море. Так, например, «Новая Прусская Газета» написала следующее: «Экспедиция против Керчи и Еникале не могла быть неожиданной для русских, и если они очистили эти пункты без дальнейшего сопротивления и взорвали на воздух часть своих заведений (что не могло быть сделано без долгого приготовления), то из этого ясно видно, что они ждали этой экспедиции и не придавали ей большой важности»[327].

В конечном итоге, как показали скоротечные события 12–13 (24–25) мая, оборона Керченского пролива была организована неудовлетворительно, а все принятые русскими меры оказались неэффективными полумерами.

Во-первых, главная ошибка заключалась в том, что береговые батареи не были обеспечены от взятия открытой силой.

Во-вторых, малочисленность гарнизона лишила возможности отстаивать полуостров с сухого пути. Ввиду угрозы попадания в окружение войска, находившиеся в Керчи, и гарнизон Еникале вынуждены были покинуть позиции, а все приморские батареи, за исключением Еникальской крепости и Успенской батареи, были моментально оставлены, не успев нанести противнику ни малейшего урона.

В-третьих, минная война также оказалась неудачной. Самые современные «адские машины», столь хорошо зарекомендовавшие себя на Балтике, были по непонятному приказу сухопутного командования выведены из строя еще до подхода неприятельских кораблей.

В-четвертых, сооруженные подводные заграждения из затопленных судов и бона были основательно разрушены еще в 1854 году и на момент нападения не представляли собой никакого препятствия для союзных пароходов.

В-пятых, керченский отряд судов контр-адмирала Вульфа мог дать бой даже превосходящим силам противника, опираясь при этом на минные заграждения и береговые батареи. Однако падение береговой обороны лишило их этой возможности.

Сдача такого важного пункта русской обороны повлекла за собой уничтожение провиантских складов вдоль всего побережья Азовского моря и поэтому не могла быть обойденной вниманием царского правительства. 25 августа (6 сентября) 1855 года командующий Южной армией и войсками в Крыму князь Горчаков поручил генерал-майору князю Херхеуледзе провести расследование причин бездейственности мер по защите Керченского полуострова и входа в Азовское море, а после смерти последнего, в 1856 году, эта работа была продолжена и завершена генерал-адъютантом Лидерсом[328].

Особый интерес представляет отзыв самого Горчакова, направленный 7(19) июля 1856 года на имя военного министра князя Долгорукова за № 1028. В этом документе он весьма подробно излагает собственное заключение относительно причин оставления Керчи. По его мнению, принятые в 1854–1855 годах меры по недопущению неприятельского флота в Азовское море могли быть результативны только при двух условиях. Во-первых, если бы на Керченском полуострове находились достаточно большие силы для противодействия высадке экспедиционных сил у Камыш-Буруна. Это помешало бы англо-французам овладеть открытыми с тыла русскими укреплениям и батареями, обстреливавшими Керченский пролив. Во-вторых, если бы разрозненные батареи на Павловском мысу, в Керчи и Еникале были соединены в единую оборонительную линию и могли сдерживать неприятельское наступление на протяжении нескольких недель вплоть до прибытия подкреплений.

В связи с продолжавшейся уже 8 месяцев борьбой под Севастополем командовавший в 1855 году Южной армией и войсками в Крыму князь Горчаков не счел возможным «развлекать» силы от главного театра военных действий, так как поступать иначе (на его взгляд) было бы равнозначно действию в смысле неприятеля, стремившегося этим второстепенным ударом побудить русских раздробить силы и ослабить оборону Севастополя[329]. Тем не менее данное утверждение никак не увязывается с количеством войск, размещенных вдоль побережья Азовского моря и на Дону, прибытие подкреплений к которым продолжалось вплоть до зимы 1855–1856 годов.

По мнению князя Горчакова, отвечавший за оборону Керченского полуострова генерал-лейтенант Врангель сделал все, что мог и должен был сделать, так как усилить его отряд было нечем. К тому же полученные инструкции ограничивали действия барона фон Врангеля географически — из опасения возможной высадки союзных экспедиционных войск у Феодосии для последующего наступления на Парпач и далее — на Арабат, последнему было предписано постоянно поддерживать сообщение с главными силами через Карасубазар. Приведение в должное состояние укреплений Павловской батареи, Керчи и Еникале с целью удержания длительной осады Горчаков вообще считал «делом совершенно несбыточным». По мнению русского военачальника, этому мешали сразу несколько проблем — отсутствие материалов, артиллерии, рабочих рук и войск для прикрытия проводимых работ[330].

Все вышеуказанные оправдания, доводы и перечисленные проблемы звучат весьма неубедительно. Документ за подписью Горчакова не дает нам ответа на такие неудобные вопросы, как, например, каким образом союзникам удалось выкопать траншеи и подготовиться к обороне от превосходящих русских сил не за один год, а меньше чем за 2 недели? Столь же нелепы и утверждения об отсутствии артиллерии. Следует еще раз отметить, что в качестве трофеев в мае 1855 года противнику досталось более 100 пушек! Многие орудия, задействованные неприятелем в системе обороны Керчи и Еникале, представляли собой именно брошенные русскими пушки, просто-напросто убранные с приморских фасов и развернутые для обороны подступов с сухопутного пути. Англичане и французы остались довольны — часть артиллерии, привезенной ими с собой на борту пароходов, они сразу же вернули назад под Севастополь. В итоге напрашивается вопрос: если главный штаб ставил перед бароном фон Врангелем только задачу по обороне от «частных попыток неприятеля» — незначительных вылазок диверсантов-поджигателей, отрядов фуражиров и так далее, тогда с какой целью такое количество орудий было сконцентрировано на Керченском полуострове?

Так или иначе, но, сняв всеми правдами и неправдами ответственность с себя и с начальника войск в восточной части Крыма, бывший командующий Южной армией решил переложить вину на офицеров среднего и нижнего звена. В заключение вышеуказанного документа на имя военного министра Горчаков обозначил ряд обстоятельств, требовавших «дополнительного расследования».

Во-первых, он считал необходимым разобраться, действительно ли выделенные царским правительством деньги на закупку и установку подводных мин, устройство бонов и других заграждений были потрачены на эти цели или же имели место какие-то злоупотребления. Во-вторых, совершенно справедливо был поставлен вопрос, почему пароходы и буксируемые ими суда не отступили вовремя от Керчи и Еникале, а отплыли только тогда, когда уже не могли избежать преследования неприятелем, в результате чего были истреблены собственными экипажами вместе со всем грузом. В-третьих, по сведениям князя Горчакова, из всех находившихся в городе казенных денежных средств были вывезены только суммы штаба Черноморской береговой линии, спасенные казначеем Лавриком, в то время как деньги остальных ведомств, погруженные на пароход «Бердянск», были выброшены за борт или оставлены на корабле из-за поспешного бегства экипажа и пассажиров. В-четвертых, не меньшее недоумение русского военачальника вызвали такие факты, как взрыв 25 подводных мин одновременно с подрывом Павловской батареи подпоручиком Грушецким, а также выведение из строя гальванической батареи в Еникале поручиком фон Критом, вместо того чтобы замаскировать последнюю, зарыв проводники к минам[331].

В свою очередь у Херхеулидзе возникли вопросы в адекватности действий Антоновича, исполнявшего обязанности градоначальника, в частности в связи с гибелью речного парохода «Донец», находившегося в его ведении: «Как ни в одном из донесений Вашего Высокоблагородия высшему начальству <…> не видно, что произошло с пароходом "Донец", я нужным нахожу покорнейше просить Вас, Милостивый Государь, уведомить меня <…> какое он имел назначение при отступлении из Керчи, если не имел никакого, почему он не был по удобству своему погрузке и выгрузке преимущественно употреблен под перевозку дел присутственных мест керчь-еникольского градоначальства <…> и отправлен в Азовское море, где он, по устройству своему, легко мог войти в гирло Дона, и что побудило грузить дела и казенное имущество на шаланду, способную только на буксир?»[332]

Результаты двухдневной керченской операции оказались для русских совершенно обескураживающими и стали следствием целого ряда ошибок и грубых просчетов командования Крымской и Южной армиями, а также непосредственных начальников войск, находящихся в восточном Крыму. Все силы и средства для организации успешной обороны пролива в их распоряжении имелись.

С занятием Керченского полуострова Азовское море переходило в руки неприятеля, полностью перерезая морское сообщение Крыма с Доном, Приазовьем, Черноморьем и Кубанью. Каботажный торговый флот был также обречен на истребление союзными крейсерами. Оккупировав полуостров, противник заполучил довольствие для экспедиционного корпуса, достаточное на несколько месяцев. Кроме того, не следует забывать, что на занятой и прилегающих территориях проживало около 40 тысяч татар, охотно готовых снабжать продовольственные отряды союзников мясом, птицей и сельскохозяйственными продуктами и в значительной массе надеявшихся на смену власти и уход русских.

Гамильтон Уильямс писал: «Это можно было сравнить с прорывом в большую сокровищницу, доверху наполненную несметными богатствами. На многие мили вдоль побережья растянулись бесчисленные склады, забитые зерном из урожаев, собранных в хлебородных регионах России. Отсюда шло снабжение русской полевой армии, и именно отсюда население осажденного Севастополя ждало спасения от уже мучительного голода»[333].

С момента установления союзниками контроля над Керченским проливом протяженное побережье Азовского моря стало совершенно беззащитным. Оборона Таганрога и остальных приморских городов могла строиться исключительно по принципу «каждый сам за себя»: падение передовых укрепленных пунктов означало утрату контроля над проходом во «внутреннее» море, а на остатки керченского отряда судов уже сложно было рассчитывать — остановить многочисленное англо-французское соединение контр-адмирал Вульф уже не мог.

Вопреки распространенному заблуждению относительно многотысячного контингента, отправленного для захвата городов Приазовья, дальнейшее проведение экспедиции союзники возложили исключительно на военно-морской флот. Для долговременной «оккупации» акватории Азовского моря неприятелю не требовалось занимать войсками какие-либо города, так как фактически для этого было достаточно уничтожить оставшуюся часть кораблей отряда контр-адмирала Вульфа, а затем просто удерживать контроль над Керченским проливом.

Союзное командование приняло решение направить во внутреннюю часть моря для уничтожения складов провианта к Бердянску, Геническу, Арабату, Таганрогу, Мариуполю и Ейску группировку из восемнадцати паровых кораблей с малой осадкой — шлюпов, авизо и канонерских лодок; линейные же корабли и пароходофрегаты не могли продолжить движение и остались на керченском рейде. Англо-французское соединение из небольших и быстроходных судов мгновенно заработало прозвище «летучей эскадры» (Flying Squadron, или Light Squadron). Скорость была очень важным фактором успеха операции, так как появления иностранных военных кораблей во внутренней части Азовского моря никто не ожидал, и малейшая задержка могла дать русским время на спасение парусных судов и вывоз значительной части припасов, собранных в прибрежных городах.

Английское соединение:

Французское соединение:

Английское соединение возглавил второй сын контр-адмирала Лайонса, кэптен Эдмунд Мубрей Лайонс, принявший в 1854 году участие в боевых действиях в Белом и Баренцевом морях в составе отряда кэптена Омманея. Он держал свой флаг на 14-пушечном винтовом шлюпе «Миранда». Во главе французского соединения из четырех паровых авизо находился капитан 2-го ранга граф Мари-Казимир Бераль де Седаж, командовавший 6-пушечным винтовым авизо «Люсифер».

13(25) мая 1855 года, в то время как «Вайпер» и «Линкс» вели перестрелку с Казачьей батареей на косе Чушке, штурман «Миранды» Джордж Уильямс отметил буями фарватер глубиной 16 футов для прохода во внутреннюю часть Азовского моря[334]. Французский адмирал перешел с линкора «Монтебелло» на борт «Люсифера», а британский — с «Ройял Альберта» на «Бэнши». Эти два корабля прошли без остановки мимо Еникале и вошли в Азовское море. После рекогносцировки в районе Арабата оба адмирала вернулись к Еникале на совещание с участием сэра Брауна и Д'Отмара[335].

В первой половине дня 13(25) мая соединенная англо-французская флотилия покинула Керченский пролив и выдвинулась в направлении Бердянска. Войдя в Азовское море, союзные пароходы сделали остановку, чтобы дождаться вышедших с задержкой «Межер», «Брандон» и «Фюльтон». Эти три авизо прибыли 14(26) мая в 3 часа до полудня, и час спустя корабли «летучей эскадры» подняли якоря и продолжили свой путь[336].

Выше, излагая последовательность событий, мы видели, что судьба кораблей керченского отряда была предрешена. Еще 13-го (25-го) в 10:30 утра русские пароходы прибыли к Бердянску. Следуя приказу Н. П. Вульфа за № 229 от 12(24) мая, все спасшиеся от преследовавшего их союзного соединения боевые суда были сразу же поставлены на малом ходу на мель на глубине 10 футов. После проведенного на адмиральском пароходе совещания началась перевозка команд на берег[337]. Стоявший на рейде пароход «Таганрог» по распоряжению контр-адмирала снялся с якоря и отправился к Таганрогу со срочным сообщением. Рапорт, подписанный бердянским портовым начальником Черняевым, сообщал: «Керчь занята неприятелем, батареи наши взорваны, и военные пароходы прибыли к Бердянскому порту и сей час будут сожжены»[338].

Орудия, артиллерийские снаряды и порох со всех четырех пароходов были сброшены за борт. С заходом солнца, в 7:30 пополудни, спустили кормовые флаги, гюйсы и флаг контр-адмирала Вульфа на флагманском корабле. Еще во время перехода из Еникале предали огню свод секретных морских сигнальных книг и атлас карт, а в 11:30 пополудни настал черед самих пароходов: «Молодец», «Боец», «Колхида» и «Аргонавт» были сожжены вместе со всем имуществом[339].

Так всего за один день прекратил свое существование Керченский отряд судов контр-адмирала Вульфа.

Теперь, после установления союзниками безраздельного господства на Азовском море, должно было произойти то, о чем начальник Черноморской береговой линии вице-адмирал Серебряков предупреждал еще летом 1854 года: поскольку морские коммуникации лишились какой-либо защиты, весь каботажный флот был обречен на истребление[340]. Уже 14(26) мая в 4:30 утра противник «открыл счет», захватив и уничтожив два первых купеческих парусника. Одним лишь судовым журналом «Рекрута» в тот день было зафиксировано сожжение 40 судов, в том числе одной бригантины водоизмещением 120 тонн и еще трех 80-тонных[341].

Направляясь к своей первой цели, Бердянску, союзные пароходы сделали небольшой крюк и сначала ушли в северном направлении, на своем пути остановили и сожгли много торговых судов, груженых зерном, после чего повернули назад.

Журнал военных действий в Азовском казачьем войске описывает события 14(26) мая следующим образом: «…с пяти часов пополудни с валов бывшей крепости Петровской открылись яснее более десяти пароходов в обратном уже направлении от Мариуполя на Бердянск и по следам их в разных местах по морю горели каботажные суда…»[342]

Не менее интересны воспоминания, оставленные генерал-майором фон Шульцем, который как раз в эти дни направлялся в осажденную Севастопольскую крепость морским путем: «Из Екатеринодара я отправился в Эйск — местечко на Азовском море, сделавшееся известным только при Воронцове. Здесь я нанял двухпарусную небольшую лодку до Бердянска, и немедленно отчалили. Вдруг на горизонте к западу показались пароходы. Неприятельские ли были они или наши — различить не было возможности. Попутный ветер нам благоприятствовал, и через несколько часов мы могли быть на месте; но ветер стих, пароходы быстро приближались к нам, и мы наконец могли различить, что они были английские. Мы налегли на весла, очередуясь все в этой работе, решившись, в случае нужды, побросать за борт все вещи; но пароходы направлялись в Бердянск, не замечая нас, а потому и мы переменили курс — направившись на Таганрог, куда и прибыли в сумерки при помощи небольшого ветерка, сделавшегося нам снова попутным…»[343]

В полдень противником был замечен маяк на Бердянской косе, расположенный на расстоянии шести миль от города. В то время пока часть пароходов продолжала охоту за парусными судами, к 3:30 пополудни основная часть соединенной эскадры стала на якорь в 18 милях от города. Вот каким впервые увидел берег Азовского моря англичанин, написавший заметку в «Таймс»: «…Вдоль края косы сидели стаи больших бакланов и пеликанов. С расстояния они были так похожи на людей, что многие из нашей эскадры вообразили, будто нас готовится встретить целая армия»[344].

Бердянск представлял собой молодой город, основанный князем Воронцовым только в 1837 году. На начало войны в нем насчитывалось до 6500 жителей и 985 домов, а также одна церковь, уездный и земский суды, дворянская опека, казначейство, полиция, Окружное управление государственных имуществ, таможня, почтовая контора, ратуша, приходское училище, городская больница, аптека, публичная библиотека, театр, 200 магазинов, 70 лавок, кондитерская, 15 погребов, 145 колодцев, мельниц: ветряных 25, машинных для приготовления крупатки 6, маслобоен 3, макаронная фабрика, галетная фабрика, заводов: рыбных 15, кирпичных 15, черепичных 7, известковый 1, мыльных 2, свечных 2, салотопенных 2, общественный сад на 12 десятинах земли, 2 гостиницы, 3 кофейни, 3 харчевни и 3 постоялых двора. В бердянской гавани помещалось до 2000 судов[345].

В сторону гавани и побережья были направлены английские и французские шлюпки во главе с командиром «Везувия» Осборном и командиром «Межер» Деву. Захватчики сожгли находившиеся в акватории торговые суда, а также амбар и рыбацкие хижины на берегу — крытые соломой деревянные постройки сгорели за несколько минут[346]. Портовый начальник Бердянска оставил следующее описание появления союзных боевых кораблей: «…в тот же день [14(26) мая] в первом часу пополудни показался неприятельский флот, состоящий из 14 пароходов, который, огибая Бердянскую косу со стороны посада Петровского, подвигался к г. Бердянску, зажигая все попадающиеся каботажные суда и рыбные заводы, устроенные на косе. Когда же неприятельский флот остановился при оконечности косы, близ большой бухты, то зажжены были все суда, находящиеся как на оной, так и на малой бухте, хотя оные суда еще в ночи по распоряжению моему были затоплены до палуб…»[347] Английские и французские шлюпки вернулись к пароходам уже после наступления темноты, на фоне множества объятых огнем парусников: «…К вечеру пламень более и более распространялся, и зажженная гавань г. Бердянска, а также бывшие вблизи ее рыбные заводы представляли страшную картину общего разорения, продолжавшуюся весь вечер»[348].

Однако в самом Бердянске оставалось множество складов с запасами зерна, вина и провианта, интересовавших противника; кроме того, там должны были находиться пароходы русской эскадры, которые союзники рассчитывали найти в малой гавани. К моменту подхода англо-французской «летучей эскадры» все дела и суммы присутственных мест уже были отправлены за 40 верст от Бердянска в село Андреевку, а оттуда еще далее — в село Большой Токмак. Были вывезены арестанты и инвалидная команда, а также полицейские дела. Войск в городе не было, так как команды сожженных русских пароходов его покинули — накануне контр-адмирал Вульф распорядился об их отправке в Таганрог сухопутным путем под начальством капитан-лейтенанта Лукьянова, командира «Колхиды»[349]. Сам Бердянск практически опустел — спустя всего два часа с момента появления кораблей керченского отряда город покинула основная часть жителей, а когда русские суда были подожжены, началось настоящее бегство[350].

Ранним утром 15(27) мая французский авизо «Брандон» и английский шлюп «Керлью» подняли белые флаги и стали на два якоря примерно в ста метрах от набережной. В ответ на переговорные флаги, поднятые на неприятельских пароходах, бердянский портовый начальник Черняев прибыл к пристани и приказал в ответ также поднять белый флаг: «15 мая в 7 часов утра весь флот прибыл к пристани на такое же расстояние, как и первый пароход, и выстроился в линию правым бортом к городу, потом спущены были баркасы на воду и на оные посажено десантное войско, состоящее из вооруженных матросов, все баркасы были выстроены впереди пароходов, два раза поднимали переговорный флаг и спускали оный, потом начали отворять борты пароходов; я как чиновник не имел права вести переговоров о совершенно пустом городе, в котором нет никакой команды, градской же глава накануне уехал из города, хотя я и предупреждал его оставаться. Видя опасность для города, по просьбе некоторых граждан подойдя к оконечности пристани, где сошлось человек до сорока жителей, приказал показать белый флаг, в ту же минуту находившиеся в середине два ялика с белыми значками и национальными флагами подплыли к оконечности пристани, как полагать должно, с начальниками эскадры…»[351]

К берегу подошли две шлюпки с парламентерами. Капитаны Деву и Осборн представили городским властям ультиматум. Выслушав условия союзников, оставшийся всего лишь при одном полицейском и двух канцелярских чиновниках Черняев удалился, так как парламентер объявил ему, «что он как военный немедленно должен удалиться, а иначе будет взят в плен». В связи с тем, что портовый начальник не назначил никого для ведения переговоров, а городской голова Кобозев самовольно отлучился и накануне покинул Бердянск, жители сами обратились к Деву и Осборну с вопросами относительно участи города и постарались уверить неприятельских представителей в отсутствии казенных припасов по неимению войск или гарнизона. С парламентерами преимущественно общался греческий вице-консул Пайкос, который и был приглашен на неприятельскую шлюпку, а также бердянский купец 1-й гильдии Джентиле и городовой маклер Коста[352].

Через некоторое время на берег беспрепятственно высадились десантные партии под начальством коммандера «Керлью» Ламберта. Английские и французские матросы методично подожгли четыре каботажных судна, строившихся на берегу, деревянный питейный дом, провиантский магазин инвалидной команды, все казенные магазины с пшеницей, вместе с которыми было уничтожено около 100 000 четвертей зерна, а также все суда, включая обыкновенные рыбацкие лодки[353].

Наказной атаман Азовского казачьего войска Сисой Косолап получил известие о высадке союзников в Бердянске еще в 9 утра, однако не располагал достаточными силами, чтобы им противодействовать. Собрав конную сотню, полковник отправился туда из станицы Петровской вместе с отрядом азовцев, но, уступая англо-французам в численности, не имея артиллерии и узнав об обязательстве неприятеля не разорять города в случае несопротивления, он воздержался от каких-либо активных действий и разместил своих людей в скрытых местах для наблюдения[354].

В ходе майского нападения Бердянск не был подвергнут обстрелу, и частная собственность жителей почти не пострадала. По свидетельству участников высадки с английской стороны, значительная часть горожан заблаговременно покинула город, а оставшиеся охотно указывали им местонахождение казенных учреждений и даже угостили партию поджигателей пивом. Это подтверждается и русскими документами — секретный рапорт наказного атамана Косолапа от 18(30) мая свидетельствует, что во время пребывания неприятеля в городе некоторые жители иностранных сословий с участием отнеслись к просьбам союзников и снабдили их какими-то книгами и картами. В этом же донесении говорилось и о сношениях противника с татарами, часто выполнявшими функцию лазутчиков: «На пристани возле начальника эскадры находились 4 татарина верхом, хорошо одетые, но, проводив неприятеля, они так скоро скрылись, что по разысканию нигде после не открыты»[355].

Не встретив никакого сопротивления и заметив большое изобилие живности, матросы настреляли несколько свиней и, кроме того, как свидетельствует находившийся на борту «Стромболи» Джордж Тейлор, доставили на борт кораблей эскадры около 100 гусей. Помимо «живого инвентаря» эскадра получила в Бердянске гораздо более ценное приобретение — англичане завербовали для Азовской экспедиции двух проживавших в городе иностранцев — переводчика-мальтийца Доминика, предоставившего много полезных сведений по всему Приазовью, а также лоцмана-генуэзца[356]. Французский командующий также заполучил своего собственного гида — по городу Бераль де Седажа сопровождал присяжный маклер Коста, причем, как было позднее установлено следствием, по неизвестной причине этот коммерсант указал неприятелю на принадлежавший купцу Константинову склад с зерном как на казенный, после чего последний, в котором хранилось до 40 000 четвертей пшеницы, был немедленно сожжен[357].

На бердянском рейде союзники обнаружили четыре русских парохода, посаженные на мель и сожженные своими командами: «Молодец», «Боец» и «Колхида» полностью выгорели выше уровня ватерлинии, уцелели только их дымовые трубы и гребные колеса; железный корпус четвертого, винтовой шхуны английской постройки «Аргонавт», уцелел, однако машинное отделение корабля не подлежало восстановлению. С одного из затопленных пароходов англичанам удалось поднять восьмидюймовое орудие весом в три тонны, а с носа «Аргонавта» сняли кариатидную ростру с изображением воина в шлеме[358].

На страницах же турецких газет дело было представлено практически как победа в морском сражении: «Через несколько часов эскадра уже была у Бердянска, в чьей образованной полуостровом бухте попытались укрыться от преследования наших крейсеров три русских вооруженных парохода. Приказ был уничтожать все русские корабли, будь то военные или торговые, которые попадутся на пути нашего соединения. Это предписание было в точности исполнено под Бердянском. Сначала русские пароходы сделали вид, что собираются защищаться; они обменялись несколькими залпами с передовыми английскими пароходами, но каким образом оказывать сопротивление превосходящему количеству кораблей? После непродолжительной перестрелки все три парохода были сожжены и затоплены»[359].

Прежде чем неприятельские боевые суда покинули бердянский рейд, Отто Доминика проинформировал Эдмунда Мубрея Лайонса о наличии в городе подробных карт Азовского моря, снятых с «Аргонавта» перед его затоплением. Старший английский офицер направил в Бердянск на их поиски отряд морских пехотинцев под командованием командира «Стромболи» Купера Кольза[360]. Согласно российским источникам английский подданный с острова Мальта Оттон де Доминика жил в Бердянске с 1852 года и работал на торговый дом Бонне, где занимался перепиской бумаг. По свидетельству Тейлора, на корабле иностранца убедили навсегда покинуть Россию, поэтому первым делом мальтиец вернулся в контору Бонне и на квартиру, где он забрал свои вещи, паспорт, письма от отца и ружье, а оттуда привел вооруженный отряд англичан к шкиперу-генуэзцу Луиджи Нордио, который был завербован в качестве лоцмана и переводчика на «Миранду». Следом за этим Доминика указал на дом, куда были переданы на хранение карты, — под угрозой применения силы владелец особняка, римский консул Резуали, был вынужден выдать неприятелю атлас с навигационными картами, изготовленными на основе исследований капитан-лейтенанта Манганари, выполненных еще в 1836 году. В их числе была и карта Азовского моря[361].

Удостоверившись в том, что отряд контр-адмирала Вульфа больше не существует, кэптен Лайонс направил шлюп «Своллоу» и канонерку «Рэнглер» к Геническу для установления контроля над проходом в Генический пролив и Сиваш, а шлюп «Керлью» — в Таганрогский залив для рейдерства в северо-восточной части Азовского моря между Кривой косой и Песчаными островами, а также для перекрытия путей сообщения с гирлами Дона[362]. После возвращения шлюпок с поджигателями коммандер Ламберт отдал приказ развести пары и около полудня «Керлью» покинул бердянский рейд. В 2:30 пополудни остальные пароходы англичан и французов взяли курс на юг.

Вторую половину дня «летучая эскадра» потратила на погоню за купеческими судами. После 4 часов пополудни «Рекрут» захватил и сжег четыре парусника в 8 милях от Бердянского маяка[363]. В 5:15 пополудни команда «Керлью» сожгла шхуну с грузом зерна, а в 7:30 вечера еще одну русскую шхуну, груженную зерном и рыбой. Не обошлось и без «приключений» — около полуночи пароход коммандера Ламберта сел на мель в районе косы Долгой — в ход пошли становой якорь, стоп-анкер, тросы, но освободиться и перейти на глубину англичанам удалось только на следующий день, 16(28) мая, в 5:30 утра. Тем же утром агрессоры взяли на абордаж и сожгли еще одну шхуну под русским флагом, после чего «Керлью» обогнул косу Долгую и направился в Таганрогский залив[364].

На третий день после занятия Керчи, ранним утром 16(28) мая, основная часть союзной паровой флотилии появилась перед Арабатом. В крепости располагался Черноморский казачий пеший № 6 батальон (12 офицеров и 767 нижних чинов), находившийся в подчинении командира этого батальона подполковника Шарапа[365].

Известие о появлении англо-французской флотилии в Керченском проливе было туда отправлено еще 11(23) мая. Старое, полуразрушенное укрепление перевели в оборонительное положение незадолго до нападения союзников. В ночь с 13(25) на 14(26) мая под Арабатом появились казачьи баркасы, шедшие из Керчи: «В 12 часов ночи под сие число начальник команды азовских казаков полковник Барахович, следовавший с командой из 100 казаков на 6 баркасах, дал сигнал 6-ю выстрелами и получил в ответ тоже. Из баркаса его же команды хорунжего Засорина вышли на берег при пристани Китень. [В] 8 часов ушли 14-го мая»[366].

В случае нападения на крепость генерал-лейтенант фон Врангель приказал «держаться до последней крайности» и распорядился перекрыть проход на Арабатскую стрелку со стороны Крыма. В последний момент воинским начальником в укреплении был назначен подполковник Белизо, прибывший туда из Еникале и сменивший на этой должности подполковника Шарапа. Вот что было донесено с места событий: «На рассвете при тихой и ясной погоде заметили в восточной части Азовского моря дым, а в 5½ часов уже можно было рассмотреть, что он происходил от быстро приближающихся пароходов; — немедленно артиллерийская прислуга была поставлена к орудиям, а остальной гарнизон занял свои места в укреплении. В 6 часов 13 пароходов вошли в Арабатскую бухту, повернули на север и, уменьшив ход, медленно прошли вдоль берега, мимо укрепления, в расстоянии от него до 800 сажень. Их было: под французским флагом 3 трехмачтовых и 4 двухмачтовых и под английским 1 трехмачтовый, 2 двухмачтовых и 3 канонерские лодки. Миновав укрепление сажень на 600, они построились в одну линию почти под прямым углом к приморскому фасу его и сделали несколько пробных выстрелов, на которые мы не отвечали…»[367]

Затем линия неприятельских судов подвинулась левым флангом вперед и стала под более острым углом к укреплению. Первый выстрел сделал «Снейк», после чего около 6:45 утра остальные пароходы англо-французской эскадры присоединились к обстрелу левого фаса крепости. Вооружение приморской стороны Арабата состояло из 10 пушек 24-фунтового калибра, из которых только восемь смогли принять участие в перестрелке. После полуторачасовой канонады, около 8:15, один из снарядов противника разрушил верхнюю часть бруствера и попал в каменную стену, за которой под блиндажом стоял зарядный ящик, пробил стену и взорвал блиндаж. Кроме того, этим же взрывом было сбито одно орудие. Вслед за этим еще один снаряд попал в амбразуру и повредил станок другого орудия. После удачного попадания союзники усилили канонаду и заставили замолчать еще одно русское орудие[368].

После того как у защитников Арабата осталось только пять орудий, которые могли действовать по неприятелю, самые мелкосидящие корабли союзников попробовали подойти поближе к укреплению. Пароходы постоянно маневрировали, представляя собой непростую мишень для русских канониров, однако два из них не избежали попаданий: два снаряда попали в корпус «Люсифера» — флагманского корабля капитана Бераль де Седажа и еще один — в английский пакетбот «Медина», на котором осколком был ранен старший механик Хоутон[369]. Командующие соединенной эскадры не решились ввести корабли в ближний бой или высаживать десант без поддержки со стороны сухопутных сил, и в 8:30 с «Миранды» был дан сигнал прекратить стрельбу[370]. После этого выстрелы неприятеля стали заметно реже и около 10 часов полностью прекратились: «Когда дым рассеялся, пароходы уже поворачивались и пошли вдоль Арабатской стрелки к северу; на некоторых были заметны повреждения, 3-мачтовый пароход, стрелявший все время левым бортом, пошел совершенно наклоненным на правый бок, одну канонерскую лодку повели на буксире, а вечером море выбросило на берег несколько кусков обшивочных досок»[371].

Англичане рассчитывали на то, что около крепости на якоре окажутся еще суда, но у берега их не было. Кроме того, на Арабатской стрелке неподалеку от старой крепости находилось большое зернохранилище, однако любой проход баркасов к набережной для выполнения подобной миссии был невозможен, так как сделал бы их беззащитными перед огнем русской крепостной артиллерии[372].

После окончания бомбардирования пароходы противника отошли в море и стали на якорь в виду укрепления. Помимо разрушенных блиндажа и амбразуры было несколько воронок от взрывов и легко исправимые пробоины в эскарпе. Повреждения орудий также оказались незначительными и были быстро исправлены. Потери гарнизона Арабата составили 7 убитых на территории крепости и трое за ее пределами, 43 раненых нижних чина. Было контужено 4 обер-офицера, в том числе инженер-штабс-капитан Васильев, а также 18 нижних чинов. Жители Арабатской стрелки покинули свои жилища и ушли, забрав по возможности свое имущество, а находившиеся там почтовые станции были сняты и переведены в Арабатскую крепость[373].

Вот что рассказывает о героизме защитников Арабата в своем официальном донесении подполковник Белизо: «В заключение считаю долгом свидетельствовать Вашему Превосходительству, что прислуга при артиллерийских орудиях во все время отличала себя не только примерным мужеством, но и увлекательным молодчеством: не смущаясь ни неравенством боя, ни гибелью товарищей, солдаты и казаки, распаленные и зноем, и боем, скидывали шинели и в одних рубахах, сопровождая выстрелы шутками, обращали смертный в веселую игру. Г.г. офицеры служили примером для нижних чинов, исполняя свои обязанности хладнокровно и обдуманно…»[374]

Генерал-лейтенант Врангель, войска которого в тот момент вели отступление к селению Парпач, узнав об обстреле укрепления неприятельским флотом, отправился туда лично. Оценив степень повреждений, он распорядился направить в Арабатскую крепость Черноморский казачий пеший № 5 батальон под командованием полковника Карташевского, которому было предписано усилить оборонительное положение по приморскому фасу.

Изначально это старое укрепление проектировалось для защиты Арабатской стрелки с сухопутного пути, в то время как пароходы противника могли вести безнаказанный обстрел этой узкой косы на всем ее протяжении. В связи с этим командующий войсками в восточной Части Крыма счел дальнейшее удержание Арабатской крепости бессмысленным и предложил князю Горчакову покинуть и взорвать это укрепление. Главнокомандующий категорически не согласился с бароном Врангелем и, напротив, потребовал максимально улучшить защиту форта: «Я возлагаю на Вашу ответственность, Чтобы крепость Арабат не была взята неприятелем. Регулярной осады против нее неприятель вести не может, а от бомбардирования с моря, при высадке на берег неприятельского отряда, крепость эта отнюдь сдаваться не должна; напротив того, должна выдержать бомбардирование и отбить штурм». Горчаков хорошо понимал особое значение Арабата и Геническа — они представляли собой передовые пункты, рядом с которыми проходили все сухопутные коммуникации Крымского полуострова с Российской империей, а кроме того, в этом же районе находился Сиваш, по которому противник мог попасть к стратегически важному Чонгарскому мосту[375].

В то время как «летучая эскадра» находилась в Арабатском заливе, в 2 часа пополудни «Керлью» уже подошел к Мариуполю на расстояние 12 миль. В 3 часа дня Роули Ламберт скомандовал «стоп машинам», после чего на борту парохода прошли учения прислуги, обслуживавшей орудие главного калибра. В 5:30 вечера англичане отправили полубаркас для взятия на абордаж брига под греческим флагом, стоявшего на мариупольском рейде. Этот парусник не сожгли, а захватили в качестве приза и около полуночи поставили на якорь рядом с «Керлью». Той же ночью неприятельская абордажная партия захватила и сожгла шхуну, чей экипаж был взят в плен и доставлен на борт шлюпа[376].

От Арабата основная часть английского отряда продолжила свой путь к следующей цели — Геническу, а французское соединение повернуло назад к Керчи для пополнения запасов угля[377].

Оборона Геническа и Чонгарского моста была возложена на флигель-адъютанта подполковника князя Лобанова-Ростовского, находившегося на момент событий при штабе Южной армии. 13(25) мая он получил секретное предписание от князя Горчакова, извещавшее о появлении неприятельского флота в Керченском проливе и о легко прогнозируемых дальнейших действиях союзников — проходе мелкосидящих пароходов в Азовское море для уничтожения русского каботажного судоходства и нанесения удара по прибрежной инфраструктуре. Командующий Южной армией и войсками в Крыму приказал подполковнику Лобанову немедленно выехать в Геническ, чтобы возглавить собирающиеся там войска и принять надлежащие меры по защите города от высадок незначительных сил неприятеля, а также увести стоявшие на рейде суда как можно дальше в Генический пролив.

Горчаков распорядился оставить 6-ю сотню Донского казачьего № 62 полка на Чонгаре для охраны моста, а 6-му резервному батальону Московского пехотного полка вместе с двумя легкими орудиями 3-й батареи № 8 артиллерийской бригады под командованием майора Полякова выступить форсированным маршем к Геническу. Эти части передавались под начальство Лобанова-Ростовского в дополнение к уже находившейся в местечке 3-й сотне Донского № 62 полка. В случае нападения превосходящих сил союзников полученная князем диспозиция предполагала отступление от города по направлению к Чонгарскому мосту[378].

К рассвету 14(26) мая, пройдя 35 верст, батальон прибыл к месту назначения. Следующие два дня подполковник Лобанов-Ростовский потратил на спасение около ста судов различной величины, стоявших у Геническа. Значительная их часть находилась в проливе между морем и Сивашом, остальные — у пристани при впадении Генического пролива в Азовское море, а восемь самых больших — в открытом море. Князь лично отправился на шлюпке вместе со шкиперами и старожилами тех мест, чтобы обследовать глубины. Выяснилось, что по мелководью Сиваша ни один парусник не мог в него войти, поэтому до нападения союзников почти все суда были поставлены на якорь в проливе. Как показали произведенные промеры, глубина позволяла мелкосидящим пароходам противника дойти прямо до пристани, что создавало угрозу поджога судов. Расспросив моряков, Лобанов-Ростовский узнал о том, что шедший из моря к пристани фарватер был очень узким, а слева и справа от него до обоих берегов лежали непроходимые мели. В связи с этим им было принято решение перекрыть узкий проход затоплением четырех больших судов, груженных каменным углем. Эта мера была призвана полностью преградить доступ в Генический пролив, так как, согласно произведенным промерам, в обход фарватера пароходы не могли подойти к пристани ближе чем на три версты.

Предвидя вероятность высадки десанта со шлюпок в предместье Геническа, князь разместил на его окраине батальон Московского пехотного полка с двумя пушками. В случае вылазки противника пехота и оба орудия должны были занять позиции в обнесенных земляными валами огородах, подпустить гребные суда на близкое расстояние и открыть по ним картечный и батальный огонь. Для своевременной подготовки к подходу союзных судов Лобанов-Ростовский распорядился устроить на Арабатской стрелке три сигнальных поста[379].

Ранним утром 16-го (28-го) в море в 10 верстах от города показались два первых неприятельских корабля — «Своллоу» и «Рэнглер». Разбуженный по тревоге князь немедленно отправился на назначенные к затоплению торговые суда и отвел их к фарватеру для перекрытия прохода в Генический пролив. К моменту погружения на дно последнего один из английских пароходов уже стоял на расстоянии пушечного выстрела. Вернувшись на берег, Лобанов приказал перевести батальон на скрытые позиции у берега в направлении наиболее вероятной высадки вражеского десанта.

Тем же утром из Керчи успели прийти шесть азовских баркасов, вооруженные шестью 3-фунтовыми фальконетами с 38 азовскими казаками под начальством хорунжего Засорина. Опасаясь нападения союзников, Лобанов-Ростовский запретил казакам дальнейшее следование морем и отдал им приказ затопить лодки, «чтобы они не достались неприятелю», предварительно сняв с них все орудия и запасы. Все это время английские корабли не предпринимали враждебных действий по отношению к самому городу, держались за пределами выстрелов полевых орудий и до вечера занимались сожжением стоявших далеко от берега парусников. Это дало русским время устроить на правом фланге батальона 6-пушечную батарею из казачьих фальконетов, чьей задачей был обстрел картечью ближнего берега — наиболее вероятного места высадки. Тем же днем на заходе солнца на горизонте сначала показалась длинная полоса дыма, а затем 7 английских пароходов[380].

Вечером 16(28) мая основные силы кэптена Лайонса присоединились к стоявшим у косы Бирючий остров «Своллоу» и «Рэнглеру», которые к тому времени успели уничтожить восемь греческих и финских торговых судов, не вошедших в Генический пролив из-за слишком большой осадки. Помимо этого пароходы коммандера Кроферда и лейтенанта Бергойна захватили в качестве призов один барк и два больших парусника с портами приписки в Улеаборге и Вазе.

Лобанов-Ростовский провел всю ночь на батарее, терпеливо ожидая инициативы со стороны неприятеля. Утром на том месте, где еще дымились остатки финских судов, уже стояла эскадра кэптена Лайонса. 17(29) мая в 6:00 с «Миранды» был дан сигнал следовать к Геническу. Английские боевые суда снялись с якоря и направились к местечку. По пути к цели в 7:45 утра в районе косы Бирючий остров на глубине 7 футов сел на мель колесный пароход «Рекрут». Ему на подмогу был направлен один из кожуховых ботов «Везувия», поставивший за кормой канонерской лодки становой якорь, и после некоторых манипуляций к 9 утра англичанам удалось снять «Рекрут» с мели[381].

Тем временем основная часть «летучей эскадры» уже стояла под Геническом. Наблюдатели «Миранды» смогли рассмотреть с мачты корабля несколько полевых орудий в боевом положении и в окружении двухсот солдат, а также казаков и батальон пехоты за пределами местечка[382]. К берегу под белым флагом была отправлена шлюпка с командиром «Своллоу» Крофердом, который потребовал от российской стороны немедленного доступа к стоящим в Геническом проливе парусным кораблям и к казенным складам с провиантом, предназначенным для русской армии в Крыму. В обмен предлагалось пощадить город и частную собственность жителей. Увидев приближение шлюпки под переговорным флагом, Лобанов-Ростовский приказал тотчас удержать английского парламентера на берегу и ни в коем случае не вести его к нему на батарею, после чего лично направился к пристани[383].

Корреспондент «Таймс» описал переговоры следующим образом: «Градоначальник сообщил о том, что у него не было полномочий для капитуляции, а также о том, что старшим по званию был некий князь и что он за ним пошлет. После того как мы задали вопрос, кем был этот князь, он отказался нам ответить, и было похоже, что пожалел о том, что вообще его упомянул. Вскоре к нам спустился сам князь, который, как нам показалось, был болен или ранен. Мы повторили ему озвученные ранее условия, на которые он ответил, что у него не было военных судов, чтобы оказывать сопротивление на море, но на суше он будет всячески препятствовать выполнению наших планов, а поэтому отказывается сдать город»[384].

Прибыв на пристань, подполковник Лобанов-Ростовский застал там двух представителей противника — коммандера Кроферда и мальтийца Доминика, выступавшего в качестве переводчика. Между князем и английским офицером состоялась беседа на французском языке, содержание которой было весьма обстоятельно изложено самим русским офицером: «На мой вопрос, с какими предложениями он приехал, капитан ответил, что пославший его начальник эскадры хочет пощадить мирный город и мирных жителей и требует только, чтобы русские сами выдали или сожгли все, что плавает на воде (tout ce qui flotte sur l'eau), и отдали добровольно все провиантские склады и запасы, принадлежащие правительству; что тогда частная собственность будет пощажена, иначе город будет сожжен и взят». На эту речь, сказанную с возможною вежливостью, я отвечал, что «англичане, вступая в Азовское море, хорошо знали, что нигде не найдут укрепленного порта, ни батареи, чтобы отвечать их орудиям; что они сами видят, что место, к которому они теперь прибыли, не имеет никакой защиты, что суда, ими сожженные накануне, были торговыми финляндскими и что все, которые они видят в проливе, суть купеческие, безоружные. Что если они доселе употребляли силу для завладения мирных торговых пристаней, то они должны то же самое сделать теперь». Тогда парламентер спросил меня, могут ли они надеяться, что мы не помешаем их предприятию на суда и провиант. Я ответил, что «они не пришли друзьями, чтобы иметь право на такую любезность; что за ними остается сила завладеть тем, что они требуют, за нами — честь защищать, насколько возможно, и не отдавать добровольно»[385].

По свидетельству Эдмунда Мубрея Лайонса, их парламентер дал русским срок до 9 часов утра на пересмотр решения об отказе от предъявленного ультиматума. Подождав до 9:30, англичане спустили белые флаги, после чего с кораблей «летучей эскадры» началась стрельба по местечку — выпущенные корабельными орудиями ядра и бомбы падали на большом расстоянии начиная от берега и даже перелетали за кладбище. После этого к пристани под командованием старшего лейтенанта Маккензи с «Миранды» были направлены 10 шлюпок, вооруженных 24-фунтовыми и 12-фунтовыми гаубицами, а также ракетными станками: полубаркас и два катера с «Миранды», два кожуховых бота «Везувия», два кожуховых бота «Стромболи», два катера «Ардента», а также гичка «Своллоу»[386].

Перечисленные выше гребные суда и пароходы начали обстрел Геническа, выбрав в качестве основных ориентиров церковь и дом градоначальника. Еще одна малая шлюпка вела прицельный огонь по провиантским бунтам ракетами системы Уильяма Конгрива. Согласно донесению подполковника Лобанова английские гребные суда приближались очень медленно и осторожно, явно намереваясь нанести максимальный урон защищавшим берег русским войскам. Ввиду сильного артиллерийского огня противника, простояв на месте три часа, несмотря на данный ранее отказ принять английский ультиматум и первоначальное намерение противостоять высадке десанта, князь «с истинным отчаянием приказал отступать», вывел войска из Геническа и расположил их в пяти верстах оттуда[387].

Это вызвало недоумение английского историка Кинглека: «Возможно, было бы гораздо уместней отказаться от сдачи или же, напротив, — увести войска без боя; однако как человек с честью мог выбрать оба варианта действий и бросить безоружных людей страдать за его тщеславные слова, остается неясным»[388]. Тем не менее следует отметить благоразумность действий Лобанова- Ростовского. Его изначальный план обороны Геническа основывался на том, что преграждение фарватера лишит англичан возможности приблизиться к местечку на дистанцию эффективного огня и вынудит их произвести высадку десанта, для отражения которого в его распоряжении было достаточно войск. Однако реальность перечеркнула его ожидания: дальнобойная корабельная артиллерия свободно простреливала не только сам Геническ, но и его окрестности.

В 11 часов утра под прикрытием огня корабельных орудий в Генический пролив были направлены шлюпки. В ходе этой операции англичане сожгли множество торговых парусников, а десант поджег прибрежные амбары. К 12:40 пополудни все гребные суда вернулись и были подняты на борт пароходов. Как утверждает кэптен Лайонс, через два часа после ухода шлюпок ветер изменил направление и некоторые амбары не загорелись, в связи с чем после некоторого перерыва, около двух часов пополудни, он отдал приказ повторить вылазку, вновь направив гребные суда к пристани. Поджоги казенных зданий на берегу были выполнены высаженной на берег небольшой группой поджигателей (firing party), состоявшей из лейтенанта Бакли c «Миранды», лейтенанта Бергойна c «Рэнглера» и артиллерийского офицера Робертса c «Ардента»[389].

Приведем фрагмент частного письма, получившего широкую известность благодаря публикации отдельных его выдержек в российской прессе, в частности в № 136 «Санкт-Петербургских ведомостей» за 1855 год, а также в № 138 «Русского инвалида» от 24 июня 1855 года[390]. Английский моряк пишет с одного из пароходов «летучей эскадры», стоящего на геническом рейде во время обстрела местечка: «…От Арабата мы направились к Геническому проливу, откуда я сейчас и пишу вам это пимо. В этот самый момент вся английская эскадра (слава Богу, что ни один француз не стал свидетелем этой сцены) осыпает ядрами и снарядами деревню, состоящую из глиняных мазанок и в которой, по-видимому, нет ни одного ружья для самообороны. На небольшом холме, возвышаясь над деревенскими мазанками, стоит солидное побеленное здание, а около него виден купол деревянной церкви — вот по этим двум мишеням на протяжении уже двух с половиной часов канонерские лодки Ее Королевского Величества ведут огонь ланкастеровскими бомбами, но безуспешно, потому как до настоящего момента ни одного попадания в них мы не добились. Я не могу вообразить, в чем заключается смысл бомбардирования местечка, в котором нет ни одной пушки для самообороны или, как я уже говорил, даже ни одного ружья. Сегодня утром к берегу направились несколько шлюпок с кораблей и на протяжении двух часов снова бросали ядра, снаряды и ракеты по судам, стоящим в гавани, но опять не достигли особых результатов. Наконец они отважились войти в саму гавань, для того чтобы поджечь суда вручную, и именно этим и занимаются в данный момент — суда разгорелись и начинают дымиться.

Между тем бомбардирование глиняных мазанок, белого здания и деревянной церкви продолжается. Несмотря на то что беззащитные жители не сделали ни одного ружейного или пистолетного выстрела по нашим храбрым морякам, на «Миранде» по-прежнему развевается сигнал "продолжить стрельбу". Право же, английской нации нет причин жаловаться на излишнее великодушие, выказанное эскадрой в Азовском море. Я должен заканчивать свое письмо, так как корабль с почтой уже отчаливает. Шлюпки вернулись к кораблям, каботажные суда объяты пламенем; наши храбрецы пока не видели ни одного русского, но обстрел все еще продолжается: он начался в 9:30, а сейчас уже первый час пополудни»[391].

Находясь в том же месте за пределами Геническа, подполковник Лобанов-Ростовский мог наблюдать, что англичане «распоряжались, как дома», — об этом говорили объятые пламенем бунты и черный дым от зажженных судов. «Будучи не в состоянии выдержать это зрелище», Лобанов решился вмешаться и в 5 часов пополудни выдвинулся с двумя ротами, двумя легкими полевыми орудиями и азовскими казаками в направлении дыма горящих судов[392].

Непосредственно к месту событий русский отряд прибыл уже около шести пополудни, но успел спасти значительную часть провианта и купеческих судов. Полевые орудия были подведены вниз к Геническому проливу и открыли огонь картечью по английским гребным судам, чтобы помешать шлюпкам под командованием старшего лейтенанта Маккензи увеличить число сожженных парусников, а высаженному десанту завершить уничтожение казенных припасов и складов на пристани. После подхода русских войск англичане сразу покинули пролив и вернулись к своим кораблям.

Действовавшая на берегу небольшая группа поджигателей чуть было не попала в плен к казакам, которые попытались перерезать им обратный путь к баркасу. Позднее за отвагу, проявленную в ходе высадки в Геническе за пределами досягаемости корабельных орудий, англичане Бакли, Бергойн и Робертс были представлены к высшей военной награде Великобритании — ордену Креста королевы Виктории[393]. Несмотря на то что русские успели произвести 29 картечных выстрелов и видели около 15 человек, «падших в лодки», официальные британские документы свидетельствуют о том, что в ходе боевых действий за весь этот день у них практически не было потерь — в ногу осколком снаряда был контужен унтер-офицер «Ардента» Уокер[394].

После возвращения гребных судов к пароходам, в 7 часов вечера, Лайонс дал сигнал о прекращении огня, после чего английское соединение ушло дальше в море[395]. В ожидании ухода боевых судов неприятеля Лобанов-Ростовский перешел с основной частью своих сил к Ярошику для охраны расположенных там огромных запасов казенного провианта от возможного нападения диверсантов[396].

В тот же день, 17(29) мая, «Керлью» взял на буксир трофейные бриг и шхуну, после чего отправился в восточном направлении к Песчаным островам. В 3 часа пополудни корабль коммандера Ламберта подошел к Кривой косе на расстояние 8 миль, где и стал на якорь. Ночью полубот шлюпа взял на абордаж и привел к месту якорной стоянки еще две русские шхуны, причем матросы второго парусника попали к англичанам в плен и были доставлены на борт парохода[397].

Как правило, во время любой войны командующие офицеры обеих противоборствующих сторон докладывают «наверх» в таком виде, как желал бы услышать их старший по званию. В этом смысле особый интерес представляют не официальные рапорты, а, наоборот, частные свидетельства, оставленные простыми и зачастую малообразованными людьми. Один из таких примеров — отправленное домой письмо матроса Дениса Райана со шлюпа «Керлью». Среди прочих «подвигов» англичанин описывает и майское рейдерство парохода в Таганрогском заливе: «Мы по-прежнему крейсируем по Азовскому морю, сжигая и уничтожая то, что не забираем с собой. Наша жизнь — как у бойцовых петухов. Я всегда высаживаюсь на берег со своей абордажной саблей и убиваю свиней, овец, уток, гусей, дичь и любые другие смертные существа, попадающиеся мне на пути. <…> 26 мая мы сожгли два русских судна: одно груженное мясом, а второе — солью и рыбой; 27-го числа мы сожгли еще два русских судна; 28-го — захватили в качестве трофея греческую шхуну, а еще одну русскую шхуну сожгли. 29-го числа нами были сожжены два русских судна; 30-го — захвачен в качестве трофея греческий бриг и сожжена русская шхуна. В общей сложности мы взяли на абордаж пятнадцать судов, из которых двенадцать были сожжены, а два — отправлены на продажу в Константинополь. На борт еще одного были посажены 57 русских пленников (экипажи сожженных и призовых парусников. — А. М.), а сам корабль отпущен нами без компаса и без какого-либо рулевого управления, так что пусть судьба укажет им верный путь»[398].

Картину событий дополняет рассказ ростовского мещанина Марко Янковича: «Бердянский 1-й гильдии купец Джентиле нанял меня шкипером на принадлежавшее ему каботажное судно, именуемое "Инжине", которое, нагрузив в Бердянске пшеницею; 5 числа мая сего года я отправился на этом судне в Китень, что повыше м. Гарбатка, где сдал несколько груза, но, услышав приближение туда неприятельского флота, я с остальным грузом пшеницы отошел в глубь моря, предполагая уйти в Ростов, но, повстречавшись 16 числа мая на пути с неприятельским пароходом, судно мое было сожжено, а меня и бывших со мною четырех человек матросов, коих я имен и фамилий не припомню, взяли к себе на пароход в одних рубахах, прочее же все одеяние наше и имущество вместе с судном сожжено. Пароход, на который я с экипажем моим был взят, был английский, именуемый «Швола» (шлюп «Своллоу». — А. М.), на него же были взяты и другие шкипера с русских купеческих судов и матросы…»[399]

В «закупоренном» Азовском море англичане устроили настоящую охоту практически за всем, что было способно держаться на плаву. Из всех парусников, взятых англичанами на абордаж, за весь период Азовской кампании лишь шесть были захвачены в качестве призов и сначала уведены в Керчь, а затем проданы в Константинополе с публичного торга вместе со всеми грузами, находившимися у них на борту: барк «Клио», бриги «Алку», «Эрос», «Святой Спиридон» и «Елена», а также шхуна «Славяно». За эти трофеи экипажам «Своллоу», «Рэнглера» и «Керлью» выплатили призовые деньги[400].

Все остальные каботажные парусники были сожжены или затоплены. «Ловить в море невооруженные суда, которые занимались перевозкой провианта, было нехитрым делом для пароходов, однако командующие соединенной эскадрой решили еще больше упростить свою задачу. Пожертвовав своими финансовыми интересами, они решили отказаться от права представления захваченных трофеев в призовые суды, заменив захват на уничтожение», — пишет Александер Кинглек[401]. Масштабы разрушительной деятельности союзников очень впечатляют — в общей сложности только за первые четыре дня Азовской кампании англичане отчитались об уничтожении более 6 миллионов порций зерновых и муки и около 240 торговых судов[402].

Утром 18(30) мая английские пароходы развели пары и покинули генический рейд. Для крейсерства в западной части Азовского моря кэптен Лайонс оставил «Своллоу», «Рэнглер» и «Линкс»[403].

Во второй половине дня, убедившись в окончательном отплытии эскадры, Лобанов-Ростовский решил отправиться с частью своих людей в Геническ для тушения пожаров, спасения не уничтоженных пламенем припасов и восстановления порядка, нарушенного пьяной толпой, грабившей казенное и частное имущество. Прибыв в город, князь обнаружил всего несколько уцелевших бунтов и складов, окруженных пожарищами и горящими припасами. Осмотр следов бомбардировки в различных частях Геническа показал, что направление неприятельского обстрела было двойным и перекрещивалось в районе городской площади, которая была вся изрыта ядрами. Многие дома еще горели, а стоявшая посреди площади церковь получила, по выражению местного священника, 19 ран. Поскольку малейшее изменение ветра грозило распространением огня на уцелевшие постройки и припасы, были немедленно приняты оперативные меры — солдаты и все «праздношатающиеся в городе» были выстроены в цепь для передачи воды ведрами, тушения очагов и последующего разбора горящих углей лопатами. Весь спасенный на пристани Генического провиантского ведомства хлеб (11 400 четвертей муки, 2010 ч. круп, 340 ч. овса и 902 ч. ячменя) был в ночное время суток перевезен подводами в Ярошик[404]. Согласно отечественным источникам в казенных складах неприятельскими поджигателями было истреблено 67 694 четверти муки, 3389 четв. круп, 15 826 четв. овса и 16 224 четв. ячменя[405].

19(31) мая около 9 тысяч обозов с провиантом, шедших из внутренней части страны в Крым и остановленных 15-го (27-го) впереди Ярошика, получили предписание следовать своим путем далее не останавливаясь.

Несмотря на то что англичане отчитались о сожжении 90 парусных судов, согласно точному подсчету, выполненному лично Лобановым-Ростовским, эта цифра была несколько завышена. Обойдя всю пристань и пролив, князь насчитал 48 полностью сгоревших парусников (в том числе 8 больших финляндских далеко от берега, 3 больших греческих, а кроме того — суда, оставшиеся на пристани в нарушение приказа), 21 затонувшее судно, при этом значительная их часть (14 или 15) была затоплена своими же собственными хозяевами — греческими и русскими купцами для последующего подъема и ремонта; остальные 29 судов полностью уцелели благодаря своевременному подходу русских войск вечером 17(29) мая[406].

Беспрепятственный проход неприятельских шлюпок с десантом в Генический пролив побудил подполковника Лобанова устроить две батареи для его обстрела, а также ходатайствовать о выделении подкреплений. Одна земляная батарея на два полевых орудия была устроена на высоте крутого берега при входе в пролив, а вторая на шесть фальконетов, снятых с баркасов азовских казаков, — на высоком мысе у кладбища. Несколько позже по приказу Горчакова оборона Геническа, Чонгара и Ярошика была усилена черноморскими пешими № 2 и № 8 батальонами, а также сводным уланским полком 3-й, 4-й и 5-й кавалерийских дивизий с четырьмя орудиями легко-конной № 12 батареи под командованием полковника Еропкина[407].

Поскольку противнику была предоставлена полная свобода действий на море, задача по обороне протяженного Азовского побережья от вражеского флота неожиданно легла на казачьи полки, развернутые по отдельным пунктам. Несмотря на свою численность, вооруженные саблями и стрелковым оружием казаки оказались не в состоянии противостоять ланкастеровским и другим дальнобойным орудиям паровой флотилии.

Никаких предписаний на случай появления неприятеля в Азовском море заранее предусмотрено не было, поэтому в течение нескольких первых дней русские начальники пребывали в смятении, а многие из них даже покинули свои посты ввиду опасности. Вот как об этом вспоминал один из героев обороны Севастополя, генерал-майор фон Шульц: «Вскоре я встретил на дороге полковника Зарубина — командира 25-го казачьего полка. Он остановил меня словами: "Вчера я получил от начальника штаба экстренное предписание защищать берег от г. Геническа до Таганрога, более 300 верст, а у меня только один полк. Что мне делать?" — "Что же намерены вы делать?" — спросил я его с напряженным любопытством. "Я стоял со своим полком в Мелитополе; теперь хочу послать на разные пункты по 20 человек; но что они могут сделать! Ручаюсь, впрочем, что мои казаки грабить не будут…"»[408]

С чисто военной точки зрения начало Азовской кампании ясно продемонстрировало превосходство англо-французских военно-морских сил над русскими сухопутными войсками, державшими оборону морского берега.

Так завершилась первая часть союзной операции по вторжению в Азовское море. Взоры неприятельских офицеров обратились к Таганрогу — следующей цели «летучей эскадры».

Таганрог занимал особое место в планах союзников — на тот момент это был главный порт Азовского моря и основной пункт торговых отношений Дона и Волги с заграницей, через который русская армия в Крыму получала продовольствие.

Небезынтересно, что в составленной 8(20) января 1855 года «Докладной записке касательно Азовского моря» среди всех приморских городов глава британской военной разведки Чарльз Кэттли особо выделил именно Таганрог: «Расположенный на берегу Азовского моря Таганрог представляет собой город большого торгового значения, а также один из базовых складов для российской армии на Кавказе. Здесь формируются военные припасы, которые могут быть в любой момент переброшены для нужд российской армии в Крыму и легко туда доставлены лихтерами или же по Арабатской дороге»[409].

В те дни, когда союзные экспедиционные силы уже хозяйничали в Керчи, в городе со дня на день ожидали прибытия Азовской гребной флотилии. Вверенный капитану 2-го ранга Певцову отряд судов должен был зайти на таганрогский рейд, прежде чем присоединиться к базировавшемуся у Еникале отряду контр-адмирала Вульфа.

10(22) мая 1-й дивизион гребной флотилии стал на ночлег в станице Елизаветинской и на следующий день вышел из гирл Дона в Азовское море. Первые четыре канонерских баркаса прибыли к Таганрогу уже поздним вечером 11-го (23-го) числа[410]. В 3 часа пополудни 12(24) мая остальные гребные канонерки и баркасы под командованием Певцова стали на якорь у острова Черепаха рядом с брандвахтенной шхуной «Унылая», совершенно не подозревая о надвигавшейся опасности. Однако 14(26) мая в 7:30 утра на рейде появился пароход «Таганрог» с сигналом «Неприятель приближается к флоту». Таким образом, прибывшей к Таганрогу Азовской гребной флотилии повезло — она не успела выступить в направлении Керченского пролива благодаря своевременно доставленному известию о занятии Керчи союзными войсками[411].

В тот же день для получения приказаний к генерал-адъютанту Хомутову был направлен посыльный, вернувшийся поздно ночью. Наказной атаман передал походному атаману генерал-лейтенанту Краснову следующие предписания:

1) предпринять для обороны Таганрога самые деятельные меры.

2) по недостатку войск постараться вооружить, сколько можно будет, жителей.

3) походному атаману быть в постоянных сношениях с Таганрогским военным губернатором и без согласия графа Толстого ничего не предпринимать.

Военному губернатору, генерал-майору Толстому было поручено вывезти из города денежные суммы, бумаги, казенное имущество и провиант, а также эвакуировать Кушниковский институт благородных девиц, переведенный из Керчи в 1854 году[412].

16(28) мая начался сбор большого количества обывательских подвод, значительная часть которых была прислана в Таганрог из селений Троицкой волости. Денежные суммы, дела присутственных мест, казенные хлебные запасы и богатую серебряную утварь всех городских церквей вывезли в Славяносербск[413].

Тем же утром на борт парохода «Таганрог» были созваны командиры всех стоявших на рейде военных судов — транспорта «Аккерман», а также шхуны «Унылая» и лоции «Секстан». Канонерки Азовской флотилии были спроектированы для борьбы с гребными судами и мало что могли противопоставить крупнокалиберной артиллерии многочисленной группировки союзных паровых судов, поэтому в тот же день таганрогский военный губернатор распорядился немедленно отправить их в гирла Дона в сопровождении «Таганрога».

Будучи не в силах противодействовать огню тяжелых орудий английских и французских пароходов, все парусные суда с большой осадкой были обречены. Их решили затопить, чтобы те не достались союзникам и «дабы во время ночи неприятель не абордировал гребною флотилиею гавань»[414]. В соответствии с этим распоряжением около полудня «Унылая» и «Секстан» были отбуксированы к гавани, а «Аккерман» остался на рейде. Обе шхуны пришвартовались в ковше рядом друг с другом, и команды начали снимать с них орудия, станки, снаряды и паруса, а также выгружать на берег балласт, другое казенное имущество и личный багаж. Весь рангоут, такелаж, станки и платформы отвезли к адмиралтейству в магазин Таганрогского комиссионерства Черноморского ведомства, а пушки и ядра оставили около росшей на берегу ковша вербы — дерева, посаженного еще самим Петром Великим[415].

Наивно полагая, что пароходы и гребные суда союзников не смогут подойти достаточно близко к берегу из-за мелководья, подполковник Вердеман успел организовать перевозку имущества с трех уничтоженных кораблей и материалов Кавказского и Черноморского ведомств, доставленных двумя неделями ранее на борту «Аккермана» из адмиралтейства в специально арендованный магазин купца Мусури на Воронцовской набережной «для сохранения от истребления неприятелем»[416].

В этот же день экипажи приготовили кранцы для зажигания шхун. 17-го(29-го) в воду на глубине 4 футов были брошены орудия «Унылой», а снаряды зарыты в песке на берегу. 19-го (31-го) были заклепаны и затоплены шесть фальконетов «Секстана», брошены в воду огнестрельные снаряды, а порох с лоц-шхуны сдан в пороховой магазин. Непонятны причины, по которым было решено вывести из строя пусть и не крупнокалиберные, но все же действующие пушки вместе с их боезапасами Можно предположить, что моряки не были осведомлены об отсутствии у сухопутных сил каких-либо орудий и проявили полное непонимание грозившей Таганрогу опасности. В результате несогласованность действий морского и сухопутного начальства привела к тому, что русские войска на этом важном участке оказались полностью лишены артиллерии.

В отличие от морских сил средства к обороне города на суше количественно были весьма внушительными и, помимо трех сотен Донского казачьего № 68 полка и внутреннего Таганрогского гарнизонного полубатальона, включали в себя еще целый ряд других подразделений. В их числе были: караульная команда подпоручика Родионова (12 унтер-офицеров и 230 рядовых), конно-этапная команда прапорщика Демешкова (2 унтер-офицера и около 20 рядовых), жандармская команда барона фон Клейста (2 унтер-офицера и 12 рядовых), караул дворца императора Александра I из 28 нижних чинов под командованием хорунжего Ульянова, госпитальная команда из 6 унтер-офицеров и 98 безоружных рядовых, команда Таганрогского комиссионерства Черноморского ведомства подполковника Вердемана (4 унтер-офицера и 45 нижних чинов), береговой надзор под командованием поручика Хрущева (2 унтер-офицера и 46 рядовых), таможенные служащие числом 87 человек[417].

15(27) мая в доме графа Толстого собралось совещание с участием всех военных и гражданских начальников, а также представителей купечества для обсуждения первоочередных действий. Выслушав сообщение о приближении англо-французской эскадры, участники собрания выразили готовность защищать город и дать отпор врагам России. Во-первых, было решено сформировать и вооружить дополнительный отряд добровольцев («охотников»); во-вторых, были даны указания по эвакуации воспитанниц Керченского института благородных девиц в город Новочеркасск, в-третьих, было решено оповестить горожан и рекомендовать всем желающим, в особенности женщинам и детям, покинуть Таганрог.

Известие о вторжении союзников в Азовское море произвело сильное впечатление на мирных жителей приморского города, которые начали массово его покидать начиная с вечера 15-го (27-го) числа. Русский поэт Николай Щербина так охарактеризовал царившую в те дни суматоху: «Многие из жителей тотчас же спешили выезжать и вывозить, что было возможно из Таганрога. <…> целую ночь подводы не переставали тянуться по улицам. Оставшиеся в городе бросились с подзорными трубами кто на колокольни, кто в крепость»[418]. Свидетельствует другой очевидец событий: «В городе тем временем началась настоящая паника. На Большой (Петровской. — А. М.) улице, запруженной экипажами, возами, фургонами, с безумной поспешностью, точно прорвавшийся поток, все стремились к шлагбауму. Давка, крики, ругань, плач висели в воздухе. Сломанные экипажи бросались на дороге и увеличивали общий беспорядок, — вспоминал потом один из очевидцев. — Город опустел и замер. Улицы приняли тоскливый вид. Закрытые ставни, забитые двери грустно глядели среди пустоты, молчания и давящей неизвестности»[419].

16(28) мая жители города были созваны к дому дворянского собрания для формирования народного ополчения. За два дня желание стать милиционерами изъявили около 250 человек как из простого народа, так и из дворян. В качестве начальника этой милиции собрание выбрало отставного капитана 1-го ранга Александра Зигури. Наконец 19(31) мая таганрогский гарнизон был усилен элитной частью — Донским казачьим учебным полком под командованием подполковника Митрофанова.

Таким образом, общая численность русских военных в городе составила около 3 тысяч нижних чинов.

После истребления провианта в Геническе английская флотилия 18(30) мая взяла курс на Таганрог, а паровой пакетбот «Медина» отправился в Керчь с почтой и депешами на имя контр-адмирала Лайонса, взяв на буксир призовые суда — три парусника, захваченные на геническом рейде.

Тем временем в Таганрогском заливе «Керлью» были сожжены еще две русские шхуны, а сам шлюп крейсировал в районе Кривой косы и Песчаных островов, не предпринимая никаких активных действий и дожидаясь прибытия основных сил англичан. Утром 19(31) мая наблюдатели «Керлью» заметили на горизонте шедшие по направлению к Мариуполю пароходы отряда. В полдень «Миранда», «Везувий», «Стромболи», «Ардент», «Вайпер», «Бигль» и «Снейк» прибыли к месту якорной стоянки. Еще одна английская винтовая канонерская лодка — «Эрроу» отстала, сев на мель, в связи с чем находившийся в 12 милях от Мариуполя «Рекрут» изменил курс и ушел оказать ей необходимую помощь.

Поскольку первоочередная цель лежала севернее, командующий британским соединением кэптен Лайонс не стал терять времени и уже в 2 часа пополудни направил к Таганрогу на рекогносцировку и поиск фарватера самую мелкосидящую канонерскую лодку «летучей эскадры» — «Рекрут» под командованием лейтенанта Джорджа Файота Дэя, а еще час спустя в ту же сторону выдвинулось все остальное соединение[420].

До подхода пароходов противника к Таганрогу командир «Секстана» Николай Трифонов успел объехать на лодке близлежащие косы и уничтожить все стоявшие там плавучие знаки, обозначавшие фарватер и мели, чтобы усложнить англичанам поиск прохода[421]. Около 5 часов пополудни вахтенный на шхуне «Унылая» заметил передовой двухмачтовый пароход под английским флагом, а на некотором удалении от него еще пять. Когда час спустя «Рекрут» направился в сторону города, русские приступили к уничтожению своих судов. Сохранился рапорт командира «Аккермана» лейтенанта Вейсенберга о появлении противника: «19 числа сего месяца в 6 часов вечера, стоя на якоре с вверенным мне транспортом между Черепахой и адмиралтейством на 11¼-футовой глубине, я заметил неприятельские пароходы, из которых один огибал Петрушину косу и шел по фарватеру к Осту. Почему я вследствие словесных приказаний г. контр-адмирала Вульфа "на случай появления неприятельских судов сжечь вверенный мне транспорт" приступил к свозу команды…»[422]

Тем временем английская паровая флотилия подходила все ближе к городу. В 5:50 пополудни наблюдатели «Рекрута» обнаружили прямо по курсу два русских каботажных судна на якорной стоянке. В 6:20 оба парусника снялись с якоря и попытались скрыться. Пароход отправился за ними в погоню и в 7 часов вечера недалеко от Таганрога захватил бриг с грузом мяса. Этот приз был отбуксирован «Рекрутом» к месту якорной стоянки, после чего поиск фарватера был продолжен[423].

В это время русские моряки занимались уничтожением стоявших на таганрогском рейде военных судов. После доставки экипажей на берег в корпусах отшвартованных в ковше рядом друг с другом шхун были сделаны прорубки, а стоявший на рейде заранее подготовленный к взрыву «Аккерман» был зажжен вместе с сигнальными книгами и морскими картами. Около 8:00 пополудни английские боевые суда стали на якорь примерно в десяти милях от Таганрога. Ночью вахтенные противника увидели неподалеку от побережья горящий корабль, который вскоре взорвался, — это был казенный транспорт «Аккерман». В 9 часов вечера ошвартованные между четырьмя купеческими судами «Унылая» и «Секстан» погрузились в воду немного выше своих русленей[424] на глубине около 8 футов. Следующей ночью была зажжена оставшаяся над водой часть «Унылой»[425].

Союзники опасались, что отмели устья реки Дон могут защитить Таганрог, создав серьезное природное препятствие планам Лайонса и Бераль де Седажа. Поэтому флотилии на внутреннем рейде приходилось держаться на значительном расстоянии от берега. Выходом из сложившейся ситуации могло быть только использование самых мелкосидящих кораблей «летучей эскадры», таких как английская канонерка «Рекрут». В распоряжении союзников было всего несколько кораблей, способных пройти через мелководье. На каждом из них, помимо команды, находился небольшой отряд морских пехотинцев; других войск, как подтверждают официальные английские источники, на борту судов не было. Несмотря на то что русскими были предусмотрительно убраны бакены и сигнальные огни, это не стало препятствием для опытных моряков, которые решили попытаться отыскать фарватер. До момента его нахождения оставалось неясным, смогут ли стоявшие на расстоянии десяти миль от Таганрога пароходы пройти через мелководье и приблизиться на дистанцию эффективной стрельбы. Кроме того, из-за малой глубины Таганрогского залива возник вопрос о том, каким образом предоставить достаточное огневое прикрытие десанту в том случае, если тяжелые орудия пароходов не смогут быть результативно использованы[426].

Гребные суда, осадка которых позволяла подойти близко к городу, были вооружены 24- и 12-фунтовыми орудиями; вооруженные пароходы могли вести огонь только с большого расстояния. Английские моряки ломали голову над тем, как обеспечить в этих условиях точный прицельный огонь из более мощного 32-фунтового орудия[427].

Командовавший «Стромболи» коммандер Купер Фипс Кольз, будущий талантливый кораблестроитель, спроектировал под Таганрогом свое первое изобретение — вооруженный плот. Утром 20 мая (1 июня) по распоряжению кэптена Лайонса на борт «Стромболи», который на полдня превратился в настоящую судостроительную верфь, были направлены все плотники английского соединения, а также все имевшиеся в наличии запасы планки и бочек. Плот соорудили из двадцати девяти бочек, размещенных в шесть рядов на раме из брусьев. Его длина достигала 45 футов (13,7 метра), ширина составляла 15 футов (4 с половиной метра). Верхняя часть плота была покрыта планкой — толстой, гладко оструганной доской. На перпендикулярном брусе были размещены стропы, к которым крепился такелаж; к кормовому брусу был прикреплен механизм для передвижения орудия вперед и назад.

Позднее по поручению главнокомандующего британским флотом в Черном море Э. Лайонса на борту парового шлюпа «Стромболи» собралась специальная комиссия во главе с контр-адмиралом Хьюстоном Стюартом для изучения проекта вооруженного плота, разработанного коммандером Купером Кользом и испытанного 22 мая (3 июня) во время нападения на Таганрог. В ее состав также вошли командир «Файрбрэнда» Эдвард О. Инглфилд, командир «Глэттона» Артур Камминг, старший механик Рамбл с «Ройял Альберта», плотник Винсент с «Ганнибала». Изобретение английского офицера получило самую высокую оценку комиссии. В числе его преимуществ были отмечены: низкая осадка (не более трех футов), хорошие ходовые качества, простая и быстрая постройка, великолепная устойчивость, низкий силуэт, возможность размещения тяжелого орудия или мортиры для ведения прицельного огня, а также хорошая защищенность экипажа[428].

Ввиду большой вероятности продолжения боевых действий в прибрежных районах на всех военно-морских театрах Крымской войны в ходе кампании 1856 года комиссия во главе с контр-адмиралом Стюартом подготовила секретный отчет для лордов адмиралтейства, рекомендовав им внимательно изучить этот проект для возможного запуска серийного производства подобных плотов. Сэр Лайонс счел идею Кольза великолепной и по окончании Азовской кампании отправил его с докладом в Англию. Сегодня в Британском военно-морском музее в Гринвиче хранится макет «Леди Нэнси» в уменьшенном размере, собственноручно изготовленный Кользом в 1855 году для презентации в адмиралтействе.

Осенью 1855 года о важности этого изобретения написала и лондонская «Таймс»: «Внимание всех военно-морских офицеров обращено к проблеме плавания судов с тяжелым вооружением в мелководных районах. Коммандер Купер Кольз, разработавший столь успешно использованный под Таганрогом плот "Леди Нэнси", сконструировал две новые модели совершенно оригинальных плотов, которые были отправлены в адмиралтейство и получили здесь высокую оценку наших адмиралов. Плоты подобной конструкции принесли бы огромную пользу в Азовском море, а одна из представленных им моделей предусматривает переоборудование для использования паровой энергии, что позволит плоту иметь небольшую, но свою собственную гребную установку. <…> Плот кэптена Кольза оборудован противопулевым щитом, который защищает орудие и всех пассажиров на его борту, рулевого и т. д. Несмотря на наши операции в Азовском море, следует помнить о том, что мы не ликвидировали Арабат или Геническ, а у русских скоро будет свободный доступ к Арабатской стрелке…»[429]

Уильям Говард Рассел, специальный корреспондент газеты «Таймс» в Крыму, позднее дал следующую оценку этому изобретению: «<…> Очевидно именно в ходе подготовки к нападению на этот важный город [Таганрог] у лейтенанта Королевского флота Купера Кольза зародилась гениальная идея "Монитора", который произвел революцию в мировом кораблестроении. Он установил орудие на плоту, превращенном в плавучую батарею под названием "Леди Нэнси", который был очень эффективно использован против Таганрога. Изобретатель погиб в 1870 году на борту "Капитана", ставшего развитием этой идеи»[430].

Вернемся, однако, к событиям под Таганрогом летом 1855 года. Утром 21 мая (2 июня) «Стромболи» развел пары и стал борт о борт с флагманским шлюпом для спуска на воду этой необычной боевой единицы. При помощи подъемных приспособлений со шлюпов «Стромболи» и «Миранда» внушительная масса «плавучей батареи» была слегка приподнята над планширем «Стромболи» и затем опущена вниз на тросах. Пароходы в это время постепенно отходили друг от друга. В тот же день плот поднял британский флаг под именем «Леди Нэнси». На него установили 32-фунтовое орудие, из которого днем было сделано несколько пробных выстрелов. Команде «Стромболи» потребовалось в общей сложности 12 часов на то, чтобы построить и спустить на воду дополнительную боевую единицу, которая весила 2 тонны, была вооружена 162-миллиметровым орудием и несла на борту боезапас из 100 ядер. При этом осадка «Леди Нэнси» составляла всего лишь 50 сантиметров. Для буксировки плота использовался семидюймовый стальной трос. На его борту находились 18 человек экипажа[431].

Помимо этого лейтенант Уильям Хортон спроектировал и соорудил при помощи гамаков так называемое «ложе» для размещения 32-фунтового орудия на полубаркасе, снятом со шлюпа «Ардент»[432]. Это изобретение позволяло избежать повреждений шлюпки от отдачи при стрельбе. Пушка устанавливалась со стороны кормы. Недостатком новой боевой единицы, получившей имя «Нонсач», являлось то, что угол возвышения орудия можно было изменять только поднятием или понижением кормы лодки[433].

Таким образом, баркасы и менее крупные лодки получили возможность выступить в роли полноценных военно-морских судов, решая задачи по прикрытию десанта. Несомненная уязвимость обычных шлюпок сравнительно с боевыми судами с лихвой компенсировалась возможностью их прохода по мелководью для ведения прицельного огня по силам на берегу.

Утром 20 мая (1 июня) лейтенант Дэй отправил для промеров катер, а в 6:30 пополудни и сам «Рекрут» развел пары и двинулся в сторону города. Вечером флотилия продвинулась еще на три мили в сторону Таганрога, но, поскольку ночью поднялся сильный ветер и уровень воды упал на один метр, английские пароходы были вынуждены вернуться назад. Ночью катер «Рекрута» обнаружил фарватер, и в 11:50 утра 21 мая (2 июня) на борту парохода к городу отправился командовавший соединением кэптен Лайонс[434].

Походный атаман Иван Краснов так описал действия этого корабля: «Десять неприятельских пароходов разного рода и величины простояли 20-го и 21-го числа на рейде, верстах в 15-ти от Таганрога, не предпринимая ничего особенного, кроме того, что один из них, небольшой, все время разъезжал по разным направлениям, то приближаясь к городу, то удаляясь обратно, и сегодня в три часа пополудни подходил к пристани не более полуверсты. Надобно полагать, что пароход этот делал промеры»[435].

Николай Щербина, назначенный вместе с бароном Пфейлицер фон Франком для ведения переговоров с неприятелем, также свидетельствует о подходе «Рекрута» к бывшему карантину вечером 20 мая (1 июня). Утром следующего дня, сразу по окончании учений Донского казачьего учебного полка, поступило известие о повторном приближении иностранного боевого корабля к таганрогской гавани. Щербина и Пфейлицер фон Франк тотчас отправились на набережную в полной уверенности, что английский пароход прибыл для переговоров. Тем не менее, приблизившись к гавани на пушечный выстрел, «Рекрут» остановился и спустил восьмивесельный катер для промеров. Измерив глубину и опросив моряков греческих парусников «Сен-Лазар» и «Нельсон», англичане удалились[436]. Тем же утром, согласно русским сводкам, два других неприятельских парохода подходили к селению Порт-Катон, делая промеры и ставя бакены в шести верстах от берега[437].

Вечером 21 мая (2 июня) к союзной флотилии присоединились прибывшие из Керчи паровой пакетбот «Медина», винтовой транспорт № 149 «Уильям Хатт» и пароходы-тендеры «Сулина» и «Даньюб». Два последних привели на буксире 12 больших вооруженных баркасов, снятых с линкоров «Ройял Альберт», «Ганнибал», «Алжир», «Агамемнон», «Сен-Жан д'Акр» и «Принцесс-Ройял». Каждый из них был вооружен 24-фунтовыми, 12-фунтовыми гаубицами или 24-фунтовыми ракетными станками, а экипажи состояли из 2–3 офицеров и примерно 30 нижних чинов, снятых с тех же линкоров. Ночью из Керчи пришло и французское соединение в составе 6 авизо: «Люсифер», «Межер», «Брандон», «Фюльтон», «Муэтт» и «Дофен». Они, в свою очередь, привели на буксире 4 баркаса и 3 полубаркаса, снятые с линкоров «Монтебелло», «Наполеон», «Шарлемань» и с винтового фрегата «Помон». Эти большие гребные суда были вооружены 15- и 12-миллиметровыми гаубицами.

«Было принято решение, — пишет капитан Бераль де Седаж в свой депеше на имя адмирала Брюа, — что на следующий день мы постараемся максимально приблизиться [к городу] на самых мелкосидящих кораблях; после этого к губернатору будут немедленно направлены парламентеры, для того чтобы потребовать предоставления доступа к расположенным в порту зданиям, а также к складам с казенными припасами. Только при выполнении этого условия город не пострадает; в случае отказа он будет немедленно подвергнут обстрелу»[438].

22 мая (3 июня) в 1 час 30 минут ночи начался сбор судов для нападения на Таганрог. В 3:50 соединенная флотилия покинула якорную стоянку и выдвинулась двумя колоннами в направлении города. «Рекрут» и «Даньюб» взяли на буксир английские шлюпки, «Дофен» и «Муэтт» — французские. Эдмунд Мубрей Лайонс перенес свой флаг с «Миранды» на «Рекрут», а Бераль де Седаж перешел с «Люсифера» на «Дофен». Кроме того, к Таганрогу направились «Керлью», «Вайпер», «Медина», «Ардент», «Эрроу», «Бигль», «Снейк» и часть французских авизо[439].

Большинство моряков и морских пехотинцев, принимавших участие в операции, не были новичками в морском деле. К примеру, британцы, призванные на флот или в береговую охрану еще в 1854 году, уже были прекрасно подготовлены к участию в малых рейдах с использованием лодок. Общее командование английскими вооруженными шлюпками было возложено на коммандера Купера Кольза, французскими — на лейтенанта Лоран-Жозефа Лежена с линейного корабля «Монтебелло», ставшего первым в истории французского ВМФ матросом, дослужившим до звания адмирала.

В 5 часов утра командир лоц-шхуны «Секстан» Трифонов заметил в подзорную трубу спуск на воду гребных судов и их движение к Таганрогу. Около 7:00 до полудня, после того как глубина моря упала до 3 с половиной метров, большая часть союзных пароходов остановилась; движение в сторону городской пристани продолжили только пять: английские «Рекрут», «Керлью» и «Даньюб» (лейтенант Кейтор); французские «Дофен» (капитан-лейтенант де Робийяр) и «Муэтт» (капитан-лейтенант Лаллеман). Кроме того, в ближнем бою должны были принять участие вооруженный плот «Леди Нэнси» (лейтенант Росс) и около сорока больших и малых гребных судов, вооруженных гаубицами или станками для стрельбы ракетами Конгрива[440].

«Рекрут» бросил якорь в 1400 ярдах от головы мола, а остальные пароходы англо-французской флотилии заняли позиции в зависимости от своей осадки, став дугой от юго-востока вдоль упраздненной крепости, на территории которой были расположены военный госпиталь, казармы и другие казенные строения, к северо-востоку, так что самые мелкосидящие пароходы и вооруженные баркасы поравнялись с Воронцовской пристанью и замкнули дугу с севера, став всего в одной версте от берега[441].

Один из английских офицеров, находившийся на борту баркаса линкора «Ройял Альберт», дал описание Таганрога в том виде, каким он предстал союзникам перед нападением: «Город был чрезвычайно живописен и находился на возвышенности примерно 120 футов над уровнем моря. Мы увидели большие величественные белокаменные двухэтажные здания с железными кровлями, а также несколько больших храмов с красивыми куполами, окруженные большими деревьями и садами. На набережную вышли дамы в нарядах самых разных цветов. Можно было наблюдать всадников, а дрожки, запряженные четверками лошадей, поначалу были приняты нами за летучую артиллерию. Присутствовали конные казаки и военные»[442].

В 8:00 на «Рекруте» и «Дофене» подняли белые флаги, и к берегу с этих кораблей одновременно направились две легкие шлюпки под переговорными флагами. Англичан представлял лейтенант Уильям Хортон, командир шлюпа «Ардент»; французским парламентером был лейтенант Бенжамен Жорес, адъютант контр-адмирала Шарне. После того как обе гички причалили к Воронцовской пристани, иностранных представителей встретили несколько русских военных. От города для переговоров были официально назначены два чиновника: прокурор Таганрогского градоначальства, носивший, к слову, красноречивую фамилию Война, и состоявший при военном губернаторе адъютантом по особым поручениям барон Пфейлицер фон Франк. Союзные переговорщики передали им следующий ультиматум:

«1. Город должен быть передан в руки союзных армий, для того чтобы все казенное имущество, и в особенности боеприпасы и продовольствие, было уничтожено;

2. Войска должны быть выведены на два лье за город; городские жители могут на свое усмотрение либо закрыться в своих домах, либо покинуть город; но никто не должен находиться на улице во время оккупации;

3. Несколько старших командующих чинов останутся и будут сопровождать офицеров союзных стран в ходе выполнения вышеуказанных условий; они ответят своей головой за любую попытку предательства;

4. В этом случае союзники обязуются пощадить город, защитить его жителей и их частные владения;

Один час предоставляется для того, чтобы просто ответить "да" или "нет"»[443].

Николай Щербина, также участвовавший во встрече иностранцев по поручению таганрогских властей, оставил следующее описание парламентеров: «…ростом он (лейтенант Хортон. — А. М.) довольно высок: лицо продолговатое и красное, а в особенности нос, так что я невольно подумал, не хватил ли он перед этим бутылку джину; глаза серые, бакенбарды рыжие и довольно густые, сложен хорошо и по-видимому очень крепко; одет он был в какой-то, оливкового цвета, фрак с золотым галуном на воротнике и с золотыми же пуговицами в два ряда, с английским гербом; воротнички лезли ему в рот; на голове шляпа круглая с черною кокардою на тулье, вроде тех, какие у нас носят лакеи. Француз был небольшого роста, одет в синий мундир; на одном плече у него был штаб-офицерский, а на другом обер-офицерский эполет; на груди развешаны аксельбанты, на голове белая фуражка. Физиономию его я не мог хорошенько рассмотреть, потому что во все время переговоров он держал голову наклонно и смотрел в землю…»[444]

В ожидании ответа от таганрогских властей все шлюпки союзников собрались вокруг «Рекрута», на борту которого находился штаб экспедиции во главе с кэптеном Лайонсом. Не зная, в каком именно месте неприятель планирует произвести высадку, русское командование приняло решение разделить силы следующим образом: Донской учебный полк спустился к бирже и занял скрытые позиции слева около лесной пристани; туда же по распоряжению походного атамана Краснова был отправлен сформированный из горожан отряд милиции. Гарнизонный полубатальон был поставлен на крутом спуске к бирже, напротив Воронцовской пристани. Две сотни Донского казачьего № 68 полка под командованием Краснянского заняли наблюдательные посты вокруг города, а три остальные были оставлены в центре, находясь в резерве около Соборной площади. Генералы Краснов и Толстой, до самого последнего момента не верившие в возможность нападения неприятельского флота на город, резонно предположили, что наиболее вероятное место высадки десанта находится где-то в районе биржевых магазинов на Воронцовской набережной. В этом случае против неприятеля должны были быть брошены гарнизонный полубатальон и три сотни донцов 68-го казачьего полка. После этого Донскому учебному полку было предписано идти в быструю фланговую атаку «и тем решить дело»[445].

Таганрогские военные и гражданские начальники проследовали в Успенский собор, где прослушали обедню. По завершении литургии (прошло 55 минут с момента подачи союзными парламентерами ультиматума) русские представили галантный отказ на требование союзников о сдаче города, который был озвучен, по выражению немецко-швейцарского историка Ф. В. Рюстова, неким любезным варваром (der liebenswürdige Barbar): «Господа, мы понимаем, что те, кто вас прислал, выражают благие намерения уберечь частные домовладения… Они могут спокойно высадиться на берег, и мы вместе решим участь Таганрога в открытом поле, под одним солнцем и под одним и тем же ветром: если они одержат победу — Таганрог принадлежит им; если победителем буду я — Таганрог остается за мной, и союзники признают мое право на город»[446]. Очевидно, это утонченно-язвительное предложение было сделано иностранцам бароном Евгением Юльевичем Пфейлицер фон Франком, состоявшем адъютантом при военном губернаторе графе Толстом.

«Русские не сдают свои города — Таганрог не крепость, орудий у нас нет… Вы властны бомбардировать безнаказанно город, не опасаясь получить в ответ хотя бы единый выстрел! — Но таково ли призвание воина?…Выходите на берег, мы померимся силами, и если ваша возьмет, то мы ляжем до последнего, исполнив свой долг» — в таком виде представлен ответ графа Толстого в большинстве российских источников. «Невольно кажется — слышишь в этих словах отголосок времен минувших, переданные нам летописцем: "Ляжем косьми ту бо мертвые срама не имам, — комментирует действия защитников города капитан Эльстон. — Да, мы все те же, не переменили нас ни время, ни обстоятельства… ядовитый дух Запада не изсушил в нас горячее чувство к отечеству"»[447].

Автор трехтомного труда по истории Крымской войны, генерал-лейтенант Дубровин сообщает о том, что, к чести французов, их парламентер высоко оценил такой ответ. «Превосходно, месье… Прощайте! (C’est bien, monsieur… Adieu!)» — воскликнул лейтенант Жорес, садясь в шлюпку. Однако, как считает российский историк, коммерческие расчеты англичан взяли верх над военным достоинством[448].

В 9:15 до полудня парламентеры сели в шлюпки, чтобы вернуться на свои корабли; белые флаги были спущены, и вскоре пять пароходов, а также более сорока вооруженных артиллерийскими орудиями и ракетными станками гребных судов выстроились в линию вдоль Воронцовской набережной от мола до лесной пристани. В 9:30 с канонерской лодки «Рекрут» был произведен первый выстрел по Таганрогу: 8-дюймовый снаряд попал в здание таможни и разорвался внутри. «Керлью», «Дофен», «Муэтт», а также вооруженные гаубицами и ракетными станками баркасы открыли огонь по длинному двойному ряду складов, амбаров, лесной бирже, таможне и другим частным и казенным зданиям. Вооруженный плот «Леди Нэнси» занял позицию близко к берегу между французскими авизо и британскими канонерками и в течение боя выпустил около восьмидесяти 32-фунтовых ядер.

Кроме того, в 10:20 к обстрелу города с большой дистанции присоединились вооруженные нарезными ланкастеровскими орудиями британские канонерки «Вайпер», «Бигль» и «Снейк», а также два французских авизо, которым удалось приблизиться к городу на расстояние, с которого можно было вести эффективный артиллерийский огонь[449]. Согласно описанию очевидца событий, поэта Щербины, эти пять пароходов расположились напротив Богудонии — на тот момент нового, недавно застроенного предместья с юго-западной стороны Таганрога — и начали стрелять по городу перекрестным огнем[450]. «Сулина» стояла в стороне с готовыми к высадке морскими пехотинцами с кораблей «Миранда», «Везувий» и «Керлью».

Один из английских источников сообщает о русском дезертире, спустившемся к амбарам в районе таможни около 10:30 утра и пытавшемся привлечь к себе внимание бурной жестикуляцией. К набережной под белым флагом была направлена одна из французских шлюпок, которая и доставила перебежчика на борт «Рекрута». «Русский в униформе был настолько пьян, что не мог держать себя в рамках приличий, пытаясь со всеми побрататься», — сдержанно охарактеризовал этот инцидент один из участников событий, английский офицер Джордж Тейлор[451].

Слегка протрезвев, перебежчик, оказавшийся унтер-офицером комиссариата, закрепленным за таганрогскими госпиталями, сообщил иностранцам о том, что в городе на тот момент находилось четыре казачьих полка общим числом около 3200 человек, причем 800 из них прибыли буквально накануне[452]. В ответ на вопрос англичан о причинах своего поступка дезертир заявил о плохом обращении с ним и с другими солдатами, а также о своем желании отведать английского бренди, которое, по слухам, необычайно приятно на вкус. После того как ему было отказано в выпивке, он попросил, чтобы его высадили обратно на берег, но «на его скромную просьбу последовал отказ», — свидетельствует невозмутимый Тейлор.

В плен к англичанам попал также вооруженный мушкетом пьяный грек. Он был доставлен шлюпкой на борт «Стромболи», где сообщил неприятелю о том, что он штатский и что накануне местная полиция раздала жителям оружие для самообороны[453].

Однако эти единичные случаи отнюдь не могли подорвать у противника чувство уважения к русским, защищавшим свой город. Один из офицеров, принимавших участие в обстреле Таганрога на борту баркаса с линкора «Ройял Альберт», так описал поведение оборонявшихся: «Противник неоднократно демонстрировал невероятное хладнокровие. Один часовой обходил свой пост каждые четверть часа с момента начала нашей стрельбы; в его сторону летели ядра и картечь, сферические снаряды, пули Минье, но все было совершенно напрасно: он периодически смотрел в нашу сторону, как бы вопрошая, что мы этим хотели сказать. Я полагаю, что он стоял под огнем до тех пор, пока ему не был дан приказ покинуть свой пост. Он вызвал всеобщее восхищение (It was the admiration of everyone)»[454].

Очевидно, о том же самом случае пишет корреспондент газеты «Иллюстрейтед Лондон Ньюс», который в тот день находился на борту шлюпа «Стромболи»: «Русские заняли позиции в церкви, возвышавшейся над амбарами (Греческая церковь Св. Константина и Елены. — А. М.), и вели оттуда прицельный обстрел из ружей. Наши стрелки энергично отвечали на огонь противника. Один русский проявлял поразительную храбрость, показываясь каждый раз, когда мы готовились произвести выстрел. Он преднамеренно стоял как мишень посреди града из пуль Минье и ядер. Каждый старался попасть в него, но он появлялся вновь и вновь после перезаряжания и исчезал после произведенных выстрелов»[455].

Другим известным случаем героизма и самопожертвования стал настоящий подвиг жены отставного унтер-офицера, состоявшего при дворце Его Императорского Величества Александра I церковным служителем. Анисья Гавриловна Лядова, находясь в расположении таганрогского гарнизонного полубатальона под неприятельским огнем, снабжала солдат водой и сберегла от огня их ранцы, сложив их в удобном и безопасном месте. Кроме того, во время ожесточенной бомбардировки она заметила около горевших домов Мусури и Рокко по Греческой улице контуженную полуторагодовалую девочку, около которой падали неприятельские ядра. Несмотря на опасность, грозившую ей самой, самоотверженная жительница Таганрога бросилась спасать ребенка и вынесла его в безопасное место[456].

Среди строений начались первые пожары. К 11:30 англичане зафиксировали пять очагов в городе и на набережной среди амбаров и складов. Огонь англичан и французов периодически переходил на возвышенность, где среди жилых домов и окружавшей их растительности перемещались казаки и пехота[457]. Действия защитников Таганрога были сочтены противником гораздо более достойными, нежели сдача без боя Керчи, однако, по мнению участников союзной экспедиции, это привело лишь к разрушению частных домов и других строений, которые в противном случае не пострадали бы.

В описании событий, последовавших во второй половине дня, расхождения между различными российскими и иностранными источниками очень значительны. Достоверно известно, что, несмотря на меткий артиллерийский огонь, капитаны Лайонс и Бераль де Седаж пришли к выводу, что ожидаемый результат еще не достигнут, и решили высадить десант при мощной огневой поддержке с гребных судов и пароходов.

В своей книге «Оборона Таганрога и берегов Азовского моря в 1855 году» Иван Красновдает описание отражения трех попыток десанта прорваться в город, причем все из них потерпели сокрушительное поражение. Сначала несколько вооруженных штуцерами матросов противника воспользовались «дымовой завесой», образованной густым пороховым дымом, чтобы укрыться от русских наблюдательных постов. Затем они взобрались по крутым тропинкам склона близ бывшей крепости и заняли позиции на валах напротив Высочайшего Дворца императора Александра I. Как утверждается, неприятельские матросы вступили в перестрелку с защитниками города, однако казаки под командованием урядника Туроверова бросились в атаку и вынудили их отступить. Кроме того, сообщается о попытке ста неприятельских матросов подняться вверх по Каменной лестнице, ведущей на улицу Греческую — в самый центр Таганрога. По свидетельству генерал-лейтенанта Краснова, этот отряд противника был встречен ружейным огнем команды казаков Донского казачьего № 68 полка[458].

Около 15:30, по утверждению походного атамана, на берег с намерением атаковать крутую, практически неприступную гору было высажено более 300 человек. Под прикрытием орудий пароходов и укрываясь за кустарниками, союзные матросы начали подниматься в сторону Греческой церкви Св. Царя Константина и Царицы Елены, расположенной на возвышении над биржей. Генерал-майор граф Толстой распорядился выдвинуть туда одну роту Таганрогского гарнизонного полубатальона и поручил отставному подполковнику Петру Македонскому, «который в этих смутных обстоятельствах предложил вновь свою службу Отечеству», отразить эту атаку англичан и французов[459]. Одна рота стрелков под его командованием заняла позиции в ограде храма и в окружающем его саду, а вторая расположилась поблизости в резерве. Перестрелка с наступавшим противником продолжалась около 20 минут. После этого исполнявший должность офицера генерального штаба Македонский лично повел русских солдат в штыковую атаку, вынудив агрессоров отступить к своим шлюпкам. Как сообщают таганрогский историк Филевский и походный атаман берегов Азовского моря Краснов, особое мужество в ходе этой атаки проявили поручик гарнизонного полубатальона Нестеров и подпоручики Лабутин и Михайлов[460].

«Каноническая» версия англичан, изложенная в прессе того времени и в исторической литературе, основана на чрезвычайно подробном рапорте кэптена Э. М. Лайонса. Суть его в общих чертах заключается в том, что легкая четырехвесельная гичка со шлюпа «Миранда» с добровольцами поочередно подходила к различным складам и казенным зданиям, где на берег неоднократно высаживались лейтенант Бакли и боцман 3-го класса Купер. Эти два поджигателя методично уничтожали уцелевшие на набережной здания, начав серию поджогов с северо-восточной стороны. Огневую поддержку им обеспечивали другие легкие шлюпки под командованием старшего лейтенанта Маккензи. Как утверждают британские историки, оказанное сопротивление было весьма слабым, так как русским солдатам «приходилось вести огонь с большого расстояния, укрываясь от артиллерийского огня за стенами зданий и в садах». При этом за время всей операции англичане не понесли никаких потерь, тяжелое ранение ружейной пулей получил только один человек — артиллерийский офицер Эванс с линкора «Принцесс-Ройял»[461].

Однако Уильям Симпсон и Джордж Брекенбери идут гораздо дальше, цитируя и комментируя переведенные на английский язык и опубликованные в британской прессе еще в июне 1855 года донесения генерал-лейтенанта войска Донского Краснова, и, в частности, приводят следующую цитату последнего: «Посовещавшись с генерал-майором графом Толстым, генерал-губернатором Таганрога, я направил ответ, что военная честь запрещает войскам оставить без боя город, вверенный их охранению; что войска наши готовы умереть за своего Государя; что начальствующие над войсками и в городе благодарят неприятеля за оказываемое ими человеколюбивое расположение к жителям Таганрога, но если неприятель хочет доказать, что он действительно не желает наносить мирным жителям вреда, то мы просим его, не открывая бомбардировки по городу, выйти на берег, и пусть оружие решит, кому сегодня владеть Таганрогом».

Далее, полемизируя с походным атаманом, Брекенбери и Симпсон дают в своей книге следующую оценку русской версии событий: «Похоже на то, что генерал Краснов был разочарован тем, что противник не оценил его остроумную уловку; также, вероятно, его удивило, что союзники не прибегли к высадке десанта. После перечисления оборонительных приготовлений, которые были сделаны в ожидании высадки, и намекая на «адскую стрельбу» по городу, которая продолжалась несколько часов, и непрерывный шум «лопающихся бомб и гранат, жужжащих ядер, свистящих ракет и звенящих штуцерных пуль», он дает подробное и богатое красками описание отпора примерно трехсот высадившихся человек, а также полного разгрома союзников. За данный успех пришлось заплатить символически — смертью (как обычно) одного казака. Несмотря на театральность столь талантливо рассказанной истории, во имя исторической правды нам следует обратиться к более трезвому и несколько менее экстраординарному повествованию кэптена Лайонса»[462].

Того же мнения придерживается и Александер У. Кинглек, по выражению академика Тарле, «едва ли не наименее лгущий из всех английских историков, писавших о Крымской войне»: «Несмотря на то что версия о серьезном сражении и штыковых схватках в ходе защиты биржевых магазинов признается генералом Тотлебеном, это всего лишь басня»[463].

Тем не менее автору удалось найти краткие упоминания о высадке десанта и в британской историографии. Здесь необходимо отметить книги журналиста и писателя Додда, британского военного историка Нолана, а также сравнительно новое исследование о Крымской войне Дакерса[464].

В частности, у Додда читаем: «Десантные группы на шлюпках высадились и довершили уничтожение (провианта)»[465]. Чуть более подробно пишет об этом Нолан: «Десант из морских пехотинцев распространил далее те разрушения, которые были нанесены снарядами и ракетами. Им пришлось силой прокладывать себе дорогу, для того чтобы выполнить поставленную задачу»[466].

Французская версия того, что произошло 22 мая (3 июня) во второй половине дня, существенно отличается от английской. Большинство историков подтверждает факт высадки англо-французского десанта на набережную. Просто приведем некоторые свидетельства современников событий.

Барон Базанкур: «Роты десантников высаживаются на берег, факелом переносят пожар и разрушение на здания, которые не были затронуты снарядами. Они находятся под защитой шлюпок с орудиями, заряженными картечью, которые подошли вплотную к набережной. Пламя перебросилось на дальнюю часть порта, и находящиеся там корабли, зрелая древесина и лесоматериалы, стапеля, машины и продовольственные запасы превращаются в груду обломков. <…> В ходе этой быстрой и энергичной атаки моряки двух стран соревновались между собой в рвении и самоотверженности. Несмотря на многочисленные следы от пуль на шлюпках, у нас было очень мало раненых»[467].

Эжен Воэстен: «В 15:30 была предпринята попытка высадки десанта. Четыреста английских морских пехотинцев и французский отряд, не боясь вражеского огня шестисот казаков, подожгли склады зерна, а также доски, брусья и другие запасы…»[468]

Амеде де Дама: «…четыреста английских морских пехотинцев и французский отряд произвели смелую высадку десанта и подожгли амбары и склады корабельного леса»[469].

Арман Фукье: «Поскольку пожары казенных складов и зданий, вызванные снарядами, показались командующим недостаточными, они решили высадить на берег десант из двух взводов под прикрытием шлюпок, которые подошли к набережной с орудиями, заряженными картечью. В одно мгновение все было кончено, и шлюпки ушли, оставив позади себя превращенные в кучу пепла здание арсенала и склады. В уничтоженных нами амбарах в основном хранились зерновые, вино, масло и обмундирование для войск»[470].

Леон Герен: «Несмотря на эффективность артиллерии, в первые часы пополудни капитаны Лайонс и де Седаж <…> осуществили высадку примерно ста матросов при поддержке ракет и одного артиллерийского орудия. Десантная операция прошла удачно, и матросы отступили после частичного выполнения вверенного им задания исключительно перед значительно превосходящими силами противника»[471].

Адриан Паскаль: «…пламя пожара краснеет, и все здания вскоре превратились в линию огня. Несколько высаженных на берег отрядов довершают разрушения, и флотилия удаляется от берега, оставляя за собой только груду пепла и развалины»[472].

Противоречия между русской и иностранными версиями относительно десанта 22 мая (3 июня) были освещены и в независимой европейской прессе. Люксембургская немецкоязычная газета «Дер Вэхтер ан дер Зауэр» от 18(30) июня 1855 года сообщала: «"Русский инвалид" написал статью об экспедиции союзников в Таганрог, где дело было представлено таким образом, что нападение было доблестно отражено русским гарнизоном. Однако "Пресс д’Орьян" и "Патри" публикуют сейчас письма из Керчи от 9 июня, которые свидетельствуют совсем об ином. "Таганрогу, — пишет "Патри", — было предъявлено требование сдаться, а находящиеся там военные склады и точки снабжения провиантом отдать на уничтожение. В ответ на отказ местного коменданта был открыт огонь, и 3-4-тысячный гарнизон вынужден был занять скрытые позиции на крутом берегу, который возвышается над казенными зданиями. Наши моряки высадились на берег малым числом и, несмотря на ужасный ружейный огонь, подожгли склады. Так как русские стрелки-пехотинцы использовали в качестве укрытия городские объекты, по ним были выпущены бомбы и ракеты, что вызвало новые пожары и разрушение около ста домов. Когда после этого наши корабли отошли в сторону Мариуполя, они видели, что Таганрог был во многих местах охвачен огнем"»[473].

Большой интерес представляет описание высадки десанта, сделанное Фридрихом Рюстовым: «Несмотря на эффект, достигнутый в первые послеобеденные часы, успех показался союзникам недостаточно полным. Хотя многие здания были объяты пламенем, некоторая часть строений оставалась невредимой. Поскольку там могли находиться предметы, предназначенные для военных целей, капитаны Лайонс и Седаж решили предпринять высадку на берег. Отряд из легких лодок со 100 матросами под прикрытием второго отряда шлюпок, оснащенных ракетными станками и орудиями, приблизился к берегу, где и был высажен десант. Однако попытка оказалась не особенно удачной: прежде чем они смогли по собственному желанию завершить операцию, рота гарнизонного полубатальона отогнала их обратно к лодкам. Это произошло в 3:30 пополудни. Флотилия продолжала свой огневой обстрел с удвоенной частотой еще в течение четверти часа. На момент прекращения канонады в 4 часа пополудни 148 складов и иных зданий представляли собой руины и развалины, а 60 других получили значительные повреждения»[474]. Весьма примечательно, что французский историк Леон Герен в описании нападения на Таганрог практически целиком заимствует информацию из книги Рюстова, однако исключает оттуда невыгодную для союзников фразу о не совсем удачной попытке высадки десанта!

Однако это не весь перечень столкновений за день — отечественные источники говорят об еще одной высадке англо-французов в районе лесной биржи. На берегу русскими были в огромном количестве заготовлены лесные материалы, для уничтожения которых союзниками была отправлена десантная партия матросов. Приблизившись к ярусам леса, поджигатели были встречены ружейным огнем таганрогских милиционеров, занимавших скрытые позиции. По свидетельству Ивана Краснова, неприятельские матросы сначала пытались вытеснить русских штыками, но милиционеры, ободренные капитаном Зигури, бросились в атаку и вынудили их отступить[475].

Во время бомбардирования Таганрога со стороны пристани и Воронцовской набережной еще три неприятельских парохода подошли к берегу со стороны старого карантина, спустив несколько гребных судов напротив того места, где находился русский пороховой погреб. Принимая во внимание дальность его местонахождения и основываясь на предписании военного губернатора Толстого, подполковник Вердеман велел залить водой 142 пуда пороха, принадлежавшие Азовской флотилии[476].

В отличие от в определенной мере противоречащих друг другу английской и российской версий описанных выше событий турецкая пропаганда не гнушалась распространением откровенных выдумок. Позволим себе процитировать, в каком виде официальная константинопольская пресса обрисовала нападение на Таганрог 22 мая (3 июня): «Англичане появились под Таганрогом 4-го числа. Шлюпки подошли на расстояние 200 метров от набережной, а паровые канонерские лодки заняли позиции несколько дальше от берега. К тому времени русские уже сожгли семнадцать кораблей, стоявших в порту, а на протяжении предыдущих дней из города в глубь страны шел вывоз всего движимого казенного имущества и зерна. Русский гарнизон из 3000 солдат первоначально выразил намерение оказать какое-то сопротивление — они открыли непрерывный беглый огонь, ранив несколько наших бойцов; но оказалось достаточным выпустить по ним несколько снарядов, чтобы немедленно обратить их всех в бегство (il a suffi de lancer quelques obus pour les mettre immédiatement en fuite). Население города, состоящее из рыбаков и негоциантов, также сочло своим долгом взяться за оружие, но этим их боевой дух и ограничился — вся эта импровизированная милиция воздержалась от малейшего участия в обороне. Союзники высадили десант из восьмисот солдат, взяли город штурмом, и два часа спустя огонь уже пожирал его во многих местах. Двадцать два казенных учреждения, таких как таможня, резиденция градоначальника, почта, канцелярия, пакгауз, биржевые магазины и огромная лесная биржа были обращены в пепел, а вместе с ними и двести плашкоутов, применявшихся русскими для погрузочных работ на пристани. <…> Большинство зажиточных русских покинули город, и союзники нашли в нем только множество греков-иностранцев…»[477]

Как нам видится, на самом деле все обстояло примерно следующим образом. Поскольку сами склады на Воронцовской набережной не охранялись и никаких войск в непосредственной близости не было, около трех часов пополудни англичане и французы предприняли высадку более многочисленного отряда из 100–200 матросов и морских пехотинцев для поджога складских помещений на берегу. Заметив активность неприятеля у подножия старой Каменной лестницы, граф Толстой отправил в контратаку роту Таганрогского гарнизонного полубатальона. Ввиду численного преимущества защитников города моряки противника спешно отступили к своим гребным судам, что было однозначно воспринято русскими как успешное отражение десанта. Само собой разумеется, что непосредственно до штыковых столкновений дело не дошло, поскольку ни одна из сторон не понесла потерь.

Обстрел Таганрога был произведен по трем направлениям: с южной, юго-восточной и восточной сторон. Наибольший вред был нанесен выстрелами, направленными на пристань и набережную: все склады и другие строения в этой части города превратились в груду развалин, и некоторые из них продолжали дымиться еще в течение трех недель. Возвышенная часть города пострадала меньше: в основном повреждены были здания, расположенные с краю, имеющие вид на море и близлежащие улицы, — на их стенах остались следы в виде пробоин от ядер. Некоторые дома насчитывали больше 30 пробоин. Сильнее всего пострадали биржа, улица Греческая, госпитальные строения и торговые ряды на Соборной площади. «В остальной же части хотя местами и бросаются в глаза пробоины ядер или сгоревшее от взрыва бомб строение, но есть и такие улицы, в которых не попало ни одного снаряда — а для западной части бомбардирование, можно сказать, вовсе не существовало», — свидетельствует по прошествии нескольких дней адъютант военного министра гвардии капитан Эльстон. Он обошел Таганрог в сопровождении отставного подполковника Македонского и представил рапорт по итогам своего визита, с содержанием которого князь Долгоруков ознакомил императора Александра II, а один из вариантов данного документа был опубликован на страницах «Русского инвалида».

В общей сложности 22 мая (3 июня) в городе сгорело 148 жилых домов, магазинов и иных построек и еще 69 были повреждены. Из казенных запасов сгорело разного хлеба 1224 четверти, остальные 4 тысячи четвертей успели отправить в село Николаевку. Капитан Эльстон уточняет цифру наших потерь 22 мая (3 июня): из числа военных лиц был убит один казак, ранены — штабс-капитан фон Клейст, отставной поручик Волков, хорунжий Еремеев и еще 12 нижних чинов. Кроме того, осколками снарядов были контужены коллежский асессор барон Пфейлицер фон Франк и полицмейстер майор Борзенко, под которым была убита лошадь. Из числа мирных жителей погибло 12 человек: 9 мужчин, две женщины и один ребенок; ранения получили 13 человек, в том числе четыре женщины и один полуторагодовалый младенец[478].

Были повреждены и городские храмы, больше всех — каменная греческая церковь Св. Царя Константина и Царицы Елены и деревянная Архангела Михаила, получившие несколько сквозных пробоин и внутренних повреждений от бомб и ядер. «Истинно любопытно действие одного ядра, влетевшего в правый придел церкви: ядро это, пробив нижнюю часть толстой оконной решетки, прилетело вверх к левой стене, не задев стоявшего на окошке распятия, и, ударившись о стену, углубилось до половины кирпича, разрушило штукатурку, не задев даже и рамки живописного изображения Пресвятой Богородицы; отскочив от стены, ядро перелетело через алтарь, снова ударилось о стену, разломало штукатурку, не коснувшись и здесь изображения Св. Митрофания, и, наконец, миновав второй раз алтарь, упало на пол подле ризницы, образовав небольшую ложбину», — сообщает один из очевидцев событий[479].

Конгревовыми ракетами противника была сожжена полузатопленная в ковше лоц-шхуна «Секстан» и магазин купца Мусури на Воронцовской пристани, вместе с которым сгорели материалы с трех затопленных судов и имущество, эвакуированное транспортом «Аккерман» из керченского порта до занятия города союзными войсками[480]. К этому можно прибавить, что неприятельскими выстрелами были уничтожены шесть цистерн на пристани, доставленные в 1854 году из Луганска, а также часть рангоута с судов и доски, принадлежавшие Таганрогскому комиссионерству Черноморского ведомства[481].

В то же время было немало улиц, на которые не упал ни один снаряд, в частности вся западная часть города не была подвергнута обстрелу — судя по описанию корреспондента «Таймс», с этой стороны плавали большие стаи гусей, а в воде непринужденно стояло стадо домашнего скота, что делало пейзаж похожим на репродукции популярных в Англии картин Ландсира «Мир» и «Война»[482]. В свою очередь поэт Н. Ф. Щербина свидетельствует о том, что пока пароходы и баркасы союзников вели обстрел центральной части города, неприятельские моряки с остальных стоявших на удалении кораблей «прехладнокровно купались себе в море, как бы любуясь на результаты бесчеловечных своих дел»[483].

В докладной записке на имя военного министра Долгорукова, составленной 14(26) июня 1855 года, капитан Эльстон выделил, не без некоторой иронии, основные мишени неприятельских канониров во время бомбардирования Таганрога 22 мая (3 июня): «Первою целью представился им госпиталь, несмотря на то что на оном был выставлен желтый флаг. Больных были принуждены перенести под сильным огнем с кораблей в здание богоугодного заведения. Храмы Господни в свою очередь доставили заманчивую цель покровителям магометан.

Дворец, в котором кончил дни свои Александр Благоверный, обратил тоже на себя выстрелы, преимущественно англичан, вероятно, в память Священного союза — но тщетны были их усилия! Бомбы разрывало не долетая до дома, на дворе, а из трех ядер попавших одно пробило крышу навылет, другое, пробив крышу, остановилось на чердаке, а третье, пробившись через навес, не осмелилось переступить порога и остановилось над самою дверью, ведущей в переднюю.

Замечательно тоже, что из бесчисленного числа бомб конических, картечных гранат, ядер огромного калибра и града штуцерных пуль, направленных в Греческий храм Св. Царя Константина и Святой Равноапостольной Елены, ни одно не причинило явного или капитального повреждения»[484].

Как свидетельствуют рапорт войскового дежурства и иностранные источники, во время обстрела Таганрога от группировки союзных кораблей отделилась «Сулина», взяв на буксир один из английских вооруженных баркасов. Командовавший пароходом мичман Уильямс получил приказ кэптена Лайонса следовать к устью реки Дон для уничтожения находившихся там каботажных судов. Однако из-за сильного мелководья «Сулина» не смогла подойти к гирлам на достаточное расстояние, и все русские парусники, кроме одного, успели уйти вверх по течению[485].

Действия этого парохода и гребного судна зафиксировал в своем рапорте смотритель рыбных ловель полковник Донецков, занимавшийся начиная с 17(29) мая вместе с ополчением Александровской и Елизаветинской станиц запруживанием Переволочного гирла Дона. Вскоре после начала канонады под Таганрогом русские сперва заметили густой дым, а затем и шедшую на всех парах «Сулину». Английский пароход бросил якорь примерно в двух верстах от запруды, и вскоре от него отделились вооруженный трехмачтовый баркас, ялик и шестивесельная лодка. Эти три гребных судна направились к купеческому бригу, стоявшему на мели, и подожгли его. После этого пароход снялся с якоря и отправился к трем другим брошенным каботажным судам, стоявшим на глубине. Два из них были сразу же сожжены, а третье взято на буксир и уведено к месту якорной стоянки «летучей эскадры»[486].

Вплоть до 21 мая (2 июня) суда Азовской флотилии занимали позиции в устье реки Переволоки — главном судоходном рукаве Дона, но после появления союзных кораблей на таганрогском рейде и начала обстрела города все гребные канонерские лодки были отведены вверх по реке к станице Гниловской. 22 мая (3 июня) канонерки были поставлены на якоря носами по течению — образовав 16-орудийную батарею «во всю ширину реки» в том месте, где от основного русла Дона отделялся рукав Мертвый Донец, а большая ширина реки облегчала русским гребным судам маневрирование. На передовой позиции в гирлах оставили только казачьи баркасы, вооруженные 18-фунтовыми карронадами[487]. Однако «Сулина» и английский баркас удалились, не сделав никаких промеров, и не попытались пройти через еще не запруженное гирло Переволоки вверх по реке.

В дополнение к описанным событиям упомянем также о том, что в день обстрела Таганрога пятнадцать французских солдат высадились на берег в районе Касперовки — северо-восточной окраине старого города, для того чтобы захватить домашнюю птицу и скот, и вступили в перестрелку с русским пикетом.

Итак, после 3 часов пополудни все биржевые магазины (а их, как уже говорилось, было около ста) были объяты пламенем. Таким образом, поставленную союзным командованием задачу можно было считать выполненной: все невывезенные из города запасы зерна, вина, масла, леса и обмундирования были уничтожены. К 4:00 вражеские шлюпки вернулись к кораблям эскадры. Помимо гребных судов пароходы также увели «Сен-Лазар» и «Нельсон» — греческие бриг и бригантину, задержанные в Таганроге морской блокадой. Шлюп «Стромболи» взял на буксир плот «Леди Нэнси», после успешного применения которого не был потерян ни один гвоздь или канат. Покинув таганрогский рейд, к 7 часам 30 минутам пополудни паровая флотилия вернулась на утреннее место якорной стоянки близ Чубурской косы. В полночь к союзным судам присоединилась «Сулина», вернувшаяся со стороны гирл Дона с трофейным русским бригом на буксире[488]. Такова хронология боевых действий 22 мая (3 июня) 1855 года согласно иностранным и отечественным источникам.

Вечером того же дня англичане поделились провизией с находившимися на борту «Керлью» моряками, снятыми ранее с сожженных русских купеческих парусников, и высадили их на берег. Захваченные пароходами противника каботажные суда шли из Ростова-на-Дону в Керчь с грузами овса, ячменя, муки, пшеницы, донского вина и сухой рыбы. После сожжения русских шхун, начиная с 15(27) мая, попавшие в плен экипажи находились на борту пароходов эскадры, а 19(31) мая в 11:45 пополудни их всех перевели на борт одной призовой шхуны, в свою очередь взятой на буксир винтовым шлюпом «Керлью». 23 мая (4 июня) все 47 побывавших в неприятельском плену матросов выехали на лодке в урочище Ростовского уезда Лейбину балку[489].

Некоторые любопытные сведения по антиправительственной агитации, проведенной среди побывавших в плену рыбаков, содержатся в донесении подполковника Понсета: «Англичане взяли в плен двух крестьян села Синявки, бывших в море на рыбачьей лодке, снабдили их ромом и высадили на берег с уверениями, что если англичанам удастся занять край, то они намерены освободить всех крестьян от крепостного состояния. Надобно думать, что рассказы этих людей распространились между сельским населением, потому что в то же время обнаружилось некоторое беспокойство у крестьян села Синявки, что близ устьев Дона, в Миуском округе земли Войска Донского, принадлежащего жене полковника Реми, и в селе Куракиной Милости Ростовского уезда, на берегу, противоположном Таганрогу, принадлежащем генералу Шабельскому. Порядок однакож легко был восстановлен, без всяких мер строгости, офицером Учебного казачьего полка, стоявшего тогда в Таганроге, который был послан в Синявку по распоряжению генерал-лейтенанта Краснова и графа Толстого»[490].

Когда обстрел Таганрога закончился и русские генералы въехали на Соборную площадь, они были поражены, увидев пьяных жителей, взломавших двери в трактиры и напившихся от страха до безумия. Как свидетельствует генерал-лейтенант Краснов в своем рапорте № 810 от 11(23) июня 1855 года, «по отступлении неприятеля буйная чернь, как всегда при подобных случаях бывает, напившись до исступления, начала предаваться разным буйствам, штабс-капитан Клейст с данными ему в помощь казаками неутомимою бдительностью (несмотря на боль от тяжелой контузии) отвратил дальнейшее зло…»[491]

Особую роль в наведении порядка сыграл подполковник Митрофанов, исполнявший в те дни обязанности таганрогского коменданта, а также подведомственный ему Учебный казачий полк, который совместно с тремя сотнями Донского казачьего № 68 полка прекратили беспорядки: «…целую ночь, если где-либо проявлялись вспышки буйства, тотчас погашали их бдительными своими разъездами», — сообщается в рапорте генерал-лейтенанта Краснова[492]. Казаки и жандармские команды взяли под контроль все кабаки, их двери были заперты, около них поставлены часовые, и вскоре порядок в городе был полностью восстановлен. Помимо питейных заведений разграблению подверглись многие частные дома, покинутые жителями и прислугой, — А. И. Скоркин подтверждает, что по окончании бомбардировки полицмейстер Константин Борзенко разыскал более сотни мародеров и «влепил кому полтораста, кому двести плетей»[493].

Следует особо отметить, что участники событий с англо-французской стороны признали, что 22 мая (3 июня) Таганрог оказал достойные попытки сопротивления, а российский император оценил действия защитников города самым высоким образом. 5(17) июня в Царском Селе Александр II подписал Высочайшую грамоту: «Походному атаману Донских казачьих полков 1-го отряда береговой линии Азовского моря, Нашему генерал-лейтенанту Краснову. В воздаяние за отличное мужество и примерную распорядительность, оказанные вами при отражении 22-го мая сего года неприятельского нападения на Таганрог, Всемилостивейше жалуем вас кавалером ордена Св. Равноапостольного Князя Владимира второй степени, коего знаки при сем препровождая, пребываем Императорскою милостию Нашею к вам благосклонны»[494].

Еще несколько дней спустя, 8(20) июня, на страницах «Русского инвалида» была опубликована особая монаршая благодарность: «Государь Император, за распорядительность и мужественное отражение неприятеля при нападении онаго, 22-го минувшего мая, на Таганрог, объявляет Монаршее благоволение: походному атаману Донских казачьих полков 1-го отряда береговой линии Азовского моря, генерал-лейтенанту Краснову 1-му, Таганрогскому военному губернатору и управляющему гражданской частью Таганрогского градоначальства, Свиты Его Императорского Величества генерал-майору графу Толстому 2-му; подполковникам: командирам Донских казачьих полков: Учебного — Митрофанову и № 68-го — Краснянскому, Таганрогскому полицмейстеру, состоящему по кавалерии, Борзенко, командиру Таганрогского внутреннего гарнизонного полубатальона, состоящему по армии, майору Чернову 2-му, отставному подполковнику Македонскому, чиновнику особых поручений при Таганрогском военном губернаторе, коллежскому асессору, барону Пфейлицер фон Франку, а также всем господам штаб и обер-офицерам, в деле этом участвовавшим»[495].

В своем письме родителям командовавший отдельным полувзводом Харитон Попов также сообщал о значительном количестве пожалованных наград: «Наш батюшка царь умеет ценить усердие верных сынов своих: во-первых, ныне по одному только донесению соизволил пожаловать генералу нашему Ивану Ивановичу орден Св. Владимира 2-й степени, одному штаб-офицеру (подполковнику Македонскому. — А. М.) золотую полусаблю, одному чин подполковника и одному орден Св. Анны 2-й степени. Кроме того, для нижних чинов 8 знаков отличия военного ордена, да всем участвовавшим в деле по 1 рублю серебром на человека, каковые мы и ожидаем; а еще сделано отличное представление к наградам, из нашего полка представлено 4 офицера, 5 урядников в офицеры, 3 к знакам отличия и 6 человек в урядники, в числе последних усчастливлен и я во 2-м номере»[496].

В ноябре 1855 года орден Св. Анны 3-й степени с бантом и грамотой получил начальник таганрогской жандармской команды штабс-капитан Клейст[497], а в декабре того же года проявившая героизм во время майского обстрела Анисья Лядова была награждена серебряной медалью «За усердие» для ношения в петлице на Владимирской ленте[498].

Тем не менее, несмотря на патриотическую риторику и большой резонанс в российской прессе того времени, сейчас мы несколько по-иному видим события, имевшие место у Таганрога летом 1855 года. Следует признать, что, хотя отечественные историки говорят о том, что неприятель придавал особое значение «захвату» Таганрога, а свидетели и участники тех событий с российской стороны оперировали терминами «удержать Таганрог», «не сдать Таганрог», «отстоять неприкосновенность южнорусских границ», англо-французские силы не имели подобных намерений. На момент подхода соединенной эскадры к Таганрогу по характеру ее действий у Бердянска, Арабата и в Геническом проливе уже был ясен именно «набеговый» и прагматичный характер Азовской кампании, ставившей своей задачей установление контроля над Азовским морем, истребление каботажного флота, казенных складов и припасов в прибрежной зоне при минимальных людских потерях атакующей стороны. «Поскольку у союзников не было войск на борту, а противник не имел военных судов, между ними не могло быть больших столкновений», — указывает английский военный историк и участник Крымской войны Александер У. Кинглек[499].

О степени непонимания русским командованием реальной ситуации в Приазовье в 1855 году свидетельствует тот факт, что в 1862 году, т. е. спустя уже несколько лет после окончания войны, И. И. Краснов по-прежнему всерьез рассуждал о намерениях англичан и французов долговременно оккупировать Таганрог и превратить его в агитационный центр (sic!) против русского правительства и института крепостного права или же в форпост для дальнейшего наступления и захвата Новочеркасска[500].

Однако, как мы понимаем сегодня, для таких широкомасштабных планов у союзников не было ни материальных и людских резервов, ни стратегической необходимости. Британский журналист Уильям Рассел, освещавший военные события для газеты «Таймс», охарактеризовал работу российской пропаганды следующим образом: «Ввиду того что в ходе этих операций военно-морские силы были вынуждены уходить после каждого обстрела, а высадки десанта были очень кратковременными, противник приписывал себе победы и отпор наших войск. Вся Россия была наводнена рапортами о бедствиях, которые поразили опрометчивых захватчиков, осмелившихся ступить на ее святую землю, и приписывали это храбрости священнослужителей и крестьян, а также божественному вмешательству. Дешевые эстампы с изображениями обороны Таганрога печатались и продавались тысячами, а люди были взволнованы сообщениями о гибели невинных жителей, разграблении беззащитных городов, поджогах, мародерствах и катастрофах»[501].

Вот каким образом французская газета «Пресс д’Орьян» представила реакцию отдельных состоятельных греческих негоциантов на бомбардировку города англо-французскими пароходами: «Большая часть иностранных купцов уехала вместе со своим имуществом в глубь страны. Как сказано в одном из писем, никто не мог представить себе, что градоначальник до такой степени безумен, что попытается оборонять Таганрог и пожертвует безопасностью города ради того, чтобы сделать несколько выстрелов для собственного тщеславного удовольствия»[502].

По мнению автора, 22 мая (3 июня) 1855 года русское командование бросило войска в бой, к которому они совершенно не были готовы. Текст ультиматума таганрогским властям, а также целый ряд официальных и неофициальных документов свидетельствуют о том, что выдвинутые союзниками условия вовсе не предполагали «сдачи» города и последующей оккупации, как это представил генерал-лейтенант Краснов, а за ним повторили все остальные отечественные историки. Фактически переданное через парламентеров требование заключалось в предоставлении доступа исключительно к казенным магазинам для уничтожения всего того, что рассматривалось как военная контрабанда. Давая отказ в принятии ультиматума, Иван Краснов либо сделал вид, что не понял предложенных условий, либо решил попытаться «отыграться» под Таганрогом за полный провал миссии по обороне берегов Азовского моря. Таким образом, напрашивается вывод, что поле боя послужило инструментом для удовлетворения личных амбиций таганрогского военачальника.

После безнаказанного обстрела самого значимого города Приазовья, защитить который не смог даже трехтысячный гарнизон, стало очевидным, что противопоставить дальнобойной морской артиллерии союзных пароходов русским было решительно нечего.

Простояв всю ночь у Таганрога, утром 23 мая (4 июня) корабли англо-французского соединения развели пары, снялись с якорей, убрали поставленные ранее бакены и в 9:30 покинули рейд в направлении Мариуполя — города, входившего в состав Таганрогского градоначальства, — куда прибыли тем же вечером[503].

Многие иностранцы были наслышаны об этом городе благодаря книге А. Демидова (он же Анатоль де Демидофф, князь Сан-Донато), опубликованной в 1840 году в Париже и посвященной его путешествию по югу России и Крыму. В 1853 году это сочинение стало доступно и русскому читателю: «Мариуполь есть город портовый и торговый, особенно примечательный по чрезвычайной деятельности, в нем господствующей. В это место, как и вообще во все прибрежные города, свозят из внутренних областей хлеб и нагружают на генуэзские корабли, которые не забыли еще дороги к здешним берегам, где некогда генуэзское могущество являлось с таким блеском. На кораблях, приходящих из Италии в Мариуполь, доставляются изделия небольшого, весьма промышленного городка Кьявари, находящегося неподалеку от Апеннинских гор; сверх того те же корабли доставляют сюда колониальные товары, которые Генуя сама получает от англичан»[504].

На начало 1855 года в Мариуполе было: «768 домов, 5 церквей, духовные уездное и приходское училища, светское приходское училище, Греческий суд, дума, таможенная застава, аптека, 46 лавок, 14 погребов, макаронная фабрика, коммерческий клуб, заводов: кирпичных 2, черепичных 4, известковых 1, водяных мельниц 4, одна гостиница. <…> [Харлампиевский] собор внутри города, с древней иконой Св. Георгия, а в предместьи Марьинском церковь с древней чудотворной иконой Богоматери…»[505]

24 мая (5 июня) в 3 часа до полудня на мачте флагманской «Миранды» был поднят белый флаг и началось комплектование гребных судов. Около 7:00 утра к городской пристани причалили две гички под переговорными флагами. Командир «Ардента» Хортон озвучил ультиматум, в точности повторявший условия, предъявленные двумя днями ранее таганрогским властям: парламентеры потребовали беспрепятственного пропуска в город десантного отряда, в планах которого было уничтожение казенных зданий и имущества. Английский офицер особо подчеркнул, что истреблению будет подвергнута только военная контрабанда, а частная собственность будет нетронута, добавив, что союзное командование надеется на то, что Мариуполю не придется повторить участь Таганрога[506].

Поскольку основная часть архивных документов по этому дню была утрачена, не совсем понятно, кто именно принимал союзных переговорщиков от имени русских властей. Краснов утверждает, что об отказе от предъявленных условий и о готовности казаков встретить неприятеля в городе Хортону объявил командир Донского казачьего № 66 полка подполковник Василий Кострюков[507]. Однако в своем же рапорте за № 611 от 29 мая (10 июня) 1855 года он сообщает о том, что этим человеком был управляющий Мариупольским портом Василий Гирс[508]. Не исключено, что союзных парламентеров встречала целая депутация из нескольких персон, в том числе председателя греческого суда Михаила Койбаша.

Английские и французские источники свидетельствуют о том, что как минимум одним из принимающих лиц был австрийский вице-консул Иоганн Драскович, попытавшийся убедить союзников в том, что все находившиеся в городе запасы пшеницы представляли собой частную собственность и принадлежали исключительно иностранным негоциантам. Об этом сообщала французская газета «Мануэль Женераль»: «Австрийский консульский агент проявил большое усердие, явился лично и ходатайствовал, чтобы город пощадили»[509]. Вот как описывает его появление корреспондент лондонской «Таймс»: «Мы увидели человека верхом на лошади с чем-то похожим на женскую сорочку в руках, который несся галопом по направлению к южной части реки (Кальмиус. — А. М.). Он остановился около флагштока, где собралось множество людей разных сословий, которые были невинными зрителями. Мы направили к нему лодку с белым флагом, и, как я потом узнал, господин верхом на лошади сообщил о том, что казенных складов в городе нет, а все имеющиеся являются частной собственностью. Кроме того, он сказал, что появления представителей магистрата не ожидается и что он был направлен к нам жителями Мариуполя, которые просили передать, что 600 казаков, которые были в этом месте, ушли и они надеются на то, что мы пощадим город, и что бы мы ни решили предпринять, они надеются на наше милосердие»[510].

Иностранные источники говорят о том, что никакого официального ответа от русской стороны дано не было[511]. Отведенное ультиматумом время подполковник Кострюков использовал, чтобы передислоцировать вверенные ему войска. Две сотни Донского казачьего № 66 полка были размещены в городе повзводно за каменными строениями, а две другие под командованием войскового старшины Титова отодвинуты в предместье Марьинское. Задачей последних была погрузка на подводы казенного провианта, который отправлялся в селение Сартаны под прикрытием казаков[512].

По истечении срока ультиматума с мачты «Миранды» был спущен белый флаг, а вооруженные баркасы и плот «Леди Нэнси» под общим командованием старшего лейтенанта Маккензи подошли к набережной и выстроились в линию борт о борт, заняв позиции на расстоянии 200–300 ярдов от берега, к западу от устья реки Кальмиус. Вторым рядом расположились английские и французские пароходы. Кэптен Лайонс отдал приказ сделать несколько выстрелов по Мариуполю, чтобы вынудить Кострюкова отвести обе казачьи сотни на безопасное расстояние. В 8:20 с английских гребных судов и пароходов был открыт огонь: первые произвели несколько выстрелов по складским помещениям на берегу, вторые же выпустили ядра по самому городу. В 8:45 залп по Мариуполю был сделан из дальнобойных 10-дюймовых орудий «Везувия». Какое-то время спустя судовой журнал шлюпа зафиксировал несколько очагов пожара на набережной, а также в самом городе[513].

В то же время целый ряд иностранных официальных и частных свидетельств говорит о том, что обстрел был достаточно непродолжительным: «С кораблей было сделано несколько выстрелов с целью устрашения (A few shots were fired from the ships, by way of intimidation)»[514]. При этом все орудия французских пароходов и баркасов молчали и не сделали даже одиночных выстрелов: «Я запретил стрелять по отказавшемуся защищаться городу даже из фальконетов», — пишет в своем рапорте капитан Бераль де Седаж[515]. Тем не менее походный атаман берегов Азовского моря Краснов представил «адское дело» совершенно иначе, сообщив со ссылкой на рапорт командира Донского казачьего № 66 полка Кострюкова, что неприятельские пароходы произвели «преступную канонаду по безвинному и беззащитному городу»[516].

Сообщалось и о порой весьма курьезных случаях: «С одной из канонерских лодок был произведен выстрел. Ядро попало в стену церкви и упало вниз на землю. Один русский подбежал к нему и постарался поднять, но не смог; тогда он покатил его через площадь напротив церкви. Ему в этом помогал еще один мужчина, и вскоре им вместе удалось вытолкать это ядро из поля зрения»[517].

Помимо складов с зерном и казенных учреждений союзники рассчитывали найти в мариупольской гавани суда, однако ни одного там не обнаружили, так как ранее по распоряжению местных властей все парусники заблаговременно ушли в лиман. Не имея возможности защитить город, подполковник Кострюков оставил в Мариуполе в качестве наблюдателя хорунжего Протопопова, а сам с остальными казаками ушел по таганрогской дороге к Кальмиусу для защиты укрывшихся там 70 каботажных судов. Согласно российским донесениям пять вооруженных баркасов союзников направились вверх по реке с намерением истребить эти парусники и опустошить поселок Косоротово. Занимавшие позиции вдоль берега казаки встретили гребные суда ружейным огнем — это вынудило противника сначала остановиться, а после появления двух сотен старшины Титова со стороны предместья Марьинского развернуться и уйти назад в море[518].

В описании данного эпизода имеется расхождение между отечественными и британскими источниками. Так, в официальном рапорте на имя главнокомандующего Э. М. Лайонс совершенно не упоминает о попытках пройти в лиман Кальмиуса, равно как и о какой-либо перестрелке с казаками, а большой английский авторитет по теме Крымской войны, Кинглек, полемизируя с изложенной в книге Тотлебена российской версией событий, называет ее «басней» (a fable), категорически и решительно отвергая данный факт[519]. В то же время в одном частном письме о событиях у Мариуполя мы находим подтверждение прохода двух вооруженных орудиями баркасов линкора «Сен-Жан д'Акр» в сопровождении еще нескольких английских шлюпок в Кальмиус. По свидетельству написавшего заметку в «Таймс» англичанина, эти гребные суда заняли доминирующие позиции в рукаве реки для дополнительного прикрытия действий высаженного на суше союзного десанта, что, возможно, как-то объясняет их появление и уход либо же косвенно говорит в пользу российской версии событий[520].

Тем временем в районе мариупольской биржи англо-французы высадили десант примерно из 150 моряков и морских пехотинцев под командованием лейтенанта Макнамары с «Миранды». Отряды поджигателей под командованием лейтенантов Лежена и Суинберна сожгли склады, полицейскую управу, паспортный стол и здание таможни[521]. Специальным зажигательным составом неприятельские матросы воспламенили строевой лес, несколько частных магазинов с хлебом и склады с рыбой. На соборной паперти резали гусей. В городе ручным поджогом было разрушено более 20 жилых домов и хлебных амбаров, а на бирже были сожжены все магазины иностранных негоциантов[522]. Согласно российским источникам за время своего пребывания в городе союзники уничтожили около 80 тысяч четвертей хлеба в зерне, который был собственностью иностранных торговых домов и был куплен еще до начала войны. Половина всего этого хлеба (40 000 четвертей) принадлежала одному греческому дому в Константинополе, еще по 16 тысяч — поровну двум триестским торговым домам[523].

Как свидетельствуют несколько писем англичан — участников экспедиции, большая часть местного населения покинула Мариуполь, а те, кто в нем остались, оказывали врагу всяческое содействие и даже угощали пивом. Пополнив корабельные запасы живого инвентаря убитыми абордажными саблями гусями и свиньями, до 1:50 пополудни англичане и французы без каких-либо потерь вернулись на свои корабли[524].

Ввиду того что обстрел Мариуполя оказался непродолжительным и был осуществлен скорее «для произведения впечатления», раненых и убитых среди казаков или жителей города не было. Повреждения вследствие неприятельской бомбардировки также оказались незначительными — ядром был поврежден карниз Харлампиевского собора, а в общей сложности в городе действием артиллерии и ручным поджогом были разрушены немногим более двадцати зданий[525]. Как свидетельствуют очевидцы событий, «памятниками вражеского нашествия просвещенной армии на мирный город остались бомбы в крыльце собора и обожженная дверь в амбаре А. И. Чабаненко, который также подожгли, но он не успел разгореться и был потушен по уходе неприятелей рабочими»[526].

В 3 часа пополудни союзные пароходы развели пары, снялись с якоря и отошли от города, а еще полтора часа спустя взяли на буксир вооруженные баркасы и отправились в сторону Ейского лимана[527]. В связи с подготовкой к экспедиции против Анапы вечером того же дня по распоряжению капитана Бераль де Седажа пароходы «Муэтт» и «Дофен» ушли к Еникале на соединение с основными силами вице-адмирала Брюа, уведя за собой большую часть французских гребных судов[528].

Утром 25 мая (6 июня) англо-французское соединение под командованием кэптена Лайонса уже стояло на ейском рейде. Один из участников экспедиции оставил следующее описание города: «Ейск представляет собой молодое и быстрорастущее поселение. Много зданий находится в процессе постройки, большая часть из них — деревянные. Город начинается на косе, которая простирается на 5–6 миль в направлении востока-северо-востока, затем постепенно идет вверх в западном направлении, пока высота обрыва не достигает примерно 40 футов в правой (западной) оконечности города. Вдоль края обрыва на протяжении примерно полутора миль стоят стога. По моей оценке (основанной на количестве домов), население составляет примерно 7000 жителей. Было видно около 20–30 ветряных мельниц, которые, впрочем, имеются в большом изобилии на всем побережье Азовского моря. У пристани стояло несколько длинных лодок водоизмещением 3–4 тонны, похожих на каики»[529]. По утверждению выступавшего в тот день в качестве переводчика ейского купца Степанова, изначально союзники ошибочно приняли Ейск за Ейское укрепление — небольшой заштатный городок, лежавший на почтовой дороге и, судя по грозному названию, приняли его за крепость, а до того как англо-французские пароходы подошли поближе, сложенное у берега моря сено показалось им устроенными батареями[530].

Флагманская «Миранда» бросила якорь в полутора милях от города, и к берегу направились две шлюпки с английским и французским переговорщиками. Уже «стандартные» условия ультиматума снова озвучил лейтенант Хортон[531]. В связи с тем, что военные силы русских в Ейске были слишком малочисленны, а также под давлением жителей и городских властей начальник Ейского военного округа полковник Черноморского казачьего войска Борзиков решил вступить в переговоры и принять все требования англо-французских парламентеров. Поскольку в Ейске на тот момент находилось всего лишь 128 четвертей муки и 300 четвертей овса, принадлежавших казне, а союзники вели речь об истреблении только казенного провианта, Павел Борзиков дал согласие на сожжение этих запасов за чертой города, поскольку само местечко было почти целиком построено из лесных материалов[532].

Как свидетельствуют английские участники событий, представитель российских властей высказал пожелание, чтобы союзные шлюпки, подойдя к берегу, выстроились в линию для «произведения внушительного впечатления (making an imposing appearance)». Сообщается, что это должно было послужить полковнику Борзикову подходящим оправданием вступления в переговоры перед походным атаманом берегов Азовского моря Красновым[533].

Союзники сделали именно так, как их попросили: в 12:10 пополудни вооруженные орудиями баркасы выстроились в линию борт о борт, бросив якоря с кормы и держась в 300–400 ярдах от Ейской косы, на которой располагалась часть города. Вторым рядом на двух якорях стали английские и французские пароходы. После этого, заранее зная о том, что сопротивления высадке со стороны русских не будет, к берегу был отправлен лишь небольшой соединенный отряд матросов и морских пехотинцев с четырьмя офицерами во главе[534]. На берегу их встретил сам Борзиков и его штаб — все одетые в военную форму. По сведениям историка и краеведа Бельцева, ейские купцы и мещане во главе с городским головой Мордовцевым вынесли навстречу английским и французским офицерам красивый серебряный поднос с хлебом и солью[535].

Поскольку сам городок состоял в основном из деревянных построек, русские власти создали все условия для того, чтобы он не пострадал — лейтенанту Хортону, французскому офицеру, и партиям поджигателей были предоставлены экипажи для перемещения по городу, а зерно и прочие казенные припасы вынесены из амбаров и перенесены подальше от деревянных строений. Таким образом, один отряд отвезли в западном направлении, где союзными моряками были преданы огню стога сена, ржи и соломы, простиравшиеся, по оценке противника, примерно на полторы мили. В это же время другой отряд и часть морских пехотинцев были доставлены на коляске и лошадях к дому ейского коменданта. Русский офицер провел экскурсию по городу, показал все склады и, как свидетельствуют английские источники, по каждому требованию союзных офицеров отдавал приказ взломать двери тех амбаров, которые были заперты на ключ. Для уничтожения казенного провианта и фуража иностранцам в качестве зажигательной смеси даже предоставили бочки со смолой[536].

Помимо заранее оговоренных запасов, принадлежавших казне, союзники обратили внимание на большой частный склад, где хранилось 700 четвертей пшеницы, а также на сложенное у морского берега сено — хлеб был засыпан известью и залит водой, а сено сожгли[537]. По оценке французского капитана Бераль де Седажа, всего за время пребывания в городе ими было уничтожено 2000 четвертей хлеба и 250 тонн фуража[538].

Как можно судить по британским источникам, союзные офицеры весьма приветствовали любезный прием, устроенный им в городе местными властями: «Я полагаю, что в приемы ведения войны внесен элемент новизны — слабая сторона добровольно отправляет безо всякой просьбы экипажи и лошадей для того, чтобы сильная сторона могла разъезжать по городу! Как бы то ни было, но подобный порядок следует всячески поощрять»[539].

В ходе кратковременного «визита» англичан и французов ни городские строения, ни частная собственность жителей не пострадали, а все расходы за уничтоженный в Ейске казенный провиант и фураж взяли на себя городские купцы[540].

В заключение обе стороны выразили надежду встретиться когда-нибудь вновь, но при более благоприятных обстоятельствах, причем союзники дали честное слово в будущем не трогать Ейска[541]. После уничтожения хлеба и фуража по приказу ейского городского головы прибыли дрожки с 12 бутылками шампанского, распитыми русскими, англичанами и французами в ходе обмена любезностями. «Двум грекам, щеголявшим в пестрой военной форме, показалось недостаточным поднимать бокалы только за здоровье, и они произнесли тост на французском языке за успех нашей экспедиции. Я полагаю, что наш друг градоначальник не понял, что они сказали», — невозмутимо свидетельствует один из английских офицеров[542].

Беспорядки и грабежи, имевшие перед этим место в Таганроге, повторились и в Ейске. Об этом достаточно подробно сообщает в своем рапорте портовый начальник города, полковник Чередеев: «25 числа сего мая месяца некоторые из неблагонамеренных жителей, пользуясь случаем истребления неприятелем казенного провианта и хлеба, принадлежащего обывателям г. Ейска, бросились в минуту этого тревожного времени внезапно на питейные дома, погреба и лавки, разграбили разные товары и вещи, принадлежащие хозяевам. Посему для уничтожения этих беспорядков с уходом неприятеля к своей эскадре была вызвана рота казаков, при содействии которых полицмейстер г. Ейска, есаул Дьячевский, тотчас же распорядился взять некоторых из грабителей на месте происшествия под стражу, и других по объявлениям самих хозяев»[543].

Пребывание в городе английских и французских моряков не осталось без последствий и оставило пятно на военной карьере окружного начальника Ейского военного округа Павла Николаевича Борзикова. Информация о событиях в Ейске поступила в Санкт-Петербург, и на основании доклада генерал-адъютанта Хомутова император Александр II обратил внимание на следующие обстоятельства:

«1) что командир Ейского отряда полковник Борзиков, которому поручена была защита города Ейска, не имел права входить в переговоры с неприятелем об истреблении казенного и частного имущества, а обязан был или защищать город, или же, если силы его отряда были для этого недостаточны, отступить с вверенными ему войсками;

2) что тем не менее он мог дозволить толпе городских жителей следовать к месту переговоров и присутствовать при оных;

3) что с появлением неприятельского флота в Азовском море он, Борзиков, не должен был ограничиваться одною перепискою о вывозе казенного, общественного и частного имущества и соглашением на это жителей, а обязан был, при отказе со стороны последних, исполнить его приказание, тогда же принять решительные понудительные меры, чем предупредил бы допущенный им 25 мая несвойственный русскому солдату поступок: жечь по приказанию неприятеля казенное и частное имущество».

Две недели спустя, 7(19) июня, Александр II велел предать полковника Борзикова военному суду, учредив этот суд немедленно[544].

Пока в Ейске шло уничтожение казенного имущества, «Даньюб» направился к востоку от косы и произвел разведку Ейского лимана. Этот пароход смог приблизиться на расстояние до двух миль к Ейскому укреплению и Щербиновскому, расположенным на реке Ея. Оба населенных пункта показались англичанам весьма протяженными — было заметно множество складов и ветряных мельниц[545].

Вечером того же дня соединенная паровая флотилия выдвинулась в сторону Темрюка, взяв на буксир вооруженные гребные суда с линкоров, а «Медина» увела за собой два трофея — захваченные под Таганрогом греческие бриг и бригантину[546].

26 мая (7 июня) пакетбот «Медина» занимался рекогносцировкой маяка и местности у мыса Фонарь, «Ардент», «Рэнглер» и «Своллоу» находились в районе косы Бирючий остров, а основная часть соединения ушла в юго-восточном направлении. В 10:45 утра к «летучей эскадре» присоединился паровой пакетбот «Бэнши», прибывший под адмиральским флагом, и к 7 часам пополудни английские и французские пароходы стали на якорь в Темрюкском заливе, примерно в сорока милях от городской церкви. На море было сильное волнение, помешавшее проведению операции с применением вооруженных баркасов, поэтому Темрюку удалось избежать разрушений. Постепенно ветер немного стих, но, как оказалось, из-за мелководья даже шлюпки не могли подойти к берегу на достаточно близкое расстояние.

27 мая (8 июня), в то время как основная часть союзных пароходов находилась в южной части Азовского моря около Темрюка, «Стромболи» занимался поисками отставшего от соединения шлюпа «Керлью». Выпустив ночью две сигнальные ракеты и не добившись никакого ответа, корабль коммандера Кольза развел пары и отправился назад в сторону Ейска. В 3:40 до полудня «Стромболи» несколько раз зацепил косу Еленина — англичанам повезло, что корпус шлюпа коснулся только края косы, благодаря чему корабль смог сойти с мелководья без остановки машин. В 9 утра наблюдатели заметили «Керлью» в районе Белосарайской косы и во второй половине дня оба парохода повернули на юг-юго-запад[547].

Перед уходом в Керченский пролив шлюп «Ардент» и канонерская лодка «Линкс» подошли к мысу Китень для уничтожения запасов муки на берегу Арабатского залива. Поскольку поджечь припасы посредством артиллерийского обстрела англичанам не удалось, к берегу под прикрытием ружейного огня был направлен ялик артиллерийского офицера Робертса с двумя матросами. По оценке лейтенантов Мюррэя-Эйнсли и Хортона, в этом месте поджигателями было сожжено до 30 тысяч мешков муки[548]. Как свидетельствуют российские источники, в Китеньском складе находилось 16 150 четвертей казенного провианта, заготовленного для Севастополя. Спасти от огня удалось почти половину — 7359 четвертей, остальной же хлеб был уничтожен англичанами[549].

После истребления запасов казенного провианта в самых крупных приморских городах основная масса пароходов «летучей эскадры» покинула Азовское море. Первым 27 мая (8 июня) на керченский рейд вернулся «Линкс». Утром следующего дня в Темрюкский залив снова прибыл «Бэнши» под адмиральским флагом. В тот же день из Азовского моря в Керченский пролив пришли «Рэнглер» и «Рекрут»; во второй половине дня — «Снейк» с вооруженными корабельными баркасами на буксире, а также основная часть соединенной эскадры. Около 1 часа пополудни 29 мая (10 июня) на керченском рейде появился «Стромболи», а еще час спустя — «Медина» с двумя трофейными греческими парусниками на буксире. Флагманский шлюп «Миранда» пришел из Азовского моря утром 31 мая (12 июня)[550].

Три дня спустя союзное командование направило основную часть группировки боевых кораблей в Балаклаву и Камышовую бухту, решив, что необходимости держать крупные военно-морские силы в Керченском проливе больше не было. У Еникале, Керчи и Павловского мыса остались стационеры, а во внутренней части Азовского моря — «Везувий» и несколько мелкосидящих пароходов.

В числе вернувшихся кораблей был и шлюп «Миранда» Эдмунда Мубрея Лайонса. Перед уходом «летучей эскадры» из Азовского моря контр-адмирал Лайонс получил через первого секретаря британского адмиралтейства сэра Вуда благодарность Ее Британского Величества: «Королева повелела передать Вам глубокое чувство удовлетворения Ее Высочества боевыми действиями в Азовском море и выражает Вам признательность за блестящее их ведение Вашим сыном»[551].

В ночь с 5(17) на 6(18) июня во время обстрела Севастополя кэптен «Джек» Лайонс получил тяжелое ранение на борту своего корабля и был отправлен в госпиталь в городе Ферапия на европейском берегу Босфора, где и скончался 11(23) июня. На похоронах, которые состоялись там же два дня спустя, были при полном параде английские, французские и турецкие генералы, адмиралы и офицеры сухопутных и военно-морских сил. На церемонии также присутствовал весь персонал великобританского посольства, а траурную процессию возглавил посол в Турции лорд Стрэтфорд-Каннинг де Рэдклиф. Во время шествия кортежа «Миранда» салютовала своим орудием, а над могилой офицера произнес речь адмирал Грей[552].

Сама королева Виктория откликнулась на это событие, выразив глубокие соболезнования контр-адмиралу Лайонсу, отцу погибшего офицера: «Королева, от имени принца и от себя лично, выражает сэру Эдмунду Лайонсу глубочайшие и искренние соболезнования по горестному поводу утраты его доблестного и любимого сына, кэптена Лайонса. Нас глубоко печалит мысль о том тяжелом состоянии, в котором пребывает сэр Эдмунд Лайонс в этот тревожный момент, и мы скорбим по поводу гибели офицера, достойного сына своего отца и гордости военно-морского флота, в котором он служил. Дополнительная боль для отца потерять сына, вернувшегося с триумфом и так блестяще выполнившего все поставленные задачи. Если соболезнование может доставить утешение, то Вам его выражает вся наша нация»[553].

Установление тотального контроля над Азовским морем и Керченским проливом интересовало союзников по двум основным причинам. Прежде всего — чтобы уничтожить каботажный флот и тем самым перерезать самый быстрый и дешевый способ снабжения Севастополя и российской армии в Крыму. Помимо этого командование коалиции поставило перед англо-французской группировкой боевых кораблей задачу по ликвидации внушительных припасов, складированных в приморских городах и селениях. Выполнение обеих задач не потребовало от союзников больших усилий, так как после «самоубийства» Керченского отряда судов казенные и купеческие парусники были лишены какой-либо защиты, а все накопленные вдоль побережья «богатства» лежали, исходя из коммерческих соображений логистики, как на блюдечке, — прямо на пристанях или поблизости от них.

Но, конечно, даже признавая отрицательное значение затопления боевых кораблей контр-адмирала Вульфа, следует признать, что не эта ошибка сыграла главную роль в провале обороны побережья Азовского моря. Для русских неудача всей кампании была обусловлена прежде всего численной слабостью сухопутных сил в Керчи. Возложив оборону Керченского пролива — ключа к проходу между Азовским и Черным морями — на незначительный гарнизон Еникальской и Павловской батарей, но при этом распылив на Керченском полуострове, вдоль морского побережья, в устье Дона, в районе Ростова-на-Дону и в Черномории по меньшей мере 30 тысяч казаков, командующий Южной армией и войсками в Крыму князь Горчаков и начальствовавший над войсками в восточной части Крымского полуострова барон фон Врангель недооценили значимость прямой системы снабжения, а также риски потери над ней контроля. Фактически до самого завершения кампании все эти войска остались прикованы к побережью Приазовья и были вынуждены действовать на больших расстояниях в направлениях угрозы нападения неприятеля, в то время как русский военно-морской флот уже досрочно «вышел из игры».

Здесь уместно будет напомнить, что вплоть до вторжения «летучей эскадры» у русских генералов отсутствовало ясное представление об опасности, которой подвергались прибрежные города в случае прорыва английских и французских боевых судов. Сама идея крейсерства союзников в Азовском море и возможность широкомасштабного и длительного рейдерства на морских коммуникациях с обстрелами прибрежной инфраструктуры даже не приходили им в голову! Слепо веря в то, что вторжение во внутреннюю часть моря не состоится, русское командование упустило драгоценное время для подготовки к «визиту» англо-французской паровой флотилии.

Говоря о непосредственной обороне Таганрога, Бердянска, Мариуполя и других приморских населенных пунктов, следует подчеркнуть, что для их защиты не было предусмотрено ни одного орудия. Единственными укрепленными и оснащенными артиллерией местами были старая Арабатская крепость и небольшая, наскоро устроенная батарея в станице Петровской. Кроме того, еще два малокалиберных полевых орудия и шесть фальконетов имелось в районе Геническа. Фактически остальное побережье Азовского моря было совершенно беззащитно перед дальнобойными крупнокалиберными орудиями английских и французских пароходов. Высадкам неприятельских десантов также приходилось противостоять только устаревшими ружьями, штыками и саблями. Отсюда следует вывод, что ни организационно, ни технически охранявшие приморское побережье казачьи войска не были готовы к отражению столь мощного нападения. В то же время англо-французские силы были более организованы, лучше оснащены и в ходе неоднократных высадок эффективно поддерживались огнем пароходов и вооруженных гребных судов. В конечном итоге, невзирая на героический настрой и решимость сражаться, размещенные вдоль берега казачьи полки оказались заложниками стратегической недальновидности русского командования, которое не смогло верно оценить обстановку накануне экспедиции и сделало неверные умозаключения об истинных намерениях союзников.

Давая оценку действиям Керченского отряда судов, следует отметить, что, хотя эти пароходы и транспорты не были предназначены для эскадренных сражений с линейными кораблями и фрегатами противника, было бы ошибкой считать их совсем уж устаревшими и беззащитными «самотопами». Будь на месте контр-адмирала Вульфа грамотный и инициативный офицер, он смог бы нанести существенный ущерб врагу и дать бой мелкосидящим англо-французским пароходам не в Керченском проливе, а в Азовском море. Вместо этого русские военно-морские силы были разделены — боеспособные пароходы во главе с флагманским «Молодцом» стояли в Керченском проливе у Еникале, часть кораблей находилась во внутренней части Азовского моря, а еще четыре парохода вообще оказались самим же командованием загнаны в «керченскую ловушку». Это, в свою очередь, привело к тому, что в первые же часы операции жертвами внезапного нападения союзников стали три судна: «Бердянск», невооруженный «Донец» и чинившийся в керченском адмиралтействе «Могучий». Кроме того, русский контр-адмирал распорядился пустить ко дну все пять вооруженных транспортов, шхуну и две лоции, находившиеся в проливе и во внутренней части Азовского моря. В результате сокращенный до четырех боевых единиц отряд судов был ослаблен и оказался малоспособен к дальнейшему сопротивлению даже мелкосидящим винтовым канонерским лодкам англо-французов.

Вместе с тем даже после ухода из пролива на четырех уцелевших пароходах по-прежнему имелось 25 орудий разных калибров. У командующего Керченским отрядом судов были разные варианты, как ими воспользоваться: он мог дать бой в Арабатском заливе под прикрытием крепостных орудий или же попытаться увести пароходы в гирла Дона, как это успешно проделал командир «Таганрога» Морозов. В свою очередь, как объяснил в своем донесении сам контр-адмирал Вульф, сожженные по его приказу в Бердянске пароходы не имели никакой возможности войти в устья реки Дон[554]. Так или иначе, он мог найти какое-то иное, менее рискованное решение — например, приказать снять и свезти на берег в Бердянске или в Таганроге всю корабельную артиллерию и откомандировать для обслуживания этих орудий часть экипажей. Однако, как уже было отмечено выше, руководствуясь принципом «как бы чего не вышло», русский офицер побоялся действовать на свой страх и риск и поступил как чиновник, предпочтя заручиться предписанием об уничтожении флотилии, заблаговременно полученным от недальновидного сухопутного начальства.

Поскольку русское командование осознало неизбежность повторных обстрелов побережья с высадками десанта, а также возможность расширения зоны действий англо-французской паровой флотилии, им были спешно предприняты меры по усилению обороны. Исходя из того, что контроль над главной морской коммуникацией был уже надолго и фактически безнадежно утрачен, основной упор решили сделать на недопущение неприятельских судов в Сиваш и в устье Дона.

После полного разрушения путей сообщения по Азовскому морю и установления к концу июня контроля над Арабатской стрелкой союзники вынудили русских перенести всю тяжесть снабжения Крыма на гужевой транспорт. Перевозки производились на подводах через Перекопский перешеек и Чонгарский мост, которые можно по праву назвать «дорогами жизни» 1855 года. Доставка хлеба, сухарей и боеприпасов в осажденный Севастополь занимала многие месяцы. «Всего несколько верст Чонгарской дороги имеют щебеночное покрытие, остальная ее часть представляет собой землю в своем природном состоянии (Sur la route de Tchongar, il n'y a que quelques Werstes qui soient empierrées, le reste est constitué par le sol même à l'état nature!)…», — сообщает в своем донесении начальник политотдела французского генерального штаба, капитан Берто[555].

На момент вторжения боевых судов англо-французского флота в Азовское море Чонгарский мост находился в ведении генерал-адъютанта Анреп-Эльмпта, возглавлявшего Перекопский отряд, из подразделений которого, собственно, и началось формирование будущего Генического отряда. Поскольку русское командование не считало возможным появление неприятельских пароходов у азовских берегов, защита Чонгарского пролива и стратегически значимого моста от подхода гребных судов изначально не была предусмотрена, и первые срочные меры были предприняты направленным в Геническ флигель-адъютантом подполковником Лобановым-Ростовским.

После ухода «летучей эскадры» кэптена Лайонса князь постарался «усовершенствовать внимательным образом знания местности» в районе Геническа на всем пространстве до Чонгарского моста и до середины Арабатской стрелки. На протяжении нескольких дней Лобанов-Ростовский посещал Ярошик, Чонгарский мост, Уз-Куя и собирал сведения о Сивашском заливе. Тогда же он определил три возможных пути, по которым союзники могли наступать на Чонгарский мост.

Первый сценарий предполагал проход неприятеля на гребных судах через Генический пролив и Сиваш. По подсчету князя, для этого было необходимо привлечь до 1900 человек десанта на 30 шлюпках и для предотвращения подобного развития событий по его распоряжению было устроено две батареи — одна из 2 орудий для обстрела начала пролива и пристани, а вторая из 6 фальконетов для обстрела картечью всей ширины пролива.

Второй вариант предполагал высадку значительного десантного войска (5–6 тысяч) в проливе (называемом «прорвой»), отделяющем Бирючий остров от косы Федотовой, с дальнейшим наступлением через Уз-Куя на Ярошик и далее на Чонгар. В случае такого развития событий Лобанов намеревался настигнуть десант противника между Азовским морем и Уз-Куя на пространстве, перерезанном топкими и грязными заливами, составлявшими «настоящее дефиле».

Третьим и самым неблагоприятным для русских сценарием была высадка союзников на Арабатской стрелке. Согласно имевшимся промерам глубин на середине расстояния между Геническом и Арабатом было глубокое место. В этом узком месте неприятель мог протащить гребные суда через стрелку и плыть далее по Сивашу: «Нападения на Чонгарский мост <…> я боюсь только с Сиваша со стороны стрелки, если неприятель, перетащив свои шлюпки на пространстве одной версты, проплыв к мосту и в расстоянии 1200 или 1400 саженей будет пускать по нему свои зажигательные ракеты. Ни пехота, ни кавалерия, ни полевая артиллерия не в состоянии отразить подобного нападения; в таком случае я надеюсь только на баркасы азовские, чтобы удержать неприятеля на почтительном расстоянии. Всякое другое нападение сухим путем или проливом Геническим должно всегда найти сильное сопротивление в отряде, собранном при Геническе»[556].

Чтобы выяснить, насколько осуществима высадка противника на Арабатской стрелке для прохода к мосту, было решено произвести точные измерения глубин залива. По временному отбытию Лобанова-Ростовского в Севастополь сводный уланский полк и Генический отряд объединили под командованием Оболенского, и 5(17) июня на баркасе для промеров Сиваша от Геническа до Чонгарского моста и далее был отправлен хорунжий Азовского казачьего войска Засорин. Полковник Оболенский снабдил его картой залива для нанесения отметок глубин. Второй задачей Ивана Засорина было установить, не делалось ли противником где-либо на Арабатской стрелке приготовлений для перевоза мелких судов из Азовского моря в Сиваш, и подобных намерений он не обнаружил[557].

По состоянию на 8(20) июня в состав Генического отряда входили: 6-й резервный батальон Московского пехотного полка, сводный маршевый уланский полк № 3, 4 и 5 кавалерийских дивизий, две сотни Донского казачьего № 62 полка, а также команда азовских казаков. Общая численность отряда составляла порядка двух тысяч человек, в том числе 1726 нижних чинов, из которых 436 (sic!) были больны. Из артиллерии в распоряжении Оболенского было 12 полевых орудий. Непосредственную охрану моста осуществляла рота 6-го резервного батальона Московского полка[558]. Во время командования князя Лобанова уланский полк и приданная ему полубатарея конной артиллерии под командованием полковника Еропкина составляли особый отдельный отряд с зоной ответственности севернее Геническа.

Суть наставлений, полученных Лобановым-Ростовским от верховного командования, заключалась в противодействии попыткам союзников высадить десант в Геническе, а также в воспрепятствовании вторжению мелких судов в Сиваш. При высадке значительно превосходящих неприятельских сил и по невозможности удержать натиск с фронта пехота с полевыми орудиями должны были отойти к Чонгарскому мосту и защищать его «до последней крайности». В случае отступления от Геническа кавалерии отряда было предписано оставаться на дороге, ведущей из Ярошика в сторону сел Джамбуйлук и Ташкишкен[559].

По признанию князя Лобанова-Ростовского, Чонгарский мост представлял собой «самую дурную военную позицию, на которую можно стать только в самом отчаянном случае», а при превосходящих силах неприятеля весь отряд был обречен на неминуемую гибель. Ввиду того что местность перед мостом представляла собой открытую голую степь, полковнику князю Оболенскому было поручено устроить прикрытие моста. Согласно предписанию начальника главного штаба генерал-адъютанта Коцебу укрепление должно было состоять из двух эполементов, расположенных по обеим сторонам моста так, чтобы часть орудий могла обстреливать дорогу, ведущую к мосту, а часть обстреливала Сиваш, по которому неприятельские шлюпки могли приблизиться к Чонгарскому мосту. Для их вооружения было назначено 6 батарейных орудий № 4 батареи 12-й артиллерийской бригады[560].

Оболенский разработал проект простого предмостного укрепления. Было решено сделать три отдельных люнета для помещения артиллерии, а сами люнеты соединить между собой траншеями для пехоты[561]. Этому же укреплению была отведена еще одна задача — в случае высадки превосходящих сил англо-французов в нем должен был занять оборону отступающий Генический отряд. Позиция представляла собой достаточно крепкую оборону: каждый предмостовой люнет вмещал до 12 орудий, а на пространстве, занимаемом люнетами впереди моста, вмещались довольно значительные силы. В связи с отсутствием в этой местности питьевой воды для создания неприкосновенного запаса из Севастополя доставили пять морских цистерн — резервуары были выбелены изнутри обыкновенной известью, зарыты в землю до самого верха и после этого наполнены водой[562].

Помимо искусственной защиты, созданной с северной стороны Чонгарской дамбы, Лобанов-Ростовский предложил усилить дамбу по южную сторону моста земляной насыпью к Азовскому морю в том месте, где дамба делает крутой поворот влево. Там была устроена батарея на два орудия для обстрела водных подступов к Чонгарскому мосту с южной стороны по Сивашу. Инженерные работы на объекте были выполнены подполковником Иваном Богуславлевичем[563].

Второй по важности целью англичан был Дон — именно по этой реке проходили большие транспортные потоки, прежде чем попасть в Азовское море. Начиная с весеннего разлива по ней российские армии в Новороссийском крае и на Кубани получали продовольствие, орудия, снаряды и другие военные запасы. По этой причине противником рассматривалась возможность нанесения удара по судоходству, а также складам c припасами, расположенным вдоль берегов реки.

Вот каким образом описывается снабжение через землю Войска Донского в докладной записке британского адмиралтейства: «…Главный путь коммуникаций, связывающих Центральную Россию с югом, идет по реке Волге до городка Дубовка (примерно 49° с. ш.), откуда совсем недалеко (примерно 45 верст/30 миль) до Качалинской пристани на реке Дон. Самые тяжелые грузы, такие как железо и лес для корабельных мачт, доставляются наземным путем и проходят погрузку на реке Дон, по которой отправляются до Ростова. Из Ростова все товары доставляются баржами в Таганрог, а уже в Таганроге перегружаются на морские суда. Эта схема обусловлена тем, что устье реки Дон почти полностью перекрыто аллювием, а потому пройти по нему могут только суда с осадкой не больше четырех футов; а бывает так, что требуется еще меньшая осадка. Несмотря на все неудобства, это единственная коммуникация для перебросок значительного количества войск из Тверской, Московской, Владимирской, Нижегородской, Казанской, Симбирской, Пензенской, Тамбовской, Рязанской и Воронежской губерний и, конечно же, из западной части Саратовской губернии, а также из земли Войска Донского…»[564]

Хотя союзное командование так и не приблизилось даже до стадии планирования Донской экспедиции, теоретически подобная операция была вполне реальна и могла быть осуществлена по меньшей мере при полноводье в виде удара по торговому судоходству и налетов на речные пристани и прибрежные селения.

При этом наиболее подходящим моментом для нападения англичане считали июнь месяц. По сведениям одного из постоянных авторов «Таймс» Джозефа Блейксли, в это время года уровень воды в устьях Дона находился на 7 или 8 футов выше отмели, что было обусловлено речными паводками и юго-западными ветрами. Говоря о необходимости уничтожения припасов в Ростове-на-Дону, Нахичевани и Старочеркасске, подписывавшийся псевдонимом «Хертфордширский священник» англичанин обрисовал большие дальнейшие перспективы экспедиции — нарушение сухопутных путей сообщения между Центральной Россией и Кавказом, а в случае установления контроля над Нижним Доном — удлинение пути русских подкреплений в Грузию на 350 миль. «Все эти выгоды нам сулят лишь в том случае, если получится переправить достаточные силы через отмель всего лишь одной реки — и я смею надеяться, что словосочетание "паровые канонерские лодки"» так же запечатлено в сердцах лордов адмиралтейства, как в свое время "получить больше фрегатов"[565] — в сердце Нельсона», — так заканчивает свой призыв Блейксли[566].

В пользу более активных действий на Азовском театре выступал контр-адмирал Стюарт. Так, в частном конфиденциальном письме военному министру лорду Панмьюру, датированном 5(17) июля 1855 года, он досадует, что великолепная соединенная флотилия в этом районе «немного больше, чем просто наблюдатель (little better than spectators)», и продолжает свою мысль следующим образом: «На мой взгляд, к числу уязвимых пунктов относятся Азовское море, устье Дона, Луганский завод, а также магазины Ростова, по которым следует нанести самый серьезный удар; но ни в одном из этих направлений нельзя успешно и безопасно добиться результата без наличия определенного количества войск. Я давно считаю, что, имея в наличии один хороший полк и морских пехотинцев — скажем, если погрузить на борт всех мелкосидящих судов 1500 человек под командованием грамотного и деятельного военного и при поддержке мелкосидящих канонерских лодок, бомбардирских кораблей и баркасов, то можно было бы многого добиться. Ни у кого не должно быть сомнений в том, что при поддержке корабельной артиллерии эти силы смогут удерживать позицию на берегу от нападения казаков или другого противника достаточно долго, чтобы добиться наиболее полного разрушения этих мест…<…> Как я наслышан и насколько я сам могу судить, если не считать захват Крыма, то самым остро ощутимым ударом для русского императора было бы уничтожение очень важных заводов, магазинов и мануфактур на Дону. Я бы настоятельно рекомендовал правительству предпринять подобную экспедицию сразу, как только это позволят обстоятельства. Мне кажется, нет ничего значимого, что можно было бы осуществить по эту сторону Крымского полуострова…»[567]

В связи с большой стратегической значимостью контроля над входом в Дон царское командование решило уделить обороне дельты реки и подступов к Ростову-на-Дону первостепенное внимание. Детальный анализ укреплений, созданных для защиты низовьев Дона, выполнил ростовский исследователь С. А. Степаненко. На какое-то время главным и едва ли не единственным средством обороны здесь стали суда Азовской гребной флотилии, первоначально занимавшие позиции в устье реки Переволока. 22 мая (3 июня) по распоряжению генерал-майора Андриянова в гирлах были оставлены только казачьи баркасы, а все канонерские лодки перевели к станице Гниловской, расположенной в шести верстах перед Ростовом-на-Дону. Кроме того, две земляные батареи были устроены в самой станице: одна на возвышенности из восьми кормовых 24-фунтовых пушко-карронад, снятых с канонерских лодок, а другая — из пяти 24-фунтовых орудий — на бирже, в месте впадения реки Мертвый Донец в Дон. На противоположной стороне реки, на островке у левого берега, была расположена еще одна батарея в четыре орудия. Командовал всеми вышеперечисленными артиллерийскими подразделениями подполковник Кутневич. В это же время был оперативно сформирован стрелковый отряд из 850 казаков под командованием подполковника Донецкова. При отряде имелось также более 40 мелких судов — каюков, дубов и неводников.

Другой мерой защиты устьев Дона стало заграждение гирл. К середине июня были запружены все четыре рукава донского устья: Переволочное гирло — шестью барками, 31 якорем и каменными набросами между барками; Егурчанское — двумя затопленными барками, одним баркасом, четырьмя якорями и одним бугром из камня; Каланчинское — четырьмя барками, одной лодкой и одним каменным бугром; Донской рукав — двумя барками, двумя лодками и значительным каменным завалом. Отправкой судов к местами затопления и всеми хозяйственно-административными и финансовыми вопросами ведал статский советник Кукольник. Непосредственное руководство заграждением гирл было возложено на подполковника Донецкова, капитана 2-го ранга Певцова и ростовского городского голову Густякова. К середине месяца окончили установку якорей поперек русла реки, а позиция у станицы Гниловской была защищена тремя береговыми батареями (17 орудий полевой и морской артиллерии) и шестью гребными канонерскими лодками (12 орудий). Две другие канонерки (№ 1 и № 2) были вновь отправлены на передовую позицию в гирла[568].

К концу июня на Дону из выкомандированных на службу казаков было сформировано 13 полков, из которых 70-й, 74-й и 76-й были расположены по морскому берегу от Синявского до Мариуполя в отряде генерал-лейтенанта Краснова (1-го) в подкрепление к уже находящимся в его распоряжении 66-му и 68-му донским казачьим полкам. От Синявского до Ейска, в устьях реки Дона и по берегам реки до города Ростова-на-Дону были расположены полки: 71-й, 73-й, 77-й, 79-й и 59-й под командованием генерал-майора Андриянова. 72-й и 75-й полки были отправлены в Черноморию, а 69-й, 78-й, 80-й и 81-й составили резерв и расположились у Новочеркасска. Непосредственно вдоль побережья Азовского моря было дислоцировано в общей сложности восемь донских казачьих полков[569].

По сообщению корреспондента прусской газеты «Нойе Пройсише Цайтунг», донские гирла были надежно защищены: разбойникам (так называют англичан. — А. М.) готовили «прием вовсе не дружеский, и если бы последним пришло в голову предпринять экспедицию во внутренность страны и подняться на плоскодонных судах вверх по Дону, нет никакого сомнения, что им скоро пришлось бы горько раскаяться в своих варварских действиях против Таганрога и других мест. Благодаря распоряжениям атаманов Хомутова и Андриянова, милиция распределена так, что может противопоставить неприятелю самое сильное сопротивление»[570].

Поскольку русское командование решило направить все ресурсы на защиту Чонгарского моста и гирл Дона, городам Приазовья рабочие силы, материалы и так необходимые орудия выделялись только по остаточному принципу.

Через день после нападения «летучей эскадры» на Таганрог, 24 мая (5 июня), в город под командованием капитан-лейтенанта Лукьянова прибыло около 600 матросов с затопленных и сожженных судов Керченского отряда. Вслед за тем в город приехал и сам контр-адмирал Вульф, чтобы ожидать там дальнейших приказаний барона фон Врангеля[571]. По распоряжению генерал-майора Андриянова, пятьдесят артиллеристов с затопленных кораблей были сразу отправлены из Таганрога в Ростов-на-Дону: моряки- черноморцы под командованием поручика морской артиллерии Крыжановского продолжили дальнейшую службу на сухопутных батареях в станице Гниловской[572].

В командование таганрогским «отрядом морских чинов» вступил капитан 2-го ранга Данилевский. Под руководством бывшего командира парохода «Боец» из прибывших в город моряков был сформирован «сборный» (сводный) морской батальон, первоначально разделенный на четыре роты. Первую роту (командир — лейтенант Николай Сахновский) составили команды парохода «Боец», транспортов «Доб» и «Арагва»; 2-ю роту (была вверена лейтенанту Александру Харичкову) — экипажи винтовой шхуны «Аргонавт», транспортов «Бзыб», «Аккерман» и «Гостогай»; в 3-ю роту (под командованием подпоручика Неона Жукова) вошли команды пароходов «Колхида» и «Молодец»; 4-ю ластовую роту (под командованием уже известного нам поручика Витвицкого с «Аргонавта») составили команды шхун «Астролябия», «Секстан», «Унылая», тендеров «Нырок», «Струя» и еникальской баржи[573].

Как свидетельствует рапорт Таганрогского комиссионера Черноморского ведомства, в распоряжении защитников города осталось несколько флотских шлюпок. В числе уцелевших гребных судов оказались: шесть шестивесельных ялов с транспорта «Аккерман», один шестивесельный ял и один восьмивесельный баркас с лоц-шхуны «Секстан», а также один шестивесельный и два четырехвесельных яла с брандвахтенной шхуны «Унылая»[574]. Они пригодились для уничтожения плавучих навигационных знаков, оставленных англо-французскими пароходами. Об этом говорится в приказе № 21, подписанном командующим сборным морским батальоном 26 мая (7 июня) — два дня после прибытия в Таганрог: «Предлагаю корпуса штурманов прапорщику Македонцеву, завтрашнего числа с рассветом отправиться на брандвахтенной шестерке по рейду, к Петрушиной косе и далее для снятия вех, поставленных неприятелем, для чего взять гребцов нижних чинов от лоц-шхун "Астролябия" и "Секстан", преимущественно тех, которые не имеют ружей. Капитан 2-го ранга Данилевский»[575].

На следующий день, 28 мая (9 июня), походный атаман Краснов устроил морскому батальону смотр, в ходе которого на центральной городской Соборной площади прошло построение всех нижних чинов. По отбытии Данилевского в Севастополь приказом генерал-лейтенанта Краснова отряд морских чинов был реорганизован в сборный морской полубатальон (состоящий из двух рот), командование которым начиная с утра 29 мая (10 июня) перешло к капитан-лейтенанту Ивкову, бывшему командиру брандвахтенной шхуны «Унылая». Размещенные на территории упраздненной таганрогской крепости моряки были с 1(13) июня задействованы для ночных аванпостов: полубатальон сторожил пространство берега от Банного спуска до шлагбаума со стороны берега у Воронцовской пристани, а казачья кавалерия — от Банного спуска до упраздненного карантина и от шлагбаума до биржевой пристани[576].

Поскольку бомбардирование 22 мая (3 июня) выявило уязвимость Таганрога перед военно-морской артиллерией англо-французов, 1(13) июня под начальством Петра Македонского в городе начали устройство береговых батарей, которые были завершены в течение двух недель. Походный атаман берегов Азовского моря возложил это дело на отставного подполковника неспроста, так как по образованию тот был полевым инженером, в молодости изучал военную науку в главном инженерном училище страны, а во время войны на Кавказе неоднократно проявлял отличие в делах против горцев и отвечал за устройство ряда оборонительных сооружений, в частности за исправление укреплений Сунженской линии. К фортификационным работам под присмотром лейтенантов Харичкова, Сахновского и подпоручика Жукова ежедневно привлекалось примерно по 60 нижних чинов из каждой роты морского полубатальона[577].

Вооружить эти батареи получилось только полевой артиллерией. Сначала в Таганрог пришла резервная полубатарея капитана Савицкого, а в конце июня ей на смену прибыла Донская легкая № 2 батарея. Тем не менее маломощные и недальнобойные русские полевые пушки сильно уступали морской артиллерии союзников, в связи с чем Краснов справедливо считал эту меру недостаточной, ходатайствуя перед Андрияновым о выделении находившихся в Ростове-на-Дону 24-фунтовых карронад: «Признавая, что этими пушками можно бы было с большей пользой вооружить устроенные в Таганроге батареи, покорнейше прошу Ваше Превосходительство не оставить прислать ко мне эти карронады и если можно 3000 ядер с поддонами и столько же гранат; для сделания же боевых патронов я имею на первый случай небольшое количество пороху»[578].

Нехватку артиллерии в Таганроге решили компенсировать увеличением общей численности войск. На 28 июня (10 июля) войска таганрогского гарнизона состояли уже из 5448 человек: 30 эскадронов Донских казачьих полков, Таганрогская жандармская команда, Резервная № 21 батарея, Запасная легкая гренадерская батарея, Сборно-морской полубатальон, Таганрогский внутренний гарнизонный полубатальон, Таганрогская милиция из охотников[579].

После возвращения участвовавшей в Керченской экспедиции флотилии под Севастополь командование британским соединением в Азовском море перешло к коммандеру Шерарду Осборну. На протяжении нескольких дней над французским соединением по-прежнему начальствовал Бераль де Седаж, а затем его сменил командир «Милана» Юше де Синтре.

В первой половине июня в составе союзного соединения во внутренней части моря находились следующие корабли: английские шлюпы «Везувий», «Керлью», «Своллоу» и «Ардент», канонерская лодка «Бигль», винтовой угольный транспорт «Уильям Хатт», французские авизо «Люсифер», «Милан» и «Муэтт». Эти пароходы стояли в Темрюкском заливе и свой первый выход сделали 29 мая (10 июня), отправившись на север для рекогносцировки побережья Обиточного залива. Не найдя в этом районе ни одного русского судна (Found here no vessel of any description) и выполнив загрузку угля, командир «Везувия» сменил курс на северо-восток[580].

Помня о достаточно радушном приеме, оказанном им в Бердянске 15(27) мая, капитаны Бераль де Седаж и Осборн договорились, что попытаются склонить портового начальника Черняева к сотрудничеству и открытию им доступа на городской рынок для обеспечения регулярных закупок провианта[581].

31 мая (12 июня) в 1 час пополудни четыре парохода союзников подошли к городу, став на якорь около маяка, а два других — поодаль в море. Как свидетельствуют российские документы, ночью прибыли еще два боевых корабля — один со стороны Мариуполя, второй — из Керчи. На следующий день, 1(13) июня, неприятельские пароходы подошли ближе к Бердянску, и наконец в 2 часа пополудни к берегу пристал баркас под белым флагом с французским старшим офицером на борту[582].

С российской стороны на пристани его встретил бердянский городской глава Николай Степанович Кобозев. Француз вручил ему послание для передачи портовому начальнику города полковнику Григорию Черняеву с просьбой организовать личную встречу. Содержимое составленного на французском языке письма было таким:

Под документом стояли подписи капитана 2-го ранга Мари-Казимир Бераль де Седажа и коммандера Шерарда Осборна[583].

Пока письмо относили бердянскому портовому начальнику, взявший на себя функции переводчика врач Кромида предложил французскому офицеру войти в ближайший к пристани дом, принадлежавший архитектору Боньялези. Прибыв туда на встречу с французским офицером, портовый начальник города Бердянска застал в этом здании городского голову Кобозева и большую толпу местных жителей, заполнивших не только комнату, но и двор. Черняев выслушал уже изложенные в письменной форме предложения и пояснил, что данное требование невыполнимо, так как в почти совершенно опустевшем городе ничего нельзя было купить. Капитан Бераль де Седаж выразил несогласие и привел свои аргументы — с пароходов союзники заметили множество волов на возвышенностях. Французу пояснили, что это были упряжные волы, принадлежавшие местным жителям, приехавшим проведать свои дома или забрать оставшееся в городе имущество. Командир «Люсифера» отказался уходить ни с чем и подчеркнул, что по праву войны союзники могли направить продовольственный отряд и добыть провизию силой, однако вместо этого предпочли бы купить за деньги свежего мяса, птицы и зелени. При этом, как утверждает Черняев, француз ручался за спокойствие и сообщил об отданном им распоряжении впредь не пускать английских матросов в город[584].

Как свидетельствует Шерард Осборн в своем секретном рапорте на имя контр-адмирала Лайонса, в словесной форме русский чиновник дал свое согласие и заверил французского офицера в том, что приложит все усилия для обеспечения союзников необходимым продовольствием. Как утверждает командующий британским соединением, во избежание сурового наказания Черняева со стороны царских властей между ними было условлено, что предатель прикроет свои действия официальным ответом-отпиской, объясняющим невозможность поставок продовольствия уходом местных жителей[585].

Достоверно известно, что в присутствии ряда свидетелей бердянский портовый начальник сделал французу весьма смелое предложение — высадить на берег несколько человек и купить за деньги все то, что они смогут найти. Оно было отвергнуто — Бераль де Седаж подчеркнул, что как человек чести он не мог ручаться за спокойствие города в случае высадки на берег англичан, и поэтому просил доставить к утру следующего дня двенадцать волов. В этот момент полковник Черняев предложил купцам Кожевникову и Анопову продать противнику несколько быков и птицы, сказав, что те имели волов на продажу. После этого Бераль де Седаж вступил в прямые переговоры с купцами. Переводчиками между ними выступал лекарь Кромида.

Анопов затребовал за свой скот высокую цену, но при этом сказал, что продаст только в том случае, если это будет дозволено российскими властями. Не совсем понятны мотивы действий русских коммерсантов. Возможно, это произошло из побуждений корысти или же из страха, чтобы не пострадал город. После того как Василий Анопов вышел в другую комнату, находившийся там переодетый в штатское адъютант симферопольского военного губернатора, поручик Прибытков приказал ему немедленно доложить о том, что его быки находились в 150 верстах от Бердянска и доставить их невозможно. Тем не менее, несмотря на колебания и последовавший затем решительный отказ обоих купцов, полковник Черняев все равно дал французу свое согласие на сделку и отдал городским мясникам распоряжение о доставке на следующий день к пристани нескольких волов и коров[586].

Григорий Черняев хотел утаить информацию о заключенной сделке, так как не знал ни о том, что попытавшийся скрыться Анопов был арестован тайной полицией, ни о том, что «по горячим следам» поручик Прибытков уже направил свой собственный рапорт на имя военного губернатора Симферополя и Таврического генерал-майора Николая Владимировича Адлерберга. В связи с этим бердянский портовый начальник счел достаточным просто препроводить подписанное командующими союзными эскадрами письмо графу Адлербергу, присовокупив свою просьбу разъяснить, как ему впредь поступать при подобных требованиях противника, но «забыв» при этом рассказать о самом главном[587].

На другой день, 2(14) июня, бердянский рейд покинули «Бигль» и «Уильям Хатт», а на мачте флагманского британского шлюпа был поднят белый флаг. К берегу отправился кожуховый бот «Везувия» с двумя парламентерами — англичанином и французом[588]. Как и было условлено накануне, на пристань для противника были приведены 6 волов и 2 коровы. Деньги в сумме 215 рублей получил лично Кобозев, присутствовавший накануне при обсуждении сделки. Помимо волов по распоряжению полковника Черняева противнику были переданы овощи и фрукты из казенного сада, а также доставлены лед и сено. В свое оправдание он обосновал эти действия тем, что «это им сделано для того, лишь бы они скорей ушли»[589].

Пять бычков достались англичанам, остальные животные пополнили рацион французских моряков. «С берега получено 5 бычков, приобретенных у градоначальника Бердянска», — как ни в чем не бывало свидетельствует судовой журнал британского флагманского шлюпа.

4(16) июня «Везувий» присоединился к «Своллоу», «Биглю», «Арденту» и транспорту «Уильям Хатт», стоявшим на якоре у косы Бирючий остров. По приказу коммандера Осборна кожуховый бот флагманского шлюпа доставил одного бычка на «Своллоу» и еще 200 фунтов свежего мяса на борт «Бигля». Несколько дней спустя, 7(19) июня, еще 210 фунтов говядины получил экипаж шлюпа «Керлью», стоявшего на рейде Бердянска[590]. Большая закупка провианта для нужд соединения не могла не сказаться на повышении работоспособности союзных военнослужащих. Вот что было донесено Осборном в рапорте на имя сэра Лайонса: «Начиная с 20-го числа сего месяца и на протяжении уже трех суток каждый матрос получает превосходное свежее мясо»[591].

В канцелярии Новороссийского и Бессарабского генерал-губернатора было заведено секретное дело. По полученному донесению Свиты Его Величества генерал-майор граф Адлерберг предписал: «Анопова заковать, а Кожевникова и Кромида арестованными привезти в Симферополь», что и было исполнено. Князь Горчаков, в свою очередь, приказал: «Немедленно трех упомянутых лиц предать военному суду, как изменников». Тем не менее было решено приостановить суд и сначала провести следствие. С этой целью был специально командирован статский советник барон Ферзен[592]. Расследовать майские и июньские сношения неблагонадежных граждан города с противником было поручено адъютанту графа Строганова подполковнику Понсету (Понсэ).

Однако меры наказания были применены не только по отношению к изменникам. 7(19) июня был опубликован подписанный командующим войсками в Крыму князем Горчаковым приказ местному населению немедленно покинуть Бердянск вплоть по полного прекращения крейсерства пароходов противника: «… чтобы жители сего города оставили оный и более туда не возвращались ни под каким предлогом, пока неприятельские суда будут в виду города… В городе оставаться должны одни казаки и с ними портовый начальник»[593]. Нарушение приказа не допускалось под страхом военного суда. Были проведены и аресты — помимо ранее упомянутых лиц под стражу взяли городского голову Кобозева и маклера Косту[594].

Только на следующий после публикации этого приказа день, 8(20) июня, полковник Черняев счел нужным направить подробный рапорт на имя военного губернатора графа Адлерберга. В новом документе он сослался на «поспешность прежнего донесения» и прикрыл свои действия рассуждениями о том, что неприятель получал лишь незначительную пользу от нескольких штук скота в сравнении с угрозой потери русскими 300 тысяч четвертей пшеницы, хранившихся в городских амбарах. По утверждению бердянского портового начальника, французский капитан настаивал на выдаче расписки о сотрудничестве в следующем виде: «Признаю любое сопротивление со своей стороны бессмысленным и принимаю предложенные условия: дважды в неделю, по уведомлению накануне, вы сможете посещать рынок, устроенный для вас на пристани Бердянска; снабжение будет организовано самым лучшим образом. Даю Вам свое слово, что вы будете в полной безопасности»[595]. Вместо этого Бераль де Седажу был дан другой ответ, именно в том виде, как его привел в своем секретном рапорте Шерард Осборн.

Опальный Черняев не был отдан под суд, но 7(19) октября 1855 года был освобожден князем Горчаковым от должности по итогам проведенного следствия:

Полковник Генрих Карлович Дельво, который по прибытии принял все дела, оставался исполняющим обязанности начальника морского порта и города Бердянска вплоть до 1857 года.

В то же время было бы ошибочно воспринимать подобный случай коллаборационизма как показатель всеобщего настроения жителей Приазовья. Так, например, в июне 1855 года «Русский инвалид» опубликовал заметку из «Нойе Пройсише Цайтунг», чей корреспондент сообщал о том, что при первом известии о нападении на Бердянск и другие города Приазовья немецкие меннонитские колонии в районе реки Молочной направили депутацию к генерал-адъютанту Хомутову с просьбой о выдаче им оружия для содействия русским в отражении неприятеля. Точно так же поступили и ногайцы, кочевавшие по степи, примыкающей к этой части моря[597].

В течение следующей недели союзные пароходы появлялись в разных частях Азовского моря — у косы Бирючий остров, у Арабата, мыса Казантип и в Таганрогском заливе, однако никаких враждебных действий не предпринимали.

Первое боевое столкновение произошло 10(22) июня у станицы Камышеватской, когда в 4:30 пополудни три шлюпки «Везувия» под прикрытием корабельных орудий отправились к берегу и в 6:25 вступили в перестрелку с казаками. «Видя предприятие свое тщетным», старшина Гнилорыбов отдал казачьим командам приказ отступить. В ходе этой акции англичанам удалось уничтожить бриг водоизмещением 200 тонн, стоявший на якоре в мелководном месте у Камышеватской косы. К 8:30 вечера все гребные суда вернулись к флагманскому шлюпу[598].

Вот каким образом данный эпизод представлен в российском донесении: «…Неприятель же, подошедши к судну и сжегши его, удалился к пароходу, к которому в скором времени прибыл еще один неприятельский пароход («Везер». — А. М.). Потом оба эти парохода переночевали на месте, а 12-го числа утром направились к противолежащему берегу»[599].

Во время майского налета «летучей эскадры» кэптена Лайонса отдельные парусники смогли укрыться в бухточках и заводях и после этого либо выбросились на мель, либо были затоплены своими экипажами. Поскольку англичане опасались того, что уже осенью или в начале следующего года русские поднимут их со дна и отремонтируют для перевозки провианта в Крым, вплоть до начала июля велось методичное уничтожение всех уцелевших каботажных судов и лодок водоизмещением свыше одной тонны.

Во второй половине июня французы и англичане провели рекогносцировку Арабатской крепости. В рапорте на имя сэра Эдмунда Лайонса командующий британским соединением сообщил об увеличении гарнизона до 1500 солдат, а также об усилении земляных укреплений приморского фаса со стороны Феодосии и с угла, возвышающегося над Арабатской стрелкой и дорогой, ведущей к Геническу[600].

Помимо Арабата, на берегу Азовского моря было еще одно полузаброшенное укрепление, располагающее артиллерией. Расположенную у устья реки Берды между Бердянском и Мариуполем крепость Петровскую официально упразднили еще в начале XIX века одновременно с остальными укреплениями Днепровской пограничной линии, однако впоследствии в упраздненной крепости и расположенном при ней посаде Петровском разместился штаб вновь сформированного Азовского казачьего войска.

12(24) июня в 8 часов утра флагманский корабль англичан покинул место якорной стоянки у Белосарайской косы и отправился в западном направлении к селению Урзуф. В 10:45 «Везувий» прошел вдоль берега, держась на расстоянии двух миль от урзуфской церкви, и повернул на юг-юго-запад в сторону Петровской. Коммандер Осборн решил провести рекогносцировку укрепления и казачьей станицы, чтобы проверить поступившие к нему сведения о составе сил русских. В 11 часов пополудни шлюп зацепил не обозначенные на карте скалы, однако пароходу удалось сдать назад и перейти на глубину 18 футов, после чего с него были спущены гребные суда для промеров. Примерно час спустя все шлюпки вернулись обратно, и флагманский корабль англичан продолжил свой путь. В 2:45 пополудни, как только «Везувий» приблизился на расстояние 600 ярдов от прохода в реку и бросил якорь, по нему был открыт огонь из замаскированных орудий[601].

Русские канониры сразу добились нескольких попаданий в корпус парохода, отплатив англичанам за их неосторожность. Вот как дело рисуется в рапорте полковника Косолапа: «12-го июня один неприятельский английский пароход-фрегат, замеченный в 11 часов утра по берегу против греческого селения Урзуф, медленным ходом и остановками внушил подозрение: не ищет ли он уединенного места для высадки с враждебною целью. Поэтому, проследив неприятеля по берегам войсковой земли через посланную для этого конную сотню, исправляющий должность наказного атамана Азовского войска в то же время принял оборонительные меры. Пароход, заметив, вероятно, цепь конных казаков, быстро приблизился менее чем на версту к берегу против Петровска и тотчас, не давая никаких переговорных сигналов, открыл борта и приступил к орудиям. Угадывая его намерение, полковник Косолап нашелся в необходимости встретить неприятеля выстрелом из фальконета и вслед за сим началась обоюдная перестрелка…» Несмотря на то что азовские казаки успели сделать всего несколько залпов из двух малокалиберных орудий, наказной атаман Азовского казачьего войска настаивает, что подошедший слишком близко к берегу «Везувий» ушел «не без урона». Отойдя дальше от берега, флагманский пароход англичан ответил из двух орудий. Как сообщают российские источники, канонада продолжалась четыре часа, на протяжении которых неприятель выпустил 186 бомб и ядер. Корабельной артиллерией были сбиты обе батареи, снесен парапет, повреждена церковь во имя Святителя Николая, а также более двадцати войсковых и частных зданий на территории упраздненной крепости[602].

Подавив огневые точки на берегу, англичане вынудили русских отвести две другие уцелевшие пушки, после чего Шерард Осборн продолжил прерванную рекогносцировку: «Подойдя ближе к берегу, мы смогли рассмотреть сомкнутое и хорошо окопанное полевое укрепление общей площадью порядка одной квадратной мили, с множеством домов и церковью на ее территории. За парапетом скрывался большой отряд пехоты, который, очевидно, ожидал нашей попытки высадить десант, а еще далее находилось несколько сотен всадников»[603].

За время перестрелки с двумя казачьими батареями, вооруженными 3-фунтовыми корабельными фальконетами, «Везувий» получил следующие повреждения: были сбиты 4-я ванта такелажа фок-мачты по правому борту, фор-бом-брам-рей и мартин-гик; а кроме того, еще два русских ядра попали в корпус самого парохода. Около 3:30 пополудни шлюп отошел на дальнюю дистанцию и произвел более основательный обстрел верков и траншей, выброшенного на берег парусника, а также отдельных казачьих отрядов, после чего снова вернулся к станице Петровской на расстояние ружейного выстрела. В 5:15 пополудни орудия «Везувия» замолчали, после чего он развел пары и ушел в сторону Бердянска[604].

В своем рапорте Осборн высказал уверенность в том, что гарнизон крепости состоял из матросов и офицеров Керченского отряда судов с затопленных на бердянском рейде пароходов. Поскольку флагманский паровой шлюп израсходовал почти весь боезапас, задерживаться в этом пункте становилось бесполезным. Прежде чем «Везувий» отплыл, командующий британским соединением в Азовском море внимательно рассмотрел верки и территорию укрепления в подзорную трубу. Выяснив, что значительная часть крепостных построек состояла из легковоспламеняющихся материалов, Осборн твердо решил вернуться к Петровскому вновь, чтобы пополнить запас зажигательных снарядов и нанести русским более существенный ущерб[605].

Весь следующий день «Везувий» оставался на якорной стоянке у Бердянской косы вместе с «Везером», «Керлью» и «Биглем». Экипаж флагманского шлюпа занимался починкой поврежденного такелажа, перегрузкой продовольственных припасов, мойкой судна и стиркой одежды. 14(26) июня четыре английских парохода, стоявшие у Бердянска, развели пары и направились в сторону Геническа, где они присоединились к шлюпам «Своллоу», «Арденту» и транспорту «Айрон Эйдж». Вечером на рейде появились еще два французских парохода[606].

Согласно донесению подполковника Лобанова-Ростовского 15(27) июня в 2 часа пополудни в виду Геническа появилось семь неприятельских пароходов. Усилив казачьи пикеты и приняв меры предосторожности в самом городе, князь послал вестового в уланский полк, чтобы уведомить подполковника Тинькова[607]. Однако этот день и наступившая ночь прошли спокойно — командующий соединением Шерард Осборн был занят ближней рекогносцировкой города, рассматривая возможность уничтожения не пострадавших во время майского нападения каботажных судов, которые укрылись в Геническом проливе. Второй задачей была проверка поступивших к англичанам сведений о 12 тысячах солдат, направленных для обороны местечка. Убедившись в том, что присутствия такого количества войск не заметно, а пролив по-прежнему охранялся всего двумя орудиями, командующий британским соединением почувствовал свободу действий и принял решение заняться истреблением запасов хлеба и фуража в окрестных хуторах, а также рыбных притонов на косе Бирючий остров[608].

На следующий день, 16-го (28-го), в 9:10 утра шлюп «Везувий» и канонерская лодка «Бигль» развели пары и направились к Геническу. Около 11 часов до полудня оба парохода приблизились к берегу и входу в Генический пролив на расстояние пушечного выстрела. Англичане решили обстрелять пристань, где уже несколько дней велась погрузка вывозимого из города антрацита. На флагманском корабле открыло огонь носовое орудие на поворотной платформе — англичане стреляли по арбам на Арабатской стрелке, а также по возвышенности к западу от Геническа, где располагались русские войска[609].

Прошедшим накануне дождем был испорчен подъем, поэтому отправка 20 подвод с углем задержалась. После первых же неприятельских выстрелов чумаки побросали запряженные фуры и разбежались. На тот момент флигель-адъютант подполковник Лобанов-Ростовский заметил семь других боевых кораблей, шедших на полных парах к Геническу и державшихся близко к берегу Арабатской стрелки, а следом за ними в отдалении еще два парохода. Предвидя вероятность высадки десанта, князь собрал войска и переместил их на противоположный конец города, к тому самому месту в начале Генического пролива, где 17(29) мая русским удалось обстрелять английские шлюпки картечью. Там они заняли скрытые позиции в 200 саженях от берега под возвышенностью, на которой стоит кладбище, оставаясь при этом вне видимости с моря[610].

Англичане же не планировали каких-либо рискованных и масштабных операций в этом районе. Обстреляв пикеты на Арабатской стрелке и вынудив казаков покинуть позиции, они заметили подводы с солью, следовавшие по ней в направлении Геническа. Согласно подвергнутому цензуре донесению Лобанова-Ростовского пароходы открыли по обозу огонь, чем добились весьма скромного результата — несколько русских повозок загорелось[611]. В подлиннике рапорта начальника Генического отряда дается примерно такая же картина — после неприятельских выстрелов чумаки успели выпрячь быков и бежали вместе с ними, бросив подводы, «на которых соль от кидаемых бомб и ракет загорелась»[612].

В то же время английские архивные документы свидетельствуют о том, что дело было несколько иначе. Завершив ближнюю рекогносцировку города и двухорудийной батареи, контролировавшей проход в Сиваш, в 12:45 пополудни командир «Везувия» приказал развести пары и выдвинуться вдоль Арабатской стрелки в южном направлении. В 1:40 шлюп остановился и бросил якорь на глубине 18 футов[613]. На воду были спущены шлюпки с отрядами из моряков и морских пехотинцев, которые высадились на берег под командованием самого Шерарда Осборна, а также коммандеров Ламберта («Керлью») и Кроферда («Своллоу»). Огневое прикрытие английскому десанту обеспечили «Везувий» и «Везер». Согласно рапорту командующего неприятельским соединением в результате этой операции русский обоз с солью, состоявший из 91 чумакской фуры, был полностью сожжен[614].

Об этом факте, как и об уничтожении хуторов, расположенных на Арабатской стрелке между Геническом и почтовой станцией Набиркина, также сообщает в своей работе известный крымский краевед и историк А. И. Маркевич[615].

Для повышения эффективности соединения в Азовском море командование Королевским флотом постепенно пополняло его новыми пароходами. Первой еще 10(22) июня прибыла однотипная с «Рекрутом» мелкосидящая паровая канонерская лодка «Везер», а следом за ней из Константинополя были отправлены винтовые канонерские лодки «Грайндер», «Крекер» и «Джаспер». В июле к эскадре Шерарда Осборна присоединились «Боксер», «Клинкер» и «Фэнси». Как свидетельствует турецкая пресса, из Англии все эти шесть однотипных пароходов прибыли без вооружения и крупнокалиберные дальнобойные 68-фунтовые орудия на них установили прямо в Константинополе, куда их доставили на борту винтового шлюпа «Малакка»[616].

В первой половине лета у союзников были серьезные замыслы по перекрытию второго сухопутного пути снабжения Севастополя. Хотя британское военно-морское ведомство узнало о существовании стратегически значимого Чонгарского моста еще в декабре 1854 года, директива по его уничтожению поступила весьма поздно — телеграмму из адмиралтейства отправили только 20 мая (1 июня), когда Азовская экспедиция была уже в самом разгаре. Поскольку на тот момент главком британской Черноморской эскадры находился не под Севастополем, а на борту «Ройял Альберта» в Керченском проливе, получателем сообщения стал лорд Раглан. В результате секретная директива была передана Лайонсу почти две недели спустя, т. е. уже на момент ухода основной части союзной флотилии с керченского рейда[617].

Как свидетельствует британская военно-морская корреспонденция, над планом операции, порученной лордами-членами комитета адмиралтейства, успел поразмыслить командир «Миранды» кэптен Лайонс. Прежде чем вернуться к Севастополю, он даже поручил новому командующему британским соединением в Азовском море — командиру «Везувия» Осборну — удостовериться, возможно ли было перенести легкую десантную шлюпку через Арабатскую стрелку и уничтожить Чонгарский мост, используя эффект неожиданности[618].

Несмотря на поздний старт и недостаточную подготовку к Сивашской экспедиции, англичане были весьма уверены в успехе операции. Так, глава британской военной разведки Чарльз Кэттли, находившийся в Крыму под прикрытием должности советника лорда Раглана, еще 23 мая (4 июня) поторопился вычеркнуть Чонгарский мост из перечня путей снабжения Севастополя: «… хорошо осведомленные источники придерживаются мнения, что мост для русских совершенно бесполезен, так как наши канонерские лодки могут войти в Гнилое море и уничтожить его»[619].

Несколько менее оптимистично на это предприятие смотрит корреспондент константинопольской газеты: «По мнению местных жителей, в это время года будет сложно проникнуть в Гнилое море так, как мы запланировали. Некоторое время назад подул сильный западный ветер, порывы которого выгоняют воду в болотца и почти его осушили. Местные жители дополнительно сообщают о том, что в настоящий момент в Гнилом море находятся около семидесяти-восьмидесяти русских лодок, но, по их мнению, они не смогут устоять против силы ветра и будут выброшены на берег. Кроме того, они опасаются, что экипажи этих лодок могут отравиться испарениями зловонных миазмов из Гнилого моря. Те же самые препятствия поджидают и нас, делая любую экспедицию в эту местность весьма проблематичной. С другой стороны, гораздо более осуществима операция в устье Дона, где можно было бы устроить хорошую облаву для захвата сотни стоящих там русских канонерских лодок»[620].

Слухи о проходе английских боевых судов в Сиваш и неизбежности потери этого стратегически важного объекта распускались и внутри страны. Так, поручик Прибытков, побывав в Бердянске по поручению Таврического губернатора графа Адлерберга, сразу после нападения и ухода неприятельских судов, т. е. еще 17(29) мая, получил от начальника полиции Мелитополя отказ следовать назад в Симферополь через Чонгарский мост по причине того, что «будто бы неприятельский пароход, преодолев преграду Генического пролива, проник уже в Сиваш»[621].

Тревожная информация о повышенном интересе союзников к этому месту впервые поступила к подполковнику Лобанову-Ростовскому вечером 19 июня (1 июля). Вернувшиеся с Арабатской стрелки солеторговцы сообщили о том, что в одном из хуторов высадившиеся неприятельские офицеры опрашивали слепого русского старика, пытаясь заполучить от него сведения о количестве подвод с солью на Геническом соленом озере, численности войск в Геническе, и главное — фарватере к Чонгарскому мосту, обещая за это «озолотить». Старик ответил им, что подвод на озере достаточно, войск в городе немного, дороги в Чонгар по воде он не знал и, будучи слепым, никак не мог ее указать. Англичане заплатили ему за полученную информацию и отпустили, не сжегши его хутора, который единственный уцелел на всем протяжении стрелки[622].

Несколько дней спустя, 24 июня (6 июля), еще один сигнал поступил непосредственно из канцелярии симферопольского военного губернатора графа Адлерберга: «Стороною дошло до моего сведения что будто неприятель третьи сутки кряду с нескольких судов стреляет по Геническу; что в то же время на Арабатской стрелке им сожжено все, что было найдено, между прочим несколько чумацких подвод, некоторые чумаки были захвачены, из них один взят неприятелями на суда, прочие будто бы, возвратясь, говорили, что неприятель допытывался от них знаками о глубине Сиваша, как бы намереваясь туда проникнуть, перетянув <..> канонирские лодки посуху через стрелку; я постараюсь разузнать, справедливы ли эти слухи и откуда они возымели начало. Хотя нельзя положительно им доверять, нельзя и отвергнуть совершенно; тем более что я неизменно остаюсь при своем мнении, что с некоторою отвагою неприятель при известных условиях может неожиданно очутиться в Сиваше и попытаться достигнуть главнейшей цели появления его в Азовском море, т. е. прерывания наших сообщений через Сиваш, ежели не сожжением Чонгарского моста, то обстреливанием пролегающей по берегу Гнилого озера дороги»[623].

Для допроса местных жителей англичане привлекали штатных переводчиков. Сразу два из них — взятые на борт еще в мае шкипер Луиджи Нордио и ростовский мещанин Марк Янкович большую часть Азовской кампании находились на борту парового шлюпа «Ардент». Оба они получали официальное жалованье и даже были награждены английскими крымскими медалями с планкой «Азовское море»[624]. Некоторые подробности этого дела стали известны уже после ареста Янковича, при обыске которого были найдены иностранные золотые, серебряные и медные монеты: «…Из рапорта Мелитопольского земского исправника видно, что когда Марк Янкович был доставлен к нему, то состоящий при земском суде государственный крестьянин Дмитрий Крикун объявил, что Янкович есть тот самый, который во время нахождения его, Крикуна, у неприятеля служил у них переводчиком и допрашивал его, в каком расстоянии Чонгарский мост, какое занимает пространство, в каком именно месте состоит и сколько там нашего войска <…> На очной ставке Крикун твердо уличал Янковича, что он расспрашивал его о числе войск, а Янкович отпирался»[625].

Проанализировав полученную информацию и сопоставив ее с произведенным в тот день четырехчасовым обстрелом всех частей Геническа, его окрестностей, лагеря, а также промерами глубин одним из пароходов эскадры, Лобанов-Ростовский сделал вывод, что все эти действия ставили конечной целью вынудить русских покинуть город. По его мнению, союзники рассчитывали, что уход войск из местечка откроет их паровым и гребным судам и далее через Сиваш — к Чонгарскому проливу.

На самом же деле в месте впадения пролива в Гнилое море уровень воды падал сразу в пять раз, поэтому сам по себе прорыв пароходов через линию затопленных судов представлял опасность только лишь в случае сценария с высадкой значительного десантного войска. Наибольшую же угрозу, по мнению князя, представляла переправка десантной шлюпки с диверсантами через Арабатскую стрелку в Сиваш и оттуда дальше к Чонгарскому мосту. Согласно собранным русскими сведениям единственный путь пролегал по Сивашу через участок залива, находящийся между мысом Чокрак на Арабатской стрелке и деревней Тюп-Тархан на одноименном полуострове, расстояние между которыми составляло всего 4 версты. Далее на протяжении полуверсты лежала мель в ½ аршина, за ней же глубина до самого Чонгарского моста составляла более сажени[626].

В числе первых мер еще 19 июня (1 июля) на мысу полуострова соленого озера был устроен казачий пикет с двумя выбранными лично князем Лобановым урядниками — с этого места было удобно следить за действиями пароходов англо-французской эскадры и Арабатской стрелкой. Так как мостовое укрепление, строившееся по плану князя Оболенского, было целиком обращено к земле, командующий отрядом предписал развернуть два батарейных орудия на Сиваш[627]. Несмотря на регулярные обстрелы корабельной артиллерией, казаки старались не покидать косу и передавали в русский лагерь сведения о намерениях и действиях пароходов союзников, вовремя зажигая сигнальные вехи. Ответственным за этот важнейший участок были командир 3-й сотни Донского казачьего № 62 полка есаул Василий Рыганцов и хорунжий Капитон Платонов[628].

Зная о близящейся угрозе, русские ускорили работу по воздвижению укреплений и батарей в районе Геническа и Чонгара. В конце июня для усиления Генического отряда из Перекопа был направлен один батальон Могилевского резервного пехотного полка 7-й резервной пехотной дивизии — он расположился в татарском селении Джанкой на южной (крымской) стороне Чонгарского моста, заняв позиции в укреплении для защиты устроенных там батарей и принятия 6-го резервного батальона Московского пехотного полка на случай его отступления к мосту с северной стороны[629]. Тогда же князь Горчаков предписал генерал-адъютанту Анреп-Эльмпту отправить сводный гусарский полк 3-й, 4-й и 5-й легких кавалерийских дивизий в село Уз-Куя на соединение с уже находящимся там сводным уланским полком. После того как 30 мая (11 июня) князь Лобанов-Ростовский был отозван верховным командованием в Севастополь, над войсками начальствовал флигель-адъютант полковник князь Оболенский. После этого командование над отрядом передавалось на короткий промежуток времени снова к Лобанову, затем на несколько недель генерал-лейтенанту Рыжову и наконец с июля — к генерал-майору Вагнеру. В свою очередь начальник Генического отряда находился в оперативном подчинении генерал-адъютанта графа Анреп-Эльмпта, возглавлявшего Перекопский отряд[630].

25 июня (7 июля) в ходе посещения Чонгарского моста граф Анреп-Эльмпт обратил внимание на северную сторону укрепления, построенного по проекту полковника Оболенского. После его осмотра генерал дал указания по его переделке ввиду того, что оно было обращено в сторону дороги на Ярошик и не имело ни одного орудия, направленного на Сиваш. Он распорядился устроить эполемент для защиты застрельщиков, откуда они могли бы обстреливать подступы с северной стороны. Кроме того, возле самого моста со стороны Чонгара было решено соорудить ложемент для прикрытия резервов, а на улучшенной дамбе на южной стороне моста командующий указал место для устройства редута, предназначенного для обстрела подступов неприятеля по Сивашу с восточной и южной сторон.

Работы были начаты нижними чинами 5-го батальона Могилевского резервного пехотного полка достаточно поздно — только 28 июля (10 августа). По указанию начальника Перекопского отряда для связи между войсками и наблюдения от Перекопа через село Эрчи до села Бураки были расположены несколько человек от сводного гусарского полка, а 31 июля (12 августа) генерал-адъютант Анреп-Эльмпт обратился к новому начальнику Генического отряда генерал-майору Вагнеру с просьбой об устройстве такой же «летучей почты» к Геническу с размещением трех человек от сводного уланского полка в Геническе и трех в Ярошике[631].

Несмотря на то что принятые русским командованием меры были несколько запоздалыми, их оказалось вполне достаточно, поскольку союзники были совершенно не готовы к военно-морским операциям ни в Сиваше, ни в устье Дона. Перспективы предстоящего вторжения в Азовское море стали ясны еще в 1854 году, однако детальное планирование экспедиции завершилось лишь в апреле 1855 года, причем нападение на Чонгарский мост или уничтожение складов в Ростове-на-Дону на тот момент не стояли на повестке дня как отдельные приоритетные цели. Вероятнее всего, союзные военачальники полагали, что имевшихся в наличии вооруженных баркасов и мелкосидящих «азовских» винтовых канонерских лодок будет вполне достаточно для выполнения любых военно-морских задач в этом районе.

Единственная попытка проникнуть к Чонгару была предпринята англичанами вечером 21 июня (3 июля). Две гички были взяты на буксир винтовым шлюпом «Керлью» и скрытно доставлены к заранее определенному месту пересечения Арабатской стрелки. Указывать путь противнику вызвался объездчик соляного ведомства, молдаванин (по другим сведениям — болгарин) Алексей Ницо. В первой шлюпке находился командующий британским соединением коммандер Осборн, во второй старшими по званию были лейтенанты Коммерелл и Хортон. На веслах работали четыре моряка «Ардента», два с «Везувия» и еще по одному человеку с «Бигля», «Керлью» и «Везера»[632].

В общей сложности им требовалось проделать путь длиной в 21 милю. Англичане перенесли свои гребные суда через перешеек и вошли в Сиваш, однако в первый день смогли преодолеть только 7 миль, после чего из-за мелководья были вынуждены остановиться и вернуться назад. Спрятав лодки на Арабатской стрелке, диверсанты решили повторить попытку следующей ночью. На другой день, 22 июня (4 июля), они стартовали заново, и, несмотря на все тот же северо-восточный ветер, на этот раз погода была несколько более благоприятной для осуществления их планов. Как можно судить по секретному рапорту коммандера Осборна, к рассвету, после десятичасового труда, его отряд смог приблизиться к цели на расстояние примерно шести миль. Там они спрятали гички в скрытом месте и провели рекогносцировку, оставаясь вне видимости с берега.

Для того чтобы группа диверсантов осталась незамеченной русскими, Шерард Осборн заранее условился с оставленным за старшего командиром «Керлью» Ламбертом о проведении союзными боевыми судами отвлекающего нападения на Генический пролив[633]. Рапорты подполковника Лобанова-Ростовского подтверждают активное передвижение английских и французских пароходов и многократные обстрелы местечка на протяжении нескольких дней. Количество боевых судов у Геническа менялось по несколько раз за сутки, в то время как основная часть эскадры (около 10 пароходов) стояла в линию от Арабатской стрелки до Бирючьего острова.

Из этого начальник Генического отряда сделал вывод, что противник готовился напасть и следовало ожидать либо высадки десанта, либо попытки прорыва гребных судов в Генический пролив, а оттуда — к Чонгару. В связи с этим князь Лобанов приказал занимавшим город войскам перейти на позицию у кладбища близ берега пролива, а пяти азовским баркасам стать напротив входа из Генического пролива в Сиваш. Тем не менее, несмотря на постоянные перемещения пароходов, одиночные вылазки, грабеж и поджог прибрежных хуторов и рыбных заводов на косе Бирючий остров, попыток высадки десанта у Геническа или же прохода в пролив англичанами не предпринималось[634]. По свидетельству Лобанова-Ростовского, утром 23 июня (5 июля) пароходы противника начали мощный обстрел Геническа: «…Они старались всего больше попасть в караульную и в резерв, которые расположены — первый в длинном строении на самом мысу высокого берега над пристанью, второй влево от крутого спуска к той же пристани. Ядра их вспахали весь спуск и перелетали выше, не задевши никого, кроме двух свиней на площади». В 3 часа пополудни канонада прекратилась, и почти все неприятельские суда ушли — у города остался только один пароход, занимавшийся промерами у прохода в Генический пролив[635].

Поскольку значительная часть соединения не участвовала в обстрелах, Лобанов-Ростовский заподозрил союзников в намерении предпринять какую-то операцию, конечной целью которой мог стать только Чонгарский мост, однако им был сделан неверный вывод о том, что противник пока ни на что не решился[636].

Таким образом, благодаря отвлекающим обстрелам местечка и его окрестностей на протяжении трех дней секретная миссия Осборна оставалась необнаруженной, находясь в скрытом месте во внутренней части залива и имея при этом возможность наблюдать бесконечные колонны русских обозов, следовавших по Чонгарскому полуострову. Со своей позиции моряки противника имели видимость только в наклонном направлении, но смогли почти целиком рассмотреть дамбу по обеим сторонам моста. С наступлением темноты 23 июня (5 июля) в 9 часов пополудни английские диверсанты продолжили движение, однако через какое-то время их лодки снова сели на мель в Сиваше, и никакого фарватера для прохода гичек они найти не смогли[637]. Предприятие оказалось практически совершенно безнадежным — оба берега Чонгарского пролива были окружены топкими и непроходимыми отмелями, и исключением была только одна бухта с правой стороны Крымского берега, глубина которой составляла 4–6 футов[638].

Несмотря на все потраченные усилия, пробраться к цели ближе, чем на три мили, англичанам так и не удалось. Ницо объяснил Осборну неудачу их экспедиции преобладавшими восточными и северо-восточными ветрами, сообщив при этом, что до тех пор, пока не подуют юго-восточные ветры, подойти к Чонгарскому мосту не удастся даже на самой мелкосидящей плоскодонке: «К полночи у нас по-прежнему не было никакой возможности подобраться к мосту на наших лодках; глубина воды была от четырех до шести дюймов, а дно представляло собой глубокий слой мягкого ила, в котором наши моряки увязали по колено и не имели надежной точки опоры, чтобы рискнуть идти вброд с грузом оружия и материалов для уничтожения моста. Поэтому с очень большим нежеланием я решил проявить терпение. <…> Мы легко могли напасть и уничтожить одну или несколько колонн, проходивших прямо перед нашими глазами: в какой-то момент я находился всего в 20 ярдах от дороги на Чонгарском полуострове, но если бы мы на это решились, то противник, чьи пикеты простирались от Геническа и дальше, насколько только может охватить взор, в направлении Перекопа, немедленно бы поднял тревогу и предпринял дальнейшие меры, чтобы помешать нашей следующей и, как я надеюсь, успешной попытке уничтожить Чонгарский мост…»[639]

В итоге после этой неудачной попытки утром 24 июня (6 июля) англичане вернулись к своим кораблям с намерением отложить осуществление этого плана на потом. Молдаванин вызвался самостоятельно найти фарватер для подхода к Чонгарскому мосту на своей плоскодонке. В знак доверия он передал коммандеру Осборну все свои сбережения — соверены, наполеондоры и другие монеты на общую сумму более 100 фунтов стерлингов, а его хутор (Moldavian farm), расположенный на Арабатской стрелке в 12 верстах от почтовой станции и в 40 верстах от Геническа, был назначен англичанами ориентиром (рандеву) для встречи пароходов соединения[640].

Тем не менее известие о проходе двух неприятельских шлюпок в Сиваш и их плавании до Чонгарского моста и обратно каким-то образом попало сначала к полковнику Бараховичу, а от него — к Лобанову-Ростовскому. По распоряжению последнего к хутору на Арабатской стрелке, где проживал Ницо, послали добровольцев из отряда барона фон Врангеля, а также из Геническа. Ими была выставлена засада, и ранним утром 7(19) июля молдаванин вместе с двумя сообщниками был схвачен[641].

Поскольку сам князь Лобанов был очень невысокого мнения о личной храбрости английских матросов, он подверг большому сомнению сведения, полученные в результате допроса Ницо, счев их преувеличенными: «Не большие шлюпки, но ялики и, может быть, один легкий был без труда перетаскан через стрелку и впущен в залив Сиваша, находящийся перед местностью Валек. Так как залив этот имеет у самого берега глубину 2½ аршина, то ялик поплыл по нему беспрепятственно, но он должен был, обогнув полуостров, называемый Пресный, плыть по заливу Чонгарского Сиваша и нарезаться на мель [в] ½ аршина, простирающуюся на 4 версты шириной и ½ версты длины между мысом соляного полуострова и противоположною косою, где д. Тюп-Тархан. На самом этом мысе стоит казачий пикет. И мне кажется невероятным, чтобы он пропустил ялик, не видавши его. Как бы то ни было, люди на ялике должны были перетаскивать его через мель и потом уже плыть беспрепятственно на Чонгар, вернуться обратно, опять перетащить ялик через мель и оттуда уже благополучно вернуться к берегу Стрелки. Какое бы проворство ни приписывали английским матросам, все-таки невозможно предположить, чтобы они в одну ночь проплыли на веслах гораздо более 100 верст и дважды перетащили ялик через мель. Для подобной экспедиции надо положить два дня, то есть два светлых дня и две ночи. <…> Один ялик действительно мог быть перенесен через стрелку и пущен в залив Сиваша. Ницо сел с англичанами, провел их ночью заливом до двух мысов; тут он им показал узкий пролив и оттуда прямую дорогу на Чонгар; ялик, узнавши путь, вернулся на стрелку…»[642]

Алексей Ницо перешел жить на Стрелку примерно за 10 лет до начала Крымской войны. Ферма молдаванина, где он занимался ведением хозяйства, находилась в 70 верстах от Арабата. Вплоть до вторжения союзного флота хозяйство 58-летнего неграмотного мужика представляло собой 20 лошадей, 40 штук рогатого скота и до 500 овец. 9(21) июля арестант был допрошен в штабе командующего войсками в Восточной части Крыма, где он дал свою собственную версию событий с момента прибытия английских пароходов: «Около трех недель тому назад, не помню, которого именно числа, к тому месту, где я жил, подошли морем 4 неприятельских парохода и, остановясь на якорь, спустили 4 баркаса, из коих на каждом было человек по 20 матросов, а на пятом — человек 5 офицеров с переводчиком из итальянцев (Доминика. — А. М.).

Между тем жена моя с сыновьями переправилась на собственной моей лодке в деревню Каратабель, а я остался с работником и соседом, отставным солдатом Рогожиным, при имуществе. Неприятели взяли из моего скота 260 овец и 18 штук быков и отправили на пароходы. За скот предлагали 48 червонцев, но я их не взял. Отправляясь, они взяли меня с собою. <…> Меня продержали в плену двое суток и в это время расспрашивали, был ли я в Арабате, сколько там пушек, много ли войска, есть ли войско по ту сторону Сиваша, где именно расположено, какие деревни от Арабата по северной оконечности Сиваша (смотря на карту), нет ли там урочища Джапалах и Кермен (ханская батарея), против деревни Коджалки, где раньше ходил паром. Спрашивали также о Конектюпе и о селениях до самого Чонгарского моста, и о размерах оного. <…>

На третий день моего плена, ночью, на таких точно трех лодках, перетащенных чрез косу в Сиваш около Шеклинской станции, три капитана с пароходов, несколько офицеров и по 4 гребца плавали по Сивашу и делали промер. С ними находился и я, взятый против воли. Садясь в лодку, мне надели на шею медную цепь, которую держал один из матросов, и связали руки бумажным шнурком. В таком положении я плавал с ними целую ночь. Доходили до Конектюпа, а оттуда — до Чокракской станции и, может быть, пошли бы дальше, но попали на мель и возвратились обратно, когда было уже три с половиной часа перед утром. Желая доехать до Чонгарского моста, меня спрашивали: не знаю ли я скрытного места, где бы пробыть день, а ночью плыть дальше, и как далеко от Чокрака до Чонгарского моста. Я говорил, что скрытного места не знаю, а до Чонгарского моста водою будет верст 25 и даже больше.

Возвратившись со светом уже к хутору Чорногуза, ближе Шеклинской станции, баркасы перенесли прежним порядком в Азовское море, и на них отправились на пароходы, куда взяли и меня, а через 2 дня я свезен на берег. Пароходы же снялись и ушли — мне неизвестно куда… <…> Тайных сношений с неприятелем я не имел и, если находился у них, то по принуждению, не имея средств сопротивляться. О приказании начальства переселяться со Стрелки и вывозить все имущество я вовсе не знал»[643].

Несмотря на то что Алексей Ницо был арестован русскими властями еще в июле, на высшем уровне о предпринятой англичанами попытке пробраться к Чонгарскому мосту стало известно не из рапортов Лобанова-Ростовского или Бараховича, а из Европы. 5(17) августа российский поверенный в делах в Брюсселе Альфред Грот направил министру иностранных дел графу Нессельроде секретную депешу на французском языке касательно произведенной рекогносцировки в Сиваше и возможных намерений противника. В своем письме на имя государственного канцлера тайный советник Грот сообщил о большом значении, придаваемом англичанами удержанию контроля над Азовским морем — согласно поступившим сведениям, ни одному газетчику не разрешалось проникать в его акваторию, а результаты всех исследований были полностью засекречены. В связи с тем что пресса в Великобритании соблюдала молчание по этому вопросу, российский дипломат счел необходимым переправить в Санкт-Петербург полученное конфиденциальным путем письмо английского моряка о первой и последней экспедиции к Чонгарскому мосту под командованием Осборна.

Вот как рисуются действия группы диверсантов в частной корреспонденции одного из участников секретной операции: «Мы нашли проход в пролив, который разделяет Азовское море от Гнилого, но, проникнув в сие последнее, оказалось, что в нем едва достаточно воды для лодки в ближайшем соседстве прохода.

Главная цель нашей экспедиции состояла в обозрении Гнилого моря и его берегов, в чем мы и преуспели; но мы провели наши лодки поперек Арабатской стрелки и спустили оные снова в море по другую сторону косы. Это было весьма опасное предприятие, совершенное под начальством капитана Осборна охотниками из малой Азовской эскадры, и когда мы отправлялись, товарищи наши прощались с нами, как бы не надеясь более нас увидеть. Но адмирал сир Эдмонд Лионс считал эту экспедицию столь важною, что нужно было исполнить оную во что бы ни стало.

Один из предметов было уничтожение моста, по которому проходят подкрепления в Крым, почти столько же, сколько через Перекоп. Действительно, наш вожатый был задержан тут три дня, прежде чем мог пройти до нас, по случаю движения обозов военных и продовольственных, которые загромоздили дорогу. Мы плыли ровно десять миль в первую ночь; но вдруг одна канонерская лодка и казак подняли тревогу, и как весьма важно было напасть неожиданно на стражу моста, мы сочли лучшим возвратиться к пункту, от которого двинулись вперед, и снова начать рейс с свежими силами на другой день. Согласно с сим мы должны были отправиться вторично в следующую ночь, а между тем возвратились беспрепятственно к месту, где хотели в течение дня скрыть себя и лодки. Было уже весьма поздно, мы очень утомились (ибо гребли на протяжении 34 милей) и, располагаясь к отдыху, были очень встревожены духом.

Мы притянули лодки к берегу и нашли что желали: спокойное, скрытое место под скалою, но, к счастию, вожатый и я полезли на оную для обозрения и к нашему удивлению и ужасу заметили, что мы выбрали место, где возле скалы проезжают русские курьеры; это заставило нас, отчалив, поплыть далее; в это время рассвело, и мы очутились посреди моря без возможности скрыть себя и в ближайшем соседстве русских канонерских лодок. Мы полагаем, что мираж спас нас от взоров неприятеля, ибо, как известно, что он представляет уток на воде в виде лодок, то вероятно представил нас в виде уток.

О, я никогда не забуду этот страшный продолжительный день! Наши люди были до крайности изнурены от занятий ночи, обе лодки стали борт о борт друг к другу без защиты от солнца, которое во всей силе падало на наши головы; наши глаза чуть не выскочили из головы, воздух был удушлив, море уподоблялось стеклу, и мы едва имели что-либо для утоления жажды.

Дневной свет продолжался 16 часов; он мне показался в 60 часов, мы видели во весь этот бесконечный день движение к мосту высоко нагруженного подъемного скота, это без сомнения был караван военных припасов. Казалось, будто бы большой ковчег опоражнивал свой груз в соседстве.

Наконец ночь наступила. Капитан Осборн составил следующий план: одна лодка должна была потянуться вправо, а другая влево к мосту, чтобы крепко привязать ящики с огнем (взрывчаткой. — А.М.) и зажечь их [с] помощью фитиля. Мы должны были сперва бросить на мост большой заряд пороха и горючих веществ с прикрепленным фителем и потом быстро удалиться, надеясь таким образом взорвать мост с двух сторон прежде, чем русские пройдут средину онаго, которую также взорвать.

Таково было данное нам приказание; когда мы начали приводить оное в исполнение, то встретили множество препятствий: лодки не могли идти вперед, ибо глубина воды была тут в три дюйма, и после напрасного буксирования для отыскания прохода мы были принуждены употребить другую ночь для обратного плавания к нашим кораблям, переведя опять наши лодки через Арабатскую стрелку. Но мы снова попробуем. Случается, что известный ветер сгоняет больше воды в Гнилое море. Если мы будем иметь успех, то уверены, что получим награды, наши имена уже были помещены в депешах, но все депеши, упоминающие о здешних наших действиях, секретные, а потому вы не могли читать теперь моего имени. Весьма важно скрывать от русских дальнейшие намерения наши в этих местах. Тому несколько дней они получили подкрепление войсками и более 12 орудий».

В этой же депеше Грот сообщил о том, что, согласно его сведениям, в Англии рассматривалась возможность применения мелкосидящих плотов для транспортировки десантного войска через Сиваш, а также внезапного нападения и оккупации Геническа (примерно таким же образом, как ранее Керчь) для создания там плацдарма с целью дальнейшего нарушения поставок провианта и амуниции в Крым[644].

Приготовления англичан к Сивашской экспедиции активно освещались в европейской прессе. Так, корреспондент брюссельской «Эндепанданс Бельж» писал следующее: «В английских гаванях продолжаются приготовления к новой экспедиции против южных берегов России. Флотилия из 95 лодок, из которых каждая должна быть вооружена одной пушкой, скоро будет готова к выходу в море. Эти лодки, из которых самая большая идет в воде менее нежели на три фута, предназначаются для действий на Гнилом море. Пушки, которыми они вооружены, бьют, как уверяют, на необыкновенно большое расстояние»[645].

Парижская «Конститюсьонель» сообщила другие подробности неудачной попытки уничтожения Чонгарского моста: «Из Англии прибыли две новые канонерские лодки со страшной артиллерией, ходящие в воде только на 6 футов; но и они не могут сделать больше того, что сделано лодками, присланными прежде. На карте видно, конечно, что проход между Геническом и северной оконечностью Арабатской косы довольно широк; но из всех произведенных там промеров оказалось, что воды в нем не более как на 6–8 дюймов. Значит, этим проливом пройти невозможно. Англичане, не пугаясь долгой и трудной работы, перетащили через Арабатскую косу в Гнилое море несколько своих китоловных лодок: они думали, что могут подойти на них к мосту; но им встретились непреодолимые препятствия. Гнилое море в настоящее время не что иное, как тинистый пруд, покрытый местами тонким слоем отстоявшейся воды. Самый легкий челнок не мог проложить на нем пути…» Тем не менее, по сообщению корреспондента французской газеты, союзники не отчаивались в успехе предприятия и хотели построить большие, прочные плоты, соединить их друг с другом и таким образом подобраться к мосту на расстояние пушечного выстрела[646].

Впоследствии картина тайной операции к Чонгару была дополнена отрывочными деталями, попавшими в печать, когда уже все события Крымской войны перешли в область истории. Летом 1856 года один из корреспондентов британской газеты опубликовал критическую статью в адрес командования «летучей эскадры», дополнив ее полученными им сведениямио предполагаемом наличии 9-футового фарватера, ведущего от Геническа прямиком к Чонгарскому мосту. В ответ на эту заметку в редакцию лондонской «Таймс» написал сам кэптен Шерард Осборн. Командовавший операцией английский офицер решительно отверг подобное утверждение, аргументировав свое мнение следующим образом: во-первых, если бы такой глубокий канал действительно имелся, было бы совершенно абсурдным со стороны русских разгружать провиант в Геническе для последующей перевозки повозками и арбами по сухопутной дороге, что удлиняло путь в два раза; во-вторых, самая большая глубина Сиваша, отмеченная англичанами в ходе их миссии, составила всего 4 фута 6 дюймов, остальная же часть озера представляла собой ил и водоросли, где с трудом можно было протащить даже самую легкую лодку. Неудачу своего отряда Осборн объяснял неблагоприятным направлением ветра, сильно повлиявшего на перепады уровня воды в Гнилом море[647].

Помимо Чонгарского моста еще одной целью англичан стала переправа, состоявшая из двух больших понтонов. Она связывала Геническ с Арабатской стрелкой и использовалась русскими для переброски войск и провианта через пролив.

Планирование операции по уничтожению этого объекта было доверено командиру винтовой канонерской лодки «Бигль» Хьюэтту. 21 июня (3 июля) к парому были направлены гичка артиллерийского офицера Хейлса и кожуховый бот «Везувия» под командованием мичмана Трейси. Как свидетельствует неприятельский офицер, русские войска занимали позиции вдоль берега и за зданиями примерно в 80 ярдах от переправы и открыли оттуда шквальный огонь по обоим гребным судам. Гичка и бот были изрешечены ружейными пулями, что, как утверждается, не помешало англичанам уничтожить паром[648].

Согласно рапорту лейтенанта Хьюэтта наиболее отличился молодой матрос «Агамемнона» Тревавас, получивший ранение, но обрезавший тросы под сильным ружейным огнем. Вот каким образом он сам описывает это дело: «По мере того как мы удалялись от нашего корабля, на небольшом холме мы видели, как русские отдавали сигналы своим солдатам на берегу прижаться к земле, и матрос на носу нашей лодки хотел попробовать по ним попасть из заряженного ружья, но канонир ему это запретил. Я греб первым веслом на шлюпке, и когда мы подошли к парому, я перепрыгнул на него, перерезал тросы, прыгнул обратно в лодку и отчалил. На протяжении всего этого времени русские, находившиеся всего в 80 ярдах от нас, не сделали ни единого выстрела, а моряк на носу нашей шлюпки выстрелил из ружья и клянется, что в кого-то попал. Тогда открыли огонь русские. Какое-то время нам не удавалось отойти из-за мелководья, и пули обрушились на нас словно град — трое наших людей получили ранения, а всю лодку изрешетили пули. Когда мы добрались до безопасного места и оказались под защитой нашего корабля, шлюпка начала тонуть и была заполнена водой»[649]. После окончания войны Джозеф Тревавас был представлен к награждению высшей британской военной наградой — Крестом Виктории.

Тем не менее, несмотря на то что донесение об успешном уничтожении переправы было оперативно отправлено на имя сэра Лайонса, истинное положение вещей было совсем иным. Полная картина событий того дня лучше понятна из российских документов. В 10 часов утра английские шлюпки отчалили от «Бигля» и направились в сторону парома. Будучи в то время в Геническе, Лобанов-Ростовский имел возможность лично проследить за перемещениями противника и приказал лежащим в ямах у самого берега передовым наблюдательным постам и резерву не стрелять на дальнее расстояние, а вместо этого подпустить гребные суда поближе. Еще 30 донских казаков заняли позиции непосредственно около самого парома. Приблизившись, англичане сделали два залпа картечью и ядрами из установленной на кожуховом боте 24-фунтовой гаубицы, после чего эта большая шлюпка подошла ко входу в Генический пролив, а маленькая направилась непосредственно к парому. Как только стоявший на носу гички Тревавас поднял руку и разрубил топором канат, казаки выскочили из засады и открыли сильный ружейный огонь по обоим гребным судам, ранив отважного матроса и Джона Хейлса. Англичане ответили картечью с бота «Везувия», а также всеми обращенными к берегу орудиями «Бигля» и были вынуждены уйти, так ничего и не добившись.

В конечном счете все это дело закончилось без большого урона для обеих сторон, отделавшихся всего несколькими легко ранеными. Несмотря на сам факт, что Тревавас действительно сумел перерубить один из канатов, сложно сопоставить это достижение с опубликованной в европейской прессе депешей об уничтожении всего парома. Более того, полностью ставит под сомнение английскую версию событий официальное российское донесение о том, что в дальнейшем перевоз подвод с солью через Генический пролив благополучно продолжался в ночное время суток[650].

В этом же районе, но несколько южнее, находился еще один стратегически важный объект — понтонный мост. Еще в декабре 1854 года командующий Южной армией и войсками в Крыму князь Меншиков отдал распоряжение генерал-адъютанту Хомутову командировать флотского офицера на Арабатскую стрелку для устройства «моста на судах» вблизи впадения рек Салгира и Биюк-Карасу около станции Шидлинской. Именно в этом месте в кампанию 1738 года генерал Ласси, следуя по Арабатской стрелке, перевел свои войска вброд. Работы по устройству паромной переправы были начаты в марте следующего, 1855 года под командованием полковника Дуброво, состоявшего в распоряжении генерального штаба наказного атамана войска Донского[651].

Как свидетельствуют британские источники, 22 июня (4 июля) в ходе операции, проведенной под командованием командира «Керлью» Роули Ламберта, были сожжены именно этот понтонный мост и гауптвахта немного севернее устья реки Биюк-Карасу. Данная переправа выдерживала до трех арб и служила единственным средством сообщения между Арабатской стрелкой и Крымом, и, таким образом, ее уничтожение фактически означало установление союзниками полного контроля над косой[652].

Вот что написала лондонская пресса о значении уничтоженного англичанами стратегически важного объекта: «Сожженный мост размещался в том самом месте, где маршал Ласси совершил свой знаменитый переход с Арабатской стрелки по понтонам, импровизированным при помощи бочек и рогаток (chevaux de frise)… с того момента, как морские коммуникации были нарушены, именно через этот мост шли поставки провизии с востока и северо-востока в глубь Крымского полуострова. Русские были вынуждены перевести весь грузооборот, который шел по Арабатской стрелке, на новую чонгарскую дорогу, чей износ вкупе с нехваткой воды для вьючных животных еще сильнее осложнил дальнейшее снабжение войск противника»[653].

Союзники опасались возможности восстановления и повторного использования русскими любых судов, даже парусных, а уж тем более — вооруженных пароходов. Остовы затопленных на керченском рейде кораблей бывшего отряда контр-адмирала Вульфа были уничтожены подводными взрывами еще в мае месяце, а летом настал черед боевых судов, лежащих на дне во внутренней части Азовского моря. С этой целью к Бердянску подошли два английских парохода — паровой шлюп «Ардент» и винтовая канонерская лодка «Боксер». На борту первого находился эксперт по подрывным работам — специально командированный водолаз Джон Дин, чьей задачей было оценить состояние четырех русских пароходов, затопленных на бердянском рейде[654].

Ранним утром 26 июня (8 июля) на обследование затопленных пароходов к городу направились гребные суда «Ардента» с лейтенантами Хортоном, Таунсендом и подводным экспертом Дином на борту. Вслед за ними якорную стоянку у бердянского маяка покинул «Боксер», задачей которого было прикрывать огнем действия шлюпок и английского водолаза[655]. Заметив подход баркаса к сгоревшим пароходам, полковник Косолап тотчас отправился с сотней казаков на центральную городскую площадь, расположив несколько отрядов по продольным улицам, идущим параллельно берегу моря, чтобы держать неприятеля под наблюдением и иметь возможность оперативно определить место высадки. Еще одна партия казаков была отправлена в предместье города — солдатскую слободку и заняла позиции в крайних от моря домах, прямо напротив английских пароходов[656].

Осмотр первых двух остовов показал, что машинные отделения почти комплектны и находятся в прекрасном состоянии, но частично затоплены. Дальнейшая работа англичан была сорвана сильным ружейным огнем со скрытых позиций в слободке. «Во время осмотра третьего корабля, который мы нашли в практически превосходном состоянии, внезапно над нашими головами со свистом пронеслись пули Минье», — свидетельствует Джон Дин[657]. В ответ по месту расположения русских стрелков в Бердянске открыли ружейный огонь моряки в гичке «Ардента», а также два орудия канонерской лодки «Боксер» — из 68-фунтовой бомбической пушки вели стрельбу восьмидюймовыми ядрами, а из 24-фунтовой гаубицы шрапнелью. Поскольку пароходы были затоплены всего лишь на расстоянии пистолетного выстрела от городской пристани, английскому водолазу и морякам повезло, и гребные суда смогли покинуть гавань без каких-либо потерь. Возможно, именно в благодарность за это в 10:00 утра на борту «Боксера» отслужили молебен, а еще час спустя оба парохода развели пары и ушли дальше в море[658].

После этого на протяжении нескольких дней военно-морские силы противника были вынуждены бездействовать, укрываясь от сильных ветров в районе косы Бирючий остров. Пароходы производили загрузку угля, провианта и припасов, а при каждом удобном случае занимались уничтожением рыбных заводов на стрелке, а также караульных помещений, казарм, запасов фуража и провианта, расположенных вне досягаемости орудий Арабатской крепости.

Наконец, в июле улучшение погоды позволило англо-французской группировке вновь активизировать свои действия. 1-го (13-го) числа значительная часть пароходов противника ушла в крейсерство вдоль побережья Азовского моря, в то время как «Ардент», «Везер» и «Клинкер» под командованием лейтенанта Хортона остались в районе Геническа и Арабата для дальнейшего воспрепятствования сообщению по Арабатской стрелке. Основные силы союзников из 12 кораблей подошли к Бердянску только 3(15) июля. Это были шлюпы «Везувий», «Керлью», «Своллоу», винтовые канонерские лодки «Фэнси», «Грайндер», «Боксер», «Крекер», «Рэнглер», «Джаспер», «Бигль», а также французские паровые авизо «Милан» и «Муэтт». По свидетельству городского портового начальника, один пароход остался за маяком, а другие одиннадцать приблизились к берегу и выстроились в линию.

На флагманском корабле коммандера Осборна подняли белый флаг, чтобы предложить русским властям удалить из Бердянска гражданских лиц во избежание напрасных жертв, но оборонявшая город сотня Донского казачьего № 62 полка в переговоры не вступила. Несмотря на значительный численный перевес, союзники не рискнули производить высадку десанта и примерно в три часа пополудни открыли огонь по запасам хлеба и фуража на холмах, возвышающихся над городом. Первые выстрелы боевых судов англо-французского соединения были направлены на биваки казаков, которые были размещены полковником Черняевым в лощинах. После этого пароходы перевели огонь на пикет: «Бросали навесно ядра, бомбы и даже брандскугели и на столь далекое расстояние, что некоторые ядра ложились за три версты от горы». Сообщается, что в ходе двухчасового обстрела противником было выпущено до 400 снарядов по окрестностям, не причинивших самому городу особого вреда[659].

Ночью союзные пароходы снялись с якоря и ушли в северо-восточном направлении. Ранним утром 4(16) июля «Везувий» с «Фэнси» на буксире направил гички для промеров у маяка на оконечности Бердянской косы, и оттуда все пароходы направились к крепости Петровской, расположенной между Бердянском и Мариуполем[660].

Огневая мощь соединения была достаточной, чтобы наказать старую русскую крепость за повреждения, полученные флагманским шлюпом англичан тремя неделями ранее. Проведенная рекогносцировка выявила фортификационные работы, активно шедшие на территории Петровского: как сообщает в своем рапорте командующий британским соединением в Азовском море, с момента июньского обстрела на редане, прикрывавшем куртину, появилось семь новых амбразур, а также несколько замаскированных верков[661]. Силы защитников станицы по сравнению с прошлым месяцем были усилены лишь несколькими не слишком мощными 12-фунтовыми карронадами и по-прежнему состояли из Азовского пешего батальона и кавалерийской сотни[662].

Союзные офицеры договорились вверить общее планирование операции коммандеру Осборну. Была выработана диспозиция, и около 8 часов утра мелкосидящие канонерские лодки расположились восточнее и западнее укрепления для продольного обстрела верков, в то время как самые мощные корабли выстроились полукругом по центру. Закончив построение, англо-французские пароходы длительное время вели сигнальные переговоры, и в 9:30 утра «Везувий», «Керлью», «Своллоу», «Фэнси», «Грайндер», «Боксер», «Крекер», «Рэнглер», «Джаспер», «Бигль», «Милан» и «Муэтт» открыли стрельбу по русским позициям. Войска, находившиеся в подчинении наказного атамана Азовского казачьего войска, были выбиты из траншей ураганным огнем корабельной артиллерии союзников и покинули пределы станицы[663].

Вот каким образом дело было представлено в рапорте Сисоя Косолапа: «Беспрерывный огонь неприятельской артиллерии, производимый весьма нередко залпами, громил неизбежно как войсковые, так и частные здания. К 2-м часам пополудни после 1036 выстрелов показался пожар от казачьих домов; огонь от пожара занимал новые смежные постройки и другие хозяйственные заведения не совсем медленно, потому что сопровождался довольно сильным ветром с вихрами». Поскольку англичане знали, что стены храмов часто использовались русскими для прикрытия войск, одной из мишеней стала церковь во имя Святителя Николая — «предмет православной радости и вид единственнейшей красы со стороны моря», в которую попало множество снарядов[664].

Русская и английская версии того, что происходило на территории посада Петровского, сильно разнятся. Около 12 часов пополудни крепостные строения были уже сильно повреждены артиллерийским огнем, однако коммандер Осборн счел принятые меры недостаточными и в 12:30 отправил на берег десантный отряд под командованием лейтенанта Хьюберта Кэмпиона для уничтожения уцелевших зданий и имущества посредством ручного поджога[665]. Описывая события того дня в своем донесении, наказной атаман Косолап сообщает, что противник сосредоточил десант в центре своей позиции, отправив к берегу 26 баркасов с десантом для уничтожения оставшихся в целости от пожара войсковых зданий старой крепости[666]. Тем не менее достоверно известно, что в нападении и высадке приняли участие 9 союзных гребных судов: гичка и катер «Везувия», гичка и катер «Керлью», две гички шлюпа «Своллоу», гичка «Рэнглера», гичка «Бигля» и еще одна гичка с французского авизо «Милан» под командованием младшего лейтенанта Анри Эрбо[667].

Согласно российским документам, заметив неприятельские баркасы, полковник Косолап направил к берегу Азовский пеший батальон с двумя 12-фунтовыми карронадами под командованием войскового старшины Григория Шамрая, а к старым крепостным валам — штуцерных стрелков под командованием сотника Марка Донченко. Конная сотня Семена Гонтина вышла к морю и заняла левый фланг позиции, а основные силы азовских казаков — части пешего батальона, построенные в ротные колонны, под командой Шамрая, с двумя 12-фунтовыми карронадами двинулись к станице. Утверждается, что неприятель смог занять только одну из куртин крепости и под огнем русских стрелков был вынужден отступить, оставив на берегу одного погибшего, окровавленный штуцер, ракеты и много зажигательных факелов[668].

В то же время командующий британским соединением в Азовском море в своем рапорте на имя сэра Лайонса сообщает, что группа англичан-поджигателей была совсем небольшой и состояла всего из 12 человек: лейтенанта Кэмпиона с «Везувия», лейтенанта Роули с «Керлью», младшего лейтенанта Мейна со «Своллоу», плотника Хэймана с «Керлью», четверых морских пехотинцев и еще четверых матросов. По утверждению коммандера Осборна, отряд английских моряков беспрепятственно предал огню все деревянные крепостные строения, казармы, орудийные платформы, казенные здания, запасы хлеба и фуража и вернулся назад без единой потери. Командовавший десантной партией лейтенант Кэмпион оставил следующее описание Петровского укрепления: «Крепость такая же огромная, какой она видится с наших кораблей. Укрепления состоят из двойного бруствера с тремя траншеями; во внешней траншее расположено множество стрелковых ячеек. На батареях пробиты амбразуры для шестнадцати орудий, два из которых, по всей видимости, крупнокалиберные. Платформы были уже готовы, но сами орудия еще не прибыли или же неприятель успел их эвакуировать»[669].

Согласно судовому журналу английского флагманского шлюпа после окончания перестрелки на суше и по возвращении гребных судов в 2:30 пополудни союзные пароходы ушли в северо-восточном направлении, в то время как российские рапорты говорят о том, что канонада не умолкала вплоть до 6 часов вечера. В разных частях станицы в войсковых и частных постройках вспыхнули пожары, которые быстро распространялись из-за сильного ветра, но, как сообщает Косолап, несмотря на бомбардировку, казаки бросались тушить горящие войсковые здания и успели некоторые из них спасти. Потери защитников Петровского составили двое раненых и три контуженных казака. Церковь Святителя Николая была сильно повреждена в нескольких местах, а ее 42-пудовый колокол был разбит осколком разорвавшегося снаряда. Сгорела большая часть строений: 53 казачьих дома и 17 войсковых зданий, в том числе каменный дом с мезонином для помещения наказного атамана, дом войсковой канцелярии и здание училища. Войсковое правление было переведено в станицу Новоспасовскую, расположенную на реке Берда в несколько большем отдалении от морского берега[670].

Оставив винтовой шлюп «Своллоу» для наблюдения за крепостью, англо-французское соединение разделилось на несколько отрядов и направилось уничтожать рыбные заводы, баркасы, рыбацкие снасти, соленую рыбу и другие припасы сразу у нескольких прибрежных населенных пунктов — у Белосарайской косы, в устье реки Берда, а также около Кирилловки и Горелого.

«Сей час получил я донесение из Мариуполя от командира казачьего № 66-го полка подполковника Кострюкова, что 4-го июля в 5½ часов пополудни десять неприятельских пароходов показались в Азовском море из-за Белосарайской косы», — сообщается в рапорте походного атамана берегов Азовского моря Краснова[671]. Как свидетельствует судовой журнал парового шлюпа «Везувий», вечером 4(16) июля английские гребные суда произвели высадку на берег десанта, уничтожившего на Белосарайской косе несколько рыбных заводов со всеми принадлежностями[672]. В то же время многочисленные российские донесения настаивают на том, что десант в числе 50 человек на четырех баркасах был встречен ружейным огнем казаков и обратился в бегство. Сожжение же выстроенных из камыша и соломы рыбацких хат и нескольких рыбоспетных сараев объясняется тем, что данные разрушения произвели не высадившиеся партии поджигателей, а пущенные с гребных судов конгревовые ракеты: «…в сумерках эскадра эта произвела пожар на этой косе»[673].

Истребление связанной с рыболовным промыслом инфраструктуры было вызвано тем, что, по сведениям англичан, значительная часть рыбы, выловленной и заготовленной на западном побережье Азовского моря, отправлялась в Симферополь для российской армии в Крыму[674]. В этой связи британские историки практически единогласно сходятся во мнении, что подобные операции нанесли сильный удар не по мирным жителям, а по снабжению русских войск.

Ранним утром 5(17) июля флагманский пароход англичан взял на буксир канонерки «Фэнси» и «Боксер», после чего все соединение развело пары и выдвинулось вслед за ним в северо-восточном направлении. В 8:00 утра судовой журнал «Везувия» зафиксировал подход соединения к Мариуполю, где, получив сведения о наличии больших запасов хлеба и фуража на противоположном берегу — в населенном пункте Глафировка, — командующий офицер распорядился взять курс на восток-юго-восток.

В 2 часа пополудни англо-французское соединение появилось на ейском рейде. «Везувий», «Своллоу» и французские «Милан» и «Муэтт» стали на якорную стоянку далеко от берега, а к самой Глафировке коммандер Осборн направил семь английских пароходов — «Керлью», «Джаспер», «Фэнси», «Грайндер», «Боксер», «Крекер» и «Рэнглер» со шлюпками «Везувия» и «Своллоу» на буксире[675]. Общее командование над этим соединением было передано коммандеру Роули Ламберту, которому было поручено произвести рекогносцировку большими силами и по возможности уничтожить все запасы провианта и фуража в этой местности[676].

Как сообщает командир Донского казачьего № 59 полка, приблизившись к берегу, матросы на вражеских яликах увидели казаков и повернули назад. От Глафировки англичане направились к Найденной косе, где в камышах возле рыбных заводов в засаде расположилась казачья сотня есаула Логинова. Вот как полковник Яковлев описывает то, что произошло дальше: «Четыре (парохода. — А. М.) стали в боевой порядок против означенных амбаров, зажгли их, равномерно зажгли и стоящий там же помещичий дом с пристроем, и, кроме сего, во многие жительские дома попадали бомбы, но пожара в селении по скорому затушению огня не допущено»[677].

Еще более подробно обстрел описан в рапорте начальника Ейского отряда полковника Дорошенко: «…пять пароходов отделились и поплыли в Ейский лиман к помещичьему селению Глафировке, расположенному на правом берегу этого лимана, вблизи моря, на расстоянии от г. Ейска по прямой линии через лиман верстах в 8-ми. Из числа этих пароходов один остановился при входе с моря в лиман, а последние четыре расположились у самого берега, при сказанном селении, на таком расстоянии один от другого, что линия, занятая ими, равнялась всему протяжению прибрежной части селения. Здесь они простояли спокойно не более четверти часа, а потом четыре парохода открыли пушечную стрельбу и начали пускать ракеты, направив часть выстрелов по селению, а часть по набережной, где были расположены частные хлебные магазины, отчего вскорости таковые загорелись и все истреблены огнем. Что же относится до селения, то таковое, как известно мне по частным, но верным сведениям, не потерпело ни малейшего вреда, потому что бомбы, пущенные неприятелем, то перелетали оное, то ударялись в скалистый берег. Канонада эта продолжалась около двух часов, потом прекратилась, и все эти пароходы возвратились к последним четырем, стоявшим на якоре в море при г. Ейске»[678].

Коммандер Осборн в своем донесении на имя контр-адмирала Лайонса представил события совсем иначе — проведенная рекогносцировка не подтвердила информацию о наличии каких-либо припасов в Глафировке, зато само селение, равно как и южный берег Ейского лимана, «кишели» кавалерией (seemed swarming with Cavalry)[679]. В связи с этим англичане ограничились обстрелом самой косы, где высаженный ими десантный отряд уничтожил дом помещика Ростовского уезда подполковника Нарецкого, пять хлебных амбаров и запасы рыбы. В устроенных на морском берегу амбарах ими было сожжено около 8 тысяч четвертей пшеницы. При этом ни Краснов, ни Дорошенко, ни Яковлев ни словом не обмолвились о высадке поджигателей противника на Найденной косе[680].

Любопытные подробности действий англичан и казаков сообщаются в отношении, отправленном на имя российского министра внутренних дел: «5-го июля около 12 часов пополудни замечен был на западе Азовского моря в довольно объемистом пространстве дым. Через непродолжительное время ясно обозначилось, что по прямому направлению к местечке Глафировке шли неприятельские пароходы, которые на расстоянии около 15 верст от берега, за оконечностью Ейской косы, остановясь имели между собой переговоры. Всех пароходов оказалось больших 5 и малых 6. В два часа пополудни отделились 3 парохода больших и 4 малых и направились к берегу местечка Глафировки. Подойдя на близкое расстояние к берегу, большие пароходы остановились (из них один почти у самого берега выше кладбища), а малые ходили в разных направлениях около берега вверх к деревне Водяной балке и в Ейский лиман, далее находящихся на Найденной косе рыбных заводов. Около 4 часов от одного парохода, остановившегося против выезда с берега в Глафировку, начали отходить два катера, имея на одном из них белый переговорный флаг. В это время по распоряжению находящегося в местечке Глафировке командира Донского № 59 полка подполковника Яковлева поскакали на Найденную косу два казака, где зажгли два амбара, бывшие с пшеницей, в одном принадлежащую ему, Нарецкому, а в другом ейскому 1-й гильдии купцу Михаилу Метаксе…»[681]

Тем не менее, несмотря на то что казаки упростили англичанам выполнение задачи, те не сочли дело оконченным. Вот что сообщается с места событий: «Как только показалось пламя на амбарах, то в то же время спущен белый флаг с плывшего к берегу катера, а с пароходов открыли пальбу по местечку Глафировке бомбами, ядрами и ракетами. Находящиеся в Глафировке казаки удалились за сад и гумно, состоящие в дальнем расстоянии от жилища, а упомянутые два катера пристали к берегу Найденной косы против хлебных магазинов и рыбных заводов. Вышедшие из них на берег 24 человек неприятелей зажгли принадлежащие г. Нарецкому, сверх означенных двух амбаров, три деревянные амбара, в которых находилась пшеница таганрогского 1-й гильдии гостя, австрийскоподданного Трипковича и означенного ейского 1-й гильдии купца Метаксы, деревянный дом с находящимися при нем деревянными амбарами и другими пристройками, две деревянные рыболовные избы и один дуб, употреблявшийся для погрузки пшеницы, рыбный деревянный балаган с принадлежавшими к нему заведениями, и потом, поймав на косе более 10 гусей и застрелив там же одного поросенка и взяв это с собою, отправились на пароходы…»[682]

О том, что визит англичан был непродолжительным, свидетельствует и вахтенный журнал «Джаспера» — из него следует, что примерно в 3 часа пополудни этот боевой корабль вместе с «Керлью», «Рэнглером» и гребными судами вошел в Ейский лиман и направился к Глафировке, однако уже час спустя все они вернулись назад. В 4:30 пароход лейтенанта Хадсона взял на буксир шлюпки «Керлью» и отправился на соединение с «Везувием», прибыв к месту назначения в 6:30 вечера. Еще час спустя вахтенный на английском флагманском шлюпе зафиксировал возвращение остальных пароходов[683].

На другой день, 6(18) июля, к Бердянску подошли два английских парохода, открыли по городу сильную пальбу, а затем, как утверждается, произвели высадку десанта, который попытался пробраться в город. Походный атаман генерал-лейтенант Краснов сообщает, что навстречу неприятелю были направлены спешенные казаки второй сотни Донского № 62 казачьего полка под командованием есаула Касьянова, отбросившие высадившийся десант[684]. Из данного донесения, как и из многих других официальных российских реляций о действиях союзных военно-морских сил, создается ощущение их нелепости и бессмысленности, поэтому причина появления этих пароходов на бердянском рейде становится нам понятна из британских документов.

В тот день перед городом действительно показались два корабля — парусный транспортный корабль № 228 «Гланс», на котором находились специальный водолазный аппарат и взрывные устройства, а также прикрывавший его боевой корабль — винтовая канонерская лодка «Бигль» под командованием лейтенанта Хьюэтта. Англичане предприняли вторую попытку уничтожения русских пароходов, лежащих на дне Бердянского залива, однако команде неприятельских водолазов удалось взорвать лишь один из четырех остовов, полностью уничтожив корпус корабля и его машинное отделение. Их дальнейшей работе вновь помешал град ружейных пуль: «В тот момент, когда мы готовы были уничтожить второй пароход, невидимый противник опять поприветствовал нас с берега градом пуль Минье, часть из которых пролетели над нашими головами, а другие дали недолет». Это вынудило Джона Дина вернуться на борт «Бигля» и покинуть гавань. Ни слова о попытке высадить на берег десантную партию в иностранных источниках найдено не было[685].

В этот же день, 6-го (18-го) числа, французские корабли ушли к Камышеватской и Обиточной косам, а английская группировка переместилась севернее, в Таганрогский залив.

Четыре парохода и несколько шлюпок под командованием коммандера Кроферда направились к Кривой косе, расположенной на полпути между Таганрогом и Мариуполем и славившейся хорошей рыбной ловлей. В этом месте было сосредоточено множество рыбных заводов, рыбацких хижин, запасов сушеной рыбы, баркасов и снастей — все то, что подлежало уничтожению согласно июльской директиве сэра Лайонса. Руководивший обороной этого места командир Донского казачьего № 70 полка подполковник Степан Демьянов распорядился вывести с Кривой косы всех рыбопромышленников, скот и все имущество, разместив в камышах и между сараями казачью сотню под командованием старшины Афанасьева.

Подошедшее к берегу соединение разделилось на две части — коммандер Кроферд перешел на «Грайндер», который вместе с «Крекером», «Боксером» и шлюпками «Везувия», «Керлью» и «Фэнси» открыл стрельбу по косе с западной стороны, а шлюп «Своллоу» подключился к обстрелу с восточной стороны. Англичане вели перекрестный огонь бомбами, ядрами и ракетами и быстро подожгли легковоспламеняющиеся постройки. Вынудив казаков отступить, англичане предприняли высадку десантных отрядов для ручного поджога уцелевших рыболовецких хозяйств и расположенных в верхней части Кривой косы казенных амбаров. Судовой журнал «Своллоу» свидетельствует, что в 10 часов утра Фредерик Кроферд отправил к берегу гичку и ялик в числе прочих шлюпок для поджогов хат, и ровно час спустя все строения на берегу были объяты пламенем[686]. Отрядами поджигателей командовали коммандер Кроферд, лейтенанты Гамильтон, Таунсенд, Роули, Гриллс и Саливан. Среди наиболее отличившихся в уничтожении древесины, сетей, лодок и хат были отмечены штурман Олдрич со «Своллоу», артиллерийский офицер Дир с «Керлью» и артиллерийский офицер Виндзор со «Своллоу»[687].

Тем не менее, описывая данные события, командовавший обороной этой местности генерал-лейтенант Иван Краснов умолчал о высадке англичан на косе, утверждая, что противник предпринял только бомбардирование, продолжавшееся с 11:00 до 5 часов вечера[688]. Видя, что казаки не могут спасти строения, Демьянов отдал приказ старшине Афанасьеву покинуть косу и отойти к казачьему хутору Обрывскому. После окончания обстрела все боевые суда противника ушли в море и стали напротив Кривой косы, на расстоянии 10 верст[689].

Походный атаман берегов Азовского моря описывает появление в тот же день, 6(18) июля, трех английских пароходов под Таганрогом: около 1:00 пополудни одна из канонерских лодок, делая по пути промеры, приблизилась на две версты к Воронцовской пристани и выпустила шесть ядер, три ракеты и несколько гранат по различным частям города. Поскольку корабль находился вне зоны досягаемости русских полевых орудий, Иван Краснов распорядился не открывать ответный огонь. Сделав несколько выстрелов по Таганрогу, пароход под английским флагом развернулся и малым ходом отошел обратно в море, делая на своем пути промеры[690].

В этот же, уже насыщенный событиями день в 9 часов утра в Таганрогском заливе села на мель винтовая канонерская лодка «Джаспер». На этот раз англичанам повезло — по команде лейтенанта Хадсона был заведен стоп-анкер, обороты двигателя увеличили, и пароход удалось сравнительно быстро снять с мели[691].

В 10:00 до полудня командующий британским соединением в Азовском море перешел на «Джаспер» и отправился на его борту разведать местность в районе устья реки Миус. Английская канонерка смогла подойти на расстояние примерно полутора миль к бывшей Семеновской крепости — старинному полуразрушенному укреплению времен Петра I, обозначенному на неприятельских картах как «форт Теменос». Коммандер Осборн рассмотрел в подзорную трубу протяженное земляное укрепление, окруженное рвом, но без амбразур для орудий. В 1:30 пополудни «Джаспер» сделал несколько выстрелов по форту, и, поскольку ответного огня не последовало, английский офицер сделал вывод, что крепость заброшена. В 3 часа дня канонерская лодка взяла курс на юг для соединения с основными силами у Кривой косы. Шерард Осборн решил вернуться сюда на следующий день, чтобы провести рекогносцировку на предмет наличия каких-либо мостов[692].

Подход «Джаспера» к устью Миусского лимана не остался незамеченным — донесение о появлении английского парохода около Семеновского поста поступило от командира Донского казачьего № 76 полка полковника Кушнарева из слободы Алфераки, расположенной в 12 верстах от Таганрога. В тот же день туда оперативно перебросили две казачьи сотни под командой войскового старшины Войнова[693].

На следующий день, 7(19) июля, в 8 часов утра к устью Миуса направились пароходы «Керлью», «Крекер», «Боксер» и «Джаспер», взявшие на буксир шлюпки «Везувия». В 2 часа пополудни английское соединение прибыло к месту назначения и стало на якорную стоянку, выбрав удобные огневые позиции[694]. Вверх по течению под прикрытием орудий винтовых канонерских лодок отправилось несколько гребных судов. Гичками командовали сам Осборн, а также коммандер Ламберт, лейтенанты Роули, Гриллс и младший лейтенант Табюто. Как оказалось, англичане несколько ошиблись относительно «незаселенности» старого укрепления Петровских времен. В своем рапорте на имя контр-адмирала Лайонса Шерард Осборн сообщает: «Войдя в фарватер и подойдя к форту Теменос, расположенному на крутой насыпи высотой 80 футов, мы обнаружили, что сверху через ров и бруствер крепости за нами наблюдает большой отряд конных и пеших казаков»[695].

В укреплении стоял пост Донского казачьего № 76 полка, а совсем неподалеку располагалась казачья сотня под командованием войскового старшины Войнова. Согласно рапорту походного атамана Ивана Краснова около 2:30 пополудни четыре английских парохода открыли огонь у переправы на Миусе и сбили разгонный пост, который отступил к слободе Платовой-Матвеевке[696]. Эти же корабли произвели обстрел хутора Семеновского на Беглицкой косе и самого Семеновского укрепления. Как свидетельствует судовой журнал «Боксера», в ходе истребления десантными партиями деревянных хат стрельба канонерок носила только эпизодический характер[697].

Убедившись в отсутствии каких-либо мостов и встреченные ружейным огнем казаков, все три отправленные англичанами гички вынуждены были повернуть назад. В качестве компенсации или наказания за безрезультатно потерянное время Осборн послал на противоположный — правый — берег Миусского лимана шлюпку «Керлью» под командованием лейтенанта Чарльза Роули[698]. Там англичане сожгли дотла большой рыбный завод, лодки и прочее принадлежавшее генерал-майору Маркову имущество на общую сумму свыше 10 000 рублей серебром[699].

В 5 часов пополудни «Крекер» и «Боксер» взяли на буксир вернувшиеся гребные суда и ушли в район Кривой косы на соединение с флагманским «Везувием». Спустя полчаса туда же направился «Керлью». В 7:30 вечера, потеряв 4 часа на поиски утерянных верп-анкера и перлиня, за ними следом ушел и «Джаспер»[700].

Вечером основная часть английского соединения проследовала в район Чубурской косы, к селу Маргаритовке. Все население этого небольшого местечка составляло около 500 человек. В Маргаритовке располагались Благовещенская церковь, кирпичный завод, ветряные мельницы, питейный дом, помещичьи хозяйственные дворы. В окрестностях села имелись различные жилые и хозяйственные постройки: в 4 километрах — пчельник, в полукилометре — хутор из деревянных изб; а на Чубурской косе работали рыбные заводы, состоявшие из деревянных изб и холодильника.

В июле 1855 года командир французского парохода «Муэтт» Лаллеман оставил небольшое описание села со стороны моря: «Южнее устья Дона и практически на противоположной стороне от Таганрога расположен небольшойгородок Маргаритовка, чья замечательная церковь хорошо заметна с дальнего расстояния на фоне окружающих ее низин. Она служит хорошим ориентиром, обозначая начало Чубурской косы, простирающейся на 8 миль к северо-востоку от Чубурского мыса. При пеленге на церковь 25 градусов к зюйду от оста, а на [таганрогский Успенский] собор — 41 градус к норду, корабль находится в том самом месте, где русскими был установлен бакен черного цвета, обозначающий оконечность косы…»[701]

В то время как основная часть английского соединения находилась в северной части Таганрогского залива, несколько боевых кораблей продолжили действовать в районе Кривой косы. 7(19) июля два парохода стали на якорь недалеко от поселка, расположенного на берегу Азовского моря, в двух километрах от хутора Кирпичева и принадлежавшего командиру Донского казачьего № 24 полка, подполковнику Краснушкину. С весны 1855 года за оборону побережья в этом районе отвечала сотня Донского казачьего № 66 полка под командованием есаула Тарасова. В ходе всей летней кампании этот сотенный командир проявил большую активность в противодействии любым попыткам неприятеля высадиться на берег для поджога имущества. Для Ивана Тарасова это было не просто место службы или временной дислокации, а в самом прямом смысле родной поселок. Будучи помещиком Миусского округа, он был владельцем Кирпичева, где к тому же проживало его семейство — молодая жена и мать[702].

Согласно донесению подполковника Кострюкова около 10:30 утра на рейде Мариуполя крейсировали три английские канонерские лодки. В 11:00 один из пароходов («Грайндер») подошел к хутору Краснушкина на полпушечный выстрел от берега и послал шлюпку с поджигателями для истребления расположенных там запасов хлеба и фуража[703]. Хорошо ориентируясь на местности, Тарасов незаметно пробрался вместе с половиной вверенных ему солдат по дну глубокого оврага к скрытому месту недалеко от морского берега, где русскими была устроена засада. Не добившись никакого результата стрельбой с кораблей и не видя причин остерегаться сопротивления высадке десанта, гичка подошла поближе к Краснушкину и на берег высадился небольшой отряд поджигателей во главе с лейтенантом «Грайндера» Гамильтоном.

Как утверждают отечественные источники, высаженные на берег 40 англичан были встречены ружейным огнем защитников поселка, после чего обращены в бегство, причем двух неприятельских матросов есаул Тарасов догнал в море и, будучи по колено в воде, собственноручно изрубил своей шашкой. Английский корабль, именуемый в русском рапорте как «большой пароход» (вероятно, шлюп «Везувий»), подошел ближе к берегу и осыпал казаков и отступающий отряд картечью, в результате чего, как утверждается, от стрельбы по своим были убиты или ранены еще два моряка противника. Об этом эпизоде Крымской войны упомянул не только Иван Краснов, но и такой авторитетный российский военный историк, как генерал Модест Богданович[704]. Пятнадцать орудийных выстрелов, сделанные англичанами по хутору, были неудачны и не принесли никакого ущерба, в то время как попытка высадить десант стоила им, согласно донесению есаула Тарасова, до шести человек убитыми и ранеными[705].

Ничуть не умаляя значения этого события и правильности мер по обороне побережья, принятых русским сотенным командиром, следует отметить ряд неточностей. И английский, и русский рапорты сходятся в том, что к берегу была направлена только одна лодка с десантом. Как свидетельствуют документы, даже на больших шлюпках с линейных кораблей (задействованных в июне 1855 года в Азовском море) вмещалось 27–30 десантников, кожуховый бот «Везувия» принимал на борт до 15 матросов, но для малых десантных операций чаще всего применялись гички — небольшие гребные суда, где экипаж составлял 4–6 матросов. Любопытные сведения о высадке англичан у поселка Кирпичева приводит Харитон Попов, защищавший азовские берега в рядах Донского казачьего № 68 полка. Будущий донской краевед и публицист указал несколько иную численность неприятельского десанта. В своем письме родителям, посланном спустя несколько дней после событий, он говорит об этом в таких выражениях: «На лодочке подъехали 12 человек к берегу, 10 человек вышли на берег и хотели зажечь этот поселок»[706]

Не исключено, что лишний ноль в оценке численности противника принадлежит перу Ивана Краснова, отвечавшего за оборону всего Приазовья. Командующий соединением «цивилизованной» державы в Азовском море, в свою очередь, пожаловался контр-адмиралу Лайонсу на то, что англичанам не удалось безнаказанно сжечь мирный приморский хутор: «Гуманность лейтенанта Гамильтона не позволила ему открыть огонь по беззащитному, как ему показалось, городку, что чуть было не повлекло за собой гибель экипажа шлюпки». Рапорт за подписью коммандера Осборна свидетельствует о том, что ни командовавший гичкой офицер, ни матросы «Грайндера» от ружейного огня казаков не пострадали[707]. Выходит, что гуманность проявил есаул Тарасов, а вот противник, как мы узнаем уже из августовских событий, никакого урока из этой засады не извлек.

Днем шлюп «Своллоу» переместился из района Кривой косы к восточному побережью Азовского моря. Корабль коммандера Кроферда крейсировал вдоль побережья в районе кос Чубурской, Долгой и села Маргаритовки, занимаясь рекогносцировкой и промерами глубин. Вечером туда же прибыла основная часть соединения Осборна — в 8:15 пополудни «Везувий», «Крекер» и «Боксер»; через четверть часа — «Керлью» и последней в 9:53 вечера — винтовая канонерская лодка «Джаспер»[708]. Прибытие английских боевых судов было зафиксировано и в рапортах войскового дежурства. «Пять неприятельских пароходов появились часу в 1-м пополудни от правого берега Азовского моря, крейсируя против селений: Сазальника, Порт-Катона и Старой Маргаритовки, из коих четыре, возвратясь, сделали направление к Мариуполю, а последний один приметно занимался промером глубины», — свидетельствует донесение, отправленное из Глафировки[709].

В тот же день, 7-го (19-го) числа, в западной части Азовского моря отдельно от основной части английского соединения действовал отряд кораблей под командованием лейтенанта Хортона. Неприятельские пароходы подошли к Геническу, открыли огонь по оставленному жителями местечку и подожгли ракетами Конгрива запасы фуража, а также неминуемо отдельные дома и строения. Вечером несколько бомб попали в церковь во имя Успения Пресвятой Богородицы, произвели пожар и обрушили ее своды, после чего уцелела только деревянная колокольня[710].

Вот что мы читаем о событиях того дня на страницах подробного рапорта, составленного подполковником Лобановым-Ростовским: «В тот же день 7-го июля собрались с утра перед Геническом две большие канонерские лодки и одна меньшая; на взморье стояли два винтовых суда. С самого начала неприятель обнаружил намерение производить в местечке пожары; он кидал множество ракет по скатам крутого берега к песчаной низменности, прилегающей к морю, где находились стога соломы. Многие загорелись и зажгли соседние дома, и дым ветром с моря несло на самое местечко; огонь был снизу близок от строений, где стоял караул и резерв днем. Суда стреляли тотчас на те места, где показывалось пламя, потому, несмотря на некоторые просьбы, я запретил тушить, предпочитая вывести дальше солдат, если здания загорятся, чем подвергнуть верной и бесполезной потере, тем более что мы не имели никаких гасительных средств. Продолжая это занятие целый день, неприятель успел зажечь довольно много соломы и несколько домов в местечке. Около 9 часов вечера, когда стемнело, три бомбы, пущенные на церковь, в моих глазах упали и разорвались внутри ее в короткое между собой время. Почти мгновенно заклубился черный дым, и скоро пламя объяло весь храм, который горел удивительно ярко, как бы освящая все небо, и на голубом своде среди пламени, и над ним высоко сиял позолоченный крест. Ветер, к счастью, стих, огонь не перешел дальше, свод церковный рушился и пожар стал угасать. Все остальные зажженные в местечке дома и солома догорали тихо, оставивши одну золу к утру. Но неприятель стрелял, пока не погасли огни. На другой день рано утром я пошел прямо к церкви; войдя на площадь, я едва поверил своим глазам, увидев в ограде церковной позолоченный крест, который казался стоящим на уцелевшем черном куполе церкви, упавшем вниз. Но подойдя ближе, я заметил мой обман, было чудо другого рода: колокольня, составленная из черных деревянных столбов, поддерживающих черный купол, на котором сиял крест, осталась цела и невредима в 5 шагах от погоревшего храма. Несколько солдат благоговейно молились в ограде»[711].

Во избежание напрасных потерь командовавший обороной Геническа князь Лобанов-Ростовский заблаговременно распорядился вывести вверенные ему войска из местечка. Несмотря на уход русских, высадки англичане не предприняли. Как сообщает в своем донесении русский военачальник, в третьем бомбардировании местечка участвовали пять кораблей — три канонерских лодки и два винтовых судна. В английских рапортах нет точного перечня пароходов, подошедших к городу, но достоверно известно о том, что в этот район англичанами был направлен «Клинкер»[712]. Поблизости действовали два французских парохода, «Рэнглер» и «Бигль», которые также могли присоединиться к обстрелу.

9(21) июля найденный моряками «Ардента» и «Рэнглера» фарватер позволил обоим боевым судам приблизиться к Арабатской крепости на расстояние 800 ярдов. С момента бомбардирования Арабата союзной «летучей эскадрой» 16(28) мая стены укрепления были исправлены от повреждений и проделаны следующие работы: окончили эскарповую одежду камнем, был утолщен бруствер укрепления, насыпан с двух фасов гласис, траверсами разделены орудия, а противоположные морскому фасу прикрыты насыпью. На пятом бастионе разобрали каменную стену и на ее место насыпали бруствер. Кроме того, построили 5 блиндажей: 4 для помещения двух казачьих батальонов и один для больных и раненых. Находившиеся в укреплении турецкой постройки пороховые погреба были вновь блиндированы бревнами, фашинами и насыпью; ров углубили на полтора аршина. Для зимовки гарнизона построили бараки[713].

«Ардент» бросил якорь со стороны запада-юго-запада (направление на мечеть) на глубине 21 фут, а «Рэнглер» подошел к Арабату со стороны запада-северо-запада, после чего англичанам удалось успешно произвести ближнюю рекогносцировку укрепления[714]. Лейтенант Хортон представил своему командованию подробный отчет с приложением детального плана русской крепости. По наблюдениям английского офицера, самые крупнокалиберные орудия были размещены в бастионе, а также в полубастионах. Остальные пушки Арабатской крепости имели меньшую дальность стрельбы. По подсчету англичан, в общей сложности в сторону моря было направлено 17 орудий, четыре из которых были предположительно сняты с амбразур на куртине и недавно установлены на лафеты у новых ворот, чтобы усилить изначально самую слабую сторону крепости. Форт окружал широкий и глубокий ров с каменным эскарпом, стена которого была чуть выше местного горизонта земли. Над валами бастионов и полубастионов были размещены мешки с песком и землей, укрепленные фашинами. По линии вала между полубастионом и кавальером велось строительство мерлонов.

Уильям Хортон отметил, что северный фас кавальера был облицован хорошей свежей кладкой, в то время как фас с юго-западной стороны был заметно более обветшалый. Параллельно этому фасу английский офицер рассмотрел контргард с бруствером для стрелков. На территории крепости и во рву под кавальером были устроены устойчивые к попаданию бомб блиндажи из фашин и земли, из труб которых шел дым. Около западного рва был прокопан новый фундамент, в котором велось какое-то строительство. По предположению английского офицера, пороховой погреб находился около бастиона и крытой потерны. На расстоянии пяти или шести миль от моря, близ деревни, неприятельские наблюдатели рассмотрели более крупный военный лагерь. Хортон и Бергойн видели, как русские солдаты прибыли по тревоге в крепость через ров в ее западной части. По сильно завышенной оценке английских офицеров, гарнизон Арабата составлял порядка 3–4 тысяч регулярных войск и казаков, а также около 150 моряков, вероятно, служащих в качестве орудийной прислуги.

Подводя итоги проведенной разведки, командир «Ардента» подчеркнул, что с момента майского обстрела русскими были приложены все усилия для укрепления западной стороны крепости, которая на тот момент была самым уязвимым местом. За счет этого была ослаблена восточная сторона, и в случае обстрела со стороны моря Хортон рекомендовал, чтобы мелкосидящие канонерские лодки вели стрельбу по Арабату с дальнего расстояния. Таким образом, по его мнению, они могли атаковать с тыла орудия северного фаса, расположенные вблизи порохового погреба, в то же самое время оставаясь вне досягаемости русских канониров[715].

Получив сведения о безуспешных попытках довершить истребление затопленных русских пароходов, почти все корабельное соединение Осборна отправилось к Бердянску для подрыва трех не уничтоженных остовов. «Нескрываемое желание русских сохранить целостность паровых машин этих четырех судов только усилило решимость командующего британской эскадрой их уничтожить», — сообщает в своем рапорте инженер Дин[716].

Вечером 9(21) июля, около заката солнца, 8 неприятельских пароходов подошли к городу, обстреляли его верхнюю часть и произвели высадку десанта для поджога домов в предместье Лизки. На следующий день, 10-го (22-го) числа, английские корабли стали в боевой порядок бортами к городу и произвели массированный обстрел западной окраины Бердянска, «выпустив до 1000 пушечных выстрелов, бросая из оных 2-пудовые ядра, брандскугели, картечь и ракеты, которыми сожжено в городе 8 амбаров с пшеницей до 25 тысяч четвертей, церковь получила три значительные раны ниже купола, но стены насквозь не пробиты, и несколько домов и строений тоже ранены и сожжены; а у предместья города, в слободке так называемой солдатской, сожжено до 200 домиков с пристроем и 3 ветряные мельницы». Помимо православного собора огнем пароходов была также повреждена лютеранская церковь.

Последствия обстрела города представлены и в рапорте подполковника Понсета: «Следы пожара видны преимущественно в предместье Лизки, нераздельном с городом, и к западу от него; половина которого сгорела; сгоревшие дома почти все небольшие, из земляного кирпича, были покрыты камышом и принадлежат беднейшей части жителей. В прибрежной части города, недалеко от пристани, сгорели и повреждены некоторые каменные дома и магазины… Сгоревшие дома до сих пор не починяются, вероятно потому, что жителям не разрешено возвратиться в город. Как земляные стены домов предместья Лизки уцелели, то дома эти могли бы еще быть сохранены, если бы вовремя были покрыты; в противном случае стены должны развалиться от сырости, от чего увеличивается затруднение приютить большое число бездомных в продолжение зимы…»[717]

Вечером того же дня и утром 11(23) июля команда специалистов господина Дина завершила свою работу, взорвав три последних остова. Помимо этого с корпуса «Молодца» англичане подняли один предмет: «Прошу позволения сообщить также, что мне удалось целиком и без повреждений снять большую дымовую трубу с палубы корабля русского адмирала. Сейчас она находится на борту "Гланса" на тот случай, если будут повреждены или сбиты трубы пароходов флота Ее Королевского Величества. Если же она не нужна для этой цели, то ее можно оставить в Вашем распоряжении или в распоряжении главнокомандующего — в качестве военного трофея в знак победы над русским военно-морским флотом и снятого с русского адмиральского корабля, затопленного в собственных территориальных водах»[718].

Позднее, этим же днем, под прикрытием орудий «Везувия», «Керлью», «Везера», «Боксера» и «Фэнси» на берег вышли десантные отряды под командованием коммандеров Осборна, Ламберта, а также лейтенантов Кэмпиона, Хьюэтта и Марриета. В отсутствие старшего офицера начальство над английским соединением было передано командиру шлюпа «Керлью», лейтенанту Чарльзу Роули. Согласно описанию высадившегося на берег Шерарда Осборна сам Бердянск представлял собой не что иное, как одно большое зернохранилище (the whole place might be considered little else than a general granary). В донесении на имя британского главкома сообщалось, что в каждом обысканном амбаре матросы находили до 200 тонн зерна[719]. Действия англичан описаны в рапорте портового начальника Бердянска: «11-го числа к 5 часам пополудни вновь усилена бомбардировка, и четыре парохода, подвигаясь вдоль берега, по левую сторону пристани, обстреливали ближайшие дома к берегу ядрами, бомбами и даже картечью и, высадив на берег несколько человек, зажигали ближайшие к берегу дома…»[720]

11-го (23-го) числа в 6 часов пополудни пушечные выстрелы прекратились, и неприятельские корабли ушли в море в направлении Керчи. Жестокая бомбардировка и поджог западной части Бердянска были предприняты не для прикрытия работы английских водолазов и вовсе не для того, чтобы выбить русских стрелков с позиций, а исключительно в качестве показательной акции. В своем рапорте на имя контр-адмирала Лайонса командующий британским соединением обосновал свои действия следующим образом: «Неприятель дважды открывал огонь из зданий на западной окраине Бердянска по нашим специалистам (водолазам. — А. М.) в тот момент, когда те миролюбиво (sic!) и без какой-либо охраны работали. В связи с этим я решил, что за такую постыдную линию поведения следует сурово проучить город, который мы ранее щадили под предлогом его беззащитности»[721].

Опубликованный в британской прессе рапорт Осборна хорошо прокомментировал корреспондент «Северной пчелы»: «Возможно ли так смеяться над публикой и правительством, называя мирным занятием истребление и взрыв кораблей, называя русских варварами за то, что они хотели помешать тому?» Автор, отправивший эту заметку в редакцию русской газеты из самого Бердянска, особо подчеркнул, что от бомбардировки и поджогов пострадали прежде всего иностранные негоцианты: торговые дома Иванича в Венеции, Тубино в Генуе, Луциха, Джентиле, Бонне и Купы в Ливорне, Генуе, Триесте и Марселе[722].

Подведем основные итоги первого месяца крейсерства соединения коммандера Осборна. Сожжение противником всего каботажного флота, равно как и уничтожение складов в прибрежных городах в ходе майских действий «летучей эскадры», не дали немедленного результата. Севастополь не сдавался, июньский штурм союзников окончился неудачей, а русские продолжили поставки провианта по суше. Это и обусловило постановку перед преемником кэптена Лайонса новых задач и перемещение эпицентра боевых действий в район Геническа и его окрестностей.

Во-первых, новый командующий соединением в Азовском море стремился добиться вывода с Арабатской стрелки всех русских войск и местных жителей и надежно перекрыть один из трех сухопутных путей поставок провианта в Крым.

Во-вторых, вслед за этим должно было последовать уничтожение Чонгарского моста и, следовательно, перекрытие второй стратегически важной «дороги жизни» русских.

В-третьих, перед группировкой, усиленной по приказу британского главкома еще семью пароходами, была поставлена задача «очистить побережье Азовского моря от всех рыбных хранилищ, рыбных заводов и мельниц, которые не служат для нужд проживающего там населения, а также от всего того, что способствует поддержке армии противника в Крыму»[723]. Особый акцент был сделан на необходимости уничтожения запасов сушеной рыбы, являвшейся, по сведениям англичан, незаменимым пунктом в рационе русских войск в течение длительных ежегодных постов, а также заменой других продуктов в любое время года.

Союзники активно эксплуатировали свое господство на море на протяжении июня-июля, практически беспрепятственно уничтожая все объекты прибрежной инфраструктуры. Для большей части проведенных за этот период операций им даже не требовалось объединять силы всего корабельного соединения — стационеры постоянно находились только в районе Геническа или Арабатской стрелки, в то время как остальные пароходы перемещались и рейдерствовали поодиночке или группами. Шерарду Осборну не было необходимости держать вверенные ему боевые суда соединенно, так как при этом он рисковал не использовать всех своих сил. Вместо этого он разделил их на несколько небольших отрядов, задействованных в разных частях Азовского моря, предоставив при этом каждому командующему офицеру свободу действий и ориентировав их лишь общей идеей обозначенных контр-адмиралом Лайонсом планов.

За первый месяц боевых действий корабельному соединению коммандера Осборна удалось установить почти полный контроль над Арабатской стрелкой. Полное прекращение сообщения с Крымом по этому пути произошло еще ранее, сразу после проникновения англо-французского флота в Азовское море. Тем не менее англичанам не удалось выполнить главную задачу — Чонгарский мост не был уничтожен. Ввиду отсутствия детального планирования, незнания фарватера и глубин Сиваша, после проведения нескольких рекогносцировок и неудавшейся диверсионной акции противник был вынужден отложить выполнение этого плана.

В список целей британского флота не попал только один, он же самый защищенный пункт на берегу Азовского моря — Арабатская крепость. Никаких враждебных действий в этом месте не предпринималось. Это было связано с тем, что, во-первых, подавление крепостной артиллерии требовало сосредоточения всех военно-морских сил англичан и французов при риске получения повреждений от огня русских орудий в ближнем бою, а во-вторых, даже в случае удачного нападения с высадкой экспедиционных сил это не создавало союзникам особых стратегических преимуществ, так как удержание этого передового пункта потребовало бы размещения там контингента, в то время как путь русским конвоям с провиантом уже по-любому был полностью перерезан севернее на косе Арабатская стрелка.

Вместе с тем серьезного улучшения обороноспособности побережья Приазовья за прошедший период времени также не произошло. Фактически единственным русским приморским городом, получившим в первой половине лета какую-то артиллерию, стал Таганрог, однако маломощные и недальнобойные пушки легкой полевой донской батареи никак не могли тягаться с тяжелыми десятидюймовыми (на «Везувии») или восьмидюймовыми[724] орудиями английских пароходов. Остальные города и села Приазовья и вовсе остались без какой-либо защиты от обстрелов с моря. Продолжавшееся на протяжении всего 1855 года прибытие дополнительных подкреплений не могло кардинально изменить соотношения сил, так как расположенные вдоль побережья казачьи войска могли в лучшем случае устраивать засады для воспрепятствования высадкам десантных партий противника, в то время как крупнокалиберной артиллерии пароходов противопоставить было решительно нечего.

Фактически в июле 1855 года главная проблема обороны берегов Азовского моря заключалась в безраздельном господстве англо-французского флота при отсутствии у защитников Приазовья артиллерии, способной на равных бороться с мощными корабельными орудиями неприятеля. Имевшиеся же в распоряжении русских военно-морские силы — два парохода («Таганрог» и «Надежда»), а также восемь гребных канонерок Азовской флотилии были ранее полностью переподчинены задаче местной обороны донских гирл. В то же время сама по себе защита устьев реки вовсе не обязывала русских полностью переводить флотилию к пассивной обороне и постановке боевых судов на якорь. Как свидетельствуют британские архивные источники, даже после создания запруд в гирлах Дона для прохода судов русскими был оставлен фарватер, и вооруженные карронадами гребные канонерки были свободны для активных операций. По меньшей мере нападение на одиночные английские пароходы и противодействие рейдерству неприятеля в Таганрогском заливе были вполне осуществимы, так как даже в случае неудачной атаки Азовская флотилия всегда могла отступить и укрыться снова в устье реки. Таким образом, занятая гребной флотилией чисто оборонительная позиция и отказ от активных операций на море стали, по мнению автора, еще одной ошибкой русского командования.

Исключением на фоне общей неблагоприятной картины стало продолжавшееся укрепление подходов к Ростову-на-Дону, обороне которого было придано особое значение. К лету в столице Войска Донского было сконцентрировано очень значительное количество казачьих войск, а путь вверх по Дону был надежно защищен орудиями батарей и стоявшими в реке гребными канонерскими лодками Азовской флотилии. В этот же период была заметно усилена численность Генического отряда, а для прикрытия подступов к Чонгарскому мосту по воде и по суше спешно начали создание укреплений и батарей.

Лето пятьдесят пятого года стало наиболее решающим периодом Крымской (Восточной) войны. Осадные работы союзников под Севастополем успешно продвигались вперед; основная часть российского Черноморского линейного флота лежала на дне, перегородив проход в Севастопольскую бухту; на бердянском рейде нашли свое последнее пристанище остатки отряда контр-адмирала Вульфа. С мая флаги союзников развевались над Керчью и Еникальской крепостью, защищавшими проход в Азовское море, в результате чего оно стало новым театром военных действий: города Бердянск, Геническ и Таганрог регулярно обстреливались пароходами «летучей эскадры», а вся прибрежная инфраструктура на протяжении нескольких месяцев методично подвергалась разорению. И вдруг, как гром среди ясного неба, сенсационное сообщение: 12(24) июля 1855 года в Таганрогском заливе Королевский флот Великобритании теряет свой новейший пароход! Эта история столь необычна, что заслуживает детального рассмотрения.

9(21) июля, находясь на борту парового шлюпа «Везувий», Шерард Осборн отправил контр-адмиралу сэру Э. Лайонсу депешу следующего содержания: «19 июля я провел рекогносцировку Таганрога на борту канонерской лодки "Джаспер". На возвышенности около госпиталя велось строительство новой батареи, но, несмотря на то что мы сделали в ее сторону два выстрела, ответа оттуда не последовало. В связи с этим я полагаю, что орудия туда еще не прибыли. Для того чтобы воспрепятствовать какому-либо грузообороту и беспокоить неприятеля в этой местности, я отдал приказ коммандеру Кроферду остаться в Таганрогском заливе с двумя канонерскими лодками в его подчинении»[725].

Совершенно очевидно, что коммандер Осборн ошибся в рапорте, указав неверную дату. Об этом же свидетельствует и судовой журнал «Джаспера». Командовал винтовой канонерской лодкой лейтенант Хадсон, один из лучших офицеров адмирала Лайонса, будущий контр-адмирал Королевского флота. 7(19) июля в 3:30 пополудни, т. е. всего час после начала обстрела Семеновского укрепления, этот пароход потерял верп-анкер и 4½-дюймовый трос, поиском которых его экипаж и занимался вплоть до 7 часов вечера. В 7:30 пополудни «Джаспер» отправился к Маргаритовке на соединение с остальными английскими кораблями, прибыв к месту назначения поздно ночью. Следующая запись в бортовом журнале судна сделана уже 8(20) июля: в 9 утра на «Джаспер», стоявший на якорной стоянке в районе косы Долгой, перешли командующий британским соединением в Азовском море коммандер Осборн, командир «Керлью» Ламберт и командир «Своллоу» Кроферд. Пароход с четырьмя офицерами на борту развел пары и направился к Таганрогу. Прибыв к городу, «Джаспер» открыл огонь по русской батарее и судам, строительство которых шло на берегу. В 1 час пополудни корабль покинул таганрогский рейд и ушел на соединение с основными силами англичан[726].

Вот что было донесено с места событий очевидцами подхода «Джаспера» к городу: «Несколько человек сидя за столом обедали на палубе и, как ясно видно было в трубу, начали попойку. В середине парохода, возле бомбической пушки 68-фунтового калибра, стояли канониры — и всякий раз, когда пирующие провозглашали тост, командир парохода кивал головой и раздавался выстрел… Так длилось до позднего вечера»[727]. В то же время, согласно записям городского жителя Алексея Скоркина, канонада с «Джаспера» продолжалась не более одного часа и по Таганрогу было выпущено всего несколько выстрелов[728]. Об этом же свидетельствует и рапорт самого походного атамана Ивана Краснова: «Сего числа [8(20) июля] пополудни в 1 час, неприятельский пароход под английским флагом подошел к Таганрогу на расстояние около двух верст от берега против Воронцовской набережной, сделал шесть выстрелов ядрами и гранатами и пустил три ракеты, что не причинило городу никакого вреда <…> После того пароход отошел от Таганрога обратно в море, малым ходом делая на пути своем промеры»[729].

В тот же день, 8(20) июля, проживавший в Таганроге британский подданный Джон Мартин написал письмо на имя бывшего великобританского консула в Таганроге Джона Патрика Каррутерса, в котором пожаловался на варварскую стрельбу канонерских лодок по женщинам и детям. Г-н Мартин заявил о том, что он видел офицеров одной из канонерских лодок (имеется в виду «Джаспер»), «обедающих под солнцезащитным тентом… и поднимающих бокалы в жестоком веселье»[730].

Это свидетельство спровоцировало серьезные разбирательства на самом высоком уровне, однако в конечном итоге англичане признали виновным самого Мартина, написавшего письмо «по убедительной просьбе графа Толстого, таганрогского градоначальника»: «Внимательно рассмотрев вышеуказанный документ, я был какое-то время так озадачен, что не мог понять, как человек, подписывающийся "англичанином", мог так умышленно клеветать на британских военно-морских офицеров и сметь скрупулезно перечислять в качестве фактов клевету, на которой просто стоит печать лжи»[731].

Некоторые сведения об этом иностранце можно узнать из отечественных архивных документов. Еще до начала Крымской войны, в августе 1853 года, 36-летний английскоподданный Джон Р. Мартин получил свидетельство купца 1-й гильдии для ведения торговли в Керчи. Позднее в связи с военными обстоятельствами он был вынужден переехать в Таганрог вместе со всей своей семьей — женой Паулиной и сыновьями Эдвардом и Уильямом[732].

В ходе переписки по данному вопросу командующий британским корабельным соединением попытался отвергнуть все упреки в жестоких обстрелах города, в свою очередь обвинив Мартина и Каррутерса в клевете и злоумышленном обмане, а русские власти — в военной хитрости. По утверждению Осборна, в указанные англичанином дни перед пароходами, появлявшимися на таганрогском рейде, стояли задачи по рекогносцировке новых укреплений, обстрелу гарнизона и созданию помех ведущимся на территории бывшей крепости работам. Вот как были сформулированы инструкции в депеше, которую сэр Лайонс переслал непосредственно на имя Шерарда Осборна: «…не стоит объяснять Вам необходимость постоянного перемещения Вашей небольшой группировки вдоль различных частей побережья — это будет держать неприятельские войска в тревоге и беспокойстве, а также задерживать коммуникации на протяжении двух больших дорог, которые идут почти параллельно побережью с обеих сторон залива». Можно к этому прибавить, что, помимо текущих задач в Таганрогском заливе, контр-адмирал поручил английским офицерам установить наличие или отсутствие на реке Дон фарватера, который подошел бы для прохода мелкосидящих пароходов, и, если он будет найден, аккуратно обозначить его бакенами[733].

Осборн не стал оспаривать факт, что 8-го (20-го) числа находился на борту «Джаспера» в компании коммандеров Ламберта и Кроферда, естественно, отрицая при этом какое-либо распитие спиртных напитков. Вот как представил события того дня английский офицер: «Мы действительно произвели четыре или пять выстрелов [по Таганрогу], и на это у нас были причины. Мы хотели выяснить, были ли уже вооружены новые верки, расположенные на вершине холма за госпиталем. Два наших выстрела достигли цели и попали в парапет, и, поскольку никакого ответа не последовало, я воздержался от дальнейшей стрельбы в этом направлении. <…> Кроме того, один или два выстрела были сделаны, чтобы выяснить, достают ли наши орудия с места якорной стоянки до стапеля в Таганрогской бухте, на котором велась постройка судна. После того как это стало понятно, стрельба завершилась»[734].

Письмо англичанина на имя бывшего британского консула в Таганроге в числе прочего содержало жалобу на то, что пароходы Ее Королевского Величества вели огонь по русскому госпиталю, в котором находились раненые солдаты. Шерард Осборн, в свою очередь, нашел ответ и на это обвинение: «Граф Толстой и господин Мартин должны помнить, что госпиталь, в ста ярдах позади которого расположен крепостной вал с амбразурами, а перед ним — бруствер и орудия, имеет большой шанс пострадать от неприятельского огня. Гуманность подсказывает, что больные должны быть перемещены в более безопасное место. К западу от госпиталя находится длинный ряд казарм, которые во всех отношениях внешне похожи на госпиталь <…>. Моя уверенность в том, что это именно казармы, основана на отчете одного англичанина[735], который проживал в этом месте в течение восьми лет и который, как он меня уверяет, часто их видел и посещал. Поэтому, с Вашего позволения, я буду по-прежнему стараться делать их непригодными для проживания»[736].

Таганрогский военный госпиталь действительно пострадал как от неприятельской бомбардировки 22 мая (3 июня), так и в ходе последующих обстрелов летом 1855 года. На то был целый ряд причин. Во-первых, за главным корпусом «гошпиталя» располагался целый ряд других госпитальных строений: аптека, занимаемые больничными палатами флигели, пекарня, здание для прислуги и мастерских, часовня, кладовая с ледником, баня, контора госпиталя, флигели для размещения больных нижних чинов, флигель жандармов, конюшня, сарай и цейхгаузы[737]. При этом часть зданий вплотную примыкала непосредственно к городским казармам. Во-вторых, все эти строения находились на территории упраздненной таганрогской крепости, в ста ярдах от крепостного вала с амбразурами. Согласно приведенному выше описанию командира «Везувия» с якорной стоянки пароходов все эти здания действительно могли походить на стоящий в линию длинный ряд казарм. В-третьих, действия «цивилизованных держав» в ходе Крымской войны вообще отличались жестокостью, в связи с чем основанием для обстрела госпиталя могли стать полученные англичанами сведения о том, что за время Крымской войны около 20 тысяч русских солдат остановились в Таганроге по пути с Волги в Крым для восстановления сил[738].

На следующий день после обстрела города, 9(21) июля в 2:30 ночи, отряд коммандера Осборна в составе шлюпов «Везувий» и «Керлью», а также канонерских лодок «Боксер» и «Фэнси» ушел в западном направлении, а командиру шлюпа «Своллоу» Кроферду было поручено прикрывать действия «Джаспера» и «Грайндера» в Таганрогском заливе. При этом командующий британским соединением в Азовском море распорядился держать как минимум одну канонерскую лодку на таганрогском рейде для недопущения переброски в город военного имущества по воде с реки Дон[739].

Британским историком Чарльзом Янгом было высказано еще одно предположение о задачах, стоявших перед Крофердом, и прежде всего перед командиром корабля, которому надлежало постоянно находиться на таганрогском рейде. По его мнению, замысел Осборна заключался в том, чтобы выманить из устьев Дона русский вооруженный пароход («Таганрог») и гребные канонерские лодки, используя одну из английских винтовых канонерских лодок в качестве «наживки»[740]. Позднее, после публикации адмиралтейством всей корреспонденции по делу Джона Мартина, подтверждение этому было найдено сразу в нескольких документах.

Во-первых, англичане уже располагали сведениями о наличии нескольких русских пароходов в устье Дона. Об этом сообщил бывший великобританский вице-консул в Таганроге Джон Патрик Каррутерс: «…сегодня видел в городе частное письмо из Таганрога, датированное 25 мая по старому стилю / 10 июня по новому стилю. <…> Греческий негоциант из Таганрога, который покинул его в прошлом месяце и прибыл в Лондон несколько дней назад, уведомил меня, что его партнер (проживающий в настоящий момент в Ростове-на-Дону) написал в недавно полученном письме о том, что не все пароходы на Азовском море были уничтожены. Часть кораблей спряталась от нашей флотилии на Дону и таким образом смогла избежать захвата или уничтожения. Кроме того, он подтверждает разведданные о том, что ведутся попытки закрыть проход в устье Дона»[741]. Во-вторых, это подтверждает рапорт самого командующего британским соединением: «Задачами "Джаспера" были вести обстрел и наблюдать за противником в Таганроге и в устье Дона, а также выманить стоявшие на Дону русские пароходы или заставить ввести в действие [гребные] канонерки»[742].

Следуя полученным от Шерарда Осборна инструкциям 9(21) июля в 9 часов утра «Джаспер» развел пары, снялся с якоря и отправился к Таганрогу. Установив бакен в районе Петрушиной косы, английский пароход ушел назад на соединение со шлюпом «Своллоу». В 3 часа пополудни «таганрогский стационер» снова направился в сторону города, и два часа спустя его судовым журналом было зафиксировано прохождение отметки, обозначенной на карте как «остров Черепаха», после чего орудия канонерской лодки были приведены в боевую готовность. В 6 часов вечера «Джаспер» обогнул мыс и, сделав два выстрела по городу, развернулся и покинул таганрогский рейд[743].

Одно из частных писем, отправленных из Таганрога, описывает, куда попали выпущенные неприятельскими канонирами снаряды: «9-го июля[744] к обеду явились на здешнем рейде 3 парохода, из которых один начал подходить к городу — я решился отправить жену, мы уложились и перед разлукою отправились к вечерне в собор — это было в субботу. Вечерня отошла благополучно; в средине всенощной, когда Евангелие было посреди храма на аналое, раздался выстрел; вслед за тем другой… Собор задрожал, штукатурка и стекла в алтаре посыпались: двухпудовое ядро ударило в стену правой стороны алтаря; но крепка была стена, еще крепче была воля Божия — ядро отскочило и только вовнутрь упало несколько кирпичей с карниза… Священник и дьякон продолжили служение, народ усердно молился, и когда окончилась всенощная, мы попросили отца протоиерея [Себова] прочитать молитву о защищении от врага, которой все вторили коленопреклоненные»[745].

Еще более обстоятельно действия «Джаспера» 9(21) июля описаны в рапорте походного атамана берегов Азовского моря: «Остановясь у Воронцовской пристани, пустил он два выстрела: один вдоль биржи к месту, называемому Дубки, вероятно по казакам, которые вели неподалеку оттуда с водопоя лошадей, другой выстрел, 92-фунтовым ядром, направленным по городу, попал в собор с правой стороны алтаря, отчего внутрь церкви обрушилось несколько кирпичей и от сотрясения вылетели верхние стекла. В это время было всенощное бдение. Священник Василий Шарков, совершавший богослужение, и дьякон Моисей Егоров, ни мало не потеряв присутствия духа, с коленопреклонением произнесли вслед за сим моление Господу Богу о даровании победы Православному Государю над врагами. Никто из народа, наполнявшего церковь, не вышел, хотя большая часть молившихся были женщины, но все с особенным умилением и слезами оставались до окончания службы. После сего пароход отошел от пристани версты на две с половиною и остановился на якорь, где и теперь находится»[746]. Кафедральный протоиерей Иоанн Себов, находившийся во время попадания ядра в собор в алтаре, был осыпан штукатуркой, которая «зашибла ему голову и плечо, но не опасно»[747].

Ранним утром 10(22) июля «Джаспер» отправился на рекогносцировку гирл Дона, на подходе к которым неприятельские наблюдатели заметили прямо по курсу три русские лодки. В 7:30 уровень воды упал до 7 футов, и по команде лейтенанта Хадсона английский пароход развернулся и ушел назад к Таганрогу[748]. Вот что рассказывается в русском официальном рапорте: «10 июля утром по донесению подполковника Донецкова, командующего стрелковым отрядом в устьях Дона, один пароход подошел версты на четыре к гирлам и простоял там на якоре до 10 часов»[749].

В 9 часов утра «Джаспер» прибыл на таганрогский рейд и стал на верп-анкер рядом со шлюпом «Своллоу» и канонеркой «Грайндер», а в 10:30 на борту трех пароходов отслужили молебен. В 11:30 «Грайндер» с коммандером Осборном на борту ушел в северо-восточном направлении, и через какое-то время судовой журнал «Своллоу» зафиксировал канонаду со стороны Таганрога[750]. В 3 часа пополудни пароход с командующим соединением вернулся и после 15-минутного совещания покинул таганрогский рейд, а «Джаспер» развел пары, снялся с якоря и отправился промерять глубину вокруг города — от Банного спуска до дачи барона Франка. Обогнув мыс, канонерка стала на верп-анкер на глубине 8 футов и отправила к берегу гичку для произведения промеров. Заметив незатопленный катер в районе лесной биржи, английская шлюпка взяла его на буксир и вечером привела трофей к «Джасперу». В тот же день экипаж неприятельской шлюпки высадился на берег в районе гавани и подобрал там брошенный парус. В 8 часов пополудни «Джаспер» произвел несколько выстрелов по строившейся в Таганроге батарее и 15 минут спустя покинул рейд[751]. Как свидетельствуют российские источники, «Своллоу» и «Грайндер» все это время стояли на якоре в 15 верстах к юго-западу от города.

11(23) июля у экипажа «Джаспера» выдался беспокойный день. Ранним утром пароход лейтенанта Хадсона снялся с якоря и отправился к устью Дона, куда прибыл в 7:00. После того как канонерская лодка стала на малый якорь, в 8:15 до полудня командующий офицер перешел на борт гички и отправился на рекогносцировку гирл и промер глубин у запруды. Во время этого занятия английская шлюпка сама чуть не превратилась в добычу — на реке в погоню за ней отправились три казачьи лодки. Экипаж гички обменялся с казаками несколькими выстрелами и был вынужден вернуться к пароходу ни с чем ввиду превосходящих сил русских[752]. Вот каким образом это дело было представлено в рапорте наказного атамана Андриянова: «11 июля от неприятельского парохода, ставшего близ гирл, отделилась одна лодка, вероятно для промера, и направила свой путь к гирлу Переволочному. Едва лодка стала в виду наших постов, казаки вызвались атаковать ее на своих легких судах: 25 человек сели тотчас на баркасы, но лишь только они вышли в море и пустились наперерез неприятельской лодке, пароход дал ей сигнал к возвращению. Баркасы преследовали лодку далеко в море и обменялись с нею выстрелами. Вскоре затем пароход удалился от гирл»[753].

В 10:30 утра «Джаспер» направился назад к Таганрогу. Как свидетельствует судовой журнал, в полдень английская канонерка стала на таганрогском рейде, бросив малый якорь на глубине 8 футов[754]. Коммандер Осборн сообщает в своем рапорте о том, что в тот же день, 11(23) июля 1855 года, винтовая канонерка «Джаспер», вернувшись от устья Дона, обстреляла таганрогские укрепления, а высаженный в шлюпке десант из пяти моряков захватил у русских семь орудий, каждое весом 5 английских центнеров (15 пудов), а также 250 ядер[755]. Вероятней всего это были фальконеты со шхун «Секстан» и «Унылая», затопленные еще в мае на небольшой глубине и попавшие в поле зрения противника по причине отлива.

Судовой журнал парохода подтверждает этот эпизод: в 1:30 пополудни лейтенант Джозеф Хадсон отправил гичку для захвата лежащих на берегу пушек, в то время как стоявший на таганрогском рейде «Джаспер» вел огонь по расположенным на берегу русским войскам, чтобы прикрыть действия десантной партии. В 2:30 английская шлюпка вернулась к пароходу, доставив на его борт первые два трофея, после чего была вновь направлена к берегу. В ходе второго «рейса», примерно через час, противнику удалось завладеть еще пятью орудиями, а также лежавшими на берегу ядрами. Согласно записи в судовом журнале английского парохода трофейные снаряды были сразу выброшены за борт на большой глубине, а орудия доставлены на борт «Джаспера»[756].

Российские источники скромно умалчивают об эпизоде с захватом англичанами списанных орудий, но достаточно подробно описывают бомбардирование города: «Из числах трех пароходов, несколько дней уже крейсирующих вокруг Таганрога, один поутру сегодня отправился к донским гирлам; но в час пополудни с чрезвычайной быстротою принесся к пристани и начал стрелять по городу ядрами и гранатами. Пальба продолжалась, с некоторыми промежутками, до четырех часов пополудни». За это время «Джаспер» успел сделать более тридцати выстрелов — одним из них была пробита стена, две двери и печь в корпусе офицерского флигеля военного госпиталя. Больных успели заблаговременно перевести в здание мужской классической гимназии и в расположенную за заставой городскую больницу. В этом же здании была размещена и почтовая контора. Кроме того, снарядом, разорвавшимся вблизи Высочайшего дворца императора Александра I, было выбито несколько стекол[757].

В 4:30 пополудни на таганрогский рейд прибыл «Грайндер», и после краткой беседы с лейтенантом Гамильтоном «Джаспер» снялся с якоря, так как Хадсону потребовалось связаться с командиром шлюпа «Своллоу»[758]. Пришедший на смену «Джасперу» пароход произвел только два выстрела, не причинившие городу никакого вреда. За все это время ни убитых, ни раненых как из числа таганрогского гарнизона, так и из мирных жителей не было. Из восьми имевшихся 6-фунтовых орудий Донской легкой батареи не было сделано ни одного выстрела, «дабы бесполезным видом отпора не подать предлога к вторичному истребительному бомбардированию <…> нашего истомленного города»[759].

Место сбора флотилии, куда действовавшие в Таганрогском заливе пароходы являлись каждые 48 часов, находилось в районе Кривой косы. В 5 часов пополудни «Джаспер» покинул таганрогский рейд. Прежде чем отправиться к «Своллоу», пароход Хадсона взял курс на юг и около 7 часов вечера сделал остановку, став на якорь у оконечности Чубурской косы. Там англичане поставили трофейную русскую лодку в качестве плавучего знака[760]. Уставший после нескольких дней обстрелов и поджогов побережья лейтенант лег спать прямо на палубе рядом с румпелем, отдав приказ: «Разбудите меня в полночь, как только увидите огни "Своллоу"!»[761] Британский военно-морской историк Престон утверждает, что при этом Хадсон забыл сообщить о том, что будет необходимо отклониться от взятого курса, чтобы избежать мелководья. Рулевой не справился с управлением, и 12(24) июля в 12:45 ночи английский пароход на скорости 4 с половиной узлов наскочил носовой частью на мель в 100 ярдах от берега Кривой косы. Лейтенанта Хадсона разбудил не рулевой, а удар и сильный крен «Джаспера»[762].

Всю ночь экипаж канонерской лодки пытался спасти корабль. Первым делом Джозеф Хадсон скомандовал дать машинам полный назад, а за кормой парохода был заведен стоп-анкер для снятия судна с мели. За борт были выброшены захваченные в Таганроге пушки, и экипаж начал откачивать воду помпой. Готовясь к предстоящей обороне, английские моряки перетащили одну из 24-фунтовых гаубиц с середины канонерки в ее носовую часть, а у носовых фальшбортов сложили все гамаки для защиты от ружейных пуль[763].

Первым к месту кораблекрушения прибыл войсковой старшина Афанасьев с 6-й сотней Донского казачьего № 70 полка, и в 3:00 до полудня, расставив спешенных казаков за неровностями берега, открыл по английской канонерской лодке ружейный огонь, чтобы помешать экипажу снять судно с мели[764]. Русские вели стрельбу из-за песчаных бугров и полуразрушенных зданий на берегу. В то время как часть англичан отчаянно пыталась снять «Джаспер» с мели, другие матросы вели ответный огонь картечью из 24-фунтовой гаубицы. Пять морских пехотинцев поддерживали их из ружей Минье[765].

Только в 3:30 до полудня лейтенант Хадсон счел необходимым отправить сигнал командиру «Своллоу»[766]. Как свидетельствуют британские архивные документы, еще в 1:40 ночи со шлюпа заметили огонь со стороны северо-запада, однако не придали этому значения. В 3:50 «Своллоу» обнаружил севшую на мель канонерскую лодку, к тому моменту уже вступившую в перестрелку с казаками. Первым делом коммандер Кроферд отправил гичку для произведения промеров, а полубаркас с якорем и тросом — на помощь экипажу потерпевшего крушение корабля[767].

Около 8 утра обе стороны получили подкрепление — к месту событий на Кривую косу прибыл подполковник Степан Демьянов с двумя сотнями казаков того же полка, а английский шлюп «Своллоу» после произведенных промеров смог подойти ближе, бросив якорь в четырех кабельтовых от берега на глубине 15 с половиной футов, и в 8:15 утра подключился к перестрелке с казаками. К «Джасперу» подошли шлюпки, на одной из которой был Фредерик Кроферд. Севший на мель пароход был поставлен на оба становых якоря, и его попытались стянуть с мели. В 2 часа пополудни англичане выбросили за борт тяжелое 68-фунтовое орудие главного калибра вместе с деревянным лафетом, а шлюпки начали перевозить личные вещи экипажа на «Своллоу». Благодаря всем этим усилиям удалось облегчить корабль еще на 4 тонны. Однако от сильного восточного ветра начала сильно убывать вода, а к 4 часам пополудни ее уровень упал еще на 2 фута. Пароход все сильнее садился на мель, пока совершенно не увяз в песке[768].

Справедливо опасаясь прибытия подкреплений к русским и не имея никакой возможности самостоятельно снять «Джаспер» с мели, коммандер Кроферд взял командование на себя и приказал Хадсону и его команде покинуть канонерку и перейти при помощи шлюпок на «Своллоу». «Неприятель, увидев, что подходят наши [подкрепления], [в] ту же минуту начал спасаться двумя шлюпками и на нашем катере, который они теперь выменяли на пароход. А не будь этого проклятого катера, то людей бы много захватили, потому что их было до 30 человек: они бы не могли все поместиться на две шлюпки», — так, по свидетельству участника этого эпизода с русской стороны, экипаж покидал свой корабль[769].

В 4:30 пополудни паровые механизмы «Джаспера» были выведены из строя, и в 5 часов вечера последние англичане оставили горящий и накренившийся пароход. В 5:15 пополудни гребные суда противника завершили эвакуацию людей с канонерской лодки на борт «Своллоу»[770].

Британские источники утверждают, что было решено взорвать пароход с развевающимся на мачте боевым флагом. По предположению подполковника Понсета, флаги на «Джаспере» не были сняты, чтобы казаки не заметили отступления англичан: «Тогда охотники из казаков [20 донцов] бросились к лодке вброд и вплавь, овладели ею и нашли в кормовой части пробоину, забитую свернутым парусом, — парус этот вытащили, вода хлынула и залила внутренность судна и машину, кормовая часть села до палубы, и носовую казаки зажгли. В таком положении застал судно состоящий при генерал-лейтенанте Краснове отставной подполковник Македонский, посланный для овладения неприятельскими орудиями…»[771]

Об этом же говорит последняя запись в судовом журнале «Джаспера», сделанная 12(24) июля в 4:45 минут пополудни: «Корабль подожжен и покинут (fired and abandoned ship)». Джозеф Хадсон вместе с артиллерийским офицером Ричардом Вереем, покидая корабль последними, зажгли фитиль, ведущий к погребу с боеприпасами. Загорелась носовая часть судна, однако по необъяснимой причине взрыва погребов не последовало[772]. В связи с этим, как свидетельствует бортовой журнал «Своллоу», шлюпом был открыт огонь по «Джасперу», для того чтобы окончательно вывести его из строя. Обстреляв поврежденное судно и берег по обе его стороны, в 8 часов пополудни корабль коммандера Кроферда развел пары и ушел в сторону Чубурской косы[773].

Весьма интересно, что 11(23) июля, когда «Джаспер» находился у Таганрога, а затем ушел в сторону Кривой косы, на рейде оставался «белопоясый» — так русские условно обозначали винтовую канонерскую лодку «Грайндер». Пароход с отличительной белой полосой появился перед Таганрогом в 4:30 пополудни, прибыв со стороны Петрушиной косы, и после переговоров лейтенантов Хадсона и Гамильтона сделал два выстрела бомбами, которые пролетели через весь город. С наступлением сумерек английский корабль направился к даче барона Франка, расположенной в 5 верстах от центра города, где стал на якорь и провел ночь[774].

На следующий день, 12(24) июля, в то самое время, когда у Кривой косы шла борьба за спасение «Джаспера», «Грайндер» недолго бомбардировал Таганрог, а затем, согласно российским источникам, отправился к гирлам Дона делать промеры[775]. Подробности этой неудачной рекогносцировки описаны в рапорте наказного атамана Андриянова: «12 июля одна неприятельская канонерская винтовая лодка входила на некоторое расстояние в гирла реки Дона, но, не дойдя еще до сделанных в рекезапружений, по мелководью при восточном ветре должна была возвратиться. Заметив в гирлах Дона приближающийся наш пароход «Таганрог» с двумя канонирскими лодками, неприятельская лодка сделала несколько выстрелов на весьма дальнем, впрочем, расстоянии, посланные же с лодки два баркаса для промеров с приближением наших баркасов должны были также удалиться»[776].

13(25) июля, т. е. на следующий после гибели своего систершипа день, «Грайндер» по-прежнему продолжал бомбардирование Таганрога. Как свидетельствуют британские источники, командир парохода так увлекся обстрелом, что не замечал многократных попыток старшего офицера с ним связаться! Около полудня по приказу Фредерика Крофорда на мачте «Своллоу» был поднят сигнальный флаг к возвращению, но он не был замечен. Осадка не позволяла винтовому шлюпу напрямую подойти к «Грайндеру», и единственное, что удалось экипажу перегруженного спасенными людьми корабля, это переместить якорную стоянку на глубину 12 футов. Записи в бортовом журнале «Своллоу» свидетельствуют о том, что в 12:30 пополудни Кроферду пришлось распорядиться открыть огонь из орудия, чтобы принудить лейтенанта Гамильтона исполнить приказ. Несмотря на все предупредительные сигналы и залпы, которые были видны даже с берега на большом расстоянии, добиться отклика от «Грайндера» так и не удалось — канонерская лодка была под парами на таганрогском рейде и периодически вела огонь по городу. В 4:30 «Своллоу» вновь попытался привлечь внимание и отправлял гичку для промеров, но в 7:30 вечера был вынужден сняться с якоря и уйти в западном направлении на привычное место стоянки[777]. Сам «Грайндер» до семи часов стоял в версте от таганрогской пристани, «не делая ничего неприязненного», а на ночь отошел от города на четыре версты.

Такая же картина событий складывается из письма городского жителя Алексея Скоркина: «"Большой" ("Своллоу". — А. М.) <…> бросился к Таганрогу известить "белопоясого", но, по случаю верхового ветру и мелководья, близко не мог подойти, и к тому же погода была пасмурна. И нам все было видно с горы, как он сделал несколько выстрелов по морю и пропасть пущал ракет. Но "белопоясый" этого не замечал, а пошел, кончив бомбардировку, прямо в гирла; там и ночевал. А "большой" на своем месте и, как видно, в большой досаде, всю ночь беспрестанно палил из своих орудий и вывешивал фонари на самой высокой мачте, и нам очень радостно было видеть ясно высказанную им досаду»[778].

Утром 14(26) июля «Своллоу» развел пары, снялся с якоря и снова ушел в восточном направлении на поиски винтовой канонерской лодки. Согласно судовому журналу шлюпа на этот раз корабль Гамильтона застали за установкой бакенов. После предупредительного сигнала «Грайндер» подошел к шлюпу и в 11:55 оба английских парохода ушли с таганрогского рейда в юго-западном направлении[779]. Примерно таким же образом эти события описывает и русский очевидец: «14-го, с рассветом, погода немного притихла, и "большой", вышедши из терпения, начал понемногу вперед продвигаться со страшною опаскою, потому что это было видно из его движения. В 9½ часов "белопоясый" опять остановился под Таганрогом и начал вести бомбардировку. Как только кончил седьмой выстрел, заметил сейчас "большого", тую же минуту снялся и пошел к нему, и вместе скрылись из виду Таганрога»[780].

Ранним утром 15(27) июля «Грайндер» встал рядом со «Своллоу», пополнил свои запасы угля и ушел в западном направлении, чтобы доставить сообщение о происшествии коммандеру Осборну. В ожидании возвращения английского корабельного соединения пароход Кроферда остался дежурить напротив Кривой косы[781].

В Великобритании для расследования обстоятельств гибели парохода был назначен военный трибунал, который приговорил лейтенанта Хадсона к строгому выговору за потерянный без боя военный корабль. Однако главком Королевского флота имел на этот счет собственное мнение и помог замять инцидент, назначив Джозефа Хадсона командиром однотипной винтовой канонерской лодки «Клинкер»[782].

Английскую публику не стали посвящать в какие-либо детали кораблекрушения; в связи с происшествием на страницах «Таймс» появились всего две публикации: 4(16) августа был опубликован перевод с русского языка официального донесения наказного атамана войска Донского генерал-адъютанта Хомутова о захвате парохода, а 16(28) августа — небольшое, но весьма любопытное частное письмо, отправленное в Лондон одним из моряков «Джаспера». Вот в каком виде передает это известие лондонская газета: «То, что офицеры и матросы парохода спаслись, это просто чудо, так как с берега велся сильный огонь, которого было достаточно, чтобы уничтожить всех на его борту. <…> в руках русских остались медные гаубицы, шпангоуты и лафет. Больше своим жестоким и беспощадным нападением они ничего не смогли добиться. Русские не отвечают добром на добро. Мы могли скосить этот отряд своим огнем за несколько часов до того, как наскочили на мель, но нам был отдан приказ пощадить их, так как они были "беззащитными крестьянами"»[783]. Как говорится, комментарии излишни.

Британский историк Сидней Ирдли-Уилмот полагает, что англичане слишком поторопились с эвакуацией команды и уничтожением «Джаспера» — по его мнению, Хадсону и Кроферду следовало ждать подхода остальных кораблей соединения, обладавших намного большей огневой мощью, нежели силы русских на берегу[784]. Это дало бы практически неограниченный запас времени на работы по спасению потерпевшего крушение парохода.

Другой англичанин, Чарльз Д. Янг, прямо обвиняет коммандера Кроферда в нарушении инструкций, данных ему Шерардом Осборном. По мнению этого историка, «Своллоу» не должен был удаляться в сторону Мариуполя для ремонтных работ[785]. Тем не менее судовой журнал шлюпа свидетельствует о том, что утром 11(23) июля его экипаж занимался промерами глубин и стиркой, а в 9:15 до полудня корабль ушел в сопровождении «Грайндера» на запад в сторону Кривой косы. Местом его якорной стоянки была точка в Таганрогском заливе на некотором расстоянии от косы, в привязке к нескольким ориентирам на берегу — церквям в Сазальницке и Платово, а также станице донских казаков Новониколаевской (на старых картах — Нордвека). Иными словами, «Своллоу» находился на месте своей постоянной якорной стоянки, которая оставалась неизменной на протяжении нескольких дней. Да и деятельность команды шлюпа сложно назвать «ремонтными работами» — днем в районе Беглицкой косы был поставлен бакен на глубине 13 футов, а плотники в течение дня изготовили и разместили на носу корабля фонарь. Таким образом, винить в произошедшем можно исключительно лейтенанта Хадсона и его команду.

12(24) июля, уже после того как англичане покинули пароход, генерал-лейтенант Краснов получил известие об этом кораблекрушении от командира Донского № 70 казачьего полка, подполковника Демьянова. Вечером к месту происшествия на Кривой косе прибыло дополнительное подкрепление русских — два орудия Донской легкой № 2 батареи. В тот же день казаки сняли с парохода два флага — один из них, с гюйсом в углу, был кормовым флагом судна и являлся трофеем, второй же относился к числу сигнальных флагов. Кроме того, добычей донцов стали две 24-фунтовые гаубицы, боеприпасы, отдельные части паровой машины, табличка с надписью «Джаспер» и самое главное — одномачтовый баркас, на борту которого находились сигнальные книги с английским гербом, которые использовались англичанами и французами: «Общее описание сигнальных флагов, употребляемых во флоте Ее Величества. 1853 г.», «Объяснительные инструкции для сигнального алфавита» и «Общий сигнальный кодекс для купеческих кораблей всех наций». На первом их листе был напечатан приказ лордов адмиралтейства о непременном их уничтожении при первой же опасности, чтобы они ни в коем случае не смогли попасть в руки противника[786]. Две из них были секретными, и, по сообщению британской прессы, прямым последствием кораблекрушения у Кривой косы стала вынужденная замена англичанами полного свода кодов[787].

Захваченные неприятельские флаги и орудия доставили в Таганрог 14(26) июля и провезли по улицам города. За процессией следовали толпы жителей с громкими криками «ура!». Потом оба трофейных английских орудия были поставлены к подножию таганрогского Успенского собора. В героическом эпизоде взятия «Джаспера» особенно отличились войсковой старшина Афанасьев, есаул Кутейников, сотник Стоцкий и сын походного атамана И. И. Краснова — Николай Краснов, служивший сотником в донской конной артиллерии[788]. По получении рапорта наказного атамана Хомутова от 19(31) июля 1855 года государь император Александр II соизволил собственноручно написать на нем карандашом: «Офицерам благоволение и дать 3 знака отличия и по 5 рублей серебром казакам, овладевшим вплавь лодкою»[789].

Генерал-лейтенант Краснов свидетельствует, что на борту оставались орудие главного калибра[790] и паровая машина, заполучить которые оказалось намного сложнее: «…для снятия первой, по громадному ея весу, требовалось больших сил, а для отвинтки второй нужны были инструменты, знающие матросы и водолазы». С этой целью Таганрогское морское ведомство направило подполковника Вердемана со слесарями, водолазами и всем необходимым инструментом для проведения работ, а из окрестных селений собрали более двадцати пар волов[791].

Дежуривший у Кривой косы шлюп «Своллоу» сразу попытался вмешаться и помешать русским. В судовом журнале за 16(28) июля имеются следующие записи: «12.30 пополудни. Снялись с якоря и под парами вышли к месту кораблекрушения. 1.30 пополудни. Бросили якорь на глубине 13 футов и вытравили якорь-цепь на 6 морских саженей. 3.00 пополудни. Снялись с якоря. 3.30 пополудни. Бросили якорь на глубине 15 футов и вытравили якорь-цепь на 8 морских саженей. Периодическая стрельба по казакам на берегу. 4.00 пополудни. Периодическая стрельба по стрелкам, ведущим огонь по кораблю. Периодическая стрельба по казакам на берегу и у места крушения "Джаспера"»[792].

В день гибели «Джаспера» флагманский шлюп «Везувий» и другие английские пароходы прибыли к Арабатской стрелке, где они присоединились к «Арденту», «Клинкеру» и «Рэнглеру», разбойничавшим на всем протяжении от Геническа до Обиточной косы. После этого корабельное соединение противника приступило к загрузке угля с винтовых транспортов «Дарем» и «Айрон Эйдж»[793].

Как только информация о происшествии попала к Осборну, он немедленно направился со значительными силами в Таганрогский залив. 17(29) июля к месту крушения «Джаспера» у Кривой косы начали подтягиваться английские боевые суда, о чем свидетельствует вахтенный журнал «Своллоу»: «1.10 пополудни. Прибыл и стал на якорь "Рэнглер", начав периодическую стрельбу по [русским] войскам. На горизонте замечены три парохода. Промеры глубины — 15 футов. 4.00 пополудни. Открыт бочонок рома № 28. 6.00 пополудни. Прибыли и стали на якорь "Везувий", "Крекер" и "Боксер". На горизонте замечены три паруса. 7.00 пополудни. Снялись с якоря и под парами вышли в юго-западном направлении. Сделали выстрел в качестве отдаленного сигнала для "Фэнси"»[794].

Кривая коса стала для англичан самой злополучной точкой на карте Азовского моря, и спустя всего пять дней после гибели «Джаспера» они могли потерять еще один корабль. Вечером в этом же районе села на мель «Фэнси». Неизвестно, чем бы окончилось это дело, если бы здесь не были сосредоточены такие большие силы Королевского ВМФ. В спасательной операции приняли участие три парохода и несколько гребных судов, и в конечном итоге «Бигль» взял «Фэнси» на буксир и стащил ее с мели.

18(30) июля английские пароходы продолжили усиленный перекрестный обстрел хат на Кривой косе и казачьих частей, заставив их прервать работы по получению дополнительных трофеев. Для спасения затопленного парохода к нему направили несколько гребных судов, а для прикрытия рабочей команды вдоль борта «Джаспера» был выставлен пикет из одного офицера и 4 матросов. Не обошлось без потерь — в ходе перестрелки с казаками погиб матрос «Своллоу» Эндрю Браун[795].

Получив сообщение о прибытии неприятельских пароходов, Краснов откомандировал к селению Кривокосскому Донской № 68 казачий полк с четырьмя орудиями Донской № 2 батареи: «18 числа неприятель продолжал сильно обстреливать всю местность перед затонувшей канонирской лодкой и между тем занимался выгрузкой из воды остатков оной. Казаки и бывшие при них орудия оставались при этом в наблюдательном положении, не имея возможности атаковать неприятеля как по чрезвычайно неудобной суженной местности Кривой косы, так и по весьма сильному огню с пароходов, обстреливавших берег на значительном расстоянии»[796].

На другой день англичане хозяйничали уже и на самой косе: «На берегу задействованы рабочие руки. Идет снос и уничтожение домов. Для этой цели используется какой-то распущенный такелаж»[797]. Англичане потратили несколько дней на то, чтобы обыскать баграми дно в районе кораблекрушения и в итоге подняли из воды свое 68-фунтовое орудие, а также, как утверждается, три из семи трофейных русских пушек, затопленных Хадсоном[798]. Таким образом, поднять со дна «бомбическую пушку» русские не успели: «…вначале орудие это можно было осязать в воде», но после ухода соединения Осборна его больше не смогли отыскать.

20 июля (1 августа) на «Джаспер» направили рабочую команду с помпами, чтобы откачать воду из трюмов затонувшей канонерской лодки. «Везувий» вполне мог увести поврежденный корабль на буксире, но Осборн, оценив ситуацию и осмотрев степень разрушений на канонерке, решил, что «Джаспер» уже основательно поврежден: носовая часть судна обгорела до уровня ватерлинии, а кормовая сильно пострадала от орудий «Своллоу». Для того чтобы корабль не достался русским в качестве трофея, 21 июля (2 августа) на его борту заложили бочки с порохом и произвели несколько взрывов. В отсутствие водолазов и каких-либо водолазных приборов размещением взрывных устройств в трюме затонувшего парохода занимался судовой инженер «Грайндера» Джордж Битон, которому пришлось нырять несколько раз под ружейным огнем казаков, зачастую оставаясь под водой до двух минут.

После подрыва остова «Джаспера» в качестве отмщения агрессорами были сожжены дома и рыбные заводы в хуторе Кривокосском Миусского округа. Не был пощажен и молитвенный дом. Один из престарелых жителей хутора, пробиравшийся к своей прибрежной лачужке, был взят на борт флагманского «Везувия», где его расспрашивали о численности русских войск. После допроса он был высажен на берег с «подарком» от иноземных миссионеров — ему выдали два экземпляра Нового Завета на русском языке, отпечатанного в Англии в 1854 году, якобы с издания Святого Писания С.-Петербургского библейского общества 1823 года. «Резкий англицизм этого нерусского оборота доказывает, что в изготовлении сего поругания Святыни не грешен никто из русских», — сообщает в своем рапорте таганрогский военный губернатор генерал-майор граф Толстой[799].

Попробуем разобраться в причинах кораблекрушения, произошедшего на Кривой косе. В своей книге генерал-лейтенант Краснов описывает сцену «банкета» на борту «Джаспера», датируя ее 11(23) июля 1855 года: «Офицеры и матросы, как мы рассмотрели в зрительные трубы, целый день пировали на палубе; и когда они подымали кверху бокалы, то, по данному капитаном судна знаку, артиллеристы принимались палить по городу частыми выстрелами. Такая дикая оргия продолжалась до вечера»[800]. Схожее описание событий представлено и в рапорте подполковника Понсета: «11 июля видно было, как офицеры парохода пили во время стрельбы, сидя на палубе под палаткой вокруг стола, и при каждом выстреле поднимали стаканы как будто для тоста»[801].

Краснов видит подлинную причину происшествия в банальном пьянстве британских моряков, которые после употребления спиртного действительно могли принять огонь на берегу за сигнальный фонарь на рее «Своллоу». Позднее отечественные исследователи высказали предположение о том, что таким образом экипаж парохода решил отметить месяц со дня смерти кэптена Лайонса, бывшего командующего «летучей эскадрой».

Тем не менее, как мы уже знаем из вахтенного журнала «Джаспера», 11(23) июля на его борту не было никаких офицеров, за исключением командира судна. Следовательно, можно предположить, что произошла ошибка с датами обстрела города этим пароходом: первый раз — в ходе «пиршества» с участием четырех офицеров и второй — накануне кораблекрушения. В пользу этого предположения свидетельствует уже упомянутое нами письмо Джона Мартина, датированное 8(20) июля.

Таганрогский историк Филевский, в свою очередь, усматривает причину произошедшего в отважных действиях неизвестного рыбака, вышедшего ночью в своей лодке в море и переставившего бакены на мелководье[802]. Наиболее подробно эта версия отражена в письме таганрожца Скоркина от 14(26) июля 1855 года, которое было опубликовано М. Успенским в журнале «Русский архив»: «…он ("Джаспер") поставил вблизи Кривой косы знаки, где можно ходить пароходу безопасно. А по уходу его оттуда один из рыболовов снял эти знаки с глубокого места и поставил на мелкое; по этому случаю он и взбежал на мель на самых сильнейших парах, так что ни в каком случае не мог сняться. А "большой" пароход ("Своллоу") не мог подать ему помощи по случаю мелководья; но только когда наши бросились, то этот ("черный"[803]) пароход не мог стрелять, потому что сей час схилился набок»[804].

Мы не можем полностью исключить такое объяснение происшествия, но, тем не менее, автору эта версия представляется маловероятной. В отличие от гирл Дона в районе Кривой косы подобной диверсии мешали слишком активные перемещения неприятельских пароходов вкупе с практически тотальным уничтожением агрессором рыболовецких хозяйств и лодок вдоль побережья. Поставленный «Джаспером» на Чубурской косе плавучий знак действительно затонул, но, как свидетельствует журнал шлюпа «Своллоу», это произошло позднее — в ночь с 13(25) на 14(26) июля, и до этого момента, в том числе накануне, данный ориентир регулярно использовался кораблем коммандера Кроферда[805]. С другой стороны, Осборн в своем рапорте от 8(20) сентября приводит любопытный факт — так, по донесению лейтенанта Гамильтона, плавучий знак, поставленный 12(24) июля пароходом «Грайндер» на песчаной отмели Черепаха, был под покровом ночи уничтожен «якобы невинными жителями Таганрога»[806].

В своей книге «Оборона Таганрога и берегов Азовского моря в 1855 году» Иван Краснов прослеживает связь между усердным молебном, проходившим в Успенском соборе, и потерей англичанами корабля, который как раз незадолго перед тем всадил ядро в алтарную часть этого самого городского собора: «Вечером 9-го (21-го) июля, в субботу, во время всенощного бдения в соборе Успения Богородицы 92-фунтовое ядро попало в алтарь и сильно ушибло осыпавшеюся штукатуркою одного из священников, стоявшего там на молитве. Другой священник, совершавший богослужение, приказал диакону произнести, с коленопреклонением народа, обычную при нашествии врагов молитву; никто не вышел из церкви до окончания всенощной службы»[807].

Неудивительно поэтому, что после окончания Крымской войны, 4(16) августа 1857 года, по Высочайшему повелению именно в таганрогский собор Успения Божьей Матери были переданы на хранение сигнальные флаги и знамя, «взятые с 11 на 12 июля 1855 года Донскими казаками 70-го полка с севшей на мель на Кривой косе близ Таганрога на Азовском море английской канонерской паровой лодки "Джаспер", повредившей этот собор 9-го июля 1855 года»[808].

Однако этим перечень снятых с корабля вещей и принадлежностей не ограничился. Начиная с июля 1855 года на протяжении более полугода большая часть корпуса «Джаспера» вместе с паровой машиной оставалась под водой, была почти засыпана песком и потеряна из вида. Весной 1856-го отставной казак Чередников, по собственному желанию и с разрешения наказного атамана Хомутова, предпринял совместно со своими товарищами настоящую операцию по подъему частей с погибшего на Кривой косе парохода. В числе добытых с большим трудом вещей оказались: три трубчатых паровых котла с «топками», из которых один взорван, другие два — в разломанном состоянии. Вес извлеченного металлолома был столь внушительный, что точно определить его было совершенно невозможно по неимению таких больших весов. Примерный вес поднятых со дна котлов составил около 750 пудов, в том числе до 90 пудов желтой меди. Помимо них были добыты: обшивочная медь и обломки болтов, железные подпорки, Архимедов винт из желтой меди, один медный с железом вал весом до 40 пудов, два железных вала, обшивочная красная медь, разные медные обломки весом свыше 100 пудов, прочие железные вещи и лес. Летом 1856 года две трети средств, полученных от продажи лома с «Джаспера», были предоставлены в собственность Чередникова, а другая треть, согласно его пожеланию, передана в пользу церкви станицы Новониколаевской[809].

Уже много лет спустя, в 1906 году, проживавшие в хуторе Кривая коса Э. И. Дударь и В. И. Помазан обнаружили на дне Азовского моря еще несколько интересных предметов. На расстоянии примерно ста сажень от берега деревенскими жителями были найдены: две чугунные 8-пудовые пушки под № 19200 и № 1506, семь больших ядер весом по полтора пуда каждое, семнадцать малых ядер весом по 20 фунтов, а также двенадцать пароходных колосников[810]. Очевидно, эти орудия и были 3-фунтовыми фальконетами, взятыми экипажем «Джаспера» в качестве трофеев 11(23) июля и затопленными при попытке облегчить корабль. Вес отечественных фальконетов как раз составлял 8 с половиной пудов, что подтверждает английскую версию об их захвате под Таганрогом.

Завершая рассказ о судьбе погибшей канонерки, отметим, что 17(29) июля 1855 года весь ее экипаж был официально зачислен на винтовой шлюп «Своллоу», на котором большинство моряков дослужило до окончания войны[811], а в августе месяце британское адмиралтейство подтвердило потерю «Джаспера», и судно было исключено из списков Восточной эскадры.

Малоизвестно, что пароход, потерпевший крушение на Кривой косе, стал продолжателем дурной традиции своих предшественников, носивших такое же имя. Первый «Джаспер» (парусный шлюп) потерпел крушение в 1817 году около Плимута. Второй, однотипный с первым парусник был спущен на воду в 1820 году и затонул у греческого острова Лефкас всего лишь восемь лет спустя. Третьим кораблем стал паровой пакетбот, сошедший со стапеля под названием «Аладдин», но получивший имя «Джаспер» в 1837 году[812]. С началом Крымской войны, в 1853 году, уже устаревший корабль 1824 года постройки прошел капитальную модернизацию с ремонтом машин и заменой котлов в Вулидже. В апреле 1854 года на военно-морской базе Королевского ВМФ в Плимуте третий «Джаспер» прошел переоборудование в канонерскую лодку, получив одну 32-фунтовую пушку и две 18-фунтовые карронады. Однако кораблю не довелось поучаствовать в боевых действиях на Балтийском море, так как менее чем через месяц, утром 3(15) мая 1854 года, на его борту возник пожар, который не удалось потушить усилиями команды. Когда огонь дошел до кладовой и порохового погреба, командовавший пароходом лейтенант Кроули отдал команде приказ покинуть судно, вскоре после чего произошел взрыв, и оно пошло ко дну у мыса Бичи-Хед[813].

Казалось бы, впору было задуматься над выбором такого «несчастливого» имени, однако в октябре 1854 года на верфи братьев Уайт был заложен четвертый «Джаспер» — винтовая канонерская лодка типа «Дэппер». Новый «неудачник» вступил в боевой состав Королевского ВМФ в марте 1855 года и первоначально должен был быть отправлен на Балтику, однако распоряжением британского военно-морского ведомства оказался в Черном море, где 4(16) июля командование кораблем официально принял лейтенант Джозеф Хадсон. Как мы уже знаем, всего лишь неделю спустя от «таганрогского стационера» остался только обгоревший остов.

Тем не менее, несмотря на неудачное крейсерство в Азовском море четвертого «Джаспера» и потерю двух одноименных пароходов только за время Крымской войны, уже в 1856 году для Королевского военно-морского флота был заказан новый корабль, получивший такое же имя: им стала одна из шести винтовых канонерских лодок типа «Алджерин». Очередной, пятый «Джаспер» вошел в боевой состав флота уже после окончания Крымской войны — в 1857 году, и неизвестно, как бы сложился его боевой путь, если бы пять лет спустя англичане не перепродали этот пароход китайскому императору[814].

Вернемся, однако, к событиям второй половины лета 1855 года. 16(28) июля командующий французским соединением в Азовском море Юше де Синтре решил проявить инициативу и организовал рекогносцировку верхней части Арабатской стрелки в целях планирования диверсионных операций в этом районе. Непосредственными задачами этой миссии были поиск и уничтожение казачьих баркасов, стоявших в Сиваше недалеко от южного берега Генического пролива. Кроме того, французы хотели получше изучить саму косу на предмет возможности переправить через нее лодки для прохода в залив и последующего уничтожения Чонгарского моста.

Поздним вечером 16-го (28-го) стоявшие в виду Геническа пароходы спустили шесть гичек, которые долгое время делали промеры, а затем разделились — половина отправилась вниз вдоль берега косы, а три другие пристали к Арабатской стрелке у самого входа в Генический пролив[815]. Экипаж одной из гичек — мичман и 4 матроса — был оставлен у берега для охраны гребных судов, а остальные 10 французов во главе с капитанами Юше де Синтре и Лаллеманом сначала обыскали хаты на косе, а затем отправились на разведку в сторону стоянки баркасов азовских казаков. После изнурительного шествия вброд по болотистой местности моряки повернули назад, так и не добившись никакого результата. Между тем отряд диверсантов был обнаружен, и русские успели быстро перебросить подкрепления с другого берега Генического пролива. Далее, согласно описанию графа Анри-Мари Юше де Синтре, раздалось громкое «ура», и около 150–300 казаков, занимавших скрытые позиции, открыли интенсивный огонь по отступавшим к своим шлюпкам французам. Неприятельские моряки отстреливались прямо на ходу и смогли преодолеть значительную часть пути до хижин на Арабатской стрелке без каких-либо потерь, однако были настигнуты у самого берега, где во время непродолжительной перестрелки штуцерной пулей русского стрелка с генического берега пролива был смертельно ранен капитан-лейтенант Адольф-Франсуа Лаллеман, командир авизо «Муэтт»[816].

Интересные подробности этой стычки изложены в российских документах: «Оставив по несколько сторожей на лодках, остальные отправились пешком по Стрелке. В это самое время урядник 3-й сотни Донского № 62 казачьего полка Андрей Щебелев с другими урядниками и семью казаками был на Стрелке, поджидая возвращающихся с пикета казаков, чтобы переправить их на эту сторону пролива. Заметя подходящую на довольно близкое расстояние колонну, он окликнул их словами "Кто идет?!", на что получил по-русски удовлетворительный ответ: "Свои". Но, увидев, что колонна вооружена была пехотными ружьями и держала их под приклад, он понял, что перед ним стоял неприятель в гораздо большем числе. Урядник Щебелев, видя неизбежную гибель, с редкою храбростью, самоотвержением и присутствием духа употребил неслыханную при этом хитрость и умело ввел в обман неприятеля. Рассыпав казаков, чтобы кажущимся образом увеличить свою численность, дал залп. Ранив двух из передней шеренги, он с шумом и усиленным разными голосами криком "Ура" бросился с товарищами вперед и тем привел неприятеля в совершенное замешательство, который с ужасом бежал в беспорядке, едва успев захватить своих двух раненых. А казаки до крайности учащенным ружейным огнем преследовали его меж камышей до самого берега.

В то же время лодки, услышав крики приближающихся к ним, отплыли от берега, не дав даже времени сесть экипажу, и под страшным штуцерным огнем нашей цепи, успев дать только четыре залпа из ружей, бросились к веслам и со всею силою начали удаляться к пароходам. Оставшиеся же на берегу принуждены были броситься в воду и вплавь под выстрелами догонять лодки. Но они не все достигли своей цели, и при свете взошедшей луны в это время видимо было, что многие утонули. Казаки, не имея средств преследовать более неприятеля, без малейшего урона возвратились обратно и благополучно переправились через пролив, захвативши, однако, множество замечательных снарядов, которыми неприятель, вероятно, намерен был сжечь находящиеся в проливе наши суда…» Судя по тому, каким образом описывают стычку французы, казачья хитрость великолепно сработала. Отдельно следует отметить, что сразу же после начала перестрелки на Арабатской стрелке урядник Петр Деев и казак Иван Рыганцов бросились в воду, переплыли Генический пролив и прибыли на помощь к своим товарищам[817].

В тот день у англичан на геническом рейде был только «Боксер», и по команде лейтенанта Таунсенда этот пароход немедленно прибыл на помощь союзникам, открыв огонь по позициям русских стрелков. Командовавший небольшим соединением Королевского ВМФ в этом районе лейтенант Хортон, командир «Ардента», выразил графу Юше де Синтре большое сожаление в связи с тем, что французы заранее не поставили англичан в известность о своих намерениях и их вылазка не была поддержана матросами с британских кораблей[818].

После уничтожения остова «Джаспера» соединение коммандера Осборна покинуло Кривую косу и отправилось в сторону Таганрога. При удачном стечении обстоятельств англичане рассчитывали войти в Дон и приблизиться к Ростову-на-Дону для уничтожения складированных вдоль берега реки запасов зерна и леса, а также стоявших там коммерческих судов.

Тем временем «Милан» и «Муэтт» покинули Азовское море, а им на смену прибыли «Катон» и «Фюльтон». Оба эти парохода остались на геническом рейде и не присоединились к англичанам — выводы о бесперспективности операций в устье Дона были сделаны французами еще в июле месяце на основе донесения капитан-лейтенанта Лаллемана: «С места якорной стоянки на таганрогском рейде на протяжении 10 миль виднеется низменная и болотистая местность, где заканчивается [Таганрогский] залив, и посреди этих низин в море пятью своими гирлами впадает Дон. Нет никакой возможности подойти к ним ближе ни на одном из наших кораблей, и исследование этой весьма интересной части Азовского моря возможно только на шлюпках»[819].

Во второй половине дня 23 июля (4 августа) шесть английских пароходов — флагманский шлюп «Везувий» и винтовые канонерские лодки «Фэнси», «Грайндер», «Крекер», «Рэнглер» и «Бигль» стали на якорь у селения Новомарьинского, расположенного в девяти милях от Таганрога. Ранним утром 24 июля (5 августа) Шерард Осборн перенес свой флаг на «Фэнси» и отправился на рекогносцировку в сопровождении «Грайндера» и «Крекера». Кроме того, эти три парохода взяли на буксир два кожуховых бота «Везувия», а также гички «Рэнглера» и «Бигля». Канонерские лодки бросили якорь напротив входа в Переволочное гирло Дона и отправили для промеров гички. Для их огневого прикрытия на якоря поставили оба вооруженных гаубицами бота[820].

Изучив оба устья, англичане нашли фарватер, однако, оценив соотношение сил, Осборн решил не рисковать в связи с тем, что, согласно его наблюдениям, «по мере удаления от входа в устье реки готовность русских к отражению нападения только возрастала (As the entrance developed itself, so did the extent of the Russian preparations for resisting an attack)». Сначала офицеры противника обратили внимание на более глубокое северное (Переволочное) гирло — заметив приближение англичан, вверх по течению на всех парах ушел «Таганрог». Винтовые канонерские лодки не смогли приблизиться к дельте Дона ближе, чем на две с половиной мили, но отправленные для произведения промеров гички вернулись с информацией о том, что самый глубокий фарватер во многих местах не превышал 4 футов глубины и был очень извилистым; вплоть до самой запруды дно было песчаным, а далее — илистым.

Вход в более широкое устье речки Переволоки был закрыт преградой из затопленных барок, однако, как выяснили офицеры противника, русские оставили там проход для своих судов. В ходе рекогносцировки англичане заметили вооруженные орудиями земляные укрепления — по одному на каждом берегу, еще далее по реке стояли два палубных судна, т. е. канонерские лодки Азовской гребной флотилии, огромное количество шестивесельных гребных судов, а также паровой баркас.

Вот что еще рассказывает в своем официальном донесении командир «Везувия»: «По мере приближения к берегу мы обратили внимание на то, что камыши, заросли которого окаймляют всю дельту, как ширма, заполнены войсками — судя по униформе, это были стрелки; <…> в разных местах было заметно по меньшей мере 2000 солдат, находившихся в подчинении офицера высокого звания…» Все это, согласно Осборну, исключало возможность даже ложной атаки. По его мнению, любая подобная попытка «лишь послужила бы русским поводом для публикации очередного победного бюллетеня (it would only give the enemy an opportunity of writing a despatch to announce a victory)»[821].

Английские гички продолжили движение под прикрытием кожуховых ботов и смогли приблизиться к русским укреплениям на расстояние 800 ярдов. Чтобы сорвать планы противника, командовавший Стрелковым отрядом в устьях Дона подполковник Донецков отправил 13 каюков из Кутюрьминского и Переволочного гирл, на борту которых находились вооруженные стрелки. Русские гребные суда выстроились в линию и начали обходить англичан с фланга. Несколько лодок, на которых находилось около 80 донских казаков, начали приближаться к гичкам по правому борту, и примерно такое же число гребных судов показалось по левому борту. Англичане постарались выманить русских на глубину, однако их попытки не увенчались успехом. Обменявшись с неприятельскими гичками несколькими выстрелами, казаки вынудили их повернуть назад и вернуться под прикрытие орудий «Фэнси», «Грайндера» и «Крекера»[822].

Произведенные англичанами промеры показали, что у Переволоки глубина воды возрастала в два раза и достигала 8 футов, поэтому в случае принятия командованием решения о Донской экспедиции Шерард Осборн рекомендовал прорываться именно через этот прегражденный проход. По мнению неприятельского офицера, русские были уверены в том, что созданное ими препятствие было надежно, и, таким образом, в этом направлении их бдительность была ослаблена. На основе секретного донесения, подготовленного командиром «Везувия» по итогам этой рекогносцировки, контр-адмирал Лайонс сделал вывод, что нападение на Ростов-на-Дону возможно только мощной группировкой мелкосидящих пароходов и исключительно при поддержке сухопутных сил[823].

В 11 часов утра «Фэнси», «Грайндер» и «Крекер» взяли курс на Таганрог, куда прибыли в 12:45 пополудни, став в боевой порядок напротив Воронцовской пристани. Заметив вернувшиеся со стороны донских гирл английские пароходы, генерал-лейтенант Краснов распорядился разместить в скрытых местах Сводный морской полубатальон капитан-лейтенанта Ивкова, гарнизонный полубатальон майора Чернова, а также таганрогскую милицию — вооруженных жителей во главе с отставным капитаном 1-го ранга Зигури. В подкрепление к этим силам походный атаман берегов Азовского моря прибавил четыре сотни казаков Донских казачьих № 68 и № 74 полков под командованием подполковников Краснянского и Леонова. Остальные сотни и Донская легкая № 2 батарея были по приказу Ивана Краснова размещены вне зоны досягаемости корабельной артиллерии[824].

Командующий английским соединением в Азовском море отметил в своем рапорте на имя контр-адмирала Лайонса, что, вернувшись со стороны донских гирл, он зафиксировал повышенную активность таганрогского гарнизона — в разных местах велось создание брустверов с амбразурами; в начале улиц и дорог, ведущих от моря, появились батареи, орудия на которые пока еще не были установлены. Коммандер Осборн внимательно изучил прибрежную зону в поисках артиллерии, предназначенной для строящихся укреплений, и в конце концов обнаружил пять крупнокалиберных пушек «на пристани около западной оконечности центра города (at a landing-place near the west end of the town)»[825]. Надо полагать, здесь имеется в виду район старой карантинной пристани недалеко от адмиралтейских строений.

Британские архивные источники свидетельствуют о том, что пароходы открыли стрельбу по Таганрогу в 6:10 пополудни[826]. По городу было сделано около трехсот выстрелов ядрами, бомбами и картечными гранатами, в то время как малые гребные суда подошли под прикрытием пушек на близкое расстояние к берегу и открыли беспрерывную стрельбу из штуцеров. В районе старой гавани высадились английские морские пехотинцы и вооруженные стрелковым оружием матросы. Огневую поддержку гребным судам с «Везувия», «Рэнглера» и «Бигля» обеспечивали канонерские лодки «Фэнси», «Грайндер» и «Крекер». В ходе этой высадки десантные партии под командованием офицеров Кэмпиона, Бергойна и Хьюэтта вывели из строя пять старых морских пушек 30- или 32-фунтового калибра, которые, как считает Осборн, «даже если бы их установили на лафеты, скорее представляли бы опасность для русских канониров, нежели для наших моряков»[827].

Таким образом, очевидно, что речь в данном случае идет о каких-то старинных списанных орудиях, поскольку доставка подобных пушек в Таганрог документально ничем не подтверждается. Так или иначе, это не помешало походному атаману Краснову направить депешу об успешном отражении противника: «В шесть часов пополудни неприятель, с трех пароходов, двенадцати вооруженных пушками баркасов и плавучих батарей открыл сильную бомбардировку, которая продолжалась два часа; между тем несколько мелких судов, наполненных штуцерными стрелками, под прикрытием частых пушечных выстрелов подплыли к самому берегу и начали учащенный штуцерный огонь. Наши солдаты и казаки отвечали только тогда, когда баркасы подплывали на самое близкое расстояние. Высадки неприятель не предпринимал. В начале девятого часа суда его отошли к остальным пароходам, стоявшим на рейде»[828]. Нам наиболее достоверным русским сообщением по этому эпизоду представляется рапорт подполковника Понсета: «Во время огня неприятель высаживал людей в гавани, которые осмотрели два негодных чугунных орудия, лежавших на берегу, но которых не взяли, вероятно, по тяжести»[829].

Судовые журналы английских пароходов приводят то же самое время прекращения канонады — в 8 часов пополудни стрельба была окончена, и полчаса спустя винтовые канонерские лодки ушли на соединение с флагманским «Везувием»[830]. Все это время орудия Донской легкой № 2 батареи молчали и не приняли участия в перестрелке, поскольку недальнобойные русские полевые орудия не могли соперничать корабельной артиллерией англичан, а генерал-лейтенант Краснов не стал подвергать орудийные расчеты бесполезной трате людей[831].

Помимо территории упраздненной крепости в зону обстрела корабельной артиллерии попали и мирные цели — пожары возникли в трех местах. Сильные повреждения получила крепостная церковь Св. Архангела Михаила, внутри которой разорвались бомба и шрапнельная граната, — весь иконостас был испещрен картечью, но ни один из образов не был поврежден. Семь пробоин получила церковь Св. Николая Чудотворца. Неприятельские ядра попали также в собор Успения Пресвятой Богородицы и Греческий Иерусалимский монастырь. Были сильно повреждены офицерский госпитальный дом, казарма при Высочайшем дворце Александра I, а также восемь частных зданий. Обороняющаяся сторона практически не понесла потерь: были легко ранены три матроса Сводного морского полубатальона; среди мирных жителей одна женщина получила ранение и еще одна была контужена[832].

Записав на свой счет очередную победу под Таганрогом, Краснов выделил особо отличившихся 24 июля (5 августа): генерал-майора графа Толстого, главного медика богоугодных заведений Денисенко и отряды, оборонявшие передовые позиции, — народных ополченцев под командованием Зигури и морской полубатальон Ивкова. Кроме того, походный атаман высоко отметил неустрашимость и отвагу 70-летнего старика — сотника Косоротова, который «на самом видном для неприятеля месте, под градом пуль, картечей и гранат, стоял на коне своем и тем уничтожал в молодых офицерах и казаках даже возможность робкого чувства»[833].

Поскольку флагманский шлюп не смог покинуть место якорной стоянки из-за сильного отлива, 25 июля (6 августа) командующий британским соединением вновь перешел на «Фэнси», и в 9 часов утра отряд в составе все тех же трех винтовых канонерских лодок отправился к расположенному в 15 верстах от Таганрога селению Новомарьинскому. Там внимание англичан привлекли каменные здания, а также большие запасы хлеба и фуража. Обороной этого местечка, принадлежавшего отставному поручику Бенардаки, командовал подполковник Кушнарев. По его приказу три сотни Донского казачьего № 76 полка заняли удобные позиции в непосредственной близости от берега, а остальные были передислоцированы в качестве резерва ближе к селению. В тот же день из Таганрога к ним в подкрепление были отправлены еще две сотни Донского казачьего № 74 полка с двумя полевыми орудиями под командованием войскового старшины Андропова. Поскольку на суше русские имели значительно превосходящие силы, англичане не осмелились высаживать десант, и в 11 часов утра «Фэнси», «Грайндер» и «Крекер» начали артиллерийский обстрел селения[834].

По сообщению походного атамана берегов Азовского моря Ивана Краснова, канонада с небольшими перерывами продолжалась до восхода солнца следующего дня. За сутки обстрела по имению Бенардаки англичанами было выпущено 228 снарядов. Больше всего пострадали церковь, помещичий дом, мельница, сад, амбары и крестьянские избы; сгорел один деревянный дом, один баркас, семнадцать скирд соломы и шесть скирд кизяка. Среди казаков и мирных жителей жертв не было[835]. В своем рапорте на имя контр-адмирала Лайонса английский старший офицер ухитрился отчитаться не только об истреблении значительных запасов зерна и сена, но и о приведении в негодность русских казарм, о наличии которых в деревне не могло быть и речи[836].

В 3:00 пополудни «Фэнси» с коммандером Осборном на борту отправился на соединение с флагманским шлюпом, «Рэнглером» и «Биглем», в то время как «Грайндер» и «Крекер» продолжали стрельбу по поселку вплоть до наступления темноты[837]. Согласно судовому журналу «Везувия» в 11 часов вечера со шлюпа наблюдался сильный пожар к востоку от новомарьинской церкви.

В 9 утра 26 июля (7 августа) в западном направлении ушли «Рэнглер», «Бигль» и «Крекер», а двумя часами позднее смог сняться с мели и флагманский пароход Осборна. Сделав остановку у Чубурской косы, командующий британским соединением отдал приказ командиру «Рэнглера», лейтенанту Бергойну, вернуться к обстрелянному накануне Новомарьинскому в сопровождении кожухового бота «Везувия»[838].

Пароход лейтенанта Бергойна стал на якорь на глубине 13 футов в 5 тысячах ярдах от поселения, а бот «Везувия» смог подойти к берегу на расстояние 800 ярдов. После нескольких неудачных попыток поджечь селение при помощи конгревовых ракет и не видя никаких русских войск, англичане решили высадить десант для ручного поджога хат и фуража. Однако, как свидетельствует в своем рапорте Хью Бергойн, не успели гребные суда подойти к месту запланированной высадки, как со стороны Новомарьинского в их сторону была выпущена сигнальная ракета, после чего русские стрелки открыли по ним прицельный огонь со скрытых позиций. В конце концов кожуховый бот и гичка англичан были вынуждены повернуть назад к «Рэнглеру». Лейтенант Бергойн на этом не успокоился и направил гичку под командованием второго штурмана Паркса для новых промеров, чтобы подвести пароход поближе к берегу. Был найден фарватер, по которому «Рэнглер» смог приблизиться к селению на расстояние 1900 ярдов, став на якорь на глубине 11 футов. После этого ланкастеровские орудия канонерской лодки возобновили огонь по Новомарьинскому, однако ни одного попадания в стога сена англичане так и не добились и вынуждены были довольствоваться лишь двумя очагами пожара среди зданий[839].

Как свидетельствует походный атаман берегов Азовского моря, англичане до утра стреляли по селению и пытались поджечь ракетами Конгрива и зажигательными ядрами расположенные в окрестностях скирды хлеба[840].

Около 6 часов пополудни английские суда собрались у Кривой косы, чтобы отметить бакеном юго-западную оконечность банки[841]. Как свидетельствует донесение полковника Демьянова, 25 июля (6 августа), т. е. за сутки до возвращения англичан к косе, казаки Донского № 70 казачьего полка успели пополнить перечень находок с места крушения «Джаспера», вынув из воды несколько частей паровой машины. Оба трофейных орудия, ранее снятые с затонувшей винтовой канонерской лодки, были по распоряжению генерал-адъютанта Хомутова отправлены из Таганрога в Новочеркасск и поставлены на площади у памятника графу Платову[842].

27 июля (8 августа) все шесть английских пароходов удалились в юго-западном направлении, в час пополудни прошли мимо Мариуполя за Белосарайскую косу и на следующий день прибыли к Геническу.

Тем временем в районе Геническа находилась группировка из шести боевых кораблей союзников: английские «Своллоу», «Ардент», «Боксер», «Везер» и французские «Фюльтон» и «Катон». Они обеспечивали блокаду, занимались промерами глубин, искали фарватер через прибрежную отмель для прохода мелкосидящих пароходов в Генический пролив, а также пополняли запасы угля, боеприпасов и свежих съестных припасов с коммерческих винтовых транспортов «Дарем» и «Айрон Эйдж»[843].

25 июля (6 августа) «Боксер» ушел в Керченский пролив, а «Везер», «Фюльтон» и «Катон» осторожно, двигаясь самым малым ходом, вошли в Утлюкский лиман. Вот что об этом рассказывает в своем официальном рапорте командующий Геническим отрядом, генерал-майор Вагнер: «25 июля на рассвете 3 парохода ушли с Генического рейда по направлению к Утлюцкому заливу и в 7 часов утра бомбардировали сел. Юз-Кую, причем несколько ядер упали посередине селения. В полдень пароходы эти под прикрытием своих пушек высадили на берег у залива Водяное несколько человек, которые зажгли лодку и выстроенную там конюшню, из которой находившийся там пикет улан отступил»[844].

Как свидетельствует судовой журнал «Везера», в 7:55 утра этот корабль стал на верп-анкер для прикрытия высадки на берег французской десантной партии. В 8:55 «Везер» приблизился к гребным судам французов и сделал несколько выстрелов по русским кавалеристам на берегу, после чего в 9:40 до полудня английский пароход ушел назад к Геническу, а оба французских направились вверх по течению к хутору Атманай Мелитопольского уезда, принадлежавшему швейцарскому колонисту Амедею-Луи Филиберу[845].

Около 3 часов пополудни «Фюльтон» и «Катон» спустили на воду шлюпки для промеров глубины лимана в разных направлениях. В 5 часов вечера французские пароходы стали на якорь примерно в версте от берега, возле селения Атманай. Никто из жителей экономии и не помышлял о том, что военные корабли противника могли войти в Атманайский лиман по такому мелководью: ошибочно считалось, что его глубина составляла всего лишь от 3 до 4 футов. Проживавшее в этом месте общество было уверено в отсутствии какой-либо угрозы для мирного поселения: дамы вышли в сад, вооружившись трубами и биноклями, спокойно рассматривая пароходы под неприятельским флагом, действительно изначально не проявлявшие никаких враждебных намерений.

Утром 26 июля (7 августа) французские гребные суда продолжили промеры глубин вдоль всей береговой линии Атманайской экономии. Это сравнительно мирное занятие, однако, продолжалось недолго, и около 10 часов до полудня французы поприветствовали местных жителей «чугунным гостинцем». Первые залпы стали полной неожиданностью и застали всех спящими — поднялась суматоха, большинство проживающих в поселке бросилось за пределы экономии в степь, прихватив с собой самые ценные вещи. Третьим залпом был подожжен новый кирпичный сарай, находившийся у самого берега моря, и ракетой Конгрива — запас сена, стоявший в 200 саженях от берега[846].

Жители благополучно успели уйти в степь без каких-либо потерь, откуда, находясь вне опасности, продолжили наблюдать с холма за действиями противника. Канонада против мирного селения не прерывалась на протяжении трех часов. Несмотря на полное отсутствие там русских войск, французы опасались возможной засады и не рискнули предпринимать высадку десанта для ручного поджога, в связи с чем строениям Атманая был нанесен лишь незначительный вред. После этого пароходы отправились вдоль Утлюкского лимана, обогнули берег и продолжили обстрел степной окраины, где стояли тысячи стогов сена. Согласно показаниям управляющего экономией сгорело до 35 000 пудов сена. Став на ночь на якорную стоянку в лимане, утром 27 июля (8 августа) французские корабли развели пары и удалились к Геническу. Проходя мимо Атманая, с гребных судов выпустили еще несколько ракет Конгрива, которыми были уничтожены две скирды сена[847].

В связи с сильным ухудшением погодных условий в Азовском море на протяжении всей последующей недели союзные военно-морские силы были вынуждены бездействовать. 1(13) августа отряд лейтенанта Хортона из трех пароходов подошел к Геническу и сделал несколько выстрелов по рабочим, а на следующий день, 2-го (14-го) числа, в 3 часа пополудни девять неприятельских боевых судов подошли к Арабатской крепости и расположились в боевом порядке против правого фланга укрепления. Врангель отдал приказ подполковнику Белизо направиться к Ак-Манаю с двумя ротами пеших казаков при двух орудиях, а сотне конных казаков скрытно расположиться за этим селением. Тем не менее больше суток пароходы простояли, не меняя мест якорной стоянки и не предпринимая высадки десанта, а ранним утром 4(16) августа удалились в море[848]. Кроме того, 3-го (15-го) числа шлюпки с неприятельских кораблей дважды пытались приблизиться к затопленным в Геническом проливе судам, но всякий раз были встречены штуцерным огнем защитников города и возвращались обратно к пароходам[849].

5(17) августа погода временно улучшилась, и англо-французское соединение потратило два дня на уничтожение казачьих постов на всем протяжении Арабатской стрелки. Высадками десантных отрядов моряков и морских пехотинцев командовали лейтенант Кэмпион с «Везувия», а также командиры «Фюльтона» Де Ля Сюшетт и «Катона» Ведель. Согласно журналу военных действий в Крыму 6-го (18-го) семь неприятельских пароходов прибыли к селу Уз-Куя, но на следующий день, 7(19) августа, опять разыгрался шторм, вынудивший все союзные корабли вновь укрыться в районе косы Бирючий остров[850].

В августе союзное командование последний раз поставило на повестку дня вопрос об уничтожении Чонгарского моста. Проведенные рекогносцировки выявили для союзников два возможных плана действий. Первый предполагал наиболее кардинальное решение вопроса и заключался в отправке значительных экспедиционных сил для захвата и долговременного удержания всего Чонгарского пролива. Второй план заключался в тайной отправке к мосту небольшой диверсионной группы, для того чтобы его повредить и серьезно затормозить движение подвод или же, при удачном стечении обстоятельств, полностью уничтожить.

Пути подхода к Чонгарскому мосту в первом случае лежали либо через Геническ с расчисткой прохода в проливе, либо посредством высадки в районе села Уз-Куя с дальнейшим наступлением на Ярошик и Чонгар. Второй вариант предполагал проход в Сиваш через Арабатскую стрелку на десантных лодках и признавался российской стороной, в том числе командовавшим Сивашской гребной флотилией полковником Бараховичем, «делом совершенно возможным»[851]. Вот очень важное мнение по этому вопросу командовавшего Геническим отрядом подполковника Лобанова-Ростовского, рассматривавшего подобный сценарий как серьезную угрозу: «Главная моя забота остается опасение, чтобы неприятель не надоумился перетащить шлюпки через стрелку и полуверстовую мель и, приплыв к Чонгарскому мосту, не зажег его ракетами, держась на расстоянии 1200 сажень, куда ядро полевых орудий в него не хватит…»[852]

Все июльские попытки англичан и французов проникнуть к Чонгару обобщены в секретной корреспонденции адмиралов Лайонса и Брюа. Французы, сильно отставшие от активных и энергичных англичан в области сбора разведданных об этой местности, изначально не имели ни малейшего представления о глубине Сиваша и сложности нахождения фарватера. Так, в проекте под названием «Предписания по боевым действиям в Гнилом море», утвержденном французским вице-адмиралом Брюа 23 июля (4 августа) 1855 года, предлагалось под покровом темноты отправить к Чонгарскому мосту целую флотилию — один вооруженный 120-миллиметровой гаубицей катер с «Помон» и по одному с «Катона» и «Фюльтона» в сопровождении еще шести каиков[853]!

Не менее оптимистично об экспедициях в Сиваш и в дельту Дона сообщает корреспондент турецкой «Журналь де Константинополь»: «Британская черноморская эскадра должна пополниться за счет 30 гребных канонерских лодок с осадкой не более 3 футов. Говорят, что они предназначены для действий в Гнилом море, на Дону и т. д. Три уже прибыли в Константинополь, куда их из Англии привел на буксире "Розамунд"…»[854]

В конечном итоге союзные главкомы пришли к единому мнению, что замысел может быть осуществлен только очень маленькой диверсионной группой, в связи с чем были продуманы все возможные детали операции. Две или три лодки с диверсантами должны были быть перенесены через Арабатскую стрелку в точке 46°51′ северной широты, где ширина косы не превышала двух кабельтовых; на время проведения операции у этого места предполагалось разместить один сторожевой корабль для наблюдения за берегом. Союзники даже выбрали место во внутренней части Сиваша, где задействованные в экспедиции гребные суда могли сосредоточиться, оставаясь вне видимости с Чонгарского полуострова и полуострова Тюп-Джанкой; вооруженные орудиями баркасы должны были находиться в этой точке вместе с боеприпасами, провиантом и снаряжением для каиков. Под покровом ночи и не ставя парусов, каики должны были отправиться для произведения промеров глубин и затемно вернуться назад к пункту сбора. Фарватер до Чонгарского моста предлагалось обозначить бакенами, чтобы большие шлюпки смогли подойти к мосту, насколько это возможно близко; кроме того, в случае преследования русскими можно было успеть снять бакены, размечающие фарватер.

Все лодки предполагалось заранее выкрасить в белый или светло-зеленый цвет, их экипажи в ходе проведения операции должны были быть в белой одежде, а вся цветная шерстяная одежда — поддета снизу. Тем не менее проделанные рекогносцировки, специально закупленные французами в Константинополе и доставленные на борту линкора «Ульм» каики, равно как и все разработанные предписания, натолкнулись на одну большую проблему — мелководность Сиваша вблизи Чонгарского пролива. Выяснив еще в июле 1855 года, что по приближении на три мили к Чонгарскому мосту глубина озера падала до четырех дюймов и никакие из имевшихся лодок не могли подойти к нему достаточно близко, в августе вопрос проведения Сивашской экспедиции был окончательно снят с повестки дня и более не поднимался[855].

В августе известие об этой неудаче попало к корреспонденту «Иллюстрейтед Таймс» с английского парохода, прибывшего из Геническа в Еникале. Из общения с офицерами газетчик узнал о том, что всякая попытка проникнуть в Сиваш на гребных судах через Генический пролив пресекалась полевой батареей, которую русские немедленно подводили ближе к берегу[856]. Сведения о провале Сивашской экспедиции дополняются деталями, полученными французской «Ле Конститюсьонель», — как стало известно еникальскому корреспонденту газеты, обсуждавшийся проект постройки паромов был также оставлен: «Почти совершенная невозможность действовать на столь обширных основаниях (расстояниях. — А. М.) и устроить из паромов столь длинный мост, соединенная с трудностью добывания материалов, заставила отказаться от проекта, который оправдывался огромными результатами, к каким привел бы успех его»[857].

Кроме проблемы с незнанием фарватера к Чонгарскому мосту, практическая сторона осуществления диверсии была не такой уж простой, как это могло показаться союзным офицерам. По свидетельству прикомандированного к объекту в качестве специалиста по артиллерии поручика Радошковского, сжечь мост было крайне трудно, так как он был построен на сваях. Даже в том случае, если бы противнику удалось предать огню верхнюю его часть, находившиеся в воде сваи остались бы невредимыми, а изготовить из леса новый настил было бы делом техники[858].

С увеличением грузооборота по Чонгарскому мосту и с повышением его стратегической значимости одними из важнейших задач царского командования стали его удержание и защита от действий неприятельских диверсионных групп на плоскодонных судах. Еще в начале августа князь Горчаков командировал для осмотра возведенных у Геническа и Чонгара укреплений генерал-майора Фелькнера и от лейб-гвардии конной артиллерии поручика Радошковского. По итогам осмотра в 250 саженях перед предмостным укреплением на Чонгарском полуострове немедленно началось сооружение трех новых, взаимно обороняющихся отдельных небольших люнетов на два орудия каждый. О значимости моста говорит и то, что о его обороне беспокоился царствовавший Александр II — российский император отдал распоряжение главному штабу Южной армии срочным образом представить подробные сведения по мерам, принятым по Геническому отряду. Его интересовало, что было сделано для защиты Арабатской стрелки от неприятельских высадок и прохода в Сиваш, для обороны в случае наступления к Чонгарскому мосту высаженного у Геническа десанта, а также для сохранения моста на случай подхода противника сухим или водным путем. Для лучшего понимания монархом плана местности генерал-адъютант Коцебу направил топографов для снятия планов с указанием батарей, ложементов и преград из затопленных судов[859].

5(17) августа на одном из баркасов к Чонгарскому мосту отправился сам командующий Геническим отрядом — генерал-майор Вагнер: «Из места, лежащего в версте расстояния от последних приготовленных к затоплению судов и множества лодок, при входе из залива в Генический Сиваш нужно было перетаскивать баркас через мелководье около полуверсты, но потом до самого моста не встретилось ни малейшего препятствия…»[860]

После полученной из Брюсселя секретной депеши Грота с деталями неудавшейся операции англичан, записанными одним из непосредственных ее участников, в конце августа генерал-майору Вагнеру было поручено принять все необходимые меры предосторожности для обеспечения Чонгарского моста от новых попыток противника его поджечь, постоянно держать впереди моста мелкие суда гребной флотилии Бараховича, а на самом объекте ночью ставить стрелков[861].

Тогда же высшее российское военное начальство запросило сведения о глубине Сиваша между Геническим проливом, Чонгарским мостом и Арабатской стрелкой. Начальнику команд азовских казаков было поручено немедленно отправить баркас или шлюпку для произведения промеров. По прибытии в Геническ полковник Барахович лично отправился на борту одного из судов по Сивашу. В ходе нескольких рейсов им было установлено, что примерно на половине пути от Геническа до Чонгарского моста, минуя Ярошик, с мыса Чонгарского и до мыса Соленых озер глубина залива составляла не более одного аршина: «Так что мало огрузить баркас, то необходимо нужно перетаскивать через мель более ½ версты. Люди должны раздеваться и тащить лодку по грязи и под мышки». Несмотря на то что к тому времени проход в Генический пролив был уже надежно прегражден затопленными судами и шлюпками, 13(25) августа Барахович приказал снарядить еще одно судно для лучшего обмера глубин в условиях, приближенных к боевым: на тяжелый баркас погрузили доски для крепостных работ, а также 55 пудов балласта. Кроме того, на его борту находилось 18 нижних чинов. Как и ожидалось, пройти мелководье под веслами баркас не смог — его пришлось перетаскивать на руках, после чего лодка смогла пристать в 3 саженях от Ярошикского кордона. Однако в тот же день на обратном пути баркас прошел эту мель по илу под парусами без единой остановки и без малейших затруднений до самого Чонгарского моста[862]. Этот случай наглядно продемонстрировал, насколько большими могут быть колебания уровня воды в Сиваше. На короткое время сильные ветры действительно могли нагнать воды над банкой, однако они же откуда-то ее сгоняли, и уже в другом месте происходило обмеление. Таким образом, свободно проникнуть к Чонгарскому мосту через Генический пролив неприятель не мог.

Сопоставив показания, полученные во время допроса «булгарина» Ницо с рассказом англичанина, описывавшего свои приключения по Гнилому морю, генерал-майор Вагнер пришел к заключению, что речь идет об одной и той же попытке проникнуть к мосту. В то же время отдельные несоответствия, как, например, канонерские лодки, которых тогда при Чонгарском мосте не было, а также описанная мель у самого моста говорили о том, что на самом деле диверсанты так далеко не дошли, поскольку около моста глубина была достаточно большая. В связи с повышенным вниманием к этой проблеме командующий Геническим отрядом отправился на Чонгарский мост и сделал ряд дополнительных распоряжений: усилить ночные караулы, поставить все находящиеся там 6 орудий таким образом, чтобы все они обстреливали Сиваш, их орудийной прислуге — иметь наготове зажженные фитили и заряды с картечью, а полковнику Бараховичу — посылать каждую ночь по три лодки для крейсирования по Сивашу[863].

Были усилены и укрепления Чонгарского моста — с северной стороны было окончено предмостное укрепление с ложементами для стрелков, а в дополнение к этому на противоположной стороне моста перед плотиной, на удобном месте для обстреливания подступов к мосту со стороны Сиваша построили люнет на три орудия. В самом Геническе на протяжении гребня возвышенного берега по предложению Вагнера были устроены ложементы с плацдармами для размещения орудий и стрелков — солдаты в них сменялись поочередно: по две роты через каждые два дня. Недалеко от прохода в Генический пролив, перед городским кладбищем, была возведена двухорудийная батарея на случай прорыва гребных судов противника через вторую и третью преграды из затопленных кораблей. При этом основные силы Генического отряда были расположены в военном лагере на расстоянии 2 с половиной верст от берега[864].

Англичане об этой позиции узнали в августе, когда в ходе одной из рекогносцировок командир «Везера» Джон Коммерелл зафиксировал производившиеся русскими работы по постройке казарм. По оценке неприятельского офицера, лагерь вмещал порядка 3000 солдат и находился в пределах досягаемости союзной корабельной артиллерии. Несколько дней спустя, 11(23) августа, большая группировка из одиннадцати паровых кораблей противника подошла к Геническу. Английские «Везувий», «Рекрут», «Крекер», «Фэнси», «Грайндер», «Везер» «Рэнглер» и «Бигль», а также французские «Милан», «Муэтт» и «Катон» произвели обстрел русского военного лагеря и траншей. Главная задача, поставленная Шерардом Осборном, заключалась не в нанесении ущерба строениям, а в рекогносцировке сил, сконцентрированных в этом районе. Вынудив русских покинуть воинский стан, наблюдатели противника насчитали только в этом месте более 1500 солдат и около 20 полевых орудий[865].

Согласно официальным российским донесениям обстрел города и лагеря, произведенный стоявшими на геническом рейде пароходами, никакого ущерба не причинил: «10-го стояло на рейде 11 судов, которые в 10 часов утра открыли сильный огонь по местечку и лагерю, а 12-й стрелял по селению Юз-Куя; до первого часу пополудни бросили множество бомб, гранат и пускали ракеты, кои сожгли в местечке несколько хижин и заборов, в лагере нанесли вред баракам, люди из лагеря были выведены на учение поротно, правее от лагеря, куда неприятельские снаряды не доставали. В три часа пополудни две плавучие батареи вновь подошли ближе и открыли уже огонь по лагерю ядрами, а на город гранатами, но через час отошли на прежнюю свою позицию; убитых и раненых не имелось. Отрядный лазарет переведен в селение Ярошик, где ему безопаснее и больным спокойнее»[866].

Как свидетельствует британская военно-морская корреспонденция, по окончании обстрела Геническа и его окрестностей четыре парохода — «Крекер», «Фэнси», «Рэнглер» и «Бигль» направились к населенному пункту Кирилловка в верхней части Федотовой косы, где десантным отрядом были сожжены крестьянский дом, запасы фуража, два стоявших в лимане баркаса и одна лодка. На следующий день, 12(24) августа, продолжая оперировать в том же районе, англичане перетащили оснащенные ракетными станками гички через косу и обстреляли ракетами Конгрива селение Горелое, где им удалось поджечь стога сена и хлеба. Помимо этого там же агрессоры сожгли одну парусную шхуну и шесть рыбацких баркасов[867].

Ранним утром 15-го (27-го) числа начался сбор союзных сил для операции в Утлюкском лимане. В 6:40 на борт «Везера» перешел Шерард Осборн, и в 7 часов утра три английских парохода — «Крекер», «Грайндер» и «Везер» со шлюпками «Везувия», «Рэнглера» и французского «Брандона» на буксире направились в лиман[868]. На этот раз союзники имели достаточные силы для высадки десантных отрядов и уничтожения запасов фуража путем поджога. В этом районе находились важные коммуникационные линии русских — севернее Геническа пролегала дорога, по которой в сторону Севастополя шли обозы с провиантом, в связи с чем командующий британским соединением в Азовском море поставил задачу истребить запасы сена, необходимые для прокорма тысяч вьючных животных. Подойдя к берегу в районе Атманая, английские пароходы стали на якорь и отправили к берегу десантные партии. Однако несколькими днями ранее, еще после первого обстрела селения противником, его владелец А. Л. Филибер дал знать об имевшем место нападении командиру Генического отряда, генерал-майору Вагнеру, выхлопотав у последнего взвод улан для защиты экономии от возможной высадки неприятельского десанта[869].

Увидев конных казаков, союзные шлюпки развернулись и направились к расположенному на противоположном берегу селу Горелому, около которого был высажен десант примерно из 50 матросов и морских пехотинцев. Гребными судами противника командовали: лейтенант Кэмпион (катер «Везувия»), младший штурман Пэрри (кожуховый бот «Везувия»), лейтенант Коммерелл (катер «Везера»), лейтенант Бергойн (гичка «Рэнглера»), младший лейтенант Одвейн (2-я гичка «Рэнглера»), капитан-лейтенант Клуэ (гичка французского парохода «Брандон»), лейтенант Дорлодо дез Эссар (2-я гичка «Брандона»)[870].

Общее командование десантной операцией осуществлял Шерард Осборн, к тому времени произведенный в чин кэптена. Англичане и французы, вооруженные стрелковым оружием и разными горючими смесями, зажгли все лежавшие на берегу запасы хлеба, сена и соломы, которые после этого продолжали гореть на протяжении еще двух суток. Согласно рапорту Осборна в селе Горелом поджигателями было сожжено около 700 стогов или 200 тысяч связок сена, а также несколько домов. В 3:40 пополудни союзные гребные суда вернулись к «Везеру», после чего все соединение развернулось и ушло назад к Геническу[871].

Подробности о событиях в окрестностях села содержатся в рапорте Мелитопольского земского исправника Эссена: «15-го августа в 11 часов утра в Утлюкский лиман подошли к шалашам, устроенным государственными крестьянами, вышедшими с Горелой в 5-ти и 10-ти верстах, четыре неприятельских парохода, и на восьми яликах съехали на берег до 50 человек, стащив одну небольшого калибра пушку, производили выстрелы с этой пушки и с пароходов, стоявших на лимане в 1½ версты на бывших в то время неподалеку от шалашов сорока № 62 полка казаков. Сделавши 68 выстрелов, и в это время зажигали ракетами и каким-то составом из рук шалаши и складенные около оных в стогах хлеб и сено, что и сделалось добычею пламени…»[872]

Все жители разбежались, однако один из государственных крестьян близлежащей деревни Ефремовки, увидев дым со стороны Горелого, поехал туда узнать, что горит. Будучи сильно пьян и увидев на берегу около двадцати вооруженных ружьями иностранных матросов, русский бросился к ним, слезно умоляя не жечь хлеба и не разорять домов, поскольку они были не казенные, а принадлежали поселянам. Англичане взяли его в плен и через время доставили на борт флагманского «Везувия». Звали русского крестьянина Петр Иванович Жадан. Был он 47 лет от роду, православного вероисповедания, отец четверых детей и совершенно не владел грамотой[873]. Тем не менее это не помешало Осборну, умевшему сочинять рапорты для начальства не хуже Краснова, обозначить деревенского мужика как весьма смышленого или хорошо осведомленного пленника (an intelligent prisoner). По оценке этого информатора поневоле, общий вес припасов, уничтоженных 15(27) августа десантными партиями в Утлюкском лимане, составил порядка 6 миллионов фунтов, или двухмесячный рацион для 1000 лошадей[874].

Согласно показаниям селянина англичане провели с ним ряд разъяснительных бесед касательно намерений союзников. В частности, ему попытались внушить мысль о неизбежности падения Геническа вслед за Севастополем благодаря приходу 100 (sic!) пароходов с десантным войском. В ходе опроса неприятельские офицеры пытались уточнить расстояние от Геническа до Чонгарского моста, а также разузнать о количестве солдат, дислоцированных в этих пунктах. После неудачной попытки завербовать Петра для подсчета русских войск в окрестностях на следующий день англичане его отпустили, высадив на Арабатской стрелке. Направившийся в сторону Геническа крестьянин был немедленно арестован казачьим пикетом по подозрению в шпионаже и помещен под строжайший карантин[875].

Поскольку на правом берегу лимана противником были замечены гораздо большие запасы фуража, нежели в Горелом, на рассвете 17(29) августа «Фэнси» и «Бигль» вернулись к Атманаю и предприняли четырехчасовую канонаду, использовав самые разные виды снарядов — ядра, бомбы, брандскугели и ракеты Конгрива. В результате артобстрела были повреждены все строения, даже здания с толстыми кирпичными стенами. Однако пожаров вновь удалось избежать благодаря хозяйственности помещика Филибера, по распоряжению которого еще после первого обстрела экономии с домов были сняты все соломенные крыши. В связи с этим выпущенные англичанами зажигательные снаряды оказались совершенно бесполезны[876].

Согласно донесению командира Донского казачьего № 62 полка, подполковника Ивана Зарубина, 18-го (30-го) числа в 10 часов до полудня два английских парохода произвели повторный обстрел экономии, а затем ушли вверх Утлюкского лимана, намереваясь зажечь ракетами запасы сена в окрестностях Атманая[877]. По свидетельству одного из участников тех событий, около 70 больших конгревовых ракет, выпущенных с гребных судов, также не дали никакого эффекта — догадываясь о намерениях англичан и не желая оставлять принадлежавший ему скот без корма на зиму, Филибер заранее распорядился о перевозке сена за пределы досягаемости корабельной артиллерии, в результате чего вражеским кораблям снова пришлось удалиться ни с чем[878].

Июльские обстрелы Таганрога спровоцировали повторный исход мирных жителей, о чем сообщается в донесении военного губернатора генерал-майора графа Толстого: «Замечательно, что оба дня, избранные англичанами для усиленного бомбардирования города Таганрога, т. е. 22 мая и 24 июля, были дни воскресные, вопреки набожному их уважению к субботнему дню. После 22 мая таганрогские жители начали успокаиваться и возвращаться в город, но беспрестанные в июле месяце нападения до того их встревожили, что в настоящее время город совершенно опустел. Сначала окрестная степь была покрыта бивуаками, ныне же все население города разместилось по казенным селениям Троицкой волости, по частным хуторам и деревням Миусского округа. Ближайшая из сих деревень находится от города в 12 верстах, а прочие от 17 до 40 и более. Многие из зажиточных лиц отъехали в другие города и губернии…»[879] Ужасы бомбардировки Таганрога пережила и семья Чеховых — вражеские снаряды повредили множество домов в квартале, где они жили. Евгения Яковлевна была вынуждена дважды выезжать из Таганрога: первый раз в Бессергеновку, вторично — в слободу Большая Крепкая, где 10(22) августа в доме священника, по свидетельству Михаила Павловича Чехова, она «разрешилась от бремени первенцем — сыном Александром» — старшим братом А. П. Чехова.

Спустя несколько дней после неудачной попытки отразить высадку десанта с гребных судов «Джаспера», походный атаман берегов Азовского моря Краснов направил начальнику штаба войска Донского Андриянову ходатайство о присылке в Таганрог из Ростова-на-Дону двенадцати пушко-карронад и пороха, «чтобы безбожные враги не смели более громить несчастный город безнаказанно». Его просьба была услышана и частично удовлетворена — городу было выделено восемь карронад 24-фунтового калибра.3(15) августа из Ростова-на-Дону отправили две первых пушки, а 12-го (24-го) крепость Св. Димитрия Ростовского в сопровождении командующего таганрогскими береговыми батареями сотника Краснова покинули шесть остальных карронад. Из Новочеркасска к ним было доставлено большое количество снарядов и других припасов: 50 пудов пороха, 200 гранат, 120 пудов картечи, 2000 свинцовых пуль, 400 ядер, а также фитилей, палительных свечей, скорострельных трубок и т. д.[880] Тогда же было принято решение об отправке в Таганрог из Ростова-на-Дону двух 36-фунтовых пушек и еще четырех бомбических 3-пудовых орудий 10¾-дюймового калибра образца 1849 года — самых мощных и дальнобойных отечественных береговых орудий того времени.

Еще до прибытия этих орудий в Таганроге начали сооружение батарей, лафетов и пороховых погребов. Инженерными работами заведовал командир Донской легкой № 2 батареи, подполковник Федот Донцов. В вооружении батарей ему содействовал сын генерал-лейтенанта Краснова, сотник донской артиллерии Николай Иванович Краснов, а приготовлением лафетов занимался помощник городского архитектора, титулярный советник Трусов. Кроме того, под начальством отставного подполковника Македонского были вырыты траншеи и скрытые ходы для безопасного и незаметного передвижения войск и артиллерии. Общее командование береговыми батареями было доверено сотнику Краснову. Стараниями этого молодого офицера из солдат Донского казачьего № 74 полка была сформирована и обучена прислуга к карронадам. Не имевшие ранее никакого понятия об орудиях новобранцы стали, при содействии урядников и казаков донской казачьей батареи, ловкими артиллеристами.

Постепенно места на оконечностях города, где производились фортификационные работы, стали излюбленным местом для гуляния публики: «Каждый день окрестности были застановлены экипажами. Таганрогские дамы, несмотря на палящий зной и забыв о тенистых аллеях прекрасного городского сада, наполняли целый день все земляные ходы». Для ободрения упавших духом жителей Таганрога духовенство во главе с благочинным таганрогских церквей, протоиереем Иоанном Себовым организовало торжественный крестный ход вокруг города, а также освящение и окропление святой водой сооружаемых батарей, траншей и орудий для их благословения на защиту жителей города. В ходе совершения молебна производилось несколько пробных выстрелов под крики «ура!». Подобные мероприятия собирали очень большое количество не только православных жителей города, но и проживавших здесь иностранцев, в особенности консулов и членов их семейств[881].

Во второй половине августа возобновились боевые действия в Таганрогском заливе. За несколько недель до нового появления английского соединения в составе таганрогского гарнизона произошли изменения. В конце июля Сборный морской полубатальон получил приказ готовиться к выступлению в Севастополь, и уже 1(13) августа этот отряд погрузил вещи на подводы и покинул Таганрог. Вести моряков было поручено капитан-лейтенанту Никанору Дирину[882]. В те же дни на смену полубатальону прибыло очень значительное подкрепление в виде шести пехотных батальонов запасной бригады 15-й пехотной дивизии под командованием генерал-майора фон Лейна. Два батальона были размещены в самом Таганроге, а четыре — в близлежащих селениях[883].

Возможность проверить в деле орудия таганрогских береговых батарей появилась 19(31) августа, когда английская винтовая канонерская лодка «Грайндер» с кэптеном Осборном на борту приблизилась к Таганрогу: «В ходе проведения рекогносцировки Таганрога я обнаружил, что противник в значительной степени усилил свои укрепления и занимался их вооружением. По "Грайндеру" был открыт интенсивный огонь, на который был дан эффективный ответ. Я произвел визуальную разведку города, а также устьев Дона, где мы захватили и отпустили две лодки, так как выяснилось, что это были рыбаки. В Таганроге дальность стрельбы батарей достигает 3500–4000 ярдов, из чего я могу сделать вывод, что это большие орудия. У меня нет никаких сомнений в том, что меньше чем через месяц это будет великолепная позиция»[884].

По сообщению корреспондента «Северной пчелы», множество зрителей собралось на возвышенностях крепости, откуда открывался хороший вид на море. Русские войска заняли заранее определенные позиции — порученная генерал-майору Карлу фон Лейну пехота расположилась следующим образом: четыре батальона запасной бригады и гарнизонный полубатальон были поставлены вокруг города в скрытых траншеях; милиция стояла в районе лесной биржи, а остальные батальоны, дислоцированные в окрестных селениях, были придвинуты к Таганрогу и поставлены на бивуак. По приближении британский корабль открыл борты и обменялся с таганрогскими батареями несколькими выстрелами, после чего ушел в море. Зрители, в числе которых были даже дамы, спокойно остались на своих местах и досмотрели «потеху» до конца. «Можно представить себе радость таганрогских жителей: в отражении одного парохода они видели не менее как победу над целым неприятельским флотом!» — восклицает Иван Краснов[885].

В эти же дни союзники продолжили уже наработанную практику набегов и поджогов в других прибрежных районах Таганрогского залива. Ранним утром 18(30) августа на мариупольский рейд для произведения рекогносцировки прибыл «Рэнглер», а в полдень к нему присоединились «Везувий» и «Крекер». Командующий британским корабельным соединением в Азовском море поднялся на борт «Рэнглера» и отправился к городу. По окончании ближней рекогносцировки Мариуполя к 3 часам пополудни корабль лейтенанта Бергойна вернулся к месту якорной стоянки, а Шерард Осборн перешел обратно на флагманский «Везувий». После этого все соединение отправилось крейсировать вдоль побережья в восточном направлении. В 7 часов вечера английские пароходы подошли к Кирпичеву, расположенному в 17 верстах от Мариуполя[886].

Получив приказ командующего соединением уничтожить запасы фуража в этом районе, англичане обстреляли населенный пункт и в ожидании рассвета стали на якорь напротив поселка. На другой день, 19(31) августа, в 4 часа утра якорную стоянку покинул флагманский пароход, а час спустя «Рэнглер» с баркасом «Везувия» на буксире развел пары, подошел ближе к берегу и после произведенных промеров в 7:30 до полудня двинулся в западном направлении. Командир казачьей сотни Донского № 66 полка Тарасов не терял времени даром — накануне за ночь он перетаскал в поле все, что было возможно спасти. На самом берегу моря, в полуверсте от Кирпичева, около хутора Ляпина был большой и тенистый сад, принадлежавший генералу Грекову, вокруг которого был окопан глубокий ров. В этом саду есаул Тарасов расположился вместе с 40 своими бойцами; кроме того, 30 конных казаков были размещены в лощине, и еще 30 человек с лошадьми при офицере были спрятаны за конюшнями.

Утром, подойдя к хутору Ляпина, «Рэнглер» произвел предварительную артподготовку, сделав около двадцати выстрелов по населенному пункту и по его окрестностям, после чего англичане выпустили с баркаса несколько ракет Конгрива для поджога стогов сена и соломы. Не добившись каких-либо результатов и будучи уверенным в том, что в обстрелянном поселке нет никаких войск, лейтенант Бергойн решил прибегнуть к более верному способу — ручному поджогу. В то время как вооруженный ракетным станком баркас «Везувия» продолжал попытки зажечь стога сена на берегу болотца при помощи ракет, на берег из двух гичек под прикрытием орудий «Рэнглера» высадились две небольшие десантные партии[887].

Сойдя на берег, англичане сразу подожгли морской баркас, а также принадлежавший лично Ивану Тарасову рыбный завод. Будучи уверенными в том, что они и дальше могут действовать безнаказанно, пять поджигателей из первой гички под командованием лейтенанта Хью Бергойна повернули направо для уничтожения сена, а пять других моряков из второй гички, возглавляемые младшим лейтенантом Одвейном, — налево для уничтожения лодок, рыболовецких хозяйств и стогов сена. Вторая группа англичан успела поджечь крестьянскую хату на окраине, а когда один «чернобородый со штуцером и факелом» приблизился к самому селению, последовал ружейный залп, после чего есаул скомандовал: «Ура! Ребята, в шашки!», и из засады на них бросились казаки. Два неприятельских матроса успели скрыться, но трое поджигателей были отрезаны от моря и, чтобы попасть назад к своим баркасам, должны были перебежать через бакай[888].

Это были младший офицер Чарльз Мюррей Одвейн, боцман Джозеф Келлавэй и матрос Роберт Терстон. Они кинулись в воду, но все были пойманы. Кроме того, несколько англичан, в том числе и сам командир «Рэнглера», были ранены шашками[889]. Вернувшиеся к гичкам матросы на берегу под командованием Бергойна, а также кожуховый бот «Везувия» открыли огонь из ружей и орудия, но в 11:30 до полудня были вынуждены отступить и вернуться к пароходу. Таким образом, благодаря организованной Тарасовым засаде было не только предотвращено серьезное разрушение поселка, но и взяты в плен три попавших в окружение моряка. Как свидетельствует судовой журнал парохода, помимо самих пленников англичане были вынуждены оставить на берегу несколько ружей, абордажную саблю, револьвер и две бутыли с зажигательной смесью[890].

Пленные стали просить, чтобы их не били, на что есаул заметил: «Мы варвары только по вашим журналам; драться, вы видели, готовы, а уж пленных не трогаем». Иван Тарасов дал следующее описание наружности военнопленных: «Одвейн — молодой, белокурый, жиденький, очень милый человек; кроме своего языка, знает по-французски и по-итальянски. Другой офицер лет тридцати пяти, глядит как-то сурово. Матрос Фирстон молодой, белокурый и, должно быть, добрый малый, смотрит очень весело и беззаботно»[891].

В ходе пленения англичан «Рэнглер» успел отправить сигнал пароходам союзников, находившимся поблизости. Не зная, какого рода происшествие имело место, командовавший французским соединением капитан-лейтенант «Фюльтона» Де Ля Сюшетт решил, что очередная английская канонерка села на мель. В связи с этим по его приказу к английскому пароходу срочно направились гребные суда «Фюльтона», «Катона» и «Брандона», на борту которых было все необходимое для предполагаемой спасательной операции — якоря, тросы. Кроме того, французы направили к «Рэнглеру» вооруженные шлюпки для огневого прикрытия и несколько пустых шлюпок на случай, если бы потребовалось разгружать судно для снятия с мели.

Посовещавшись с Де Ля Сюшетт, в 12:30 пополудни лейтенант Бергойн решил направиться к близлежащему Мариуполю, чтобы узнать там о судьбе англичан. По прибытии на место в тот же день к городу под белым флагом была направлена шлюпка с парламентером — вторым казначеем Палмером[892]. На пристани его встретили управляющий Мариупольским портовым правлением, коллежский секретарь Гирс и войсковой старшина Титов, которые сообщили ему о том, что пленные еще не прибыли[893]. Сначала взятых в плен у Кирпичева англичан отвели в вагенбург — передвижное полевое укрепление из повозок, а оттуда направили в Таганрог. При этом Одвейн вынужден был «путешествовать» несколько верст в тоненьких чулках, так как, попав в воду, он решил разуться, чтобы легче было бежать[894].

Прождав всю ночь на мариупольском рейде, утром 20 августа (1 сентября) с «Рэнглера» к городской пристани снова направили шлюпку с Тобиасом Палмером. Английский переговорщик получил подтверждение, что все его сослуживцы прекрасно себя чувствуют, за исключением боцмана Келлавэя, у которого была контужена рука. Как сообщает Хью Бергойн в своем рапорте на имя кэптена Осборна, пленных как раз собирались направить далее в Таганрог, однако по просьбе парламентера отправку немного задержали, пока с парохода не передали на берег несколько предметов одежды[895].

Некоторые подробности встречи английского парламентера содержатся в рапорте надзирателя Мариупольской таможенной заставы: «…19-го числа в 3 часа пополудни один из вышеозначенных пароходов ["Рэнглер"] возвратился на Мариупольский рейд и прислал на берег баркас под переговорным флагом, а в 4 часа подходил к нему другой пароход ["Грайндер"], который вскорости возвратился обратно по направлению к Таганрогу, пароход же, с коего выезжали парламентеры, оставался ночевать на рейде и утром другого дня, т. е. 20-го числа, присылал вторично на берег баркас под переговорным флагом, потом, по возвращении онаго, означенный пароход снялся, часов в 10 утра, с якоря и отплыл к Белосарайской косе…»[896]

По свидетельству российского военного историка Богдановича, «весть о предстоящем прибытии в Таганрог пленных мгновенно распространилась и побудила собраться на улице напротив квартиры походного атамана до тысячи человек. Генерал-лейтенант Краснов, зная озлобление таганрогских жителей против англичан, счел нужным напомнить народу о христианской обязанности сострадания к несчастным; но вскоре оказалось, что пленные, вместо оскорблений, были приняты весьма радушно и снабжены всем нужным»[897]. В Таганроге казаки, желая представить своему командованию «дичину в красивом виде», носились с этой компанией как с писаной торбой: англичан разместили в отличной квартире, им было выдано чистое белье и верхнее платье, кормили их как на убой, поили водкой и хересом и даже устроили прогулку по городу в открытой щегольской коляске[898].

Покинув мариупольский рейд, «Рэнглер» ушел в юго-западном направлении и в 1 час пополудни стал на якорь в 6 милях от Белосарайского маяка. Затем на шлюпки были посажены гребцы и десантный отряд, а с корабля по команде лейтенанта Бергойна открыли стрельбу по казакам на берегу. Под прикрытием огня корабельной артиллерии английские гребные суда приблизились к берегу и осуществили обстрел местности конгревовыми ракетами, после чего произвели высадку десанта. Судовой журнал парохода свидетельствует о том, что на берегу десантными партиями англичан было сожжено свыше пяти миль рыболовных сетей, один казачий пост и четыре рыбных завода. Вскоре к месту столкновения подошли флагманский «Везувий» и канонерская лодка «Грайндер», сразу же подключившись к перестрелке — огонь велся по восточной части отлогости, образуемой косой. В 5:26 пополудни шлюпки с поджигателями вернулись, английские пароходы развели пары, снялись с якоря и, обогнув Белосарайскую косу, ушли в направлении Бердянска[899].

Боевые действия продолжались и в юго-западной части Азовского моря. 18(30) августа три парохода под командованием лейтенанта Хортона («Ардент», «Везер» и «Крекер») крейсерствовали в Арабатском заливе. Ранним утром английские гребные суда подошли к татарскому селу Ак-Манай, расположенному в 3 верстах от Арабата. Заметив несколько казачьих сторожевых постов, командир «Ардента» не рискнул высаживать десант и решил попытаться уничтожить запасы фуража при помощи ракет Конгрива и зажигательных ядер. По оценке английского офицера, в Ак-Манае ими было сожжено около 100 тонн сена, после чего прибыл отряд казаков с тремя полевыми орудиями, помешавший поджигателям довершить их замысел. В тот же день «Везер» прервал сообщение по керченской военной дороге, уничтожив артиллерийским огнем каменный мост через речку, протекавшую между Ак-Манаем и Арабатом. Вечером «Ардент», «Везер» и «Крекер» переместились восточнее и остались на ночь у мыса Казантип[900].

Утром 19(31) августа пароходы отряда Уильяма Хортона продолжили уничтожение фуража и необмолоченного зерна в татарских деревнях, расположенных на берегу Казантипского залива, — Казантип, Аджи-Бай и Чигине, где высаживались десантные партии со всех трех неприятельских пароходов. Англичане беспрепятственно сожгли все, что им попадалось на пути: в деревне Аджи-Бай до 10 525 пудов сена, 43 сажени соломы и 6 сажень кизяка; в деревне Казантип — до 31 тысячи пудов сена, 30 сажень соломы и 30 с половиной сажень кизяка, в деревне Ак-Манай сгорело помимо домов до 5 тысяч пудов сена и 15 саженей соломы. Из опасения повторных нападений большинство жителей пострадавших деревень удалились в близлежащие населенные пункты[901].

После проведения рекогносцировки деревень Ташлы-Яр и Чигирчи, сделав несколько залпов по конному отряду казаков, соединение Хортона покинуло Ташлыярскую бухту, и 20 августа (1 сентября) «Ардент» и «Везер» вернулись к месту якорной стоянки у Арабатской стрелки, став напротив «хутора молдаванина», а «Крекер» ушел в Керчь[902].

Одновременно с этим в районе Геническа действовал отряд пароходов под командованием лейтенанта Дэя. Утром 20 августа (1 сентября) «Фэнси» и «Бигль» покинули якорную стоянку в Утлюкском лимане у косы Бирючий остров и ушли на соединение с «Рекрутом» и «Керлью». Оттуда «Бигль» был отправлен к Геническу, а три другие парохода, взяв на борт лейтенанта Хьюэтта, несколько членов команды и морских пехотинцев «Бигля», обогнули Федотову косу и подошли к Кирилловке. В 4 часа пополудни канонерские лодки «Рекрут» и «Фэнси» бросили якорь в 600 ярдах от берега, а шлюп «Керлью» — примерно в 1000 ярдах[903]. Английские моряки вступили в перестрелку с русскими стрелками, занимавшими траншеи, выкопанные со стороны лощины, ведущей к поселку, и через какое-то время шрапнельные снаряды «Фэнси» вынудили казаков 5-й сотни Донского № 62 полка покинуть засаду и отойти, расположившись вне выстрелов[904].

После ухода казаков, в 4:45 пополудни, англичане направили шлюпки с десантом для уничтожения фуража. В общей сложности на берег высадилось 7 офицеров и 54 моряка противника. Непосредственно в состав отряда поджигателей вошли младший лейтенант «Бигля» Итон, второй штурман «Рекрута» Паркер, артиллерийский офицер «Бигля» Хейлс, второй корабельный врач «Рекрута» Эйнс и четверо унтер-офицеров (по одному с каждого парохода). После высадки силы десанта были по приказу лейтенанта Дэя разделены на две части: лейтенант Хьюэтт возглавил группу морских пехотинцев, а лейтенант Майолл — матросов. Вооруженные стрелковым оружием англичане вынудили русских отступить, после чего восемь поджигателей методично обошли Кирилловку и сожгли амбары с зерном, а также весь фураж как в самом селении, так и в его окрестностях[905]. Этот населенный пункт очень сильно пострадал, так как почти все постройки были окружены стогами сена — сгорел 51 дом и уцелело только четыре двора, но и те были в той или иной мере повреждены[906]. В 5:45 вечера все английские гребные суда вернулись к месту якорной стоянки пароходов, после чего отряд лейтенанта Дэя ушел в район косы Бирючий остров[907].

Еще один небольшой отряд союзных пароходов оперировал в юго-восточной части Азовского моря. 20 августа (1 сентября) французские авизо «Милан» и «Фюльтон», а также английский «Крекер» сожгли Ачуевский рыбный завод, расположенный на Протоке — правом рукаве реки Кубань[908]. На протяжении еще десяти дней эти три парохода продолжали рейдерствовать в том же районе, где только 24–30 августа (5-11 сентября) отрядами поджигателей под командованием капитан-лейтенанта Де Ля Сюшетта были уничтожены 31 магазин с рыболовными сетями, 98 лодок, запасы хлеба и фуража, 5 рыбных заводоврядом с Темрюком и еще 68 рыболовецких хозяйств на противоположном берегу Темрюкского лимана.

Помимо командира «Фюльтона» в числе наиболее отличившихся Юше де Синтре отметил младших лейтенантов «Милана» Эрбо и Коссэ, младшего лейтенанта «Фюльтона» Де Варенна, а также лейтенанта «Крекера» Марриета. Тем не менее очень скоро французам пришлось прервать свое крейсерство, так как в результате разыгравшегося шторма на их флагманском судне полностью вышло из строя рулевое управление. «Милан» был взят «Фюльтоном» на буксир и уведен на ремонт в Керчь[909].

23 августа (4 сентября) стоявшее на рейде Геническа английское соединение пополнило запасы угля с винтового транспорта «Дарем», и на следующий день Шерард Осборн отправил в Таганрогский залив небольшой отряд под командованием лейтенанта Дэя: канонерские лодки «Рекрут» и «Фэнси», а также винтовой шлюп «Керлью».

26 августа (7 сентября), оставив «Керлью» под командованием лейтенанта Майолла в районе Чубурской косы, а «Фэнси» — в пяти милях севернее, в 11:25 утра Джордж Файотт Дэй направился под белым флагом к Таганрогу. Несмотря на полученный с берега ответ на переговорный флаг, командир английского корабля на всякий случай поставил «Рекрут» на якорь в безопасном удалении от русских орудий и в 12:50 пополудни отправился на гичке в сторону здания таможни, над которой развевался российский флаг[910].

На берегу английского парламентера встретили два офицера и караульный. Был произведен обмен письмами с военнопленными, и с парохода для них привезли необходимую одежду и деньги. Дэй получил заверения в том, что все англичане находились в добром здравии и получали хорошее обращение, однако попросил от российских офицеров доставить ему письменный ответ на послание кэптена Осборна. После того как эта просьба была озвучена, лейтенанта попросили дожидаться отвечав лодке и не разрешили общаться ни с кем на берегу.

Через пять часов Дэю было доставлено следующее письмо за подписью младшего лейтенанта Одвейна:

К моменту передачи письма погода начала портиться — подул свежий ветер и море стало неспокойным. Со слов командира «Рекрута», к нему поступило очень любезное и даже несколько курьезное приглашение от таганрогского военного губернатора графа Толстого. Утверждается, что он буквально настаивал на невозможности и опасности возвращения англичанина на борт парохода. Как сообщает лейтенант Дэй, ему было предложено жилье в Таганроге, а также всяческое гостеприимство (sic!) для всей команды вплоть до окончания шторма (offering me quarters, and every hospitality and care for myself and crew until the wind went down). Тем не менее английский офицер не счел погоду до такой степени угрожающей и отказался от предложения официальных русских властей.

В 5:15 «Рекрут» развел пары и отплыл дальше от берега, став на якорную стоянку недалеко от «Фэнси». На другой день англичане Одвейн, Келлавэй и Терстон были отправлены из Таганрога в Рязань[911].

На запрос командующего британским соединением в Азовском море относительно дальнейшей судьбы военнопленных генерал-лейтенант Краснов дал следующий ответ на французском языке:

История с пленением трех англичан завершилась несколько месяцев спустя — в октябре в Одессе состоялся их обмен на русских военнопленных, при этом сэр Лайонс произвел Одвейна в чин старшего лейтенанта, а еще позднее за свою попытку спасти попавшего в окружение офицера боцман Келлавэй был представлен к ордену Креста королевы Виктории[912]. Иван Тарасов, в свою очередь, спустя семь месяцев получил за участие в «молодецком деле» у хутора Ляпина чин войскового старшины, а впоследствии за устройство Новониколаевской станицы был пожалован кавалером ордена Св. Анны 3-й степени[913].

На протяжении нескольких дней небольшой отряд кораблей под командованием лейтенанта Дэя продолжал действовать в Таганрогском заливе. 29 августа (10 сентября) в 9 часов утра «Рекрут» и «Фэнси» переместились в северо-восточную часть Азовского моря, взяв на буксир кожуховый бот и гичку «Керлью» с десантной партией под командованием лейтенанта Майолла. В 11:20 оба английских парохода бросили якорь на глубине 9 футов в 5000 ярдах от устья Переволоки, направив шлюпки на промеры глубин и рекогносцировку. Неприятельские наблюдатели рассмотрели большое количество русских гребных судов — часть из них была на плаву и с экипажами на борту, а часть — вытянута на берег реки. Проход также защищали две батареи, расположенные в земляных укреплениях на косе, а вокруг них было множество солдат (Obs'd large bodies of men&2 batteries on the spit)[914]. Вот каким образом данный эпизод представлен в российском донесении: «29-го числа в 11 часов утра из числа трех пароходов, стоявших на Таганрогском рейде, два подходили к донским гирлам и, простояв против Переволочного гирла на якоре около 3-х часов, снялись и повернули назад»[915].

Как свидетельствует рапорт Дэя, англичане обратили также внимание на то, что между южным гирлом Дона и станицей Очаковской активно курсировали небольшие шхуны. В 5:30 пополудни «Рекрут» и «Фэнси» вернулись к месту якорной стоянки на таганрогском рейде. Дождавшись наступления темноты, в 9:30 вечера оба английских парохода развели пары, снялись с якоря и ушли для произведения промеров к Очаковской косе, где гичка «Керлью» под командованием лейтенанта Мейна смогла найти фарватер глубиной в 9 футов. К 3:45 утра «Рекрут» и «Фэнси» вернулись назад к Таганрогу[916].

Утром 30 августа (11 сентября) соединение под командованием лейтенанта Дэя вновь отправилось к гирлам Дона на поиски прохода в устье реки, однако из-за сильно ухудшившихся погодных условий спустя всего полтора часа пароходы были вынуждены вернуться к месту якорной стоянки под Таганрогом. Согласно российским источникам «Фэнси» направилась было к городской пристани, но, не дойдя до нее около восьми верст, развернулась обратно[917]. В тот же день «Рекрут» подходил сначала к Беглицкой косе, а затем к Чубурской косе, но ни в одном из этих мест признаков возобновления рыбного промысла обнаружено не было.

На следующий день, 31 августа (12 сентября), в 4 часа пополудни оба парохода покинули место якорной стоянки и приблизились к Таганрогу с юго-восточной стороны. К городу направилась «Фэнси» для ближней рекогносцировки новых батарей, устроенных на холме около церкви Св. Николая Чудотворца. Подойдя поближе, на расстояние около 4 верст, в 5 часов вечера английская винтовая канонерская лодка сделала несколько выстрелов, чтобы вызвать на себя огонь русских орудий. Судовой журнал «Фэнси» зафиксировал и время ответного залпа батареи № 3 на южной окраине Таганрога — 5:15 пополудни[918]. Таганрогская артиллерия была меньшего калибра, поэтому для англичан обстрел города был, в сущности, почти совершенно безопасным занятием. Убедившись в том, что ядра, выпущенные русскими в ответ, дают недолет примерно в 600 ярдов (550 метров), в 6 часов вечера лейтенант Гриллс отдал приказ прекратить стрельбу, после чего пароход развернулся и ушел дальше в море на соединение с «Рекрутом»[919].

Некоторые дополнительные подробности этой перестрелки содержатся в Сведениях о движениях и действиях неприятельских судов: «31-го числа в 5¼ часов пополудни из числа трех неприятельских пароходов, находившихся шесть дней в виду Таганрога, один, подошедши версты за четыре с южной стороны, открыл огонь по городу; но брошенные им снаряды ложились в море; тогда он, сблизясь еще на некоторое расстояние, пустил двухпудовое ядро, которое, перелетев устроенную нами батарею, легло саженях в двадцати за оною. В это время наша батарея, вооруженная карронадами, отвечала по неприятелю, и по второму выстрелу гранату разорвало подле самого парохода, который после сего так быстро повернул назад, что пущенное вслед за сим ядро не могло уже достигнуть»[920]. Орудийные выстрелы англичан не причинили никакого вреда — убитых, раненых и контуженных не было. Одно из крупнокалиберных ядер, выпущенных с «Фэнси», приземлилось всего в двух шагах от ног походного атамана Краснова и стало последним английским снарядом, упавшим на таганрогскую землю[921].

Заметив большие запасы фуража, а также интенсивное сообщение по воде между южным гирлом Дона и станицей Очаковской, лейтенант Дэй принял решение разорить местные рыболовецкие хозяйства. Утром 1(13) сентября на борт «Фэнси» подняли гичку «Керлью» под командованием старшего мичмана Табюто, после чего «Рекрут» и «Фэнси» взяли курс на Очаковскую косу. Примерно в 1 час пополудни оба парохода подошли к селению Семибалки, стали на якорь и сделали несколько выстрелов по казачьим пикетам на берегу, а также по принадлежащей помещику Сарандинаки деревне Павловке, а в 5:15 пополудни отправились в погоню за рыбацкими лодками. Через какое-то время канонерским лодкам пришлось остановиться из-за мелководья, и дальнейшее преследование рыбаков продолжили гичка «Фэнси» под командованием артиллерийского офицера Гарретта и гичка «Керлью» под командованием старшего мичмана Табюто[922].

Тем не менее англичанам не удалось застать русские рыбацкие суда врасплох — почти все лодки были в море с поднятыми якорями. Произвести высадку у самого селения также не получилось, так как пароходы не могли обеспечить достаточно эффективную артиллерийскую поддержку удаленных действий десанта. Единственными «подвигами» англичан стали сожжение партией поджигателей нескольких лодок на берегу, а также погоня двух вооруженных гичек за 19 рыбацкими баркасами. Все русские суда, за исключением одного, поймали попутный ветер и ушли в донские гирла. Только один баркас не успел вовремя убрать сети и задержался в четырех верстах от Очаковской косы. Английские матросы расстреляли эту лодку из своих штуцеров и заставили сдаться четырех рыбаков, двое из которых получили при этом тяжелые ранения[923].

Преследуя рыбацкие баркасы, гичка под командованием Табюто так увлеклась погоней, что неосторожно подошла слишком близко к косе и едва сама не стала добычей — с берега по ней открыли огонь русские стрелки, а из донских гирл ей навстречу вышли семь вооруженных гребных лодок Азовской флотилии. У англичан даже не осталось времени, чтобы уничтожить трофейный баркас: спешно доставив пленных рыбаков на борт «Рекрута», оба парохода удалились и к 8 часам пополудни вернулись к месту якорной стоянки под Таганрогом[924].

Во второй половине дня 2(14) сентября «Рекрут», «Керлью» и «Фэнси» ушли в море и в 12 часов пополудни прошли мимо Мариуполя к Белосарайской косе и далее в юго-западном направлении, на соединение с основной частью группировки кэптена Осборна. По пути англичане допросили взятых в плен рыбаков, трех жителей Азова и государственного крестьянина хутора Крутого относительно их рода занятий и прежде всего — об укреплениях устьев Дона, Таганрога и Ростова-на-Дону[925]. В 4:35 пополудни «Рекрут» сделал остановку у Белосарайской косы, где на берег были высажены два пленных русских рыбака, а английские моряки воспользовались этой возможностью, чтобы сжечь две лодки и множество рыбацких сетей[926].

После того как два других рыбака оправились от своих ранений, англичане доставили их на борту «Керлью» к Арабату. 11(23) сентября коммандер Ламберт отправил к крепости шлюпку под белым флагом, и после полученного согласия оба русских пленника были высажены на берег[927].

Несмотря на безуспешность попыток англичан проникнуть в устье Дона, российское командование считало, что этот стратегически важный район подвергался сильному риску нападения мелкосидящей паровой флотилии союзников, на борту которой могло находиться и десантное войско. Рассматривалась даже совершенно фантастическая возможность захвата союзниками Таганрога в качестве плацдарма для дальнейшего наступления на Ростов-на-Дону по суше. В связи с этим осенью военные силы в этих местах пополнили дружинами Государственного подвижного ополчения первого созыва из Тамбовской губернии.

17(29) сентября в первом часу пополудни в Ростов-на-Дону вступила дружина № 189 (Липецкая) майора Бланка. На главной улице города ее встречали ростовский городничий, духовенство и походный атаман войска Донского генерал-майор Иван Никифорович Краснов (2-й), назначенный начальником Ростовского отряда вместо генерал-майора Карпова. После совершения молебна протоиерей Ручкин обошел ряды ратников с крестом и окропил их святой водой. По завершении церемонии жители угощали дружину водкой, закуской и садовыми плодами; затем русские солдаты были размещены по квартирам[928].

Непосредственно в Таганроге квартировались дружины № 187 (Борисоглебская) подполковника Панова и № 188 (Борисоглебская) подполковника Угла. Дружина № 180 (Моршанская) расположилась на территории упраздненного таганрогского карантина. Еще шесть дружин были размещены в окрестных селах: № 176 (Усманская) в слободе Еланчицкой и в хуторе Носов Миусского округа, дружина № 184 (Спасская) в Лакедемоновке, дружина № 191 (Козловская) в Синявском и Недвиговке, дружина № 192 (Козловская) в селах Хопры и Сафяновка, дружина № 179 (Моршанская) в селе Самбек, дружина № 178 (Тамбовская) в Покровском. Кроме того, дружина № 181 (Шацкая) расквартировалась в Мариуполе, а № 183 (Темниковская) в селении Сартаны Таганрогского градоначальства Четыре другие дружины были размещены в Ростовском уезде: № 190 (Лебедянская) в Батайском, № 182 (Елатомская) в Новобатайском, № 185 (Кирсановская) в Азове и № 186 (Кирсановская) — в Кагальнике[929].

В этом же месяце было уделено внимание обороне южной оконечности Таганрога, где были устроены две новые батареи, вооруженные двумя 3-пудовыми бомбовыми пушками образца 1849 года, привезенными из Ростова-на-Дону. Таким образом русское командование рассчитывало защитить от неприятельских высадок и поджогов бедные кварталы в южной части города, состоявшие в основном из деревянных построек[930].

В ходе подготовки к кампании 1856 года было решено выполнить огромный объем работ по строительству системы укреплений для защиты подступов к Ростову-на-Дону. Особую важность этому пункту придавал Александр II, что наказной атаман Хомутов не преминул отметить в письме военному министру от 5(17) октября 1855 года: «Его Императорское Величество соизволил повелеть употребить все меры на сохранение Азовского прибрежья; в случае же несоразмерных неприятельских сил пожертвовать всем для защиты устьев Дона»[931].

Более обстоятельно монаршая воля изложена в отзыве генерал-адъютанта Безака, занимавшего должность начальника штаба инспектора всей артиллерии: «Государь Император Высочайше повелеть изволил: осмотреть нынче же устья реки Дона, через сведующих офицеров от ведомств Артиллерийского, Инженерного и Морского и устроить там прочные сомкнутые укрепления, надлежащим образом вооруженные, так, чтобы они могли противиться покушениям союзников проникнуть Доном далеко в край, даже если бы они привезли от 10 т. до 15 т. высадного войска…» С этой целью от артиллерийского ведомства первоначально предполагалось командировать полковника Карташевского, на тот момент исправлявшего должность коменданта в Арабате. Необходимо было обследовать местность при устье Дона для возведения батарей, осмотреть лафеты для 24-фунтовых пушко-карронад, разработанные инженером-поручиком Белелюбским и поставленные на вооружение батарей у станицы Гниловской, а также испытать прочность одного из лафетов боевыми выстрелами[932].

В конечном итоге комиссией под председательством Хомутова был разработан и практически полностью реализован проект по созданию четырех рубежей обороны.

На незатапливаемых в половодье островках в дельте Дона были размещены передовые батареи и штуцерная команда из 600 человек на местных гребных судах, вооруженных 12-фунтовыми карронадами.

Первая (главная) линия обороны условно делилась на правый (северный) и левый (южный) фланги и простиралась от Недвиговки до Азова — на пространстве, наименее подверженном как случайным затоплениям от морских ветров, так и периодическому весеннему наводнению.

На правом фланге, у Недвиговки, располагалось самое сильное сомкнутое укрепление с наружными верками, прикрывавшее две береговые батареи (65 орудий). Помимо этого между хутором Полушкиным и Мертвым Донцом было установлено 8 плавучих батарей, вооруженных 16 орудиями, а также создано еще два самостоятельных укрепления — 12-орудийная батарея с защищенной горжей у хутора Мартынова и 24-орудийное сомкнутое укрепление (редут) у хутора Полушкина. Правый фланг должен был защищать подход к станице Гниловской по воде (в случае сильного половодья), а также по левому берегу Мертвого Донца.

Левый фланг первой линии обороны обеспечивал защиту водных путей к станице Гниловской по двум самым главным устьям Дона — рекам Каланче и Старому Дону и состоял из трех укреплений: сомкнутое укрепление на левом берегу Каланчи (48 орудий), еще одно сомкнутое укрепление на правом берегу Старого Дона (33 орудия), а также промежуточный 8-орудийный люнет между этими двумя редутами. Кроме того, на левом берегу Старого Дона, напротив хутора Петровского, у речки Узяк устроили 8-орудийную батарею. Сама речка была преграждена сваями в две линии.

Вторая линия обороны пересекала Дон у станицы Гниловской и состояла из тех же батарей: две в станице и одна на острове напротив (14 орудий). Ей придавалось второстепенное значение, так как при сильном половодье суда противника могли обойти батареи и пройти дальше через затопленное водой равнинное займище. Станица также служила пунктом сбора для местных гребных судов, на которых предполагалось доставлять подкрепления или запасы к атакованным пунктам.

Третья линия обороны шла от станицы Аксайской до Ольгинской через Ольгинскую дамбу и считалась «окончательным опорным пунктом», т. е. резервным укреплением. На дамбе находилось два предмостных укрепления (65 орудий), а на ее протяжении — семь люнетов. Для обороны правого берега Дона выше станицы Аксайской создавалась еще одна укрепленная позиция (35 орудий). На третьей линии предполагалось также использовать канонерки и баркасы Азовской гребной флотилии[933].

Таким образом, только на этих четырех рубежах обороны, без учета отдельных стрелковых отрядов и экипажей флотилии, было сконцентрировано свыше 8 тысяч человек[934].

21 октября (2 ноября) император Александр II Высочайше утвердил меры, предложенные наказным атаманом Хомутовым. До окончания года были выполнены следующие работы по защите устьев Дона:

1. На левом берегу реки Каланчи насыпан земляной редут (укрепление Каланчинское) тенального начертания, на 48 орудий, и в нем устроены три бомбовых погреба, четыре блиндажа для нижних чинов и один для офицеров. Оставалось покрыть блиндажи и погреба землей. На русле реки Каланчи устроено из свай три устоя для укрепления бонов и от них по займищу правого берега — забои из свай.

2. На правом берегу старого Дона насыпан земляной редут (укрепление Донское) полубастионного начертания на 33 орудия и в нем устроены один блиндаж для офицеров, один для нижних чинов и приступили к устройству бомбового погреба. На русле Дона устроено из свай три устоя для укрепления бонов и от них по займищу правого берега забои из свай.

3. В промежутке редутов насыпана отдельная батарея на 6 орудий.

4. На левом берегу Дона в лощине речки Узяк устроены два ряда забоев из свай и приступили к насыпке батареи на 8 орудий.

5. На правом берегу Мертвого Донца при селении Недвиговка вырыты две углубленные батареи и траншея, соединяющая их, а также устроен бомбовый погреб; также приступили к насыпке главного редута на древнем городище (укрепление Недвиговское) на 65 орудий. На русле Донца забито два устоя для укрепления бона и от них по реке и займищу — забои из свай.

6. На левом берегу Лагутника, при хуторе Полушкина, продолжалась насыпка передовых фасов редута на 24 орудия, сооружение бомбового погреба и блиндажа для нижних чинов.

7. Между Донцом и Лагутником, где был хутор Мартынова, на займище, которое во время разлива местами бывало судоходно, насыпали редут на 12 орудий и в нем соорудили два бомбовых погребка и блиндаж для нижних чинов. Продолжались забои на этой части займища между правым берегом Лагутника и не заливаемыми луговинами при реке Донце.

8. Для полного окончания 1-й оборонительной линии предстояло обсыпать погреба и блиндажи землей, насыпать мерлоны на батарее при реке Узяк и хуторе Мартынове, досыпать задние фасы редута при хуторе Полушкине, насыпать полевые укрепления при селении Недвиговка, окончить забои между Лагутником и Донцом и устроить боны на реках Каланче, Доне и Донце.

Завершить начатое вооружение вышеуказанных укреплений до окончания войны не успели[935].

Получив от командиров «Фэнси» и «Крекера» донесения об уменьшении количества русских сил в окрестностях Геническа, лейтенант Дэй лично отправился на предварительную ночную разведку. Перед ним стояла задача собрать информацию и выяснить, возможно ли было уничтожить казачьи лодки, охранявшие проход из Генического пролива в Сиваш. В ночь с 5(17) на 6(18) сентября командир «Рекрута» вместе с двумя матросами прибыл к месту высадки на маленькой двухвесельной лодке. Дальше офицер отправился сам, ориентируясь по карманному компасу. Пройдя пять миль по болотистой местности на южном берегу пролива, он приблизился к баркасам Сивашской гребной флотилии на расстояние до 200 ярдов. Англичанин не смог разглядеть сами корабли в связи с тем, что ночь была темная, но из-за полной тишины сделал вывод о том, что экипажей у них на борту не было[936].

У истоков формирования Сивашской гребной флотилии стояли начальник команд азовских казаков полковник Барахович и флигель-адъютант подполковник Лобанов-Ростовский. Все началось с того, что 16(28) мая всего за несколько часов до подхода англо-французского парового флота к Геническу из Керчи прибыли шесть азовских вооруженных баркасов Черноморской береговой линии. Помимо них в тот же день русские успели спасти и увести в Сиваш несколько гребных судов — катеров, купеческих шлюпок и прочих принадлежавших частным лицам мелких лодок, которым позднее и было суждено стать основой «разбойничьей флотилии» Бараховича.

Ровно месяц спустя, 16(28) июня, командующий Геническим отрядом решил предпринять ночное нападение на одиночный пароход, оставшийся на геническом рейде, — предполагалось взять английскую винтовую канонерскую лодку на абордаж и взорвать. Эта рискованная идея привела русских военнослужащих в восторг, и, помимо азовских казаков, собралось множество других «охотников» поучаствовать в этом деле, в общей сложности — около ста добровольцев. Тем не менее в ту безоблачную ночь полная луна освещала все море, поэтому предприятие пришлось отменить[937].

Вечером 22 июня (4 июля) Лобанов-Ростовский организовал учения, в ходе которых русские абордажные партии отрабатывали высадку на большое торговое судно, стоявшее в конце Генического пролива. 30 азовских казаков, 20 донцов и добровольцы из 6-го резервного батальона Московского пехотного полка разместились в четырех больших азовских баркасах и четырежды безуспешно пытались повторить нападение. Вот каким образом подытожил репетицию захвата английского парохода сам командир Генического отряда: «…я убедился, что абордаж невозможен с такими неловкими и непривычными людьми. Ни солдаты, ни донские казаки не умеют лезть на борты, ни грести порядочно; несмотря на их великую ревность, никакого успеха нельзя от них ожидать». Это побудило его направить прошение на имя командующего Южной армией и войсками в Крыму об отзыве полковника Бараховича и 113 его лучших казаков, располагавшихся в селе Кулеш-Мечеть. Лобанов был уверен в успехе такой команды, которая, по его мнению, была бы в состоянии достойно наказать любой пароход, осмелившийся ночевать под Геническом[938].

В июле последовало повеление Горчакова об отправке Бараховича и команды из 130 азовских казаков в состав Генического отряда войск на присоединение к уже находившимся там 40 азовцам, дабы «противодействовать покушениям мелких неприятельских судов проникнуть через Генический пролив в Сиваш»[939]. Месяц спустя началось восстановление и оснащение всех гребных судов, основными задачами которых были определены защита подступов к Чонгарскому мосту на случай если неприятель перетащит ялики по Арабатской стрелке в Сиваш. Для вооружения баркасов флотилии Барахович запросил орудия со станками и принадлежностями, а также сто «самых отчаянных матросов и головорезов, но без офицеров: кто знает компас, тот будет мешать старику Бараховичу». Кроме того, он тогда же попытался «вытребовать» самых лучших офицеров Азовского казачьего войска, хорошо знавших Азовское море и Сиваш: есаула Назарова, сотников Николаева, Донченко и Козленко, переведенных ранее на Дон для службы на гребных канонерках Азовской флотилии[940].

Состояние судов, положивших начало флотилии, было весьма удручающим: «Азовские баркасы, коих 5 в самом дурном состоянии совершенно расстроены, ходят тяжело; доказательством тому служит, что, плывя на самом лучшем, при небольшом, но попутном ветре, с 12-ю гребцами, командующий отрядом был в дороге шесть часов; как полковник Бараховичдоложил, на двух баркасах имеются только паруса, и главной причиной расстройства их то, что около двух лет на исправление их не отпущено ни денег, ни материалов, не говоря уже о том, что первоначальная постройка их не хороша». В связи с растущим стратегическим значением Чонгарского моста в августе генерал-майор Вагнер сделал ряд распоряжений по скорейшему ремонту шести азовских баркасов и двадцати лодок: в Каховку был отправлен урядник, чтобы закупить материалы для оконопачивания, осмоления и окраски судов, а в Ростов-на-Дону командирован офицер для покупки весел, парусов и других необходимых материалов[941].

Таким образом, постепенно численность Сивашской гребной флотилии увеличилась за счет собранных Бараховичем «вольных» лодок, принадлежавших частным лицам, и еще десяти катеров и шлюпок из числа затопленных ранее в Геническом проливе. В связи с этим для службы на Сиваше были дополнительно привлечены 80 самых опытных матросов Керченского морского полубатальона, сформированного из экипажей сожженных и затопленных судов Керченского отряда. 7(19) сентября отряд нижних чинов под командованием лейтенанта Харичкова был направлен из Армянского Базара в Геническ, и 13-го (25-го) числа прибыл на Чонгарский мост, поступив в распоряжение полковника Бараховича[942].

Помимо охраны Чонгарского моста другой приоритетной и секретной задачей, возложенной Горчаковым на начальника Генического отряда, стало произведение промеров глубин фарватера по разным направлениям, «дабы собрать наиточнейшие сведения о степени проходимости Сиваша по всем направлениям, ведущим к мосту»[943]. С сентября азовские казаки начали активное крейсерство по озеру, изучая его мели и местность. Каждую ночь на дозор отправлялось по три баркаса — здесь «отчаянным головам» Бараховича не было равных, поэтому Сивашская гребная флотилия стала важнейшей мерой защиты в дополнение к таким природным преимуществам, как мелководье и целые лабиринты мелей, меняющихся в зависимости от ветра. Участвовали казаки и в небольших, но достаточно рискованных нападениях за пределами Сиваша, полностью оправдывая свое «разбойничье» название — так, как свидетельствуют российские архивные документы, в сентябре в районе Арабата им удалось отнять у англичан сено в мешках[944].

Как явствует из рапорта Бараховича за № 234 от 18(30) апреля 1856 года, Сивашская флотилия состояла из следующих судов:

9(21) сентября, готовясь к проведению диверсии, наблюдатели с «Рекрута» заметили повышенную активность у русских, что вынудило Дэя вторично отправиться на рекогносцировку к месту предполагаемой операции. В ночь с 9(21) на 10(22) он снова пересек Арабатскую стрелку на южном берегу Генического пролива и двинулся в направлении места базирования баркасов Сивашской гребной флотилии. Ночь была темной с дождливой ветреной погодой, и это дало англичанину возможность посетить то самое место, где 16(28) июля получил смертельное огнестрельное ранение командир авизо «Муэтт» капитан-лейтенант Лаллеман. Проделав несколько более длинный и сложный путь, нежели в первый раз, Дэй прибыл туда, где побывал четырьмя днями ранее. В результате командир «Рекрута» убедился в обратном — все суда гребной флотилии хорошо охранялись, а подобраться к ним можно было, только перетащив шлюпку через косу, что полностью исключалось из-за близости русских полевых укреплений[946].

Несмотря на то что результата достигнуто не было, а сама диверсионная операция так и не состоялась, за проявленное усердие английский офицер был в том же году произведен в звание коммандера, а по окончании войны награжден Крестом Виктории[947].

В сентябре союзники вступили в дымящиеся руины южной части Севастополя — в военных действиях на Крымском полуострове наступило затишье. На Азовском море сохранялся прежний «статус кво» — постепенно велось сооружение батарей для обороны Таганрога, вход в донские гирла был надежно перекрыт, а проход к Чонгарскому мосту по Сивашу был сильно затруднен мелководьем. Все это побудило застрадавшего от бездеятельности главкома британского Черноморского флота искать новые варианты дополнительной стратегии.

Практически сразу же после падения Севастополя сэр Лайонс начал муссировать идею высадки в Каффе (Феодосии) для захвата Арабата: «Прошла уже неделя с момента взятия [Севастополя], а мы ничего не предпринимаем для развития успеха». В телеграфном сообщении от 3(15) сентября британский контр-адмирал предложил первому лорду адмиралтейства направить к восточному побережью Крыма экспедиционный корпус из 16 тысяч войск[948]. Ответным сообщением сэр Чарльз Вуд подтвердил полученные от Лайонса предложения по высадке экспедиционных сил для взятия Феодосии и Арабата, однако выразил надежду на то, что можно будет провести какую-то еще более значимую операцию[949].

В мае 1855 года, когда накануне захвата Керчи вся англо-французская армада стала на якорь у Феодосии, русское командование не исключало развития боевых действий на этом направлении. Да и сами союзники на стадии планирования Керченской экспедиции рассматривали окрестности этого города в качестве возможного места высадки десанта. Нет ни малейших сомнений в том, что совершенно незначительный феодосийский гарнизон был бы вынужден отступить, а 40 километров до Арабата, которые предстояло бы в мае преодолеть неприятельским войскам, составляли примерно такое же расстояние, что и от мыса Камыш-Бурун до Еникале (по берегу около 30 километров). При удачном стечении обстоятельств и при достаточно больших экспедиционных силах противник вполне мог рассчитывать не только на капитуляцию или отступление гарнизона Арабатской крепости, но и на окружение русских войск в Еникале и Керчи. Французский историк Герен абсолютно уверен, что при поддержке военно-морского флота союзники могли беспрепятственно занять Феодосию, Аргин и Арабат еще в мае месяце[950].

Так или иначе, но, несмотря на меньшую актуальность, проведение подобной операции осенью 1855 года оставалось вполне реальным. К тому же союзники располагали подробными сведениями и планами русской крепости, полученными благодаря ближней рекогносцировке, проведенной командиром шлюпа «Ардент» в июле месяце. Подробнейший отчет Уильяма Хортона по наблюдениям за Арабатом вместе с планом укрепления поступили в британское адмиралтейство еще 4(16) августа[951].

В телеграфном сообщении от 12(24) сентября на имя контр-адмирала Лайонса первый секретарь британского адмиралтейства сэр Вуд высказал мнение о необходимости «изгнания» русских с восточного побережья Черного моря — его замысел заключался в создании барьера между азиатской территорией Турции и Россией. К этому следует прибавить, что рассматривалась и возможность нанесения удара по Ростову-на-Дону: «Насколько я понимаю, Ростов является главным перевалочным пунктом для припасов, поставляемых для грузинской или, вернее будет сказать, Кавказской армии. Очень важно было бы уничтожить расположенные в этой местности мельницы, но для этого Вам понадобятся войска. Осмелюсь предположить, что к следующему году русские построят флотилию для действий на Дону, но на таком мелководье они могут использовать только самые легкие лодки, поэтому у Вас не должно быть никаких проблем в том, чтобы с ними справиться. По поводу предстоящих операций еще не было принято никакого решения, но я хотел бы узнать Ваше мнение на этот счет»[952].

После взятия южной части Севастополя неприятельские стратеги рассматривали самые разные цели для новой наступательной операции — Евпатория, река Кача, река Альма, Феодосия, Арабат, Ростов-на-Дону, а также нанесение удара с моря по Одессе. 17(29) сентября состоялось совещание, на котором присутствовали маршал Пелисье, генерал Симпсон, адмиралы Лайонс и Брюа. Французское командование лоббировало взятие крепости Кинбурн, в то время как Э. М. Лайонс видел смысл в подобной экспедиции исключительно в случае оккупации Николаева[953].

После падения Севастополя дальнейшего продолжения войны никто не желал — лидер союзной коалиции Наполеон III уже получил свой реванш за 1812 и 1814 годы, а нести новые военные расходы и людские потери просто ради того, чтобы дальше разорять русские морские крепости или отнять у России Кавказ, — это входило в расчеты лорда Пальмерстона, но не находило поддержки у французского монарха, опасавшегося чрезмерного усиления Великобритании[954]. Так или иначе, но союзные военачальники сделали свой выбор, определив новой целью соединенной эскадры Кинбурн и установление контроля над Днепровским и Бугским лиманами.

10(22) октября, т. е. меньше чем через неделю после падения Кинбурнской крепости, сэр Эдмунд Лайонс снова шлет телеграмму в Лондон в надежде на одобрение адмиралтейством его планов по Феодосийско-Арабатской экспедиции: «Еще не поздно предпринять экспедицию против Каффы и Арабата. Поспешу вернуться под Севастополь в надежде на то, что главнокомандующие генералы выделят для этого силы и средства»[955]. Командующий английской эскадрой видел целый ряд преимуществ, которые можно было извлечь из подобной операции, — увеличение пограничной зоны вокруг Керчи, упрощение снабжения союзного контингента провиантом и фуражом, а также снижение загруженности транспортной системы союзников. Кроме того, взятие Арабата и Арабатской стрелки открывало проход в Сиваш, а вместе с этим создавало и новые возможности для уничтожения стратегически важного Чонгарского моста[956].

19(31) октября основные силы англичан ушли из Кинбурна в Севастополь, но, как свидетельствует переписка командующего Черноморской эскадрой британского королевского флота с адмиралтейством, он не терял надежды на проведение сухопутной или военно-морской операции против Арабатской крепости. Имея положительный опыт применения новейших броненосных плавучих батарей против крепости Кинбурн, сэр Лайонс держал с этой целью в Казачьей бухте в полной готовности к походу английские броненосные батареи «Глэттон» и «Метеор»[957].

Тем не менее сторонников подобной операции оказалось немного — на очередном совещании, состоявшемся 22 октября (3 ноября), против ее проведения выступило всесоюзное командование, за исключением контр-адмирала Стюарта. В довершение ко всему французы, уже считая войну законченной, приняли решение об отправке домой как своих основных военно-морских сил, так и самого Арман-Жозефа Брюа, получившего на тот момент звание полного адмирала. Вплоть до 30 октября (11 ноября) сэр Лайонс держал на борту английских кораблей войска, принявшие участие в Кинбурнской экспедиции, однако его планам уже не было суждено осуществиться — по мнению генерала Уильяма Дж. Кодрингтона, сменившего Симпсона на посту главнокомандующего сухопутными войсками в Крыму, для проведения Арабатской экспедиции потребовалось бы привлечь две трети английских войск из-под Севастополя, что было сочтено совершенно неоправданным риском[958].

Царское командование считало возможность проведения союзниками подобной операции вполне реальной, поэтому постепенно продолжало совершенствовать систему обороны Геническа и Чонгарского моста. Самым удобным местом для десанта англо-французов считалось село Уз-Куя — по мнению ряда военачальников, в том числе начальника штаба гренадерского корпуса генерал-майора Фелькнера и начальника Генического отряда войск генерал-майора Вагнера, в случае высадки значительных экспедиционных сил мог повториться «керченский сценарий» с захватом всей находившейся в Геническе русской артиллерии. В связи с этим в сентябре Генический отряд пополнился дружинами тульского ополчения, сначала — № 85 (Ефремовской) майора Маслова и № 86 (Новосильской) майора Зыбина, а затем — № 84 (Каширской) генерал-майора Любенкова и № 88 (Чернской) майора Сухотина. В результате под командование генерал-майора Вагнера перешли очень значительные силы — один резервный пехотный полк и четыре дружины Государственного подвижного ополчения. Основным занятием прибывших частей стало строительство оборонительных рубежей у Геническа. Работы велись в ночное время суток: шло углубление траншей, утолщение бруствера и постройка траверсов для защиты против анфиладного огня[959].

Ратники тульского ополчения отличались полным отсутствием страха перед неприятельскими выстрелами, охотно шли в траншеи и досадовали, если долгое время не было стрельбы с неприятельских пароходов: «…При сем случае я обязанностью считаю упомянуть пренебрежение, оказываемое ратниками Тульского ополчения к неприятельскими выстрелам. С трудом можно их уговорить не стоять на брустверах и не подвергаться без надобности неприятельскому огню. Они уверяют, что в крестоносцев не могут попадать басурманские ядра. Они, чтобы подразнить неприятеля, делают чучела и ставят их на брустверы и вообще идут в траншеи весьма охотно и досадуют, если роте достанется отстоять в траншеях сутки без выстрелов с неприятельских судов…»[960]

17(29) сентября генерал-майор Вагнер отчитался перед главным штабом Южной армии по целому комплексу мер, принятому для воспрепятствования проникновению неприятеля в Сиваш на плоскодонных судах и для защиты Чонгарского моста.

Во-первых, Генический пролив был запружен четырьмя рядами затопленных судов, что исключало возможность прохода шлюпок противника; кроме того, преграду из затопленных в проливе судов держала под прицелом установленная перед городским кладбищем двухорудийная батарея. На Арабатской стрелке были возобновлены казачьи пикеты, при этом разъезды доходили до бывшей станции Щекин, а иногда и до самого Арабата; по Сивашу вдоль Арабатской стрелки и ночью по Чонгарскому Сивашу до входа в Чонгарский залив крейсировали баркасы гребной флотилии Бараховича.

Во-вторых, в самом Геническе было завершено устройство ложементов, обстреливавших подступы к местечку перекрестным огнем; были готовы батареи на 4 орудия и строились двухорудийные батареи. Тем не менее последние не были вооружены, и земляные укрепления выполняли скорее наблюдательные функции, так как, по мнению командующего Геническим отрядом войск, русские пушки могли быть совершенно безнаказанно уничтожены крупнокалиберной корабельной артиллерией англичан. При попытке противника высадить десант Вагнер предполагал переместить в эти батареи обычные полевые орудия из расположенного к западу от Геническа лагеря. В уцелевших зданиях, находившихся в непосредственной близости от ложементов, были пробиты бойницы для ружейной обороны, чтобы использовать эти строения в качестве редюитов.

В-третьих, в сентябре оборона самого Чонгарского моста была усилена за счет устройства мостового укрепления с северной стороны и ложементов для стрелков на берегу около моста; на южной стороне на дамбе был построен редут. Подступы по Сивашу простреливались четырьмя батарейными орудиями. На ночь караулы усиливались, к орудиям ставилась прислуга с зажженными фитилями и готовыми зарядами, вдоль моста были расставлены чаны с водой. Постоянную охрану вели две роты Могилевского резервного пехотного полка, морская и азовская команды, а с 20 сентября (2 октября) к ним присоединились еще две роты дружины № 86 (Новосильской). Сразу же по прибытии к Чонгару ратники Государственного подвижного ополчения приступили к постройке трех редутов перед мостовым укреплением и еще нескольких батарей и одного редута на южной стороне Чонгарского моста на месте старого турецкого укрепления[961]. 27 сентября (9 октября) на Чонгарский мост была направлена № 84 (Каширская) дружина Государственного подвижного ополчения генерал-майора Любенкова, который принял на себя командование над всеми расположенными там войсками[962].

Во второй половине сентября командующий Южной армией распорядился отправить для вооружения возводимых укреплений в Геническе и на Чонгарском мосту крепостные орудия — десять пудовых единорогов и две 24-фунтовых пушки с лафетами, платформами и всеми принадлежностями. Управление всей артиллерией в Геническе, на Чонгарском мосту, а также полевыми орудиями отряда Вагнера было передано командиру 12-й артиллерийской бригады генерал-майору Немову. В орудийную прислугу в оба места назначили 120 ратников тульского ополчения, поступивших в распоряжение начальника Генического отряда войск. 23 сентября (5 октября) для их обучения из Севастопольского артиллерийского гарнизона был направлен отряд из 3 обер-офицеров, 6 фейерверкеров и 24 нижних чинов под командованием прапорщика Серебрякова[963].

В связи с угрозой проникновения к Чонгарскому мосту диверсионных групп из подконтрольного противнику Азовского моря и ввиду возможного нападения неприятеля на Перекопский перешеек еще с лета 1855 года в российском военном ведомстве обсуждался вопрос улучшения сообщения Крымского полуострова с материком. В числе наиболее интересных идей был проект устройства нового моста через Сиваш в промежутке между Перекопом и Чонгарским мостом, чтобы открыть еще один путь из Крыма к низовьям Днепра, т. е. наиболее удобному месту для главного резерва как для обеспечения Николаева, так и для поддержки Крымской армии.

Тогда же впервые был серьезно затронут вопрос широкого развития транспортной инфраструктуры полуострова. Автор проекта предлагал не только соединить Бериславль с предполагаемым мостом конной железной дорогой, но и шел гораздо дальше: «Еще было бы полезнее, если бы осуществилось предположение об устройстве железной дороги от Харькова на Александровск (на Днепре) и далее в Крым уже не через Перекоп, а через предлагаемый новый мост. В таком случае, можно сказать, исчезло бы обширное степное пространство, отделяющее ныне Крым от хлебороднейших губерний России. Устроение же пароходства по нижнему Днепру от Александровска до Бериславля дополнило бы эту систему сообщений».

В конечном итоге предпочтение было отдано устройству переправы от деревни Тойтобе на южном берегу через небольшой островок в Сиваше к острову Чурюктюп и оттуда по дороге к деревням Чурюк и Петровка на северном берегу. Проект предполагал постройку двух земляных дамб длиной 550 и 480 сажень. К работам приступили одновременно с четырех сторон поздней осенью того же года[964].

О том, что делалось в Керченском проливе, у Темрюка и Тамани летом и осенью 1855 года, мы будем подробно говорить в следующей главе. Здесь достаточно пока сказать, что боевые действия во внутренней части Азовского моря возобновились уже после окончания Фанагорийской экспедиции.

Ранним утром 28 сентября (10 октября) паровая канонерская лодка «Везер» покинула место якорной стоянки под Геническом и отправилась в южном направлении вдоль Арабатской стрелки, держась близко к берегу. Около 8 часов утра, когда корабль находился на уровне устья реки Биюк-Карасу, английские наблюдатели заметили припасы хлеба и фуража на крымском берегу Сиваша[965].

Ввиду близости караульного помещения и пикетов, а также из-за большого расстояния от берега до зерна единственным осуществимым планом было внезапное нападение ночью. В 2 часа до полудня 29 сентября (11 октября) маленький отряд из пяти англичан во главе с лейтенантом «Везера» Коммереллом перетащил небольшую трофейную лодку через Арабатскую стрелку и отправился на ней к пересечению рек Биюк-Карасу и Салгир. Диверсанты противника разделились: младший лейтенант Лиллингстон и один матрос остались охранять лодку, а трое остальных — Коммерелл, Рикард и Майлстоун — перешли вброд обе реки и, проделав путь в две с половиной мили, к 4:30 утра прибыли к месту на берегу Салгира, где было собрано большое количество зерна и фуража. Очевидно, припасы планировалось отправить водным путем, так как, по наблюдению англичан, река была вполне судоходна для барж: ее берега были нивелированы и на каждом из них был обустроен бечевник. На уничтожение уже готовых к дальнейшей перевозке водным путем 400 тонн провианта потребовались считанные минуты[966].

В 5:30 вахтенный «Везера» зафиксировал горящие стога сена и хлеба, после чего на Арабатскую стрелку была отправлена десантная партия, чтобы помочь отряду поджигателей быстрее перенести лодку через косу. Группа во главе с Коммереллом успела скрыться от преследования, несмотря на завязавшуюся перестрелку. Последние 200 ярдов представляли собой сплошную грязь, что замедлило конных и пеших казаков и позволило англичанам к 7:30 вернуться на борт канонерской лодки «Везер». В 8:00 утра пароход развел пары и отправился вдоль Арабатской стрелки назад к Геническу[967]. За эту операцию к высшей военной награде Великобритании — Кресту Виктории — были представлены командир парохода лейтенант Джон Коммерелл и старшина-рулевой Уильям Рикард[968].

Поскольку сентябрь прошел в Приазовье спокойно, начальство войска Донского распорядилось об отводе из района Кривой и Белосарайских кос нескольких казачьих полков, в том числе Донской № 70 подполковника Демьянова, ошибочно полагая, что неприятель не предпримет каких-либо действий поздней осенью[969]. В начале октября англичане провели рекогносцировку, в результате которой получили сведения о стрелковых ячейках и брустверах, сооруженных русскими в развалинах старых рыбных хозяйств в этой местности. Кроме того, внимание противника привлекло большое количество рыбацких лодок, которые, по мнению Шерарда Осборна, могли быть использованы для абордажа в случае попадания союзного парохода на мель. Вышеперечисленные причины побудили англичан вернуться в этот район.

Первое октябрьское столкновение произошло 3-го (15-го) числа. Крейсировавший между Белосарайской и Долгой косами «Рекрут» приблизился к первой косе, стал на якорь в 700 ярдах от берега и открыл стрельбу из своих 8-дюймовых орудий по русским войскам. Как свидетельствует в своем рапорте командовавший пароходом лейтенант Дэй, артиллерийским огнем удалось вынудить отступить только кавалерию, в то время как спешенные казаки разделились на небольшие группы по 2–3 человека и удерживали скрытые позиции. После произведенной артподготовки англичане высадили на Белосарайской косе десант под командованием старшего мичмана Паркера. Тем временем, скрываясь за высоко отравой, русские стрелки подползли на достаточно близкое расстояние к берегу и включились в перестрелку с неприятельскими матросами, стрелявшим по ним из штуцеров с борта «Рекрута». Одновременно с этим, согласно британским архивным документам, другие казаки заняли позицию прямо в здании Белосарайского маяка и открыли оттуда ружейный огонь по гребным судам. Поскольку маячная башня была важным ориентиром для союзных пароходов, англичане боялись ее повредить и отвечали исключительно ружейным огнем. Чтобы не попасть в окружение или под пули казаков, отряд поджигателей Уильяма Паркера вернулся назад длинным окольным путем и добрался до шлюпок без каких-либо потерь[970]. Достижения англичан были весьма скромными: партия поджигателей сожгла семь баркасов, рыболовные снасти, сети и пять рыбных заводов; кроме того, в здании маяка была проделана одна значительная пробоина, а ракетами Конгрива были уничтожены две землянки, служившие помещением для маячных служащих[971].

На протяжении двух последующих дней «Рекрут» продолжал крейсерство в том же районе, однако никаких рыболовных снастей, лодок или рыбацких хат вдоль побережья обнаружено не было. По приказу лейтенанта Дэя английский пароход обстрелял зажигательными снарядами новые складские помещения в широкой части Белосарайской косы, пытаясь их поджечь. Тем не менее из-за слишком большого расстояния стрельба англичан оказалась неэффективной, а высаживать отряд для уничтожения зданий путем поджога они не решились. Несколько дней спустя, 8(20) октября, паровой шлюп «Ардент» под начальством нового командира — лейтенанта Кэмпиона — произвел высадку десанта на Кривой косе, в ходе которой партия поджигателей, действуя под прикрытием корабельной артиллерии, уничтожила два рыбных завода, одну кухню и три рыбацкие лодки.

12(24) октября к Белосарайской косе подошел флагманский «Везувий». Открыв огонь по стрелковым ячейкам, английский шлюп вынудил отступить сотню казаков Донского № 66 полка под командованием Парамонова. После обстрела местности, около 1 часа пополудни, под прикрытием орудий парохода и вооруженных баркасов к берегу были направлены три шлюпки с матросами. Десантные партии возглавили лейтенант Строуд, младший лейтенант Армстронг и мичман Фаркварсон. В своем рапорте командующему британской Черноморской эскадрой кэптен Осборн утверждает, что высадившиеся англичане обратили в бегство 150 русских солдат, успевших скрыться только благодаря хорошему знанию тропинок через болота[972].

В описании этого столкновения в очередной раз имеются значительные расхождения между российскими и иностранными источниками. По версии, изложенной походным атаманом генерал-лейтенантом Красновым, сотня Парамонова не только не была обращена в бегство, а отступила после тяжелого шестичасового боя и прибытия к противнику подкреплений в виде еще одной десантной партии и двух пароходов[973].

Вот как излагаются события 12(24) октября в донесении командира 6-й сотни Донского казачьего № 66 полка войскового старшины Титова: «Стоявшие на якорях против Белосарайской косы пароходы с восхождением солнца начали разводить пары, и один направился к Мариуполю, другой медленно подавался к маяку; подойдя сажень на сто к берегу и немного далее половины косы, остановился против рыбного завода, уцелевшего от прежнего разорения. В заводе этом скрыты были 25 спешенных казаков под командою урядника Калмыкова. Пароход выпустил более пятидесяти снарядов вдоль косы и потом выслал от себя четыре баркаса с матросами на каждом по сорока пяти человек, один из баркасов имел артиллерию. С приближением к берегу неприятель открыл штуцерный огонь, а с парохода продолжал бросать бомбы и картечь. В то же самое время показались еще два парохода, следовавшие к Белосарайской косе, один от Мариуполя, а другой от Бердянска. Держаться прикрытию на косе Белосарайской далее не было возможности, а потому казаки отступили; неприятельские же матросы около ста человек, имея с собою ручной фальконет, сбежали на берег и сожгли разоренные уже рыбные заводы; во время отступления один казак, полагать должно раненый, достался в руки неприятеля»[974].

Так или иначе, но партия поджигателей под руководством лейтенанта Строуда отчиталась об истреблении восьми русских военных постов и трех рыбных заводов. В этот же день в ходе еще одной вылазки моряки «Рекрута» уничтожили одиннадцать рыбацких баркасов и большой рыбный завод у селения Ялта в окрестностях Мариуполя[975].

В октябре 1855 года союзное командование разрешило нейтральным парусным судам входить через Керченский пролив в Азовское море для принятия на борт груза хлеба. Эта мера была обусловлена сложностью и дороговизной доставки зерна из Европы и была пролоббирована прежде всего французским правительством — в сентябре данная идея было официально передана через британского посла в Париже лорда Генри Коули[976].

Кратко суть предложения заключалась в том, что заинтересованные нейтральные парусные суда могли получить разрешение на вывоз хлеба в письменной форме от Роберта Холла — командующего английским соединением в Керченском проливе или же за подписью Адольфа-Шарля-Эмиля Буэ — старшего французского военно-морского офицера в этом районе. Проход в Азовское море коммерческим пароходам, за исключением тех, которые были наняты для перевозок провианта союзникам, оставался по-прежнему воспрещен. Выданный пропуск действовал только для следования в три порта: Таганрог, Мариуполь или Бердянск.

После загрузки хлеба купеческие суда должны были следовать напрямую в Керчь. Кроме того, капитанам нейтральных парусников было категорически запрещено отклоняться западнее условной линии, проходящей от Обиточной косы до восточной части Казантипской бухты. Все суда-нарушители подлежали захвату и конфискации. Контроль за соблюдением условий этой «привилегии» был возложен на командующих союзными корабельными соединениями в Керченском проливе и Азовском море. Кэптен Осборн распределил свои силы следующим образом: один пароход осуществлял блокаду Таганрогского залива с рандеву (местом встречи) у Белосарайской косы; второму было поручено наблюдение за побережьем от Белосарайской косы до Обиточной косы с рандеву у Бердянска; третьему — наблюдение за побережьем от Обиточной косы до середины Арабатской стрелки с рандеву у Геническа; в зону ответственности четвертого входили Арабат, Казантип и южное побережье Азовского моря в районе Темрюка[977].

Поскольку пунктами назначения нейтральных купеческих судов были Бердянск и два города на побережье Таганрогского залива, в этот район были направлены «Ардент» и «Рекрут». 14(26) октября в 4 часа пополудни два английских парохода появились на рейде Мариуполя и стали под парами на расстоянии полпушечного выстрела от берега. С «Ардента» спустили три шлюпки, которые приняли на борт десант, после чего пароход повел гребные суда на буксире к устью Кальмиуса. Русские вывели два взвода № 187 (Борисоглебской) дружины Государственного подвижного ополчения и разместили один на спуске, ведущем к бирже, а второй на левой стороне шоссе. Заметив движение этих частей, шлюп «Ардент» сделал по ним 4 выстрела, но вынужден был прервать это занятие, потому как ему потребовалось оказать помощь «Рекруту»: «…другой пароход (двухтрубный) остановился на такой глубине, что оказался на мели, почему и потребовал помощи стащить себя с мели. Десант обращен был к этой работе, но при всех усилиях пароход не сдвинулся с мели и в таком положении остается и теперь». Как свидетельствует рапорт управляющего Мариупольским портовым правлением, сделанные англичанами выстрелы никакого вреда городу не причинили[978].

Ночью «Рекруту» удалось сняться с мели, и утром 15(27) октября оба парохода открыли огонь по Мариуполю: «15-го числа находившиеся на Мариупольском рейде два неприятельских парохода в 7¾ часов утра подошли к бирже и открыли сильную канонаду, большей частью залпами. Стрельба продолжалась более полтора часа, и в течение этого времени выпущено неприятелями более восьмидесяти зарядов, без всякого вреда». Тем не менее вскоре английские пароходы были вынуждены прекратить стрельбу, после того как над всеми складами взвились австрийские флаги! В результате выстрелы англичан не причинили значительного вреда ни городу, ни его жителям, за исключением нескольких пробоин в хлебных амбарах, принадлежавших австрийскому подданному Этьену Мембелли[979].

Заметим к слову, что еще 24 мая (5 июня), т. е. в день первого обстрела Мариуполя союзниками, австрийский вице-консул безуспешно пытался его спасти. И если летом его просьбы и действия не возымели действия, то на этот раз цель была достигнута — озадаченные англичане не решились продолжить стрельбу по городу и ушли. Кроме того, Иоганн Драскович заручился поддержкой на более высоком уровне — по сообщению европейских газет, еще летом триестские торговые дома, имевшие в русских портах большие запасы хлеба, подали Францу-Иосифу I прошение о принятии этих припасов под покровительство Австрийской империи[980].

За период с 15(27) октября по 21 октября (2 ноября) моряки с «Ардента» и «Рекрута» поднялись на борт пятнадцати судов под австрийским флагом, одиннадцатью которых направлялись в город Таганрог, два — в Бердянск и еще два — в Мариуполь. В общей сложности за эту неделю в Азовское море прибыло 30 бригов, портами приписки которых были Триест и Фиуме[981].

Ранним утром 22 октября (3 ноября) соединение пароходов под командованием Шерарда Осборна покинуло рейд Бердянска и направилось к Мариуполю, чтобы получить от местных властей разъяснения по поводу австрийских флагов, вывешенных на всех магазинах с зерном. В 6:45 английские военные суда стали на якорь на мариупольском рейде к юго-западу от Харлампиевского собора. В 8 часов утра на флагманском «Везувии» и на «Керлью» были подняты белые флаги и к пристани направилась шлюпка с двумя парламентерами — командиром «Керлью» Кеннеди и лейтенантом Мейном[982]. Переговорщики хотели пригласить австрийского консульского агента на борт «Везувия» для встречи с кэптеном Осборном.

Как сообщает генерал-лейтенант Краснов, английский штаб-офицер был настроен весьма благожелательно и хотя и настаивал на истреблении казенного провианта, но, узнав о принадлежности пшеницы иностранным купцам, подчеркнул, что он относился к числу сторонников партии Кобдена и не одобрял войну и напрасные опустошения[983]. Поскольку российские власти не разрешили австрийскому вице-консулу покинуть пристань, коммандер Джон Кеннеди потребовал предоставить ему официальный документ, подтверждавший, что собственниками хлеба действительно являлись иностранные негоцианты. В присутствии двух английских офицеров участвовавшие в переговорах австрийский консульский агент Иоганн Драскович, войсковой старшина Петр Березовский и председатель Мариупольского греческого суда Михаил Койбаш подготовили удостоверение на французском языке, скрепив его собственноручными подписями. В документе подтверждалось, что вся находившаяся в городе пшеница принадлежала иностранным, и прежде всего австрийским, торговым домам:

Кеннеди и Мейн разъяснили мариупольским властям, что документ будет передан в Кинбурн на утверждение контр-адмиралу Лайонсу, но в любом случае до получения ответа с его решением собственность иностранных негоциантов будет уважаться.

Вот какие пояснения по данному поводу Осборн переслал непосредственно сэру Лайонсу: «По получении данного документа я решил, что будет целесообразнее оставить за Вами принятие решения относительно того, действует ли в данном случае правило нейтрального имущества на территории противника. Прочитав письмо, датированное 26 сентября 1855 года, за подписью министра иностранных дел Ее Королевского Величества и адресованное французскому послу, я понял из него, что наше правительство признает право на собственность, которая сейчас находится на территории России. Как утверждает австриец, это имущество принадлежит ему с 1853 года.

Следует отметить появление множества новых складов в Мариуполе с момента их уничтожения нами в мае этого года. Сожженные тогда казенные амбары по-прежнему лежат в руинах, но рядом с ними стоят несколько новых складов с развевающимися над ними австрийскими флагами. У меня нет никакого сомнения в том, что между русскими и гражданами нейтральных государств существует сговор и ими предпринимаются все усилия для того, чтобы расстроить планы союзников по уничтожению неприятельских ресурсов. Тем не менее, ввиду отсутствия компетенции и решающих доказательств, надеюсь на то, что мною было принято верное решение в ожидании Вашего ответа по данному вопросу. Русские поступили хитро, отведя все войска и категорически заявив о том, что солдат в городе было достаточно только для поддержания правопорядка»[985].

В 11:30 до полудня неприятельские боевые суда развели пары и ушли в юго-восточном направлении, взяв курс на Ейск, в отношении которого у англичан были гораздо более враждебные намерения.

Во второй половине лета — осенью 1855 года накал противостояния не снизился, и отряды союзных пароходов продолжили крейсерство во всех частях Азовского моря. Как мы уже неоднократно отмечали выше, командовавший британским соединением Шерард Осборн умел писать «правильные» рапорты своему начальству. Так, в конце августа английский офицер представил главкому британского флота на Черном море докладную записку по объемам русских военных припасов, уничтоженных за два месяца — с 29 мая (10 июня) по 29 июля (10 августа) 1855 года. В документе были приведены следующие цифры нанесенных российской стороне потерь: 17 850 четвертей хлеба, 49 320 связок фуража, 1187 тонн сушеной рыбы, 71 рыбный завод, 106 лодок, 4 мельницы, 22 амбара, 14 телеграфных станций и караульных помещений, 154 телеги и 150 тонн соли. Вся перечисленная выше статистика говорит о том, что практически никакого урона русским войскам и военной инфраструктуре нанесено не было — согласно докладной записке Осборна англичанами за эти два месяца были разрушены или выведены из строя один лагерь (в посаде Петровском), 12 орудий и 4 казармы[986].

Немногочисленный французский отряд старался не отставать от своих союзников, и в начале сентября капитан 2-го ранга Юше Де Синтре доложил вице-адмиралу Брюа о следующих «успехах»: вдоль побережья Азовского моря от Темрюка до косы Долгой «Миланом» и «Катоном» были истреблены 43 рыбных завода, 127 баркасов, тысячи рыболовных сетей, большое количество смолы и соли, а также множество соломенных хижин. По информации командующего французским соединением, этой печальной участи избежали только 4 рыболовецких хозяйства и исключительно благодаря сильному мелководью, по которому пароходы не могли подойти достаточно близко[987].

Когда смотришь на все приведенные выше цифры, напрашивается вывод, что самоцелью всей летне-осенней кампании союзников в Азовском море стало продолжение тактики «набегов» с обстрелами и поджогами прибрежных населенных пунктов, а также истребление рыболовецких хозяйств и другой частной собственности купцов и местных жителей. Больше англо-французская «летучая эскадра» ничем другим своего присутствия не ознаменовала. Единственный эффект от всех этих разрозненных и малозначимых операций заключался в том, что русскому командованию приходилось удерживать вдоль протяженного побережья большие войска.

Тема принадлежности хранившегося в амбарах зерна мало изучена, и между историками и различными участниками тех событий нет единого мнения — одни утверждают, что хлеб принадлежал иностранным негоциантам, другие же доказывают, что вне зависимости от того, на чьем судне или в чьем амбаре провиант находился, он уже был предоплачен царским правительством до начала Керченской экспедиции и, следовательно, принадлежал российской казне. Так или иначе, но можно смело утверждать, что основную часть своих побед англичане и французы одержали именно над мирным населением Приазовья, а не над регулярной армией или казаками. В этой связи некоторые немецкие газеты даже сравнили экспедицию в Азовское море с «походом англичан в Балтийское море против сала и дегтя» в 1854 году[988].

Если в этот период Азовской кампании у союзников не получилось добиться серьезных достижений, то виновата здесь прежде всего неопределенность поставленной британским адмиралтейством цели. Еще в июле-августе пятьдесят пятого союзникам стало понятно, что уничтожить Чонгарский мост силами военно-морского флота невозможно, вследствие чего со второй половины лета перед самим Осборном фактически не стояло каких-либо по-настоящему глобальных задач. Единственными важными, но маломасштабными операциями противника в течение двух первых осенних месяцев стали попытки уничтожить баркасы Сивашской гребной флотилии и проникнуть малыми силами в устье Дона. Тем не менее, несмотря на потраченное время и проведенные рекогносцировки, диверсионные операции в районе Геническа провалились, так как сторожившие корабли казаки оказались начеку. Такой же итог был и у неоднократных поисков англичанами фарватера в донских гирлах — всякий раз на перехват вражеских шлюпок направлялись вооруженные гребные суда Азовской флотилии.

Зримых положительных изменений, способных кардинально изменить соотношение сил в пользу защитников Приазовья, также не произошло. В некотором смысле сложившаяся ситуация представляла собой «статус-кво», так как русские, со своей стороны, решительно ничего не могли противопоставить военно-морским силам союзников, безраздельно господствовавшим и разбойничавшим во внутреннем море. Это было связано с тем, что гребные канонерские лодки и вооруженные баркасы Азовской и Сивашской флотилий уступали как по своим характеристикам, так и по численности паровым кораблям неприятеля. Первую можно было бы задействовать для нападения на одиночные рейдеры в Таганрогском заливе, но никак не для оспаривания господства на всем море. Флотилия же Бараховича предназначалась исключительно для несения сторожевой службы на Сиваше.

Таким образом, еще до приближения зимы, а фактически уже к началу осени 1855 года на Азовском театре военных действий как союзники, так и русские оказались в патовой ситуации. Первые никак не могли развить свои ранние успехи, не решаясь отправить экспедиционные силы против Арабата, Перекопа или Чонгарского моста. Вторым же для возврата контроля над Азовским морем нужно было либо строить многочисленный мелкосидящий паровой флот, либо предпринять контрнаступление, чтобы выбить большой союзный контингент с Керченского полуострова и после этого надежно перекрыть проход через пролив.

Прежде чем обратиться к рассмотрению последних боевых действий на Азовском море и завершению кампании 1855 года, мы не можем обойти вниманием события на оккупированном Керченском полуострове.

Напомним, что после возвращения под Севастополь основной части экспедиционных сил союзные генералы оставили в Керчи свыше 7 тысяч солдат. По поручению сэра Брауна устройство новых укреплений на Керченском полуострове должно было завершиться к 26 мая (7 июня) — союзники собирались проделать в двухнедельный срок то, что не было сделано русскими за полтора года. О том, какое значение придавалось сооружению новой системы обороны, свидетельствует корреспондент французской газеты «Курье де Марсей» в письме, отправленном из Керчи еще 14(26) мая: «Экспедиционный корпус <…> расположился вокруг покинутой русскими цитадели. Мы обязательно хорошо окопаемся, и если русские дадут нам хотя бы четыре дня тишины, то можно считать, что дело в шляпе»[989].

Масштабные работы велись под прикрытием сильной конной цепи и при поддержке пехотных и кавалерийских резервов. Вплоть до окончания возведения системы укреплений солдаты противника ложились спать в полном снаряжении и уже с 4 часов утра были под ружьем. Для этих мер были все основания — по свидетельству майора Эварта, союзники очень опасались нападения русских, которое, по их мнению, могло произойти в любой момент[990].

Схожее беспокойство высказывал и вице-адмирал Брюа — по мнению командующего французской эскадрой, самая большая угроза заключалась в возможном нападении русских для занятия мысов Ак-Бурун и Павловского. Как показали промеры глубин, произведенные противником напротив второго мыса, затопленные еще в 1854 году суда по-прежнему создавали помехи для навигации, причем гораздо более серьезные, нежели считалось изначально. Согласно проделанным французами измерениям в случае размещения русскими орудий на Павловском мысе все направлявшиеся в Азовское море пароходы попадали бы в зону обстрела. Осознавая выгоды местоположения батареи для контроля над проливом, 30 мая (8 июня) Арман Жозеф Брюа поделился своими пессимистическими соображениями с генералами Брауном и Д’Отмаром: «…после того как наши экспедиционные силы окончательно покинут Керченский пролив, а в Еникале останется только турецкий гарнизон, русские могут овладеть высотой Ак-Бурун и, разместив там артиллерию (достаточно обычных полевых орудий), нанесут такой удар по нашим коммуникациям, что снабжение еникальского гарнизона станет практически невозможным». По мнению французского адмирала, было бы настоящей халатностью не занимать Павловский мыс, так как в том случае, если вопрос упирался исключительно в нехватку солдат, было бы гораздо уместнее отказаться от оккупации стратегически менее значимого Еникале, поскольку фарватер в этой части пролива по-любому оставался за пределами досягаемости крепостных орудий[991].

Предложение Брюа нашло поддержку, и на бывшей Павловской батарее были начаты масштабные работы с установкой 40 орудий. Французский укрепленный лагерь занимал площадь до одного квадратного километра, включив в себя и саму батарею, и прилегающие возвышенности. Подробные сведения об этой укрепленной позиции содержатся в документах российского Инженерного департамента за 1857 год и были введены в научный оборот сотрудником керченского музея-заповедника Владимиром Стародубцевым[992]. Северную границу французского лагеря образовывали древние курганы, на которых устроили своеобразные бастионы, окруженные рвом. Кроме того, позиция была окружена валом с артиллерийскими позициями длиною около двух километров. Вдоль береговой линии располагались батареи и деревянный причал, который французы удлинили для выгрузки орудий и припасов, установив недалеко от него водоочистительную паровую машину. В конечном итоге, по выражению английского историка Нолана, усовершенствованный опорный пункт был «превращен во второй Малахов курган (Fort Paul is now a second Malakoff)»[993].

Свои рекомендации по улучшению обороны Керчи высказал и служивший там ранее в качестве консула Чарльз Кэттли. В докладной записке от 23 мая (4 июня) глава британской военной разведки предложил укрепить возвышенность, на которой расположен город, углубив ров вокруг вершины горы и разместив там орудия. Кроме того, англичанин дал другие ценные советы: в случае осады стоявшим на керченском рейде пароходам надлежало держать под обстрелом фланги линии укреплений, а для обеспечения бесперебойного снабжения гарнизона водой в систему обороны следовало включить оба расположенных в окрестностях города питьевых источника[994].

Третьим пунктом дислокации союзных оккупационных сил стал Еникале. Один из участников экспедиции оставил следующее описание крепости: «…это старый форт, сооруженный Митридатом, Цезарем & Со., дополненный старым Николо и теперь преобразуемый господами Англо, Франсэ и Турко. Он занимает большое пространство и состоит из двух фасов — сухопутный является господствующей высотой и возвышается над окрестностями, а приморский выходит на [Керченский] пролив, при этом стоящая по этому фасу дюжина орудий может вести стрельбу прямой наводкой по судам, идущим в Азовское море. На территории крепости находятся вместительные казармы, а также большой госпиталь, где на нашу милость были оставлены около двадцати пациентов. Посетив амбулаторный пункт, я обнаружил, что значительная часть пузырьков и коробок разбита и для наших больных позаимствовать нечего…»[995]

В Еникале союзники не имели необходимости защищать позиции с моря, и, чтобы не повторить русских ошибок, неприятельские инженеры разработали полноценную систему обороны со стороны суши. Подготовкой нового плана укреплений занимался полковник британских инженерных войск Джон Гордон. Сразу после занятия Еникальской крепости экспедиционными силами англичанин произвел проверку обороноспособности этой позиции и 18(30) мая представил докладную записку по ее состоянию. Его исследование показало, что укрепления средневекового форта испорчены или полуразрушены — особенно удручающим было состояние участка куртины, сильно поврежденного взрывом зарядного ящика 13(25) мая. В связи с этим сэр Гордон сделал ряд предложений по усовершенствованию системы обороны Еникале:

Во-первых, старая крепость должна была использоваться в качестве цитадели. Следовало очистить от мусора и частично отремонтировать стены эскарпа, починить бруствер, засыпать бесполезные амбразуры на бруствере, а также создать дополнительную защиту для запланированных к установке орудий. Помимо этого инженер предложил улучшить оборону ворот, снести существующую орудийную батарею, а недавно построенный артиллерийский валганг уменьшить в ширине до обычной стрелковой ступени. Вооружение должны были составить 8 крупнокалиберных и 4 среднекалиберных орудия в старой крепости, обращенные в сторону суши, а также 12 легких пушек с обеих сторон форта и на двух бастионах приморского фаса.

Во-вторых, в связи с тем, что старый прикрытый путь превратился в «бесформенную массу (a shapeless mass)», он вместе с бруствером подлежал восстановлению. Его вооружение должны были составить 7 орудий и гаубиц небольшого калибра.

В-третьих, на передовых верках инженер предложил соорудить закрытый редут с небольшой открытой флешью справа и сзади от него. Вооружение редута должны были составить 7 орудий и гаубиц, а флеши — 3 орудия.

По центру позиции Гордон предусмотрел устройство центральной флеши, вооруженной 5 орудиями. А поскольку левая сторона позиции находилась вблизи господствующих высот, было предложено создать там дополнительную линию с 5-орудийным люнетом. Таким образом, предполагалось, что в общей сложности еникальская позиция получит 49 пушек: 8 крупно-, 4 средне- и 37 малокалиберных. В ожидании доставки вышеуказанной артиллерии из Константинополя было решено временно задействовать имевшиеся в распоряжении союзников 12 трофейных русских пушек крупного калибра и 12 турецких полевых орудий. Джон Гордон предложил разместить первые по сухопутному фасу Еникальской крепости, а вторые — на передовых укреплениях[996].

Кроме вышеперечисленных мер, неотъемлемой частью системы обороны Еникале должно было стать полное взаимодействие сухопутных войск с военно-морским флотом. В случае наступления русских Гордон отводил важную роль вооруженным пароходам союзников — они должны были обеспечить огневую поддержку гарнизона огнем своих крупнокалиберных орудий[997]. По сообщениям иностранной прессы, с северной и южной сторон Еникале на боевом дежурстве постоянно находились английский паровой шлюп «Сфинкс» и французский винтовой корвет «Флежетон»[998].

На оккупированной территории были оставлены 5 тысяч турецких солдат под командованием хаджи Решид-паши, а также один английский и два французских батальона, расположившиеся в Еникале, Керчи и Павловском укреплении. Кроме того, в Еникале временно остались английские инженеры, саперы и артиллеристы для обслуживания русских 36-фунтовых пушек «особой конструкции». Командующий Керченской экспедицией распорядился ежедневно задействовать на работах до 1000 турок вплоть до полной готовности спроектированной инженером Гордоном системы укреплений. В дополнение к этому формально Джордж Браун поручил паше поддерживать порядок на оккупированных территориях, защищать городских жителей и пресекать мародерство[999].

Оставшийся на Керченском полуострове контингент активно занимался перевооружением батарей и строительством новых укреплений. По сообщению корреспондента турецкой газеты «Журналь де Константинополь», оборонительные сооружения на Павловском мысе и в Еникале были окончены в июле. На отремонтированных платформах союзники установили 36 русских орудий, доставшихся им в качестве трофеев. Брустверы Еникальской батареи имели толщину в основании 25 футов и были возведены из мешков с землей и туров[1000].

Как уже было сказано ранее, в начале июня основная часть англо-французского флота — линкоры, фрегаты и корветы, а на их борту и экспедиционные силы генералов Брауна и Д'Отмара вернулись под Севастополь. Будучи уверенными в очень скором падении русской крепости и близком окончании войны, союзники были далеки от мысли, что их войскам придется квартироваться в Керчи и Еникале зимой 1855–1856 годов. Поэтому, прежде чем покинуть керченский рейд, военачальники антирусской коалиции приняли решение максимально разрушить строения и вывести из строя городскую инфраструктуру, чтобы таким образом наказать российское командование.

Вот как эти события представлены на страницах турецкой «Журналь де Константинополь»: «Керчь больше не существует! 11-го числа четыре парохода — два английских и два французских — появились на рейде, чтобы покончить с этим городом и уничтожить все уцелевшие казенные учреждения. Биржевые магазины и зерновые амбары простирались вдоль всей набережной; во время нашей первой экспедиции мы предали огню только хранившийся в них хлеб, т. е. пострадала исключительно поверхность зданий. Для того чтобы покончить с ними раз и навсегда, мы выпустили по этим накопителям зерна зажигательные ядра, которые представляют собой что-то вроде снарядов, наполненных греческим огнем. Все было уничтожено, и ничто не избежало этой участи. Затем был произведен тщательный досмотр частных домов на предмет наличия спрятанного пороха. После этой проверки отряды моряков прошли по городу, поджигая "каждое здание, которое могло быть переделано в склад или казенное учреждение (tout édifice qui pourrait être converti en magasin ou en établissement d’utilité publique)". Операция по полному уничтожению продолжалась вплоть до 14-го числа»[1001].

Кроме того, были полностью или частично уничтожены: литейная мастерская, все фабрики, а также мельница, принадлежавшая англичанам Платтсу и Тэнди. Паровая машина с последней была снята и перевезена вместе с запасами зерна в лагерь союзников. Значительную часть оборудования увезли в Европу[1002]. Кроме того, из-за нехватки древесины были вырублены казенный городской сад и один из частных садов. Уильям Рассел сравнивает последствия кратковременного пребывания англичан и французов с разрушением Пальмиры и ярко описывает пылающую набережную и лучшие здания города, превращенные в голые остовы без крыш[1003].

Самой наглядной иллюстрацией того, во что превратилась «вторая Одесса», служит цветная литография Симпсона, на которой изображены горящие казенные строения на керченской набережной 28 мая (9 июня) 1855 года. Документально точное изображение выполнено со стороны моря. На фоне ночной Керчи у подножия горы Митридат и на глазах у безмолвных холодных колонн Музея древностей и могилы Стемпковского пламя пожаров пожирает длинную череду зданий на городской пристани, среди которых легко узнаются силуэты расположенного на переднем плане дома градоначальника и на самом удалении — паровой мельницы Платтса и Тэнди.

Данная акция спровоцировала новую волну беспредела, в результате чего в поиске защиты от татар и турок на пристань хлынули оставшиеся в Керчи малообеспеченные мирные жители. Поскольку Джордж Браун демонстративно дистанцировался от этой проблемы, решать ее пришлось союзным военно-морским силам. Не желая вмешиваться в действия своих союзников турок, английский и французский адмиралы сочли единственным возможным выходом эвакуировать керченское население пароходами. Первую партию беженцев принял на борт французский винтовой авизо «Катон», доставив их под белым флагом к Бердянску[1004], а вторая была высажена в Ялте английским паровым транспортом «Райпон»[1005]. Следующая группа из 249 человек (в основном иностранных подданных, из них 90 детей) была 29 мая (10 июня) принята на борт французского пароходофрегата «Ульоа» и 2(14) июня доставлена в Константинополь[1006].

Российские источники свидетельствуют о том, что около 11:30 утра 2(14) июня два английских корабля — винтовой линкор «Алжир» и транспорт «Райпон» подошли под переговорными флагами к Феодосии и остановились на парах напротив городской пристани. К карантинной переговорной на шлюпке прибыли два парламентера с сообщением о намерении высадить на берег 256 русских подданных — беженцев из Керчи. Посовещавшись с бароном фон Врангелем, феодосийский комендант генерал-майор Иосиф Хржановский распорядился принять их в карантин и разрешил «купеческому» пароходу подойти ближе к карантинной пристани для удобства перевозки. На всякий случай одну роту солдат разместили в неприметном месте за стеной.

Тем же днем после полученного от коменданта согласия «Райпон» приблизился к карантинной пристани, и к нему подошли семь катеров с гребцами с «Алжира»: «Корабль оставался на том же месте, на палубе транспорта в подзорную трубу можно было видеть много народу, большей частью женщин. Оставив тут бывшего со мной для перевода английского и французского языков архитектора Манури, я отправился домой обедать, спустя час времени прискакал ко мне верхом г. Манури с докладом, что кругом транспорта стоят баркасы, но пассажиры не сходили с палубы, что видна была какая-то на палубе суматоха, что с транспорта посылан был на корабль баркас с офицером и оттуда воротился с несколькими офицерами, и потом баркас подошел к пристани, и парламентер объявил по приказанию капитана Тольбота, что керченские жители объявляют себя польскими жидами и не соглашаются высадиться в Феодосии».

После этого шлюпки подняли на борт английских судов, а в переговорную комнату снова явился командир «Алжира» Тальбот. Он сообщил, что упомянутые керченские жители передумали и попросили отвезти их в Константинополь. Феодосийский комендант добился от английского офицера объяснения в письменной форме, после чего оба неприятельских корабля снялись с якоря и ушли в море. Присутствовавшему при переговорах генерал-майору барону Вреде эти действия показались странными и подозрительно похожими на военную хитрость: «…имею честь доложить Вашему Превосходительству, что я нахожу весь этот предлог в хитрости неприятеля для какого-нибудь предприятия, ибо оным жителям (если они только не вымышленные) было известно еще в Керчи, что везут их в Феодосию»[1007].

Большой интерес представляет объяснение этого эпизода с английской стороны. Итак, 2(14) июня «Райпон» с керченскими жителями на борту и сопровождавший его «Алжир» вошли в Феодосийскую бухту под белыми флагами и стали на якорь в 1000 ярдах от городской пристани. К берегу направилась шлюпка с парламентером — кэптеном Чарльзом Тальботом. По свидетельству английского офицера, встреча с комендантом Феодосии прошла в доброжелательной обстановке и была достигнута договоренность о порядке высадки беженцев. Получив согласие русских властей, «Райпон» подошел ближе к пристани, а для перевозки людей на берег с «Алжира» к нему были направлены шлюпки. Тем не менее, по свидетельству Тальбота, керченские жители всех возрастов стали упрашивать англичан не высаживать их в Феодосии и вместо этого увезти в Константинополь, Великобританию или куда-либо еще за пределы России. С его слов, они аргументировали свою просьбу тем, что сам факт их пребывания на борту неприятельского парохода был чреват как минимум дурным отношением со стороны царских властей, а возможно, и лишением свободы.

Чарльз Тальбот оказался в весьма неловком положении — с одной стороны, он не желал перевозить испуганных мирных жителей на берег силой; с другой стороны, уход пароходов без завершения высадки мог быть истрактован российскими властями как злоупотребление переговорным флагом, что вполне могло повлечь за собой открытие огня русскими батареями. В сложившейся ситуации командир «Алжира» счел своим долгом повторно отправиться к пристани на шлюпке под белым флагом и поставить русские власти в известность о возникновении новых обстоятельств. Кэптен Тальбот дал слово чести, что никакой военной хитрости в действиях англичан не было, и пообещал направить дополнительные пояснения по данному поводу в письменной форме[1008].

По прошествии некоторого времени Хржановский нашел следующее объяснение действиям беженцев: «Неожиданный этот случай о нежелании керченских жителей высадиться в Феодосии действительно на первой поре показался мне сомнительным, но по обсуждении дела и слыша от капитана Тольбота, что почти все они евреи, я был убежден, что это произошло по нижеследующим причинам, а именно: по занятии неприятелем Керчи многие слухи от проезжих оттуда доходили в Феодосию, что после занятия города керченские жиды большими шайками грабили безнаказанно среди белого дня дома зажиточных керченских граждан и указывали неприятелям для истребления здания общественные и принадлежащие казне; таким образом запасшись награбленными вещами, прибыли на Феодосийский рейд, полагая, что их высадят на городской пристани и они разойдутся в городе по своим единоверцам и будут в состоянии скрыть преступные свои дела, но когда узнали, что их высадят в карантине, где они должны будут держать 14-дневный карантинный термин, и больше всего, что все их пожитки будут многократно пересматриваемы и подвергаемы окурке, и при этом неизбежно обнаружатся все ихние грабительские дела, за которые неминуемо подвергнутся строгим, по законам, наказаниям, все это понудило их убедительно просить Капитана Тольбота не высаживать в Феодосии»[1009]. Покинув Феодосийскую бухту, английский пароход «Райпон» с 256 жителями Керчи на борту — мужчинами, женщинами, стариками и детьми отправился в Константинополь, куда прибыл 6(18) июня[1010].

В этот же день в порт турецкой столицы прибыл французский пароход, буксировавший судно, на борту которого находилось около 50 керченских детей в возрасте от 3 до 15 лет. Куда делись их родители, было неизвестно, и, по сообщению газетчиков, их решили отправить во Францию для помещения в детские приюты[1011]. Последние беженцы из Керчи (в том числе 250 детей) были высажены на берег в Ялте в последних числах июня[1012].

До 9-го (21-го) числа прибывшие в Турцию русские беженцы размещались в залах британского адмиралтейства в Константинополе, после чего Хафиз-паша выделил для их расквартирования караван-сарай, а все расходы были возложены на англичан. Французское правительство предоставило всем желающим право на получение убежища во Французском Алжире[1013]. Достоверно известно, что по состоянию на конец июля в одном из пригородов Константинополя образовалась целая керченская колония — на тот момент там проживало уже 513 семей из Керчи, при этом только 24 из них придерживались русского православного вероисповедания, остальные же были поляки, евреи, греки и армяне. Значительная часть мужчин занималась различными ремеслами, и, помимо этого, турецкое правительство выплачивало всем взрослым беженцам пособие в размере 6 пенсов в сутки, а также по 3 пенса на каждого несовершеннолетнего — в колонии проживало 115 детей[1014].

Поскольку осада Севастополя продолжалась и война затягивалась, все более ощущалась дороговизна снабжения многочисленных войск, дислоцированных на Керченском полуострове и в остальных частях Крыма. В связи с этим на состоявшемся 25 июня (7 июля) совещании командующие французские, английские и турецкие генералы и адмиралы постановили разрешить коммерсантам экспорт трофейного русского хлеба, оставшегося на складах в Керчи. Обязательным условием «спецпредложения» была доставка ⅓ груза в одно из мест дислокации союзных войск на Крымском полуострове[1015]:

Под документом стояли подписи главнокомандующих всех трех союзных армий — Пелисье, Симпсона и Омер-паши, а также трех адмиралов — Брюа, Лайонса и Ахмеда.

Тем не менее всего несколько дней спустя, проверив состояние складов и хранившегося там хлеба, специально сформированная комиссия установила, что с виду вполне пригодное для экспорта зерно было испорченным — ранее, в июне месяце, перед тем как покинуть Керчь, экспедиционный корпус поторопился привести в негодность большую его часть, залив смесью извести с водой. Та незначительная часть хлеба, которая оказалась в хорошем состоянии, была передана на нужды керченского гарнизона[1016].

Небезынтересно привести тут то объяснение порче зерна, какое первоначально было дано в коммюнике, опубликованном на страницах константинопольской газеты: «Извещаем французских коммерсантов и капитанов французских торговых судов о том, что после того как союзные войска оставили Керчь, противник предал огню находившийся там на хранении хлеб (les grains qui s'y trouvaient déposés ont été livrés aux flammes par l'ennemi). Таким образом, соглашение касательно перевозки зерна, подписанное союзными генералами и адмиралами 7-го числа сего месяца, объявляется недействительным»[1017]. Это можно понимать почти как заявление о русском партизанском движении на оккупированной территории!

2(14) июля во французском штабе состоялось большое совещание с участием всех союзных генералов и адмиралов. Главным вопросом на повестке дня стало намерение Омер-паши немедленно отозвать из Крыма 25 тысяч турецкой пехоты и 3 тысячи кавалерии для деблокирования осажденной с июня крепости Карс. В число войск, запланированных к отправке, турецкий командующий включил и 6 тысяч солдат, составлявших основную часть гарнизона Керчи и Еникале. На это последовало категорическое возражение со стороны остальных участников конференции, при этом генерал Пелисье особо подчеркнул, что Керченский полуостров был самым последним местом, откуда вообще возможно было отводить турецкие войска[1018].

Не вдаваясь во все перипетии этого вопроса, упомянем, что в конечном итоге вывод турецких войск с Крымского полуострова не затронул керченский гарнизон и был согласован лишь через несколько недель после падения Севастополя — т. е. слишком поздно, чтобы спасти осажденный Карс. Заменить направляемые к Батуми войска Омер-паши было решено турецкими частями, финансируемыми британской казной, — так называемым «Турецким контингентом» под командованием генерал-лейтенанта Роберта Вивиана.

Спустя несколько дней после совещания началась непосредственная подготовка к переброске этих подкреплений в Крым. В своем письме на имя Джеймса Симпсона от 8(20) июля британский посол Стрэтфорд-Каннинг де Рэдклиф лишний раз подчеркнул особую значимость скорейшего формирования, укомплектования и перемещения этих войск в Крым ввиду «критического положения войск султана под Карсом (critical position of the Sultan's army at Kars)». Сэр Вивиан планировал завершить снаряжение и обмундирование новых подразделений и подготовить их к отправке к сентябрю, при этом даже в июле окончательной ясности по точному пункту их назначения еще не было — первоначально в качестве наиболее вероятных мест их дислокации рассматривались Евпатория и Балаклава[1019].

По завершении фортификационных работ союзное командование направило в глубь Керченского полуострова на рекогносцировку и поиск провианта французские, турецкие и английские фуражирские отряды. 6(18) июля две роты противника покинули территорию укрепления на Павловском мысе и свернули на камыш-бурунскую дорогу. Пройдя мимо Старого Карантина, фуражиры вышли на возвышенную местность и прибыли к татарской деревне Чурубаш. В этом населенном пункте было 90 дворов, и он располагался совсем недалеко от казачьих аванпостов и основных русских сил, дислоцированных в Султановке. Из Чурубаша отряд проследовал через равнину к месту, где множество ручьев впадали в расположенное неподалеку от берега моря Чурубашское соленое озеро. Оттуда захватчики прибыли к Коп-Сарай-Мину — небольшой деревушке из 25 дворов.

Татарские крестьяне очень обрадовались визиту союзных фуражиров и сразу же предложили им приобрести 600 единиц рогатого скота. Как объяснили солдатам противника жители Коп-Сарай-Мина и Чурубаша, первоначально они сразу намеревались перегнать весь свой скот на керченский базар, чтобы выгодно его продать войскам дислоцированного там гарнизона, однако русские заставили их собрать и держать животных в одном месте. При этом, как утверждает корреспондент «Таймс», казаки пригрозили татарам сжечь обе деревни за малейшую попытку установления контакта с оккупационными властями антирусской коалиции[1020].

Как свидетельствуют отечественные архивные источники, русская военная администрация действительно предписала населению Керченского полуострова отогнать скот частных лиц за линию аванпостов, а при появлении неприятеля гнать стада к аванпостам. Было объявлено, что в случае неисполнения данного приказа жителями села «все строения оного будут преданы огню, жители забраны и переселены в Россию, оставшийся же скот обращен в порционное довольствие войск»[1021]. Таким образом, приход союзного продовольственного отряда развязал татарам руки и дал им возможность свободно заработать деньги, не навлекая на себя гнев казаков, — теперь они могли смело заявить русским, что скот будто бы реквизирован против их воли[1022].

В то время как основная часть разведотрядов и фуражиров противника действовала на суше, другая группа «татарских эмиссаров» была взята на борт двух английских пароходов. Неприятельских лазутчиков доставили к мысу Китень и высадили там на берег для сбора разведданных о численности подразделений Керченского отряда фон Врангеля в близлежащих окрестностях и иных сведений[1023].

Фуражиры вернулись 7(19) июля с различными припасами, а также пригнали с собой 400 единиц крупного рогатого скота, купленными за наличный расчет через старейшин татарских деревень. В ходе опроса местных жителей союзники получили сведения о том, что казаки устраивают периодические набеги на окрестности для проведения обысков среди татарского населения на предмет наличия добычи, награбленной в оккупированной Керчи. Так, по сообщению еникальского корреспондента константинопольской газеты, один татарин, у которого нашли ворованное имущество, был арестован и отправлен на принудительные оборонительные работы в Крыму, а его имущество и мебель были описаны и конфискованы[1024].

Большая часть лета пятьдесят пятого на Керченском полуострове прошла спокойно и без каких-либо событий и столкновений, однако к осени обстановка стала более напряженной. Обе стороны неоднократно подводили и отводили передовые отряды, проводили рекогносцировки и направляли фуражирские отряды в районы непосредственной близости позиций противника.

20 августа (1 сентября) командующий английским гарнизоном в Еникале отправил в направлении мыса Богатубе и Чокракского соленого озера отряд фуражиров из пехотинцев 71-го полка шотландских горцев и нескольких турецких толевых орудий в сопровождении татар-проводников. Среди поставленных перед солдатами задач были рекогносцировка и пресечение вывоза русскими соли и скота из этой местности в глубь территории страны. Действия сухопутных сил были полностью скоординированы с военно-морским флотом — вдоль побережья Азовского моря войска сопровождали английские канонерские лодки «Эрроу» и «Снейк», а также четыре французских авизо — «Милан», «Фюльтон», «Катон» и «Брандон».

Предполагалось, что в случае столкновения с превосходящими силами русских пехотинцы отступят к береговой линии под прикрытие дальнобойной корабельной артиллерии. Вперед были направлены несколько конных татар, потребовавших от жителей русской деревни Чигине немедленно выдать союзным войскам весь хлеб и другие припасы, которыми они снабжают казаков. Как свидетельствует корреспондент «Иллюстрейтед Таймс», крестьяне дали отказ и пригрозили им местью со стороны русских войск[1025].

Выяснив, что селение не охраняется, 21 августа (2 сентября) татары вернулись, но на этот раз вместе со своими «покровителями в красных мундирах», и угнали весь живой инвентарь местных жителей: 62 лошади, 200 голов скота, 140 овец, 400 домашних птиц. В самой деревне неприятелем было истреблено 47 тысяч пудов сена[1026]. Кроме того, согласно рапорту феодосийского земского исправника, с одного из неприятельских судов на берег был высажен десант из 500 турецких солдат, «которые также жгли что могли найти и взяли на пароход 61 четверть пшеницы, принадлежавшей помещику Безкровному, и от жителей той деревни 29 четвертей овса и 11 четвертей ячменя да одну рогатую скотину»[1027]. Параллельно с этим французские моряки высадились поблизости на берегу Азовского моря и захватили восемь молодых бычков, двумя из которых любезно поделились с экипажами «Эрроу» и «Снейка»[1028].

В начале сентября к англичанам поступило несколько донесений о возможной подготовке русскими крупномасштабного наступления с целью нападения на союзнические гарнизоны в Керчи и Еникале. В связи с этим 24 августа (5 сентября) из Балаклавы был направлен большой винтовой военный транспорт «Гималайя» с кавалерией, а также грузом провианта и боеприпасов. Он принял на борт один эскадрон британского 10-го гусарского полка (100 кавалеристов) и эскадрон французского 2-го полка африканских егерей (120 кавалеристов). Уже 26 августа (7 сентября) пароход прошел мимо Феодосии, обогнул Таклинский мыс и стал на якорь напротив Павловской батареи. В тот же день начался своз на берег людей, лошадей и провианта.

Французские кавалеристы были расквартированы в «Босфорском трактире» на Предтеченской площади, считавшемся до начала войны центральным отелем Керчи. Казармой для гусар 10-го полка стало пустовавшее еще с 1854 года здание керченского Кушниковского института благородных девиц. Несмотря на заметно менее комфортные, нежели у французов, условия, английские гусары видели приятные мысли и ассоциации, которые они связывали с предыдущим предназначением этого здания: «Это помогало нам думать о доме и о всех тех, кого мы так любили, — матерях, сестрах, возлюбленных, женах, чьи молитвы уберегали нас от болезней, голода и смерти на поле боя. Поэтому новые казармы пришлись нам по душе. В качестве обратного адреса на наших исходящих письмах мы ставили просто "Девичий институт (The Seminary)"…»[1029]

Основная задача этих кавалерийских подразделений заключалась в наблюдении за русскими аванпостами, а также передаче писем и депеш из главного штаба. Ежедневно высылалось по три дальних конных разъезда. Самый удаленный аванпост находился в 4 милях к западу от города, на территории так называемой «испанской фермы (Spanish Farm)» — в имении генерального консула Испании в Одессе дон Франсиско де Багер-Рибаса. Эту передовую позицию занимали военнослужащие Турецкого контингента. Английский аванпост располагался на одной из возвышенностей (White-House Hill), ближе к городской черте. Передовая позиция французов находилась в «романтической низине», в полутора милях восточнее англичан[1030].

Уже несколько дней спустя на полуострове произошла первая стычка между передовыми кавалерийскими отрядами двух сторон. Все началось с того, что союзное командование в лице французского подполковника Осмона и английского подполковника Реди получило сведения о том, что казаки реквизируют и угоняют у татар все арбы и скот из окрестностей Керчи, сурово наказывая местных крестьян за отлаженное регулярное снабжение дислоцированного в Керчи контингента своей продукцией — маслом, яйцами, домашней птицей, молоком, овощами и фруктами. Для того чтобы воспрепятствовать планам казаков, около полудня 8(20) сентября эскадрон 2-го полка африканских егерей в сопровождении татар покинул Керчь и выдвинулся в направлении деревень Кезы и Сарай-Мин, каждое из которых располагалось примерно в 15–20 милях от города. Французский отряд возглавил сам Адольф-Огюст Осмон. Чарльз Реди направил на рекогносцировку гусар 10-го полка, служивших в составе еникальского гарнизона. Общие силы союзников составили 200 человек, в том числе 100 африканских егерей, 87 гусар британского полка, а также около дюжины татар на лошадях.

В 2 часа пополудни того же дня англичане загрузили в повозку продовольственные пайки на 2 суток и покинули Керчь. Они должны были соединиться с французами в условленном месте в ночь с 8(20) на 9(21) сентября. У деревень Кучак-Тархан и Малый Тархан гусарский эскадрон разделился на два отряда: первый под командованием капитана Фредерика Чарльза Фицкларенса отправился вдоль берега моря в направлении Сарай-Мина, а второй под командованием капитана Джона Вальронда Кларка — к деревне Кезы в районе Чокракского соленого озера. Согласно другим британским источникам отряды гусар были направлены к селениям Сеит-Эли и Сарай-Мин, так как, по имевшимся сведениям, именно из них русские должны были забрать все арбы. В обоих населенных пунктах англичане должны были соединиться с выдвинувшимися туда накануне французами. Прибыв в Сарай-Мин, капитан Фицкларенс обнаружил, что оба французских отряда уже находились в этом селении, и отправил Кларку предписание немедленно к ним присоединиться[1031].

Недостоверные сведения, полученные от татарских лазутчиков, усыпили бдительность англичан и позволили им удалиться больше чем на пятнадцать миль от своих коммуникаций. Согласно имевшимся разведданным русские располагали в этом районе лишь одиночным отрядом казаков из-под Феодосии, который никак не мог напасть на них в одиночку[1032]. Первоначально к татарским деревням действительно была направлена небольшая команда из 15 казаков. Однако уже 8(20) сентября начальник авангарда отряда барона Врангеля генерал-майор Николай Сухотин получил донесение о выступлении неприятельской кавалерии из Керчи и занятии ею сел Сеит-Эли и Сарай-Мин. На следующий день, 9(21) сентября, русский военачальник распорядился направить к обоим селениям казачьи разъезды, поддержанные двумя сотнями Сводного черноморского конного полка и двумя сотнями Донского казачьего № 65 полка под управлением войсковых старшин Курганского и Шапошникова[1033].

Как свидетельствует один из английских участников этого дела, татарские проводники повели ничего не подозревавший отряд Кларка по «более короткому пути», на самом деле оказавшемуся очень длинной и опасной дорогой — они прибыли в Кезы поздней ночью. Примерно за полчаса до рассвета 9(21) сентября прискакал татарин с сообщением от Фицкларенса и доставил приказ немедленно выдвигаться к Сарай-Мину. Перейдя через горную речку, отряд из 34 англичан под командованием капитана Кларка заметил казаков[1034]. Разъезд под командованием хорунжего Кульбедина сумел заманить кавалеристов британского 10-го гусарского полка в ловушку. Англичане пустились в погоню за казаками и даже смогли захватить трех из них в плен, в то время как отступавший отряд увлекал неприятельских кавалеристов все дальше в засаду, пока не навел их на основные силы русских. Находившиеся в резерве две сотни черноморских казаков под командованием Курганского внезапно атаковали растерявшегося противника и обратили его в бегство, отбив своих пленников и взяв несколько англичан в плен[1035].

Однако на этом бедствия отряда Кларка не закончились. Удалившись от деревни Кезы, англичане увидели, как отставший интендантский обоз окружили казаки. Его практически никто не охранял — безоружного водителя быстро взяли в плен, а татары успели сбежать. Обыскавшие повозку казаки нашли бочонок с ромом и с удовольствием приступили к дегустации трофейного напитка. Два бравых английских гусара тут же ускакали к обозу и открыли отчаянную стрельбу по казакам. Эта непродолжительная перестрелка закончилась тем, что к русским в плен попал еще и рядовой Броудбент[1036].

Вот как этот эпизод вспоминает попавший в плен англичанин: «По отсутствии нормальной дороги во время пересечения высохшего водоема бедный Мюррей очень скоро прочно застрял. Он бил мулов кнутом, толкал их и ругался, но те не хотели или не могли сдвинуть повозку с места. Поняв это, несколько неприятельских кавалеристов бросились на обоз с провиантом. Дэн Коллинз, который был рядом со мной, заметил их атаку и вскрикнул: "Скорей, Джо! Они захватили повозку и пьют наш пайковый ром, а мы с тобой охрана обоза". Мы с ним зашли с левого фланга, приблизились на дистанцию 50 ярдов от того места, где они веселились, и открыли огонь. Русские получали большое удовольствие от возникшего перерыва, поэтому сразу атаковали нас в ответ. Поскольку еще один отряд пытался перерезать нам путь к отступлению, мы были вынуждены повернуться кругом и скакать во весь опор. Коллинз удрал, не оставив следов, а я не успел проехать и двенадцати ярдов, как моя бедная лошадь свалилась на голову и перекатилась поверх меня. Минуту спустя меня окружили казаки, сначала отобрав мое оружие и походный мешок, а затем доброжелательно стащили с меня сапоги и тревожно заглянули вовнутрь. Позднее мне пояснили, что они рассчитывали найти в них револьверы…»[1037]

Остальные неприятельские кавалеристы продолжили отступление к Сарай-Мину, надеясь соединиться с расположенными там французскими силами, но были атакованы двумя сотнями Шапошникова. Дойти до Сарай-Мина смогла только половина отряда Кларка — двое рядовых были убиты, один ранен, а еще 15 человек попали в плен к русским (вахмистр Уильям Финч, кузнец и 13 рядовых гусар). Согласно российским источникам русские потеряли 3 человек ранеными и одного убитым, потери же противника составили до 15 человек убитыми.

После этого объединенный отряд французов и англичан вернулся к селу, где соединился с остатками группы Кларка. Захватчики отправились назад в Керчь, однако, не успев отойти от селения и на полмили, были вновь атакованы силами русской кавалерии.

Некоторые детали этой сентябрьской стычки приводятся в книге британского историка Энтони Доусона, вышедшей в 2014 году[1038]. Автор цитирует письмо французского офицера, участвовавшего в столкновении у Сарай-Мина, который подтверждает, что от союзников в стычке участвовало примерно двести человек, в то время как силы русских значительно их превосходили и, по его оценке, состояли из 8 эскадронов. В свою очередь керченский корреспондент «Иллюстрейтед Таймс» решил округлить их численность до 1500–1600 казаков[1039]. Как утверждается, офицер русского драгунского полка обратился к окруженным захватчикам на французском языке с предложением сдаться, однако оно было отвергнуто, и значительная часть неприятельских кавалеристов смогла прорваться, а в плен попали только восемь французских африканских егерей.

«Все мы, за исключением раненых, предстали перед казацким полковником, благородным и грубовато-добродушным пожилым джентльменом, который прислал нам очень много еды — мяса, белого хлеба, а также кувшин с ракией, чтобы все это запить. Наши недавние противники оказались совсем неплохими ребятами и постарались проявить к нам доброту всяческими пустяками. По сути с нами обращались настолько лучше, нежели мы сами того ожидали, что мы задались вопросом: не являются ли все истории о жестоком обращении с военнопленными безосновательными», — вспоминает первый день в русском плену рядовой Броудбент[1040].

Попробуем разобраться в том, как эта стычка рассматривается в других зарубежных источниках. Корреспондент британской «Иллюстрейтед Лондон Ньюс», именуя это столкновение «мелким происшествием в окрестностях Керчи (the little affair at Kertch)», сообщает о том, что, как ему стало известно, депеша со всеми подробностями этого дела потерялась «где-то на полпути между Балаклавой и английским штабом»! По информации издания, небольшой отряд 10-го гусарского полка отправился на рекогносцировку в сторону Арабата и в ходе выполнения задания был внезапно атакован крупными силами казачьей кавалерии. Иностранный журналист сообщает несколько иные данные о потерях англичан: 2 убитых, 3–4 раненых и 15 пленных. Кроме того, в представленной для британских читателей версии, несмотря на численное превосходство русских, бравые гусары не только пробились из окружения, но и оставили на поле боя около 40 убитых казаков[1041]! В то же время менее политкорректная «Иллюстрейтед Таймс» сравнивает это сражение со знаменитой и трагической атакой легкой кавалерийской бригады под Балаклавой, но в меньшем масштабе[1042].

Значительная часть печатных изданий не сомневалась в правильности действий союзных командующих офицеров, сделав большой акцент на героизме оказавшихся в меньшинстве кавалеристов. Тем не менее многие отставные военные, отдавая должное храбрости гусар 10-го полка, подвергли резкой критике как подполковника Реди за грубое нарушение элементарных приемов ведения войны, так и главнокомандующего генерала Симпсона, столь спокойным тоном изложившего обстоятельства этого дела в официальной реляции на имя военного министра. Так, ввиду пренебрежения предварительной разведкой и подготовкой служивший ранее в кавалерии корреспондент «Дейли Ньюс» сравнил отправку англичанами небольшого отряда Кларка к расположенной на расстоянии 15 миль за линией фронта деревне настоящим «массовым убийством (an attemptat wholesale murder)» и возложил вину за это поражение на совершенно беспечных и бестолковых штабных офицеров[1043].

Таким образом, за исключением разницы в оценке потерь, серьезных расхождений по данному эпизоду между официальными российскими и иностранными источниками нет. Участвовавшие в «авангардном деле» черноморские казаки получили благодарность главнокомандующего, знаки отличия и были отмечены перед всем Черноморским войском в особом приказе наказного атамана Филипсона[1044].

Положение оккупированной Керчи можно представить по отдельным публикациям в российской и иностранной прессе того времени: «…Нас, новоприбывших, больше всего позабавило многообразие одежд, которые носились войсками; не было даже двух одинаково одетых людей и было крайне сложно не только отличить турка или татарина от француза, но даже наших собственных соотечественников друг от друга. Каждый дает большой простор своему воображению в подборе нарядов, а единообразные униформы признаны занудством, так как больше подходят для военных парадов в Гайд-парке или Феникс-парке, где они, впрочем, являются обязательным атрибутом. Совсем иное дело, когда перед тобой неприятель — в подобном случае элегантность должна уступить место удобству. В результате всю неудобную и стесняющую движения одежду быстро потеряли или забросили куда подальше, заменив ее на нечто более практичное. Так что, как вы понимаете, парни из нашего эскадрона тоже не стали терять времени даром и быстренько экипировались по последней франко-турецкой моде (à la Française-Turko toggery)»[1045].

Куда менее радостную картину передает корреспондент лондонской «Таймс»: «Здешняя жизнь и скучна, и печальна: мы копаем шанцы, строим баррикады… <…> Целые ряды опустелых и разграбленных домов доказывают злостное, бесполезное опустошение, служащее наказанием для нас самих, лишая нас помещений и магазинов. <…> В немногих уцелевших домах живут офицеры гарнизона, разделяясь на кварталы — Английский, Французский, Турецкий. Улицам даны новые наименования или переведены старые; на домах выставлены номера. Квартиры штаб-офицеров и канцелярий обозначены надписями»[1046].

Поврежденные пожарами городские здания были лишены крыш, что лишало противника возможности использовать их для квартирования солдат. «Керчь служит самым лучшим примером мудрости и прозорливости значительной части наших военных операций в плане истребления, опустошения и подрыва. Недалеко от карантинного пункта, на берегу Керченской бухты, располагалась великолепная и недавно построенная казарма. В ней имелись все удобства и глубокий колодец, который снабжал изобильными запасами свежей воды, а также вместительные резервуары. Обыкновенный ход размышлений подсказывает, что ее следовало сохранить ввиду того, что в Керчи решили оставить британские войска. Тем не менее еще в бытность сэра Джорджа Брауна казарму подожгли по его приказу, превратив ее в груду почерневших руин. Теперь же нам приходится прилагать большие усилия, преодолевать трудности и тратить огромные деньги на доставку в Керчь материалов для домиков. <…> Поскольку резервуары разрушены, а колодец испорчен, солдатам придется преодолевать пешком три мили, чтобы принести воду к своим квартирам», — пишет корреспондент «Таймс»[1047].

В связи с этим в сентябре 1855 года английские и французские военачальники спланировали и провели операцию с высадкой экспедиционных сил на противоположном берегу Керченского пролива — группировка союзных боевых судов отправилась «по дрова».

Задача так называемой «Фанагорийской экспедиции» заключалась в истреблении русских крепостных строений в этом месте, получении строительных материалов для обустройства зимних квартир размещенного в Керчи англо-турецкого контингента, а также древесины для их отопления. Как свидетельствует иностранная военно-морская корреспонденция, именно таков был замысел этой достаточно масштабной десантной операции. Приведем выдержку из рапорта французского вице-адмирала Брюа еще от 6(18) августа, направленного министру военно-морского флота и колоний Гамелену: «По моей просьбе главнокомандующий отдал распоряжение подполковнику Осмону спланировать совместно с командиром "Помон" Буэ захват и удержание Тамани и Фанагории на промежуток времени, необходимый для полного уничтожения сооружений, которые русские содержат в этих двух местах. Полученные материалы пойдут на строительство бараков на Павловском мысе. Благодаря этим заранее принятым мерам предосторожности дислоцированные в Керчи гарнизоны благополучно перезимуют»[1048].

Была и еще одна причина, побудившая англичан и французов произвести высадку в Фанагории. Предвидя предстоящий уход своих пароходов в Балаклаву и Камышовую бухту на весь зимний период времени, союзное командование опасалось возможного сосредоточения сил на Таманском полуострове, расположенном на противоположной стороне Керченского пролива. Создав там плацдарм, зимой 1855–1856 русские могли перейти по замерзшему льду и атаковать позиции коалиции, которые были практически полностью лишены защиты со стороны моря. Наибольшую угрозу для союзного контингента представляло собой нападение на Еникале. Таким образом, уничтожение англо-французами бараков и других построек на территории Фанагорийской крепости и в Тамани было призвано устранить эту опасность[1049].

Рекогносцировка места высадки и самих русских укреплений на Таманском полуострове была произведена заблаговременно. Как мы уже отметили ранее, во время Крымской войны англичане с французами изобрели новаторский метод ведения разведки — под белым флагом и пользовались подобной военной хитростью без малейшего зазрения совести на самых различных театрах военных действий. Не стала исключением и Тамань.

28 июня (10 июля) английский паровой шлюп «Сфинкс» и французский винтовой фрегат «Помон» подошли к восточному берегу Керченского пролива. Командиры кораблей — Ирдли-Уилмот и Буэ высадились под переговорным флагом, якобы убедиться в отсутствии там казенных припасов и фортификационных сооружений. Офицеров-парламентеров уверили в том, что ничего подобного там не было, причем дали им дозволение убедиться во всем этом лично, совершив обход Тамани и Фанагории в сопровождении русского офицера. В ходе «экскурсии» командиры союзных пароходов зафиксировали наличие нескольких старых и непригодных пушек, валявшихся на берегу, но не нашли никаких признаков существования артиллерийских батарей. Как отметил английский офицер, крепость Фанагория действительно была окружена оградой бастионного начертания, но она находилась в разрушенном и неисправном состоянии, а свежих следов военных припасов замечено не было. Единственным вооруженным формированием в этой местности был небольшой отряд казаков. Обойдя бастионные укрепления упраздненной Фанагорийской крепости, Ирдли-Уилмот и Буэ не обнаружили наличия каких-либо военных складов и, убедившись в том, что все действительно находилось в полуразрушенном состоянии, вернулись на борт пароходов[1050].

Нападение на Тамань состоялось в середине сентября. В экспедиции приняли участие достаточно значительные военно-морские силы — для нападения на Темрюк в южную часть Азовского моря временно перебросили восемь пароходов, т. е. большую часть группировки Осборна, а также небольшой французский отряд Юше де Синтре. Кроме того, к нападению были привлечены все союзные корабли в Керченском проливе — более крупные пароходофрегаты, вооруженные ланкастеровскими орудиями канонерские лодки, а также несколько казенных паровых транспортов, задействованных для перевозки десантного войска.

Русское командование подозревало о намерениях неприятеля, в связи с чем, по заблаговременно сделанному начальником Таманского отряда полковником Бабичем распоряжению, командир летучего отряда полковник Крыжановский истребил все запасы провианта и сена в Тамани и Фанагории, после чего отступил в глубь территории. Под его же руководством была заранее произведена эвакуация во внутрь Черномории жителей Тамани и трех окрестных станиц — Вышестеблиевской, Старотитаровской и Ахтанизовской вместе со всем их имуществом и скотом[1051]. Сама Фанагорийская крепость была упразднена еще в августе 1835 года — никакого гарнизона там давно не было, валы были наполовину срыты, а единственным военным объектом на ее территории оставался госпиталь. После занятия противником Керчи восстанавливать и оборонять основанное еще князем Суворовым крепостное укрепление было признано нецелесообразным.

Как сообщает в своем рапорте наказной атаман Черноморского казачьего войска генерал-майор Григорий Филипсон, 11(23) сентября 1855 года один из английских пароходов («Везер». — А. М.) подошел к берегу, стал на якорь вблизи хутора Голубицкого в шести верстах от Темрюка и, предварительно обстреляв позиции казаков, спустил баркас с вооруженными матросами, имевшими зажженные факелы. Их целью было уничтожить наполовину затопленное в гирле купеческое судно. Однако выполнению этого замысла помешал меткий огонь охранявшего этот пункт отряда пластунов с пушкой под командованием сотника Дудника. Казаки подпустили неприятельские шлюпки к самому берегу на расстояние ружейного выстрела и помешали высадке поджигателей стрельбой из ружей и пушки. По свидетельству российского историка Щербины, метким выстрелом полевого орудия был поврежден катер англичан, а все находившиеся на его борту матросы попали в плен и были отправлены в Темрюк. Вслед за этим захватчики сделали вторую попытку, направив к берегу еще три шлюпки, но им так и не удалось предать бриг огню, после чего по русским позициям была открыта сильная и продолжительная канонада. На следующий день весь берег около хутора Голубицкого был изрыт неприятельскими ядрами[1052].

Примерно такая же картина событий представляется и на основании записей, сделанных в вахтенном журнале «Везера». В 8 часов утра лейтенант Коммерелл отправил гичку для поджога полузатопленного брига, но данная миссия окончилась неудачей (gig returned not having succeeded). После этого паровая канонерская лодка открыла огонь по русским стрелкам и нескольким полевым орудиям на берегу. В 10:00 «Везер» развел пары и полчаса спустя подошел ко входу в Темрюкский залив, куда на поиск фарватера была направлена гичка. Около 1 часа пополудни английский пароход снялся с якоря и сместился к северо-востоку в поисках другого фарватера, но найти его не удалось, и час спустя гичка вернулась. Поскольку высадки на берег не производилось, само собой разумеется, что никакие матросы в плен не попали, а весь перечень потерь «Везера» состоял из двух весел и носового фалиня с гички[1053].

Ранним утром 12(24) сентября у Павловского мыса начался сбор английских и французских пароходов для участия во временном захвате русского опорного пункта на противоположной стороне Керченского пролива. Около 7 часов до полудня из Керчи прибыли «Эрроу» и «Сулина» с тремя сотнями горцев 71-го шотландского полка на борту. На французских пароходах находилось до 600 морских пехотинцев[1054]. В 8 утра пароходы союзников взяли курс на Фанагорию и Тамань. Английское соединение возглавила винтовая канонерская лодка «Линкс», на которую перешел кэптен Холл. За этим пароходом в кильватерном строю следовали «Миранда», «Эрроу», «Снейк», «Харпи» и «Сулина». Более многочисленным французским отрядом из 8 пароходов командовал капитан 1-го ранга Буэ, державший флаг на винтовом фрегате «Помон»[1055].

Непосредственно десантной операцией руководил лейтенант «Миранды» Артур Фицрой — высадка была произведена около полудня в миле к востоку от Фанагории под прикрытием орудий «Линкса», «Снейка» и двух французских пароходов. На берегу экспедиционный отряд союзников разделился на три пехотные колонны и двинулся дальше под прикрытием сильного артиллерийского огня корабельного соединения. Войдя в Фанагорию и Тамань, к 4 часам пополудни англо-французские силы закрепились в покинутой русскими крепости, установив в ней одно полевое орудие с «Миранды», а также четыре горных гаубицы с «Помон».

Строения на территории упраздненного укрепления оказались значительно крупнее, нежели предполагали союзники. В их числе были большой госпиталь, казармы, много амбаров и два очень больших, но совершенно пустых пороховых погреба. Имущество со всех складов было заблаговременно эвакуировано — противнику достались только медикаменты первой необходимости, оставшиеся при аптеке лазарета. Несмотря на то что с 1835 года Фанагорийская крепость формально считалась упраздненной, на ее верках противником было захвачено 66 (sic!) выведенных из строя орудий, значительная часть которых представляли собой малокалиберные 6-, 9- и 12-фунтовые пушки, а также 4 мортиры системы Кугорна. Кроме того, в Тамани союзниками были найдены еще одиннадцать совсем старых пушек Екатерининской эпохи 30- и 36-фунтового калибра[1056].

В этот же день, одновременно с высадкой в Фанагории, английские силы в составе «Везувия», «Керлью», «Ардента», «Рэнглера», «Бигля», «Фэнси», «Грайндера» и «Крекера» во главе с кэптеном Осборном соединились с французскими «Миланом», «Катоном» и «Фюльтоном» под командованием капитана 2-го ранга Юше де Синтре. Союзная группировка отправилась к Темрюкскому заливу в южной части Азовского моря. В 5:30 утра пароходы противника бросили якорь напротив гирла верхнего Темрюкского лимана. В 9:00 в лиман были направлены несколько баркасов, однако приблизиться к Темрюкскому гирлу им помешало русское полевое орудие на берегу. Тогда, согласно донесению генерал-майора Филипсона, баркасы союзников переместились к противоположному берегу лимана, где ими был сожжен рыболовный завод и полузатопленное судно[1057]. В свою очередь командующий британским соединением в Азовском море не сообщает в своем рапорте о попытках пройти в лиман, якобы ввиду того, что он оказался слишком неглубоким даже для самых мелкосидящих лодок.

Около 4 часов пополудни неприятельские пароходы подошли к тому месту, где накануне пытались сжечь хутор Голубицкий и полузатонувший бриг, и открыли огонь из орудий. Однако, несмотря на все усилия, попытки высадиться на берег были отбиты пластунами под командованием сотника Чернишнева. Тем временем лейтенант Кэмпион обнаружил стратегически важную дорогу, ведущую по деревянному плашкоутному мосту, соединявшему Азовское море с Ахтанизовским озером (Нижним Темрюкским лиманом). Согласно описанию английского офицера мост был 180 футов в длину и 30 футов в ширину; с его обеих сторон были крепкие деревянные сваи и шпалы, а по центру — четыре понтона. Вся конструкция была обшита досками, что говорило о его частом использовании. Этот путь был единственной коммуникацией между Темрюком и Таманью, если не считать кольцевой дороги в обход протяженных лиманов[1058].

Получив донесение Хьюберта Кэмпиона, кэптен Осборн направил к этому перешейку два парохода для высадки десанта и уничтожения этого объекта. «Ардент» и «Бигль» отделились от соединения и направились к Пересыпской станции, расположенной к северо-западу от Темрюка. Оба парохода стали на якорь на глубине 16 футов напротив моста у северо-западной оконечности лимана и открыли огонь из своих орудий. Немного позднее к этой перестрелке присоединился «Крекер». Оттеснив огнем орудий пограничную заставу русских, с английских кораблей к берегу были направлены шлюпки с матросами, которые подожгли Пересыпский мост и близлежащие постройки[1059]. По замыслу офицеров противника, это должно было помешать темрюкскому гарнизону, состоявшему из двух тысяч солдат и 10–12 полевых орудий, прийти на помощь и помешать высадке союзного десанта в Тамани. В то же время, полемизируя с Осборном, наказной атаман Черноморского казачьего войска Филипсон утверждает, что у русского командования не было никаких намерений наступать в сторону Тамани, в связи с чем, по мнению генерала, англичане ошиблись в своих предположениях[1060].

На следующий день около 2:15 пополудни огонь по английским пароходам открыли русские стрелки, занимавшие скрытые позиции к западу от сожженного моста и казачьей заставы. Несколько ответных залпов по казакам было сделано из носового орудия «Ардента», после чего английские пароходы ушли на соединение с «Везувием», «Керлью» и «Биглем», стоявшими у северной оконечности косы Чушки[1061].

Начиная с 13(25) сентября экспедиционные силы союзников оставались на территории упраздненной крепости под прикрытием своей морской артиллерии, периодически отправляя в Тамань отряды для фуражировки и грабежа оставленных жителями домов, из которых уносили прежде всего доски. Еще в первый день была разграблена церковь — ее иконостас был разобран и вынесен по частям. В самой крепости с некоторых домов сняли железные и черепичные крыши, и полученные материалы были сразу же отправлены в Керчь. Уничтожив несколько сторожевых постов, использовавшихся казаками для наблюдения за союзным гарнизоном в Еникале, 14(26) сентября корабельное соединение Осборна в полном составе ушло в сторону Геническа[1062].

Несмотря на то что Фанагория давала союзникам контроль над Таманским полуостровом, никакого смысла держать в этом месте контингент не было, и после уничтожения казенных учреждений, а также вывоза строительных и отопительных материалов, 21 сентября (3 октября) все англо-французские пароходы вернулись обратно в Керчь. Ввиду того что основная часть канонерских лодок была еще ранее отозвана назад в Азовское море, погрузочно-разгрузочными работами и перевозкой леса в Еникале занимался экипаж «Сулины» под командованием мичмана Уильямса. Из-за нехватки пароходов-транспортов значительную часть доброкачественных материалов пришлось предать огню — как свидетельствует в своем донесении майор 71-го шотландского полка Роберт Хантер, после сожжения зданий в Тамани и складов в Фанагории дальнейшее зимнее квартирование русских войск на территории этой крепости уже не представлялось возможным[1063].

Тем не менее по версии, изложенной Крыжановским, причины ухода союзных экспедиционных сил были совершенно иными. Согласно рапорту последнего полковник Бабич разработал план, руководствуясь которым 20 сентября (2 октября) русские разделили черноморских пластунов на две группы: две сотни под командованием сотника Герко заняли высоты вне выстрелов противника и ночью зажгли огни, имитируя прибытие подкреплений, в то время как остальные казаки и пластуны под командованием Крыжановского устроили серию ложных атак. Разделившиеся на группы пластуны и охотники подползли к Фанагории с разных сторон и с криками «ура» открыли ружейный огонь по крепости. Считается, что этот маневр русским превосходно удался — опасаясь штурма, английские и французские пароходы начали сильную стрельбу, продолжавшуюся с 2 часов ночи до утра[1064]. По утверждению генерал-майора Филипсона, неприятель был до такой степени в смятении, что на рассвете им были быстро подожжены неотправленные в Еникале материалы, после чего под прикрытием артиллерийского огня союзные экспедиционные силы погрузились на борт кораблей, которые забрали их в Керчь[1065].

Потери союзников за время пребывания на Таманском полуострове были незначительны — официально англичане признали, что в плен к русским попали три солдата 71-го полка шотландских горцев и три морских пехотинца, отставшие от своих отрядов в поисках имущества для грабежа[1066]. Кроме того, имели место два весьма курьезных ранения: ночью один из матросов «Миранды» получил огнестрельное ранение со стороны своих сослуживцев, а французский солдат, в шутку вырядившийся в найденные на складе русские шинель и шапку, получил удар саблей от одного из своих соотечественников[1067]. В то же время рапорт Филипсона свидетельствует о том, что неприятельские потери были несколько больше — в ходе вылазок и нападений черноморских пластунов на неприятельские партии ими было захвачено пять штуцеров и другое оружие, было убито двое и взяты в плен несколько офицеров и нижних чинов противника[1068].

Попробуем подвести итоги Фанагорийской экспедиции. Как ни странно, но обе стороны объявили себя победителями. Союзники выполнили задачу по сбору строительных и отопительных материалов для своих квартир, а также предотвратили угрозу создания плацдарма для зимнего наступления на Еникале. В свою очередь русские, поверившие в возможность долговременного удержания захватчиками старой крепости и считавшие возможным их дальнейшее продвижение в глубь страны, записали победу над ушедшими в Керчь и к Геническу пароходами на свой счет. Так, доктор исторических наук Покровский высказал предположение, что своими действиями на Таманском полуострове англо-французы стремились создать угрозу Черноморской кордонной линии и облегчить действия войскам Сефер-бея в нижнем и среднем течениях реки Кубани. По мнению советского историка, противник планировал большую операцию — войска Сефер-бея должны были переправиться через Кубань у Джигитской батареи и соединиться с союзниками на Таманском полуострове. Второй отряд горцев под командованием Карабатыра должен был овладеть Варениковским укреплением, находившимся в тылу Темрюкской позиции. Кроме того, по мнению Покровского, близ Темрюка предстояла высадка еще одного англо-французского десанта, так как падение этой позиции открыло бы неприятельскому флоту вход в устье Кубани для легкого продвижения вверх по ее течению. Считается, что все вышеуказанные действия должны были привести союзников к овладению главным военно-административным центром Черномории — Екатеринодаром — для создания помех русским действиям в Закавказье[1069].

Автору данная гипотеза видится совершенно фантастической. На проведение подобной операции понадобилось бы привлечь в несколько раз большие экспедиционные силы и очень значительное количество вооруженных артиллерией мелкосидящих гребных судов. Причем последним предстояло бы действовать против русских сухопутных укреплений самостоятельно, «не зная брода», на значительном удалении от черноморского побережья и без огневого прикрытия пароходов англо-французской эскадры. В своем многотомном труде по Крымской войне Эдвард Нолан приводит выдержки из донесения наказного атамана генерал-майора Филипсона, и, несмотря на все изложенные русским военачальником подробности наступления крупных сил горцев и турецкой пехоты под командованием Сефер-бея в направлении Джигинской батареи со стороны Гостогая и попыток овладения Варениковским укреплением войсками Карабатыра, английский историк ставит достоверность описанной картины событий под сомнение[1070].

При наличии целого ряда документов касательно встреч и контактов офицеров Королевского ВМФ с Сефер-беем (англ. — Сефер-паша), автору не удалось найти в корреспонденции британского адмиралтейства каких-либо подтверждений гипотезы о согласованном взаимодействии англо-французских сил с горцами в контексте Фанагорийской экспедиции или каких-либо иных военно-морских операций 1855 года.

Следует отметить, что в ходе Крымской войны у англичан и французов постепенно сложилось несколько пренебрежительное отношение к туркам как союзникам. Так, например, в рапорте, отправленном на имя контр-адмирала Лайонса еще в середине мая, Осборн докладывал о намерениях Мустафы Решид-паши собрать старейшин горских племен для разработки совместных планов действий против русских позиций на черноморском побережье. Тем не менее, в этом же документе между строк английский офицер дает оценку всему этому сброду, включая князя Сефер-бея и его свиту: «Помимо декларации своего намерения немедленно начать действия паша не смог объяснить лейтенанту Армитиджу каких-либо иных своих планов. Несмотря на то что его сопровождало всего 600 конных и пеших войск, он сообщил о том, что в его распоряжении имеется 10 тысяч»[1071].

О серьезных разногласиях и взаимном недопонимании свидетельствуют и столкновения Мустафы Решид-паши с адмиралами Стюартом и Шарне по поводу Анапы, а в июле — с командиром «Хайфлайера» Муром и британским спецагентом Лонгвортом. Более того, по сведениям турецкого исследователя Щащмаса, после неудачного завершения миссии Лонгворта, т. е. с августа 1855 года, обмен корреспонденцией между Великобританией и Портой по «кавказскому вопросу» фактически полностью прекратился[1072]. Таким образом, можно сделать вывод, что боевые действия отрядов Сефер-бея никак не координировались с британским генеральным штабом и были его личной инициативой.

В целом сдача Фанагорийской крепости без боя и предпринятый русским командованием переход к тактике мелких диверсий скорее напоминали «булавочные уколы» на фоне ожесточенного сопротивления, оказанного англичанам и французам Таганрогом 22 мая (3 июня) или же поздней осенью Ейском. В заключение все же необходимо отметить, что Фанагорийская операция пока остается весьма малоизученным эпизодом Крымской войны, в связи с чем окончательную оценку правильности тактики, выбранной русским командованием, можно будет сделать только после изучения дополнительных архивных материалов.

По сведениям британского военного историка Эдварда Нолана, начиная с момента сентябрьского столкновения кавалерийских отрядов в окрестностях Керчи англичане не переставали получать ежедневные донесения от татарских шпионов о траншейных работах, ведущихся русскими в окрестностях Аргина, а также о регулярном получении генерал-лейтенантом Врангелем новых подкреплений[1073].

В сентябре-октябре командующий Южной армией князь Горчаков действительно отправил на усиление войск, находящихся в восточной части Крыма, подкрепления, состоявшие из дружин Государственного подвижного ополчения. На позиции в районе села Кулеш-Мечеть прибыли ратники из Калужской губернии — часть дружины № 71 (Козельской) генерал-майора Астрецова и часть дружины № 77 (Жиздринской) майора Борисова. Из сведений об увеличении численности русских войск, полученных через лазутчиков, противником был сделан вывод о готовящемся контрнаступлении в направлении Керчи и Еникале этой связи было предложено ускорить замену турецких сил Решид-паши более многочисленным контингентом под командованием генерал-лейтенанта Вивиана.

13(25) августа 1855 года английский военный министр лорд Панмьюр распорядился присоединить к Турецкому контингенту «башибузуков» — корпус иррегулярной кавалерии. Впервые мысль о формировании подобного соединения, также известного как «кавалерия Битсона (Beatson’s Horse)», была озвучена министром иностранных дел лордом Кларендоном еще в марте 1854 года, а окончательное решение по данному вопросу принял в октябре того же года тогдашний английский военный министр герцог Ньюкаслский. Изначально данный шаг был продиктован непростой стратегической и дипломатической ситуацией, сложившейся для союзников осенью пятьдесят четвертого после первых серьезных неудач под Севастополем и потери надежды на быстрое и легкое торжество. Вопреки возражениям и противодействию лорда Раглана, генералитета и всего английского военного истеблишмента полковнику Уильяму Битсону было поручено сформировать на Галлипольском полуострове корпус иррегулярной кавалерии численностью до 4 тысяч сабель, независимый от 25-тысячного контингента сэра Вивиана.

Вербовка башибузуков началась в феврале 1855 года при участии и содействии английского посла лорда Стрэтфорд-Рэдклифа, однако уже летом оставленные в бездействии части «прославились» грабежами, мародерствами и столкновениями с регулярными турецкими войсками на азиатском берегу Дарданелл: «Башибузуки продолжают свои злодейства. 6-го июля (24-го июня) до 200 человек этой необузданной вольницы напали внезапно на жилище генерала Битсона, в Дарданеллах, и хотели силою заставить генерала дать приказание возвратить свободу одному из их фельдфебелей, который был арестован. Генерал, разумеется, не мог противиться этому насилию и должен был уступить. Потом они потребовали от генерала выдачи им жалованья, которое, по их словам, было задержано; но как денег не выдали им, то они разрушили палатки генерала, попрали английское знамя ногами, разорвали многие другие знамена, бывшие в лагере, забросали их грязью и произвели другие бесчинства, столь гнусные, что для описания их недостает слов»[1074].

По состоянию на сентябрь численность иррегулярной кавалерии почти достигла трех тысяч: 2641 кавалерист на берегу Дарданелл и еще 106 всадников в Варне. Симпсон, сменивший Раглана на посту командующего, также наотрез отказался задействовать эту орду на Крымском полуострове: «В ответ на Ваше письмо от 9 сентября, где Вы запрашиваете инструкции относительно башибузуков, <…> имею честь сообщить о том, что я не имею для Вас никаких предписаний касательно данного корпуса, и я уже известил правительство Ее Королевского Величества о том, что отказываюсь принимать этих людей под свое командование».

Отправка иррегулярной кавалерии в Крым была согласована только через две недели после падения Севастополя. В качестве пункта назначения Турецкого контингента Роберта Вивиана был окончательно определен Керченский полуостров, где ему было суждено стать частью еникальского гарнизона. Фельдмаршал Омер-паша распорядился усилить его за счет присоединения дислоцированных в Еникале регулярных турецких частей Халид-паши. 13(25) сентября Джеймс Симпсон поручил генерал-лейтенанту Вивиану принять безотлагательные меры (immediate steps) по переброске контингента в этот пункт, и уже четыре дня спустя началась погрузка войск на транспортные суда[1075].

Стратегические метания английских генштабистов хорошо отражены в заметке константинопольского корреспондента «Таймс»: «Стоило первой дивизии контингента выйти в море по направлению к Керчи, как из Крыма поступил приказ никуда не отправляться. Это уже какое-то ребячество. Похоже на то, что этот многострадальный контингент обречен на постоянную перемену пунктов назначения, не говоря уже о расходах, связанных с постоянными переменами умонастроения наших главнокомандующих…»[1076]

Еще в середине сентября главнокомандующие британскими и французскими войсками в Крыму генералы Симпсон и Пелисье поставили вопрос о необходимости вывода с Керченского полуострова всех англичан и французов, полностью заменить которые предлагалось частями Турецкого контингента сэра Вивиана. Против вывода англо-французских войск с полуострова категорически выступил контр-адмирал Лайонс. 10(22) сентября он направил депешу на имя первого лорда адмиралтейства сэра Вуда с просьбой оказать воздействие на нового британского главнокомандующего по правительственным каналам. Основными причинами его возражения были: во-первых, опасение весьма вероятных беспорядков со стороны башибузуков и турецких частей, если те будут предоставлены самим себе; а во-вторых, твердое убеждение английского адмирала в том, что было бы крайне неразумно доверить оборону Керчи башибузукам, поскольку, по его мнению, существовала большая вероятность того, что при первом же виде русских все эти ненадежные иррегулярные формирования сразу побросают оружие и оставят занимаемые позиции. В этом вопросе Лайонс нашел полную поддержку со стороны французского вице-адмирала Брюа[1077].

В октябре генерал-лейтенант Роберт Вивиан прибыл на берег Дарданелл, где 1-го (13-го) числа принял парад иррегулярной кавалерии Турецкого контингента. По его мнению, в арабских полках были хорошие наездники и лошади, албанцы также отличались хорошими джигитами, но их лошади были похуже. В целом же они произвели на него самое удручающее впечатление: всадники были одеты в лохмотья, практически все не имели оружия и совершенно не были готовы к участию в боевых действиях (totally unfit to take the field). Генерал признал эксперимент с башибузуками скорее неудачным, но предложил пока не расформировывать корпус, возложив большие надежды на наведение порядка генерал-майором Смитом, сменившим подавшего в отставку Битсона[1078].

Две первые дивизии, артиллерию, а также английских генералов Канингема, Холмса, Де Лэси Ивэнса и майора Ганторпа из Буюкдере в Керчь доставили транспорты «Нортфлит», «Сара Сэндс» и «Бомбей». Следом за этим на борту транспортов «Резолют», «Аделаида» и «Нью-Пелтон» были отправлены две кавалерийские бригады, а также генеральный штаб — генерал-лейтенант Вивиан, начальник генерального штаба генерал-майор Мичел, командующий кавалерией англо-турецкого контингента генерал Ширли, командующий полевой артиллерией подполковник Холл, квартирмейстер полковник Уэзеролл, а также член Королевского географического общества и главный врач контингента доктор Макферсон. Гражданским комендантом города был назначен поляк Вильгельм Токарский, переведенный с этой же должности из оккупированной Евпатории, где он уже успел «прославиться» своим приказом грабить всех крестьян немусульманского происхождения[1079].

11(23) октября сэр Вивиан доложил в Лондон о своем прибытии в Керчь и создании штаба. «Керченская бухта просто великолепна и весьма похожа на Неаполитанскую. Сама Керчь напомнила мне Афины и Бат — два совершенно разных места, но у Керчи были очертания первого, а здания напоминали второй. Главными ее достопримечательностями были Музеум, к сожалению, разграбленный французами, а также гробница Митридата, стоявшая прямо над музеем на высоком уступе среди большого количества холмов.

Город был опрятным и чистым, но беспорядочно раскинувшимся, и, несмотря на большие возможности для создания оборонительных сооружений, когда мы туда прибыли, он был еще очень плохо укреплен. Путешествуя по дороге, ведущей из Павловской крепости в город, я заметил скелеты кораблей, выбросившихся на берег, чтобы избежать попадания в наши руки. Впоследствии они оказались для нас просто неоценимы…» — такой увидел Керчь по прибытии английский офицер Джонс-Пэрри[1080].

После включения в состав контингента 8500 регулярных войск, стоявших в Керчи еще с мая месяца, по состоянию на 19(31) октября англо-турецкие силы на Керченском полуострове уже достигли 16,2 тысячи и вместе с французами составляли свыше 18 тысяч солдат. Роберт Вивиан распорядился ими следующим образом: на Павловском мысе были размещены 1200 французов (африканские егеря и 4-й полк морской пехоты), два батальона турецкого контингента (1969 солдат), отряд английских артиллеристов и 21 орудие на позициях; в Керчи находилась первая дивизия Турецкого контингента под командованием генерал-майора сэра Канингема — отряд 10-го гусарского полка, десять батальонов Турецкого контингента (8458 солдат), кавалерия контингента (1400 турецких всадников и 150 французских африканских егерей), а также 4 полевых батареи с 24 орудиями; в Еникале была вторая дивизия контингента (4286 солдат) под командованием бригадного генерала Джеймса Нила и шотландские горцы 71-го полка, а также две полевых батареи (12 орудий) и 58 орудий на позициях[1081].

В результате развертывания многочисленного контингента возникла необходимость в сборе и обработке разведывательных сведений для командования. В связи с этим в октябре в Крыму был организован второй английский разведцентр. Руководителем керченского разведывательного отдела (Intelligence Department Kertch — IDK) был назначен барон Токарский. В своей монографии историк Стивен Харрис, самый крупный специалист по деятельности британской военной разведки в годы Крымской войны, приводит множество документов, находящихся на хранении в архиве Британского национального музея армии. Все они в значительной массе представляют собой рапорты и донесения от татарских шпионов о перемещении русских войск на Керченском полуострове, изменениях в их численности и дезертирствах. Вивиан регулярно направлял командующему британской армией в Крыму генералу Джеймсу Симпсону сведения и разведданные, заслуживающие особого внимания[1082].

В свою очередь российский Генштаб также собирал информацию о том, что происходило на оккупированном Керченском полуострове через свою сеть осведомителей: «Лазутчики, возвратившиеся из Керчи, Феодосии и южного берега, доносят следующие известия. 1) В последних числах прошлого месяца [сентября. — А. М.] неприятель перевез из Еникале в Керчь орудия и какие-то неизвестные машины для укрепления Керчи по примеру Еникале; в Керчи находится до 1,000 турок, а в Еникале до 10,000 французов и англичан. 2) Некоторые торговцы Феодосии секретно покупают в Керчи у неприятеля табак и товары, привозимые из Анатолии, и продают их здешним торговцам. Нет сомнения, что они передают за границу нашу звонкую монету и притом приобретают фальшивые кредитные билеты и даже могут доставлять неприятелю сведения обо всем у нас происходящем»[1083].

В конце октября турецкая пресса сообщила о том, что ввиду нехватки питьевой воды Врангель отвел войска из окрестностей Керчи на десять лье в глубь территории. По оценке союзников, численность русской группировки, размещенной между Арабатом, Феодосией и Аргином, варьировалась в пределах 10–14 тысяч человек — пехоты, кавалерии и казаков[1084]. Несмотря на уже имевшееся численное превосходство, генерал Вивиан считал положение войск вверенного ему контингента не просто серьезным, а угрожающим. Это сподвигло его направить в Балаклаву посыльное судно, чтобы запросить новых подкреплений у генерала Симпсона. Тем не менее, по сообщению английских газетчиков, служивший на Британскую Ост-Индскую компанию сэр Вивиан не имел полномочий распоряжаться войсками Ее Королевского Величества, а командующий английской армией в Крыму отказался удовлетворить его просьбу[1085].

В связи с этим посыльное судно немедленно ушло дальше в Константинополь, откуда в Варну и Бургас были направлены союзные пароходы для переброски дополнительных подкреплений — кавалерии Турецкого контингента. По сообщению константинопольской прессы, к началу ноября в Керчь прибыли 3 с половиной тысячи башибузуков, а также Польский (Славянский) легион, состоявший из 1 тысячи казаков и 3 тысяч пехоты[1086]. Формированием этого корпуса занимался польский шляхтич и казак, офицер турецкой армии М. С. Чайковский (Садык-паша), а командование над ним было передано бригадному генералу графу Владиславу Замойскому[1087].

Как свидетельствует в своем письме из Керчи один из офицеров Британской Ост-Индской компании, прибытие этих «безжалостных негодяев (inhuman brutes)» породило новую волну бесчинств, пусть и в меньших, нежели в мае 1855 года, масштабах. Поскольку все брошенные керченскими жителями дома уже были совершенно разорены, турки переключились на грабеж христианских могил в надежде поживиться серебряными и золотыми украшениями, которые сопровождали покойных в их последнем земном пристанище. Отряды расхитителей гробниц «рыскали, как стаи волков», по керченскому кладбищу. Изданный британскими властями указ о запрете подобных деяний не сильно помог — мародеры продолжили свое занятие «в ночную смену». За этим даже последовала инструкция ночным патрулям 71-го полка шотландских горцев открывать огонь на поражение по группам ночных расхитителей гробниц — спустя несколько дней после выхода этого распоряжения один турецкий офицер был застрелен прямо во время удаления с покойника пальцев с кольцами. Второй турок получил огнестрельное ранение в ногу и не смог скрыться с места происшествия[1088].

Имели место несколько случаев, когда английским офицерам было весьма сложно контролировать толпы османских солдат, шедших на преступления из ненависти к русскому населению и ради жажды наживы. В ходе одного из подобных случаев, 21 октября (2 ноября), когда группа турок отправилась грабить дом одной пожилой женщины, к месту происшествия своевременно прибыл начальник военной полиции Турецкого контингента капитан Уильям Веллингтон Гернси. Всех нарушителей поймали и приговорили к бичеванию. Наказание этих негодяев привлекло большую толпу недовольных турок во главе с одним из турецких офицеров, которые решили прибегнуть к силе для освобождения своих единоверцев. Вооруженные саблями, палками и камнями мусульмане набросились на англичан с криками «Гяур!» (иноверец. — А. М.). В ходе столкновения был тяжело ранен сам начальник военной полиции, один из солдат 71-го полка, а также несколько представителей военной полиции. Чтобы угомонить толпу, капитану Гернси — великолепному стрелку и победителю парижского стрелкового матча — пришлось вытянуть свой револьвер и продемонстрировать туркам свои снайперские навыки (displayed some excellent revolver practice upon some Turks), в результате чего два зачинщика получили огнестрельные ранения. В свою очередь капитан 71-го полка шотландских горцев Уокер сидя верхом на лошади «расчистил периметр» вокруг раненых соотечественников при помощи своей сабли. Только после этого англичанам удалось обезвредить турецкого офицера и трех других главарей шайки[1089].

Как сообщает корреспондент газеты «Дейли Ньюс», на следующий после этого инцидента день Решид-паша, командовавший турецкой бригадой до прибытия генерала Вивиана, направил приказ посадить под арест весь шотландский пикет. Прочитав эту «дерзкую бумагу», английский офицер ее разорвал и сообщил турецкому военачальнику, что поступит так с каждым подобным письмом[1090]. Однако, несмотря на множество свидетелей сцен мародерства и нападения турок на военнослужащих Ее Королевского Величества, у генерала Вивиана было несколько иное мнение на сей счет, и он предпочел пойти на «умиротворение» мусульман. Передовица турецкой газеты «Журналь де Константинополь» сообщает о том, что в англо-турецком лагере произошла ссора из-за обвинения нескольких турецких солдат в расхищении гробниц, однако было проведено расследование, завершившееся не в пользу англичан — все турки были оправданы, а виновным был признан сам начальник военной полиции, который, как сообщает газета, был снят с занимаемой должности и отправлен домой в Англию[1091]. Газета «Дейли Ньюс» подвергла Вивиана очень резкой критике за проявленную им моральную слабость и постоянное потворство вопиющим беззакониям турок. Примечательно, что официальным основанием для строгого выговора Уокеру и увольнения Гернси послужило «озлобление солдат Турецкого контингента слишком строгим обращением (exasperating the troops by unnecessary severity)»[1092].

Так оборвалась военная карьера Веллингтона Гернси — ирландского поэта и композитора. Вернувшись на родину, он возобновил творческую деятельность и добился больших успехов. Небезынтересно, что на протяжении всего пребывания на Крымском полуострове ирландец занимал активную позицию в отношении беззаконий в армии, в частности он подготовил и направил несколько писем на имя Джона Артура Робака, под председательством которого в январе 1855 года была сформирована парламентская комиссия, расследовавшая состояние английской армии в Крыму и злоупотребления в военном ведомстве. Гернси критиковал сэра Вивиана и сигнализировал председателю комиссии о том, что поведение дислоцированных на Керченском полуострове солдат Турецкого контингента ничуть не намного лучше иррегулярной кавалерии генерал-майора Битсона, устроившей в 1854 году беспорядки на берегу Дарданелл. В 1855 году газета «Индиан Ньюс» опубликовала анонимное письмо «штабного офицера Турецкого контингента», написанное ирландским поэтом[1093].

По свидетельству керченского корреспондента британской «Дейли Ньюс», все английские офицеры были приведены в негодование запретом Вивиана обнажать шпагу против турецких солдат, какое бы преступление те ни совершили. По распоряжению командующего контингентом все турки-нарушители подлежали взятию под стражу для передачи начальству полка, к которому они принадлежали. Подобное потворство действиям магометан не могло не способствовать дальнейшему продолжению разбоев без боязни какого-либо наказания[1094].

С ноября в союзный лагерь стали поступать сведения о приближении казачьих аванпостов и больших передвижениях русских войск по Крымскому полуострову. Так, 26 октября (7 ноября) барон Токарский доложил о прибытии в Парпач очередной дружины Государственного подвижного ополчения с шестью полевыми орудиями. По сведениям руководителя керченского разведотдела, в общей сложности численность стоявших у этого селения войск достигала 9 тысяч: 6 тысяч ратников ополчения и 3 тысячи регулярных войск с 36 орудиями; в Арабате на тот момент находилось 2 гусарских полка с 8 орудиями и 2 донских казачьих полка; в Феодосии — 2 эскадрона. Переброска русских войск сопровождалась повышенной активностью в непосредственной близости от союзных позиций на Керченском полуострове — казаки истребляли запасы фуража в окрестностях Керчи и угоняли скот у проживавшего там татарского населения. На основе собранных из разных источников сведений Вильгельм Токарский сделал следующий вывод: «Русские говорят о том, что через несколько дней они нападут на Керчь, и о том, что как только прибудет последняя дружина ополченцев, они приступят к выполнению задуманного плана. Точная дата начала наступления никому не известна»[1095].

Поскольку все говорило в пользу вероятного наступления русской армии, генерал-лейтенант Вивиан срочно запросил новых подкреплений и артиллерии. Кроме того, он распорядился об ускоренном возведении бараков для зимовки частей Турецкого контингента в Еникале, Керчи и на Павловском мысе, а также об усилении существующих верков путем устройства новых батарей. Комплекс дополнительных оборонительных мероприятий должен был не просто усилить союзные позиции на Керченском полуострове, а гарантировать их полную неприступность: «После устройства и вооружения батарей я рассчитываю на то, что смогу удерживать линию обороны против группировки войск противника любой численности (When the batteries are completed and armed, I should hope to be able to hold these lines against any force the Enemy can detach…)»[1096]

Оборонительные рубежи, созданные еще в бытность генерала Брауна, были признаны недостаточными, и в ноябре 1855 года Вивиан распорядился усилить оборону самой Керчи, которую он выбрал для своей штаб-квартиры. Поскольку город оставался неукрепленным и сильно уязвимым в случае нападения численно превосходящих русских сил, командующий Турецким контингентом поручил майору Королевских инженерных войск Оливеру Стоуксу разработать план новых укреплений для защиты расположенных там припасов, а также для обеспечения безопасности военного городка, где располагались зимние квартиры союзников.

Англичане стали первыми, кто применил фототехнику в военных целях, и сделано это было именно при возведении керченских укреплений. По свидетельству самого майора Стоукса, фотографический аппарат и специальный вагончик стали совершенно незаменимыми инструментами инженерного корпуса. Они помогли англичанам добиться большой точности при составлении общих планов, а сравнение деталей местности на фотографиях, сделанных с определенным временным интервалом, позволяло оценить ход выполнения шедших оборонительных работ с течением времени.

Работы велись с трех направлений — с запада, юга, севера. Кроме того, серьезно был защищена и внутренняя часть города, подготовленная к ведению уличных боев.

Западный фронт протяженностью 770 ярдов находился в 2640 ярдах от Керченской бухты и в 1400 ярдах от шлагбаума с грифонами на въезде в город. Его защищали пять батарей: передовая батарея (3 орудия), батарея Лайонса (1 орудие), мортирная батарея (4 мортиры), батарея Ивэнса (2 гаубицы) и батарея при мечети (3 орудия).

Ключевая позиция находилась на левом фланге и представляла собой господствующую высоту, которая получила у англичан название «Холм Вивиана (Vivian’s Hill)». Перед ней на отдельной возвышенности была размещена передовая батарея (Advanced Battery). Барбетное 24-фунтовое орудие стояло на осадном лафете, а сама платформа была особой конструкции и позволяла вести огонь в любом направлении. Под еще две турецкие пушки были проделаны 4 амбразуры — одна господствовала над местностью перед батареей, две другие располагались по бокам вдоль западного фронта, а четвертая — со стороны траншей и эскарповой стены южного фронта.

Затем оборонительная линия спускалась в долину и шла дальше вплоть до мечети. Батарея Лайонса была вооружена одной турецкой пушкой и обеспечивала прикрытие западного фронта фланговым огнем. Мортирная батарея (Mortar Battery) из четырех 8-дюймовых мортир располагалась позади двух больших курганов и простреливала всю местность впереди себя. Мощеная дорога от нее вела к керченскому Музею древностей, внутри которого союзники устроили главный пороховой погреб. Английские инженеры позаботились о том, чтобы максимально защитить здание от непогоды, а также переделали в отдельные пороховые погреба несколько сводчатых комнат, расположенных под каменным пролетом Большой Митридатской лестницы. Батарея Ивэнса (Evan's Battery) располагалась недалеко от штаб-квартиры генерала Де Лэси Ивэнса и была вооружена двумя турецкими гаубицами, которые обеспечивали прикрытие фланговым огнем передовой батареи и батареи у мечети.

Другой важной позицией была батарея у мечети (Mosque Battery) на крайнем правом фланге западного фронта, поскольку напротив нее, на подконтрольной русским территории, располагалась постепенно возвышавшаяся местность. Эта батарея была вооружена тремя турецкими пушками, которые стояли на артиллерийском валганге и могли вести огонь через амбразуры. Толщина бруствера составляла 18 футов, а гребня внутренней крутости бруствера — 12 футов; ширина и глубина рва — соответственно 21 и 12 футов с крутым эскарпом и контр-эскарпом. При батарее имелось также два бомбоустойчивых пороховых склада: один на банкете, а второй в левом эполементе.

На протяжении западного фронта от батареи Ивэнса до батареи у мечети вдоль гласиса были снесены все татарские хаты.

Южный фронт простирался от передовой батареи у подножия холма Вивиана вдоль гряды холмов, возвышающихся над городом, до дороги, шедшей вдоль Керченской бухты к укреплению на Павловском мысе. Передовые позиции защищали большой редут и две батареи.

Гаубичная батарея (Howitzer Battery) располагалась посередине между передовой батареей и батареей на холме. Она была устроена на вершине древнего кургана и была окружена круговым бруствером, через который вела огонь одна турецкая гаубица. Внутри кургана находился пороховой погреб. Батарея на холме (Hill Battery), как и следует из ее названия, располагалась на нагорье и была вооружена двумя 24-фунтовыми английскими орудиями, державшими под обстрелом долину к югу.

Главная линия по этому фронту представляла собой бруствер толщиной от 8 до 10 футов и ров в 15 футов шириной. На вершине горы Митридат был устроен редут, закрытый от огня с возвышенностей тыльными траверсами. Укрепление вмещало в себя до 3 тысяч солдат и предназначалось в качестве конечного пункта отступления на случай прорыва русскими обороны.

Северный фронт простирался от батареи у мечети до батареи у еникальского акведука (Causeway Battery).

Бруствер от шлагбаума с грифонами до дороги на Еникале был высоким, прочным и имел форму правильной реданной линии. Выступы располагались на месте курганов, ставших естественными орудийными площадками. Земляной бруствер реданной линии достигал 15 футов в толщину, был облицован 12-футовой стеной из незакрепленных камней толщиной в 3–4 фута. Ров имел 21 фут ширины и 15 футов глубины.

Дополнительным элементом обороны стал канал речки Мелек-Чесме, все мостики через который, за исключением одного, были разрушены. Точки излома были превращены в барбетные батареи для резервных артиллерийских орудий и получили следующие названия: бастион Холмса (Holmes Bastion), редан Криза (Crease's Redan) и редан на канале (Canal Redan).

Батарея у еникальского акведука была сооружена и обслуживалась турками. Ее вооружение составляли 4 орудия: два обстреливали дорогу на Еникале, одно — возвышенность, отмеченную как «холм с ветряными мельницами (Windmill Hill)», и еще одна гаубица обстреливала продольным огнем северный фронт.

Внутренняя оборона в черте города представляла из себя несколько батарей, расположенных на возвышенностях отдельно друг от друга: батарея Эллена (два 32-фунтовых орудия и 1 пороховой погреб), батарея Шпура (два 24-фунтовых орудия и 1 пороховой погреб), батарея Стивенса (одно турецкое орудие и 1 пороховой погреб) и батарея Маквая (два турецких орудия и 1 пороховой погреб). Со стороны моря Керчь защищала только одна батарея — бывшая Приморская городская, вооруженная все теми же четырьмя русскими орудиями.

Кроме того, серьезно был защищен и центр города, подготовленный к ведению уличных боев, — как свидетельствуют иностранные источники и планы укреплений, прямо на улицах были воздвигнуты баррикады, защищенные оградами-решетками с копьями, заборами из кольев, окопами и другими заграждениями.

Весь объем вышеперечисленных работ был окончен в течение четырех месяцев. Общее количество орудий, гаубиц и мортир в городе и его окрестностях было доведено до 33-х. Помимо перечисленной выше артиллерии на позициях в наличии было также несколько запасных гаубиц и 6 турецких полевых батарей[1097].

Убедившись в том, что никаких новых передвижений русских войск в направлении Керчи и Еникале не было, а их численность в непосредственной близости от полуострова уменьшилась, 8(20) ноября английский главнокомандующий Уильям Кодрингтон распорядился не выгружать кавалерийские бригады генерала Ширли, ожидавшие начала дебаркации на борту «Резолюта», «Армении» и «Камбрии». Сначала транспорты с войсками были направлены в Балаклаву, а оттуда увезли эту часть турецкого контингента на зимовку в Константинополь[1098]. В городе осталось только небольшое подразделение из 150 всадников, несших караульную службу и служивших в качестве эскорта сэра Вивиана[1099].

Тем не менее дефицит корма для лошадей становился все более острым, и неприятельские фуражиры не прекращали периодические рейды по окрестностям Керчи. Это привело к новой стычке между отрядом турецкой кавалерии и казаками в окрестностях города. Все началось с того, что керченский комиссариат закупил для нужд контингента сено, заготовленное на расположенной в пяти-шести милях от Керчи «испанской ферме» — садах Багера. Для охраны фуража туда был направлен кавалерийский отряд под командованием майора Джона Макдональда. Получив несколько донесений от татарских шпионов о многочисленных разведчиках и казачьих разъездах в непосредственной близости от их лагеря, английский офицер решил проявить инициативу. По его словам, он «счел своим долгом <…> установить подлинность полученных сведений и лично доложить результат в штаб». Оставив на ферме в качестве ответственных за лагерь майора Пласкета и капитана Бриджмана, 4(16) декабря сам Макдональд с частью людей отправился в направлении русских передовых постов, не предусмотрев при этом авангарда или арьергарда. В состав его отряда вошли английский капитан Шервуд, турецкий капитан Узбаши и еще 84 турка. Ими была произведена рекогносцировка окрестностей вплоть до деревни Маяк- Салын, откуда обратный путь кавалеристов пролегал через деревню Дере-Салын в 4 с половиной милях к северо-западу от их лагеря у садов Багера[1100].

В свою очередь, получив известие о появлении оккупантов в окрестностях деревень Дере и Паша-Салын, командир сводного Черноморского полка подполковник Жилинский направил на рекогносцировку хорунжего Черного с 60 казаками, а для их поддержки выделил сотню есаула Шелеста. 4(16) декабря наблюдатели Черного обнаружили англо-турецкий отряд в районе села Китай, после чего казаки завязали с ним перестрелку и стали медленно отступать на протяжении 8 верст к деревне Султановке на соединение с сотней есаула Шелеста. Российские источники оценивают силы неприятеля как превосходящие — «сильный эскадрон турецкой регулярной кавалерии»[1101], чем и объяснялось продолжение отступления обеих казачьих сотен. Иностранные источники, наоборот, настаивают на немногочисленности турецкого отряда, состоявшего, как свидетельствуют документы, из 84 кавалеристов.

На протяжении восьми верст казаки увлекали неприятеля в глубь территории Керченского полуострова. Заметив в отдалении идущие со стороны Аргина подкрепления подполковника Жилинского, Черный и Шелест отдали приказ атаковать турецких кавалеристов. В свою очередь Макдональд развернул свой отряд, чтобы отступить назад в сторону «Испанской фермы». Тем не менее, по свидетельству одного из участников этой стычки, казаки были вооружены длинноствольным огнестрельным оружием, а кавалеристы англо-турецкого отряда — менее эффективными короткоствольными карабинами; кроме того, у русских были значительно лучшие лошади, благодаря чему они постепенно обошли турок с флангов. Оказавшись в этом непростом положении, английский офицер принял решение не сдаваться и попытаться прорваться[1102].

Русские и турецкие ряды смешались, и завязался бой, а между командующим казачьим отрядом и находящимся в подчинении Макдональда капитаном Ричардом Шервудом произошла дуэль — англичанин атаковал хорунжего Черного, стреляя в него из своего револьвера, в то время как черноморский казак «скакал от него и, джигитуя, подставлял ему целью свои ноги и лошадь». После того как неприятельский офицер сделал шесть выстрелов, пришла очередь хорунжего. Черноморский казак «сел как следует на своего коня и бросился на своего противника». Один меткий выстрел, сделанный хорунжим из однозарядного пистолета, тяжело ранил неприятельского офицера, после чего тот попал в плен[1103].

Вот как рисуется это дело майором Макдональдом в донесении, посланном в штаб на следующий после столкновения день: «Около Дере я заметил десять лазутчиков, а вскоре после этого большой отряд неприятельских кавалеристов численностью около 400 сабель (хотя, по мнению татар и моих солдат, их было в 2 раза больше). Судя по их позиции, было очевидно, что они намеревались отрезать нам пути отхода. Я счел необходимым проявить инициативу и не падать духом. Выстроившись, мы уверенно перешли в наступление на противника, который медленно отступал и стрелял на ходу. Выждав удобный момент, я отдал команду атаковать, и неприятель также бросился в атаку нам навстречу, после чего последовала рукопашная схватка.

С гордостью должен отметить, что мои подчиненные отважно держались и вынудили русских отступить. Моим первым порывом было воспользоваться достигнутым преимуществом и преследовать противника, однако, заметив нескольких лазутчиков и собиравшиеся на близлежащих холмах небольшие отряды (не принимавшие участия в сражении), я решил не поддаваться такому соблазну после первичного успеха, так как нас могли завести в ловушку. Разделив отряд на две части, половина людей со мной, а половина — под командованием капитана Шервуда, мы начали медленно отступать. Наш маневр придал уверенности неприятелю, который вскоре вернулся и открыл по нам стрельбу с расстояния. Поскольку мои солдаты страдали от их огня, я отдал приказ о второй атаке, направленной в самый центр отряда противника, в ходе чего они снова проявили себя самым лучшим образом.

К сожалению, во время отступления капитаны Шервуд и Узбаши получили огнестрельные ранения, а также без вести пропал наш переводчик. После потери командующего в подразделении Шервуда возникло временное замешательство, и на то, чтобы собрать всех людей, у меня ушло какое-то время. Именно в ходе этого отступления полегла четверть отряда — они были застрелены с дистанции, которая была далеко вне пределов досягаемости наших карабинов»[1104].

В общей сложности на поле боя противник оставил 2 убитых и 42 раненых, в числе которых были капитаны Шервуд и Узбаши. Примерно треть турок смогла прорваться из окружения[1105], но была преследована казаками Жилинского вплоть до садов Багера, в результате чего русские взяли в плен еще пятерых турецких кавалеристов. Майор Макдональд остался жив благодаря толстой котиковой шубе, в которой насчитали пять отверстий от ударов пикой. Данные по потерям в российских и зарубежных источниках не сильно разнятся — в общей сложности было около 5 убитых, а также 48 пленных — 2 офицера и 46 рядовых, 6 из которых умерли от ран. Потери среди казаков были менее значительны: был убит 1 урядник и 9 казаков получили ранения[1106].

Действия Макдональда были подвергнуты самой резкой критике, и соображения, высказанные на этот счет командующим Турецким контингентом, подытожил генерал-лейтенант Джон Вон:

Сразу после боя раненый капитан Шервуд был доставлен русскими в дом генерал-майора Сухотина, расположенный в селе Петровском. Как свидетельствует Евгений Арбузов, бывший одним из участников этой стычки, хорунжий Черный первым оказал медицинскую помощь раненому врагу и ухаживал за английским офицером, как за самым близким родственником[1108].

5-го (17-го) числа англичане усилили позицию у садов Багера тремя прибывшими из Керчи полевыми орудиями. Утром следующего дня в сторону расположения русских войск была направлена группа парламентеров с целью узнать о судьбе капитана Шервуда и остальных раненых. В нее вошли 12 человек: майор Голдсмид со своим слугой-арабом, хирург Элкингтон, молодой немец-переводчик, 6 турецких солдат, слуга одного из раненых французов и татарин-проводник.

Вся эта кампания была весьма пестро разодета. «За исключением шести турецких кавалеристов остальные практически не имели никакого сходства, и при этом никто не был одет в одежду своей страны. Например, несчастный француз был в лохмотьях с заплатками и напоминал бесшабашного жителя Леванта; наряды араба были наполовину французские, наполовину турецкие, но не имели ничего общего с Сирией, Египтом или Меккой; переводчик пребывал в образе иностранного посла из "Пещерной лошади" на сцене амфитеатра Эстли; татарин был бы вполне традиционным, если бы мы не нарядили его в английскую одежду и не приняли на денежное довольство; на докторе была униформа Турецкого контингента, отличавшаяся оригинальностью; и я сам помимо униформы был во французском плаще с капюшоном и сапогах на меху, которые выделялись при любых обстоятельствах», — вспоминал Фредерик Голдсмид[1109].

В сопровождении казачьего эскорта группа направилась сначала в Султановку, оттуда к деревне Аскар-Бешкуй и наконец прибыли в Кармыш-Келечи. Там Голдсмид передал письмо за подписью сэра Вивиана на имя барона фон Врангеля. В ожидании дозволения со стороны русского генерала на посещение Шервуда и других военнопленных прибыл врач и подробно доложил парламентерам о состоянии всех раненых.

На другой день, 7(19) декабря, англичанам устроили очень хороший прием с казачьими песнями и плясками; всех накормили, напоили, и на протяжении нескольких часов непримиримые на поле боя противники сидели за одним столом и поднимали бокалы за здоровье друг друга. В 9 часов вечера прибыл подполковник гусарского гросс-герцога Саксен-Веймарского полка князь Вяземский с известием о том, что попавший в плен английский офицер все же скончался от полученного ранения. Майору Голдсмиду было дозволено осмотреть находившееся в Аргине тело покойного, и утром 8-го (20-го) числа группа переговорщиков отправилась обратно в Керчь в сопровождении эскорта из 10 казаков[1110].

Перед смертью молодой англичанин успел исповедаться Николаю Сухотину как священнику и попросил его отправить своей матери золотой медальон с ее портретом. Последняя воля умирающего была выполнена, и уже после окончания Крымской войны госпожа Шервуд, в свою очередь, в знак благодарности отправила в подарок русскому генералу хороший военный бинокль[1111].

За это дело № 2 Черноморский конный казачий полк и его командир Петр Жилинский получили благодарность в особом приказе главнокомандующего, а 8 казаков были награждены знаками отличия Св. Георгия 4-й степени[1112].

С наступлением зимы русскими была возобновлена переброска провианта в Крым по Арабатской стрелке, а Керченская бухта и значительная часть пролива на несколько дней покрылись толстым слоем льда до самой Тамани. Это позволило англичанам продолжить своз невыгруженных с транспортов припасов прямо по льду. Об одном курьезном случае, случившемся с застрявшей во льдах винтовой канонерской лодкой «Эрроу» 15(27) декабря, вспоминает в своем дневнике Джонс-Пэрри: «Вели выгрузку крупнокалиберных орудий по льду. Был изготовлен каркас в форме саней, на который сначала спущена шлюпка, а затем орудие весом 56 центнеров; все это тащили по льду до места, где, как считалось, можно было безопасно выгрузить орудие. Мы переместили его на повозку, но сначала во льду застряло колесо, а затем само орудие свалилось в воду, но нам удалось его поднять. Остальные пушки выгружены на берег без происшествий»[1113].

В Еникале пролив замерз лишь частично, и в тех местах, где было сильное течение, проделали проходы для перемещения судов. В остальном никаких изменений не произошло; обе стороны по-прежнему не проявляли никакой активности и не планировали наступательных действий на зимний период.

Достоверно известно, что по состоянию на 20 декабря 1855 (1 января 1856) года под общим командованием генерал-лейтенанта Вивиана на Керченском полуострове находились очень внушительные силы, общая численность которых составляла 18 450 солдат. Они были распределены по трем опорным пунктам: 9942 солдата в Керчи (значительная часть — турки), 5265 солдат в Еникале (турки и 675 шотландских горцев), 3242 солдата на Павловском мысе (турки и французы)[1114]. Примерно такими же сведениями о гарнизоне Керчи располагало и русское командование — по донесениям лазутчиков, а также по показаниям дезертиров, на полуострове было дислоцировано до 25 тысяч человек, в том числе 3 тысячи французов, 5 тысяч англичан и 17 тысяч турок[1115].

Как свидетельствуют многочисленные иностранные источники, 17(29) декабря 1855 года около 5000 казаков «нанесли визит», приблизившись к городу на расстояние до 4–5 миль[1116]. По сообщению турецкой прессы, примерно в эти же дни значительные русские силы с артиллерией подошли к Керчи по льду с противоположной стороны — Таманского полуострова. Кроме того, корреспондент «Журналь де Константинополь» упоминает в своем письме о том, что передовые посты союзников зафиксировали выступление внушительного количества войск из-под Геническа[1117].

Вот что рассказывает в своем официальном донесении генерал-лейтенант Вивиан, командовавший размещенным на Керченском полуострове контингентом: «…29-го числа прошлого месяца от 5000 до 6000 пехоты противника с 54 артиллерийскими орудиями прибыли в Коджалар — деревню в нескольких милях к западу от Аргина и в 9 часах марша от Керчи. Согласно полученным сводкам в то же место прибыли 1300 телег с провиантом, и по приходу дополнительных подкреплений русские перейдут в одновременное наступление на Керчь, Еникале и Павловскую крепость». Забила тревогу и британская военная разведка — так, еще в декабре в Керченский разведотдел к барону Токарскому поступило донесение татарина Масур-бея о деталях беседы с казачьим офицером, оставшимся на ночлег в деревне Сарай-Мин. В ходе общения татарским лазутчиком были получены сведения о том, что из Севастополя в Карасубазар выдвинулись донской и черноморский казачьи полки, а также много регулярной пехоты и артиллерии. Источник сообщал, что конечным пунктом назначения всех этих войск могли стать либо Феодосия, либо же готовящееся наступление на Керчь[1118].

Союзная разведка держала на контроле обстановку в непосредственной близости к Керченскому полуострову, регулярно обновляя данные по перемещениям и численности русских войск в районе Геническа, Чонгара, Перекопа, а также по их моральному духу и питанию. Большую помощь в сборе разведданных англичанам оказал бывший русский офицер польского происхождения Роберт Ходасевич, дезертировавший весной 1855 года и перешедший на службу к союзникам. В частности, 22 января 1856 года на основе сведений, полученных от источника в Симферополе, он подготовил схематический план Чонгарского моста, а также русских укреплений и казачьих пикетов у Геническа и вдоль берегов Сиваша. Помимо этого в связи с прорабатывавшейся англичанами возможностью высадки в районе Феодосии шпионы собирали сведения по обороне этого города и его окрестностей, сообщая, в частности, об отсутствии каких-либо фортификационных работ со стороны суши[1119].

В январе симферопольский осведомитель передал новому начальнику британского секретного ведомства Джексону информацию о том, что в направлении Керчи из Симферополя выдвинулись две дивизии 3-го корпуса, кавалерийская бригада и три полевых батареи. Русские войска сосредоточивались в Карасубазаре и Феодосии в ожидании наступления, и, как утверждал агент, за этим должен был последовать штурм союзных позиций: «…имеются сведения о том, что Керчь будет атакована и взята любой ценой… (It is affirmed that Kertch is to be attacked and captured at any cost)»[1120].

Несмотря на то что в неприятельском лагере далеко не все всерьез рассматривали возможность нападения на Керчь и Еникале в зимнее время года, это породило новые слухи о грядущем русском наступлении. Сэр Вивиан немедленно запросил в Константинополе новых подкреплений, в особенности в артиллерийских и пехотных офицерах[1121]. Кроме того, командующий Турецким контингентом обратился к лорду Панмьюру с просьбой отправить из Балаклавы несколько 32-фунтовых орудий для вооружения новых укреплений на приморском фасе. Получив сведения о предполагаемом нападении русских, английский военный министр поручил сэру Кодрингтону обсудить совместно с новым командующим британским Черноморским флотом адмиралом Фримантлом доставку в Керчь дополнительной артиллерии, а также поддерживать с размещенным там контингентом регулярное морское сообщение. В случае перехода войск барона фон Врангеля в наступление англичане планировали произвести ответную высадку 20-тысячного десантного войска в Феодосии для создания угрозы тылу русских войск. Эти экспедиционные силы должны были формироваться следующим образом: 2 тысячи хорошо обученных швейцарцев из Смирны, 3 тысячи хорошо обученных немцев из Скутари, 8 тысяч человек с Мальты и оставшиеся 7 тысяч — из числа войск, дислоцированных в Крыму[1122].

В связи с возобновлением интереса к Феодосии союзные главнокомандующие отправили на рекогносцировку города с моря паровой шлюп «Стромболи». Находившиеся на его борту английский подполковник Адай и офицер французского генерального штаба сначала осмотрели со стороны моря укрепления на Павловском мысе, а 11(23) января 1856 года зашли в Феодосийскую бухту, чтобы оценить состояние русских укреплений, а также выбрать удобное место для предполагаемой высадки десанта.

Вошедший в историю благодаря своим талантам художника артиллерист Джон Миллер Адай описал Феодосию следующим образом: «Каффа — неукрепленный город, окруженный возвышающимся над ним амфитеатром холмов, чьи крутые откосы начинаются сразу от морского берега и достигают своей максимальной высоты (6–8 футов) на расстоянии примерно полутора миль от города». В своем официальном донесении англичанин сообщил, что единственными оборонительными сооружениями были две расположенных около самого берега батареи. Одна из них была 4-орудийная барбетная, а вторая — 6-орудийная с амбразурами недалеко от развалин генуэзской крепости. С первой из них по «Стромболи» сделали два выстрела, но оба ядра дали недолет. Обогнув Феодосийский залив, на протяжении нескольких миль вдоль берега неприятельские офицеры имели возможность наблюдать только идеально плоскую и низкую местность и никаких иных батарей в окрестностях Феодосии[1123].

На оккупированном Керченском полуострове были предприняты новые оборонительные работы. Англичане ускорили возведение батарей и укреплений, при этом особое внимание было решено уделить Еникале как самому уязвимому со стороны моря пункту. Было решено устроить дополнительные батареи для защиты города и расположенных в нем магазинов. Новые орудия разместили по приморскому фасу крепости в районе Черноморских ворот, а также близ Успенской церкви, но не на возвышенности, где была русская батарея, а у морского берега. Их задача заключалась в том, чтобы держать под перекрестным огнем все пространство, на котором был возможен подход к Еникале по льду. Помимо этого батарея у главных ворот прикрывала фланг вдоль морского фаса крепости. Все работы были возложены на капитана Уитмора — старшего инженера Турецкого контингента в Еникале.

Хорошо изучив окрестности, английские инженеры высказали предположение, что наиболее вероятным местом перехода русских через замерзший Еникальский пролив станет пункт к северу от старой крепости в районе маяка на мысе Фонарь. Оттуда, под покровом ночи, прибывшие с Таманского полуострова десантные войска могли быстрым маршем двинуться к городу по дороге. Самым слабым местом в системе укреплений Еникале англичане признали место соединения новых оборонительных линий со старым фортом в районе северо-восточного бастиона, где Уитмору было предписано устроить ров и палисад. Кроме того, бесполезную амбразуру семиорудийного редута закрыли, и вместо нее прорезали две новые в месте установки орудий, простреливавших местность к северу от верков. Напротив Азовских ворот решили устроить препятствия в виде «рогаток»[1124].

К системе сухопутной обороны крепости были привлечены и немногочисленные пароходы-стационеры, оставшиеся на зиму. Так, вооруженный шестью орудиями «Везер» находился в удобном положении для обстрела дороги, ведущей к Еникале, а также в направлении Арабата. В случае необходимости лейтенант Росс и весь экипаж паровой канонерской лодки планировали занять места на сухопутных батареях. Службы наземного транспорта были также в полной готовности к подвозу боеприпасов к артиллерийским погребам, а рабочие, набранные комиссариатом из татарских крестьян, были вооружены топорами и другими инструментами на случай борьбы с пожарами[1125].

В январе штаб артиллерии англичан выявил новые уязвимые места в системе сухопутной обороны, и для усиления этих позиций было предложено задействовать военно-морские силы. Во-первых, угрозу представляло место дислокации русских войск на возвышенности между Булганаком и Катерлесом, примерно в 800 ярдах от окраины Керчи, обозначенное на английских картах как «холм с ветряными мельницами (The Windmill Hill)». По мнению англичан, в случае штурма русские могли установить там полевые орудия для огневого прикрытия возможного наступления на город. Поскольку обстрел этого гребня был возможен только дальним огнем, решение этой проблемы предлагалось в размещении в 400 ярдах от берега плавучей батареи или нескольких канонерских лодок, откуда те могли вести огонь с предельно короткой дистанции, простреливая местность в радиусе 1400 ярдов. Это должно было исключить любую возможность устройства русскими батарей на холмах, равно как и переброску войсковых колонн по еникальской дороге.

Во-вторых, большое внимание было уделено удержанию другой командной высоты — возвышающейся над городом горы Митридат. В случае установления контроля над этим местом русские могли расположить там артиллерийские батареи, что, по мнению бригадного генерала Коллинвуда Диксона, неминуемо привело бы к сдаче Керчи (the Town would be rendered untenable). Во избежание подобного сценария в бухте была определена позиция, откуда пароходы могли вести обстрел местности в тыловой части Митридата с большой дистанции (2500–3000 ярдов). В-третьих, крупнокалиберные морские орудия должны были держать в зоне обстрела самое уязвимое место в союзной системе обороны — равнину в окрестностях города со стороны Павловской батареи. С этой целью Вивиан обратился к Кодрингтону с просьбой прислать из Казачьей бухты плавучие батареи «Глэттон» и «Метеор» или шесть винтовых канонерских лодок[1126].

Некоторые основания ожидать русского нападения на Керчь у союзников все-таки имелись. В декабре 1855 года в российское военное ведомство поступил «Проект об изгнании неприятеля из Керченского полуострова и об ограждении Азовского моря от вторичного входа неприятельских судов» — в упомянутые иностранными источниками даты войска генерал-лейтенанта фон Врангеля действительно подходили к городу для проведения рекогносцировки, которая не удалась из-за тумана.

В сложившейся ситуации зима действительно была наиболее удобным временем года для проведения наступательной операции по овладению Керчью и Еникале. По занятию полуострова в мае 1855 года, будучи в безопасности со стороны Азовского моря, союзники бросили все свои силы на создание укреплений с сухопутного пути и на доминирующих над местностью высотах, с морского же пути оборона Керчи состояла из бывшей русской 4-орудийной Приморской городской батареи, а основная оборона Еникале со стороны моря заключалась в английской паровой канонерской лодке «Везер», оставленной на все продолжение зимы на еникальском рейде.

Автор петербургского проекта предлагал использовать незащищенность с моря Керчи, Еникале и Камыш-Буруна для нападения и занятия этих пунктов: «…Азовское море каждую зиму замерзает и остается под льдом около 5-ти месяцев. При начатии холодов навигация прекращается и суда входят в порт для зимовья… Нет сомнения, что неприятельские суда оставят Азовское море и даже Керченский порт и не намерены в нем зимовать. Камыш-Бурунская бухта доселе не считалась удобною для зимования больших судов. Теперь настала минута, которою должно воспользоваться, чтобы со славою возвратить утраченную часть Крыма и освободить Азовское море и порты из-под ига неприятельского… если суда их не вышли, то стоя во льду без движения должны сделаться нашею добычею. Все зависит от быстрого, решительного и единодушного действия»[1127].

План наступления предусматривал действия по трем направлениям: 1-му отряду, составляющему левый фланг, предписывалось начать свое движение от имения испанского консула Багера тремя колоннами — одна часть пехоты должна была идти рассыпанным строем по хребту Керченских гор через Золотой курган до горы Митридат. Вторая часть — по дороге, ведущей к Керчи между возвышенностями и садами Багера, а третья колонна должна была направиться в предместье Катерлес.

2-й отряд должен был следовать по возвышенностям, идущим наклонно к мысу Ак-Бурун, чтобы овладеть находящейся внизу Павловской батареей. Целью 3-го отряда был Камыш-Бурун.

По занятии Камыш-Буруна, Павловского мыса и Керчи оставалось овладеть крепостью Еникале, которую предполагалось взять со стороны моря путем наступления через замерзший Керченский пролив.

После этого предлагалось не только сильно укрепиться в этих местах, но и построить батареи на всем протяжении Керченского пролива на высоте Еникале, вооружив их орудиями со вмерзших в лед пароходов, которые, как предполагалось, достанутся русским в качестве трофеев. По мнению автора проекта, занятие Керченского полуострова и укрепление его берегов должно было также предоставить возможность передислоцировать все русские войска начиная от Арабата ближе к берегам Черного моря, между Керчью и Феодосией[1128].

Генерал-лейтенант Врангель представил свои возражения по данному плану, подвергнув его критике по цело му ряду пунктов.

Во-первых, были даны неверные сведения относительно численности союзного контингента — автор проекта ошибочно полагал, что гарнизон Керчи состоял всего из 5 тысяч человек, в то время как на самом деле с июня 1855 года он несколько раз усиливался дополнительными турецкими войсками и на момент обсуждения операции уже пятикратно превышал это число.

Во-вторых, по сведениям барона Врангеля, несмотря на уход боевых судов из Азовского моря, у Еникале и Камыш-Буруна стояло до 15 пароходов, и, как утверждается, к январю 1856 года прибыло еще 50. Все корабли могли поворачиваться в прорубленных льдах и обстреливать как подходы к укреплениям, так и внутреннюю часть Еникальской крепости[1129]. В-третьих, ввиду отсутствия в данной местности пресной воды длительная осада была исключена.

В-четвертых, в начале января пятьдесят шестого Еникале и Павловский мыс полностью очистились ото льда, и никакой гарантии того, что море снова замерзнет, не было. Эта информация подтверждается сообщением керченского корреспондента турецкой «Журналь де Константинополь» — рейд был свободен, и все задержанные зимой суда смогли уйти в море[1130]. Об этом же свидетельствует и донесение майора инженерных войск Стоукса, побывавшего на Павловском мысе вместе с бригадным генералом Диксоном: «Нет ничего, что предвещало бы нападение противника на Павловскую крепость со стороны моря. Оно недостаточно замерзло, чтобы лед смог выдержать войска…»[1131] Использование для наступления сухопутных дорог было также исключено, поскольку они были совершенно испорчены из-за сезона дождей.

В-пятых, идея создания длинной линии батарей вдоль пролива у Еникале представляла собой полную утопию — сложно было надеяться на захват неприятельских орудий (например, они могли быть выведены из строя), а в отсутствие парового флота на перевозку сухопутным путем артиллерии, лафетов, снарядов и других материалов из удаленных частей России ушло бы гораздо больше времени, нежели в 1854–1855 годах, когда их доставка велась морским путем на борту пароходов или каботажных парусников. Кроме того, это потребовало бы повторного создания целой системы заграждений в проливе, так как даже самые дальнобойные «бомбические» орудия не смогли бы полностью держать под прицелом оба фарватера. Другая проблема разбросанных по побережью батарей заключалась в том, что они не смогли бы иметь сильного прикрытия с сухопутного пути, что вновь грозило высадкой десанта противника в стороне от укреплений и повторением сценария 12(24) мая 1855 года. Сменивший князя Горчакова на посту командующего Южной армией и войсками в Крыму генерал-адъютант Лидерс нашел мнение генерал-лейтенанта Врангеля основательным, и никакого дальнейшего развития этот проект не получил[1132].

На протяжении какого-то времени в лагере союзников муссировались слухи о скором наступлении войск царской армии, то затихая, то возобновляясь снова. Сильный мороз прекратил почти все сообщения с флотом, в связи с чем оккупационный контингент находился в состоянии тревоги, постоянно ожидая нападения русских. Для того чтобы исключить фактор внезапности, по приказу сэра Вивиана ежедневно половина союзных войск поочередно отправлялась на передовые посты, большая часть которых располагалась на господствующих высотах, окружающих Керчь. Там офицеры и солдаты противника находились с половины шестого утра до восьми часов вечера[1133]. Как свидетельствуют иностранные источники, к началу февраля союзники наконец успокоились и окончательно убедились в том, что у русских не было планов нападения на Керчь и Еникале — поступили новые донесения о том, что войска барона фон Врангеля не покидали пределов лагеря, расположенного на весьма значительном удалении[1134].

Утром 17(29) февраля 1856 года еще одна неприятельская рекогносцировка в окрестностях Керчи прошла не так, как было запланировано. Как свидетельствуют английские документы, вдоль феодосийской дороги был направлен отряд конных татар под командованием капитана Брума, которому были даны четкие предписания и маршрут следования. Зона разведки простиралась в направлении Султановки. Английский офицер, служивший в интендантском управлении, решил проявить инициативу и нарушил полученные им инструкции. Дело завершилось окружением татар многочисленной казачьей кавалерией, прибывшей из села Чурубаш. В ходе беспорядочного бегства два татарина были убиты и восемнадцать пропали без вести. По итогам служебного расследования Артур Брум был уволен из квартирмейстеров и разжалован в лейтенанты. Кроме того, в тот же день в плен попали три французских офицера, слишком близко подошедшие к линии русских аванпостов[1135].

На следующий после этого случая день, 18 февраля (1 марта) 1856 года, в Керчь пришло известие о перемирии, заключенном 13(25) февраля в Париже. Тогда же эта весть была получена и в русском лагере. По прошествии всего нескольких дней, 23 февраля (6 марта), русский парламентер передал союзникам предложение генерал-лейтенанта Врангеля направить напрямую в Феодосию теплые вещи и багаж для французских офицеров, попавших в плен 17(29) февраля 1856 года[1136].

Так на оккупированном Керченском полуострове и в городах Приазовья узнали о том, что кровопролитная Крымская война отошла в область истории.

Прежде чем обратиться к описанию эвакуации союзных войск с Керченского полуострова, вернемся к последним событиям во внутренней части Азовского моря и нападению англичан на город Ейск.

Зная об активизации боевых действий в Приазовье, в октябре и начале ноября 1855 года таганрожцы жили в тревожном ожидании повторных обстрелов города. И действительно, в ночь с 23 на 24 октября (4–5 ноября) из Мариуполя прибыл чиновник военного губернатора с донесением о том, что на следующий день под Таганрогом ожидается появление английской эскадры с требованием выдачи казенного провианта. Весь день прошел в напряжении: «…меры обороны были удвоены. Дружины провели время в траншеях; офицеры беспрестанно проверяли караулы; казачьи патрули, один за другим, следили вокруг города, по самому берегу…» Однако 25 октября (6 ноября) при восходе солнца туман рассеялся, и русские наблюдатели увидели, что неприятельских кораблей ни перед городом, ни на рейде не было[1137].

Всю осень в Таганрогский залив продолжали прибывать купеческие парусники под флагами нейтральных государств. Значительная их часть принадлежала австрийскому торговому дому купца Спиридона Христофоровна Гопцевича. Крымская война его совершенно разорила, в связи с чем этому негоцианту, лично знакомому в числе прочих с британским министром финансов (канцлером казначейства) Уильямом Гладстоном, российским военным министром князем Долгоруковым и итальянским революционером Джузеппе Гарибальди был дозволен беспрепятственный вывоз принадлежавшего ему хлеба из азовских портов.

Все началось с того, что осенью 1853 года, еще до официального начала Крымской войны, Гопцевич закупил огромную партию зерна для вывоза на экспорт весной следующего года. Тем не менее этому помешал запрет на вывоз хлеба из российских портов, введенный с началом войны царским правительством. В июне 1854 года триестский купец написал ходатайство на имя императора Николая I о дозволении ему вывоза из портов Азовского моря, Одессы и Дунайских княжеств закупленного им там еще до начала войны зернового хлеба или же принять его в казну. Запасы негоцианта предварительно оценивались в совершенно астрономическую сумму — 900 тысяч рублей серебром (139 088 четвертей). При этом основная часть его хлеба — сто тысяч четвертей — находилась в портах Азовского моря. Там Гопцевичу принадлежало 88 тысяч четвертей красной пшеницы, из которых 43 тысячи четвертей находились на складах в Мариуполе, 30 тысяч — в Бердянске, 11 тысяч — в Таганроге и 4 тысячи — в Ростове-на-Дону, а также 10 с половиной тысяч четвертей арнаутки, сложенной в Таганроге (8 с половиной тысяч четвертей) и в Бердянске (2 тысячи четвертей).

В июле 1855 года Спиридон Гопцевич написал повторное ходатайство на имя российского императора Александра II и военного министра князя Долгорукова. Австрийский подданный пожаловался на понесенные им убытки — ему пришлось заложить в одном из банков Вены все свое имущество, чтобы расплатиться с кредиторами и спасти честь своего имени. Гопцевич не преминул напомнить монарху о том, что в 1853 году его августейший отец — покойный император Николай I наградил его медалью «За достоинство» на Аннинской ленте в знак монаршего благоволения и признания многочисленных пожертвований (en témoignage de Sa Souveraine satisfaction et reconnaissance des sacrifices) в пользу княжества Черногории во время вторжения турецкой армии в глубь этой страны.

31 августа (13 сентября) 1855 года «Государь Император, снисходя к стеснительному положению просителя и принимая во внимание его настоящую преданность к России, а также ходатайство в его пользу австрийского министра финансов Брука», дозволил австрийскому подданному Гопцевичу вывезти весь принадлежавший ему хлеб из портов Азовского моря в австрийские порты Адриатического моря[1138].

Тем не менее купеческие суда, прибывшие в октябре-ноябре к таганрогскому и мариупольскому рейдам за грузом пшеницы, не смогли его заполучить. Как выяснилось, еще во время майского нападения «летучей эскадрой» были уничтожены все плашкоуты и лихтеры, после чего не осталось никаких средств для погрузки — все уцелевшие «подвозные лодки» ушли в Ростов-на-Дону, Аксай и еще выше вверх по Дону, а без них погрузочно-разгрузочные работы по мелководью были невозможны. Та же проблема была и с самими извозчиками — из-за войны все они выехали и занялись другими промыслами[1139].

Помимо перечисленных выше причин сами русские власти вовсе не были заинтересованы в получении европейцами хлеба, поэтому, наоборот, сделали все, чтобы не дать возможности судовладельцам принять зерно на борт. С момента прибытия нейтральные суда подвергли карантину на неопределенный срок, который постоянно продлялся. Сказалась и очень большая задержка в доставке депеши из Императорского Зимнего дворца: «Сегодня [9(21) ноября] я получил отношение генерал-адъютанта графа Адлерберга из Бахчисарая от 31 октября, что Государь Император Высочайше повелеть соизволил дозволить купцу Гопцевичу вывезти ныне же из портов Азовского моря заготовленное им количество хлеба, не стесняясь в сем случае существующими карантинными правилами. Сегодня же по эстафете извещены об этом к исполнению подлежащие начальники губерний»[1140].

Таким образом, поддержанная союзным командованием «привилегия» оказалась нереализованной. Вот как сформулировал ее итог сам контр-адмирал Лайонс: «Представители российских властей сообщили коммандеру Кеннеди, что они были хорошо осведомлены о том, что в Англии и во Франции сейчас большая потребность в зерновых, но в этом году уже нет даже отдаленной вероятности получения хлеба из Приазовья, т. к. вокруг кораблей уже очень скоро можно будет кататься на санках»[1141].

Простояв в ожидании погрузки до 4(16) ноября, все австрийские парусники были вынуждены покинуть таганрогский рейд без пшеницы. По сведениям, полученным корреспондентом «Северной пчелы» из Бердянска, к 14(26) ноября все принадлежавшие Гопцевичу суда ушли из Азовского моря[1142].

В начале ноября 1855 года англичане провели последнюю крупную военную операцию в Азовском море. На этот раз их целью стали Ейск и близлежащие к нему селения. И если в июне и июле городку удалось отделаться незначительными потерями, то теперь противник не мог обойти вниманием простиравшиеся на несколько миль запасы фуража и хлеба урожая пятьдесят пятого года. Все эти скирды и стога были по старой привычке совершенно беспечно сложены крестьянами в несколько ярусов прямо на самых видных местах — при усадьбах или вдоль береговой линии в районе Ейского лимана в ожидании наступления зимы для последующей переправки по льду на другую сторону Азовского моря. Другая часть запасов могла предназначаться для кавказской армии.

Силы защитников Ейска состояли из небольшого отряда Донского казачьего № 75 полка в подчинении подполковника Кушнарева и двух пеших рот черноморских казаков под началом полковника Дорошенко. Кроме того, на берегу Ейского лимана в слободе Глафировке была расположена 6-я сотня Донского казачьего № 59 полка есаула Логинова[1143].

Вечером 22 октября (3 ноября) внушительная группировка из девяти английских пароходов подошла к Ейску со стороны Мариуполя, став на якорную стоянку на некотором расстоянии от Ейского лимана. Под командованием кэптена Осборна находились следующие боевые суда: шлюпы «Везувий», «Керлью» и «Ардент», канонерские лодки «Рекрут», «Везер», «Боксер», «Крекер», «Грайндер» и «Клинкер».

На рассвете 23 октября (4 ноября) с самого большого корабля отряда, флагманского «Везувия», был снят весь личный состав, а сам шлюп поставлен на якорь на безопасном расстоянии от берега. С «Керлью», «Ардента» и «Везера» также была снята большая часть экипажей. Шерард Осборн передал общее командование этим отрядом из трех пароходов лейтенанту «Везера» Россу, шлюп «Керлью» был временно поручен лейтенанту Майоллу, а «Ардент» — второму штурману Тилли. На каждом из этих пароходов было оставлено достаточно моряков для того, чтобы поднять якорь, открыть огонь из орудия или укомплектовать шлюпку гребцами. Все остальные офицеры, матросы и морские пехотинцы с «Везувия», «Керлью», «Везера» и «Ардента» были распределены по 11 гребным судам[1144]:

Осборн разделил военно-морские силы на две части. В 6:20 утра первый отряд в составе «Везера», «Керлью» и «Ардента» под общим командованием лейтенанта Росса подошел к Ейску с севера, со стороны лимана. Как свидетельствуют записи в судовом журнале «Везера», в 8 часов до полудня эти три парохода стали на якорную стоянку на глубине 10 футов. На протяжении какого-то периода времени город был полностью скрыт от англичан за густым туманом, и видимость ограничивалась только прибрежной полосой. В ожидании перемены погоды лейтенант Росс направил к берегу катер, который захватил большой рыбацкий баркас. Ближе к 10:00 туман начал рассеиваться, после чего «Везер», «Керлью» и «Ардент» открыли огонь бомбами, ядрами и ракетами Конгрива по ветряным мельницам, припасам и русским войскам[1145].

Одновременно с этим второй отряд из пяти пароходов под командованием кэптена Осборна взял на буксир гребные суда с десантом и направился к расположенному в трех милях от Глафировки хутору Водино (Водянскому), принадлежавшему подполковнику Нарецкому. Благодаря сильному туману англичане подошли незамеченными на близкое расстояние к берегу и открыли огонь по строениям.

В своем донесении на имя контр-адмирала Лайонса английский офицер пишет, что складированные в селении фураж и топливо были под охраной казаков, в связи с чем для ручного поджога на берег был высажен вооруженный отряд во главе с командиром «Керлью» Кеннеди. Огневую поддержку десанту обеспечивали канонерские лодки «Рекрут», «Грайндер», «Боксер», «Крекер» и «Клинкер»[1146]. Ввиду превосходящих сил противника находившийся в этом местечке пост Донского казачьего № 59 полка в количестве семи казаков был вынужден отступить. Вскоре со стороны Сазальницка к месту высадки противника прибыл отряд казаков и командир 6-й сотни этого полка есаул Логинов, однако было уже слишком поздно, так как к тому моменту весь хутор был объят пламенем, а десантная партия англичан-поджигателей успела сесть обратно в шлюпки и отчалить[1147].

Следующий удар был нанесен по Глафировке, с южной и восточной сторон которой англичане заприметили скирды и стога, расположенные близко к воде и готовые к перевозке. Согласно описанию Осборна собранные русскими запасы простирались на несколько миль. Помимо этого внутри самого селения между рядами домов лежали целые штабеля фуража. Как свидетельствует в своем рапорте командующий британским соединением в Азовском море, по краю утеса, возвышающегося над косой, был прорыт окоп; большие отряды спешенной кавалерии располагались вдоль береговой линии, и кроме того, казаки занимали позиции за каждым зданием в этом населенном пункте.

Высадка была произведена со стороны Ейского лимана под командованием Джона Кеннеди. Канонерские лодки «Рекрут», «Грайндер», «Боксер» и «Крекер» открыли огонь по Глафировке для прикрытия десантных партий, отправленных к берегу на шлюпках «Керлью», а также на кожуховом боте и катере «Везувия». Отбуксировав вышеперечисленные гребные суда к месту нападения, канонерская лодка «Клинкер» под командованием лейтенанта Хадсона обогнула Найденную косу и приступила к обстрелу со стороны Азовского моря для отвлечения русских сил от места фланговой атаки. Тем временем канонерские лодки «Рекрут», «Грайндер», «Боксер» и «Крекер» вели огонь шрапнельными снарядами по полевым укреплениям и зажигательными снарядами по скирдам[1148].

Глафировку обороняла сотня Донского казачьего № 59 полка под командованием есаула Логинова, которую он разделил на три части. Между английскими десантниками и казаками завязалась перестрелка. В разгар сражения на помощь защитникам селения подоспела 1-я сотня под командованием хорунжего Калмыкова, а затем из Порт-Катона прибыл и командующий полком войсковой старшина Шурупов[1149]. В описании дальнейших событий, как и в изложении боевых действий под Таганрогом 22 мая (3 июня), между российскими и британскими источниками имеются значительные расхождения. Достоверно известно, что англичане имели успех только с западного края атаки, а зажигательными снарядами достичь результата им не удалось. В связи с этим Шерарду Осборну пришлось направить в подкрепление дополнительные десантные отряды лейтенантов Дэя и Кэмпиона под прикрытием вооруженной гаубицей шлюпки и еще двух гребных судов, оснащенных ракетными станками[1150].

Согласно версии генерал-лейтенанта Краснова казаки отбивали атаки англичан до самых сумерек. Несмотря на понесенные потери и пылающие хаты и скирды, защитники селения удержали все занимаемые позиции и не дали англичанам вторгнуться в слободу. При этом команда казаков осталась в Глафировке на ночь среди пылающих домов и складов сена, вынудив неприятеля оставить берег и ретироваться на пароходы: «23-го октября в 7 часов утра шесть неприятельских больших пароходов, при густом тумане быв незамеченными, подошли на близкое расстояние к деревне Водяной Балке, лежащей на левом берегу Азовского моря, помещика Нарецкого; остановились против оной, начали стрелять из орудий: бомбами, ядрами и ракетами и в самое короткое время сожгли оную до основания. Потом те же пароходы, подойдя к местечку Глафировке, его же, г. Нарецкого, разрушительным образом производили по оному стрельбу, вскорости зажгли в крестьянских дворах: сено, солому, остававшийся невымолоченный хлеб и несколько изб, и когда жители онаго и малолетние дети, застигнутые так нечаянно, с воплем и криком бросились бежать во степь, то неприятель на восьми баркасах высадил десант, в перестрелке с которым убиты: командир Донского казачьего № 57 полка войсковой старшина Шурупов, простреленный двумя штуцерными пулями, и один казак, пять казаков тяжело ранено и один контужен…»[1151]

Совершенно иначе события представлены в рапорте кэптена Осборна — по его утверждению, морские пехотинцы во главе с лейтенантом Кэмпионом, а также отряд моряков под командованием артиллерийского офицера Верея и лейтенанта Дэя сначала выбили казаков из траншей, а затем вели бои от амбара к амбару до тех пор, пока огню не были преданы все огромные запасы скирдованного хлеба, уже готового к молотьбе и транспортировке. Утверждается, что русские были вынуждены отступить из Глафировки, а отряд Хьюберта Кэмпиона даже захватил в качестве трофея небольшую, почти игрушечную ¼-фунтовую медную пушечку — в настоящий момент она представлена в экспозиции Британского военно-морского музея в Гринвиче. Погибших у нападавшей стороны не было, ранение получил только один англичанин[1152].

В тот же день, 23 октября (4 ноября), мелкосидящая канонерская лодка «Везер», а также шлюпы «Керлью» и «Ардент» под общим командованием лейтенанта Росса произвели второй обстрел Ейска. В 2 часа пополудни эти три парохода подошли ближе к городу, стали на якорь на глубине 9 футов и повторно открыли огонь по мельницам, стогам и казакам. Под ожесточенный обстрел попал и единственный на тот момент ейский храм — церковь Покрова Пресвятой Богородицы. Деревянное здание получило ряд сквозных пробоин, однако обошлось без пожара. Кроме того, загорелись несколько деревянных домов на северной окраине города и лесная биржа, расположенная ниже храма на косе[1153]. В 2:30 к берегу под прикрытием тяжелых корабельных орудий были направлены шлюпки с десантными партиями с «Везера», «Керлью» и «Ардента». Поскольку русская кавалерия атаковала гребные суда и всячески препятствовала высадке англичан, неприятель смог произвести десантирование на Ейской косе только в 4 часа пополудни[1154].

В распоряжении начальника Ейского отряда полковника Дорошенко было четыре сотни казаков, которыми он распорядился следующим образом — две пешие черноморские роты были поставлены на окраине города со стороны предположительного места высадки десанта, а две донские конные сотни — на второй со стороны лимана улице. Согласно российским источникам взвод казаков под командованием подполковника Кушнарева не дал противнику сжечь таможенную заставу, корабельную пристань и лесную биржу, вынудив высадившихся англичан отступить и вернуться на свои корабли. Потери российской стороны составили 3 человека ранеными и один убитый[1155]. В то же время в судовом журнале «Везера» зафиксирован противоположный результат: «…в 5:30 пополудни гребные суда вернулись к пароходам после поджога многочисленных рыбных заводов и магазинов». В 6 часов вечера отряд кораблей под командованием лейтенанта Росса ушел в сторону моря и через час прибыл к месту якорной стоянки соединения, чтобы пополнить запасы боеприпасов с флагманского «Везувия»[1156].

Генерал-лейтенант Краснов утверждает, что «бомбардировка продолжалась целый день, до захождения солнца», в то время как кэптен Осборн, напротив, представил этот обстрел как малозначительный. В своем весьма подробном рапорте командующий британским соединением в Азовском море сообщает, что стратегической целью, поставленной перед вверенным Россу соединением из трех пароходов, было отвлечение внимания русской кавалерии от действий англичан под Глафировкой, поэтому огонь велся исключительно для того, чтобы выбить казаков со своих позиций[1157].

В ночь с 23 на 24 октября (4–5 ноября) защитники Ейска получили подкрепление — прибыли две сотни Донского казачьего № 75 полка, а из числа городских жителей был организован дополнительный отряд ополченцев-добровольцев («охотников»). Полковник Алексей Дорошенко разделил силы следующим образом: казаки четырех донских сотен были расставлены в четырех местах, а в резерве остались один конный взвод и две роты черноморских казаков. Сформированная из жителей Ейска милиция занимала еще один пункт[1158].

Кэптен Осборн, со своей стороны, принял решение атаковать русские позиции сразу с трех сторон и разделил силы на четыре части: по левому флангу десантный отряд из матросов «Рекрута» и «Боксера» под командованием лейтенанта Дэя; по центру — основные силы англичан во главе с лейтенантом Кеннеди, в подчинении которого были также лейтенанты Гамильтон, Кэмпион, Марриет и Мейн, а также все шлюпки с матросами с «Керлью», «Ардента», «Грайндера» и «Крекера» и несколько вооруженных шлюпок «Везувия»; по правому флангу — отряд вооруженных шлюпок с «Везувия» под командованием лейтенантов Строуда и Хадсона, а также шлюпки «Клинкера» с морскими пехотинцами под командованием мичмана Фаркварсона. Четвертый десантный отряд возглавлял лейтенант Росс — он должен был высадиться еще правее третьего, на западной стороне Ейской косы. В его состав вошли гребные суда и вооруженные стрелковым оружием матросы с «Везера», а также небольшой отряд с «Керлью» и «Ардента» под командованием лейтенанта Майолла и второго штурмана Тилли[1159].

На следующий день, 24 октября (5 ноября), в нападении на Ейск приняли участие уже практически все английские военно-морские силы — восемь пароходов. Пять из них — «Рекрут» (на который перенес флаг Осборн), «Грайндер», «Боксер», «Крекер» и «Клинкер» ранним утром 24 октября (5 ноября) вошли в Ейский лиман, а три другие — «Везер», «Керлью» и «Ардент» под общим командованием лейтенанта Росса в 7:45 утра заняли боевые позиции по другую сторону Ейской косы, со стороны Азовского моря[1160]. Согласно описанию командующего английским соединением вдоль границы близлежащей степи на протяжении четырех миль раскинулись скирды хлеба и сена, а на той стороне косы, над которой возвышался город, было множество рыбных заводов и лодок, а также большие запасы леса[1161].

Около 9:00 для прикрытия высадки десанта по русским позициям открыли огонь пароходы первого отряда. После того как в городе вспыхнули пожары, баркасы с десантными партиями подошли к берегу и совершили высадку в обозначенных местах на расстоянии примерно одной мили друг от друга. Как утверждает в своем рапорте кэптен Осборн, русские войска безуспешно пытались помешать им, скрываясь за бруствером и за зданиями на возвышенности: очень скоро завеса из огня и дыма от английских ружей поползла в сторону защитников Ейска, лишив их возможности что-либо видеть или маневрировать для окружения какого-либо отдельно взятого отряда на суше[1162]. Судовой журнал «Везера» зафиксировал точное время десантирования с другой стороны Ейской косы — в 9:30 до полудня под прикрытием корабельной артиллерии на берег высадились поджигатели с пароходов второго отряда для истребления рыбацких баркасов и мельниц[1163].

Далее в очередной раз обе стороны сильно приукрасили как свои достижения, так и силы своего противника. Очень значительно была завышена численность неприятельского десанта: согласно российским источникам англичане высадили в Ейске около 600 человек[1164], в то время как подробный рапорт с перечнем всех шлюпок и командовавших офицеров скорее свидетельствует о том, что в общей сложности в этой десантной операции участвовало не более 100–120 моряков[1165].

В свою очередь командующий британским соединением в Азовском море представил контратаку, а точнее даже сказать, просто появление двух или, возможно, трех казачьих сотен как «быстро передвигающуюся колонну из 1500 казаков», а всего в Ейске, по оценке Осборна и Строуда, находилось от 3 до 4 тысяч солдат (на самом деле — не более 500). Ейский историк и краевед Н. В. Бельцев объясняет ошибку англичан военной хитростью русских — опытный казачий командир полковник Дорошенко умело использовал природный рельеф балки Широкой и выполнил старый боевой трюк: «конные колонны, пройдя по возвышенности на виду у неприятеля, возвращались по балке за околицу Широчанки и вновь проходили по прибрежному гребню на виду у неприятеля, создавая видимость большой численности конницы»[1166].

Одаренный хорошим литературным талантом Иван Иванович Краснов представил картину боя в Ейске следующим образом: «…казаки устремились вслед за бегущими, топтали их лошадьми, рубили шашками и вогнали в лиман, где англичане, таща за собой убитых и раненых, с трудом могли взобраться на свои баркасы»[1167]. Еще более красочно изобразил сражение один из русских военных корреспондентов: «Наши донские казаки и черноморцы, а также часть охотников из городских жителей дружно встретили врага и, разумеется, везде его отразили. Тут-то надо было видеть смятение этих дерзких заморских крикунов при ретираде и панический страх, произведенный на них видом наших штыков и крестьянских топоров. Согнувшись в дугу, они бежали со всех ног к стоявшим на берегу вооруженным баркасам опрометью, толкая и сваливая своих товарищей на пути и сбрасывая с себя для легкости все, что составляло препятствие их постыдному бегу. Таким образом, по уходу неприятеля у нас на всем пространстве, где происходили стычка и преследование, лежали там и сям: штуцерные ружья, револьверы, амуниция и даже покинутые башмаки»[1168].

Российские источники сообщают, что в результате этой неудачной высадки противник потерял восемь человек убитыми и десять ранеными, в том числе одного офицера. Англичане же утверждают, что они отступили организованно, без потерь убитыми и лишь после того, как ими были сожжены судостроительные материалы, запасы сушеной рыбы, лагерное имущество и амбары с зерном[1169].

По сообщению «Русского инвалида», в 5 часов вечера с одной из английских канонерок под прикрытием артиллерии и штуцерного огня отправили гребные суда для истребления 20 рыбачьих лодок на берегу. Эта попытка оказалась такой же неудачной, как и все предыдущие: десантные партии противника были встречены огнем русских стрелков, выстрелы которых достигали до самого парохода (sic!). Корреспондент газеты сообщает также, что после этого на задней мачте корабля, очевидно в знак траура, был поднят черный флаг, остававшийся там целые сутки[1170].

Тем не менее потери по итогам сражения, столь красочно описанного обеими сторонами, составили всего 2 раненых казака (согласно другому источнику — 3 тяжело раненых и 3 легко раненых) с российской стороны и 6 раненых у англичан. При этом два матроса с «Керлью» и один с «Рекрута» получили тяжелые ранения.

Несмотря на то что массового кровопролития удалось избежать, сам город был сильно разрушен. После двухдневного обстрела на многих городских домах были пробиты стены и крыши, но значительных повреждений не было. Пожар, вспыхнувший в трех местах, оперативно потушили сами местные жители. В Ейске сгорело 81 строение, были повреждены 62 дома; за городом сгорело до 60 скирд сена[1171]. В числе сгоревших построек были также 35 кирпичных заводов и 12 ветряных мельниц[1172].

Кроме того, англичане добились полного уничтожения усадьбы помещика Нарецкого в Глафировке: «…Неприятель продолжал бомбардирование 24-го числа целый день и всю ночь против 25-го числа, направляя выстрелы свои преимущественно на господские: гумно и дом, успев на первом зажечь несколько скирд соломы, и потом 25-го числа часу в 12 пополудни окончательно зажег ракетами господский дом с двумя флигелями и некоторыми службами и отступил в глубь моря, присоединившись к эскадре, бомбардировавшей в то же время портовый город Ейск, расположенный против местечка Глафировки…»[1173]

Около 2 часов пополудни все десантные партии англичан вернулись к пароходам, и в 4:30 корабельное соединение покинуло ейский рейд[1174]. Во второй половине дня шлюпки «Рекрута», «Ардента», «Боксера» и «Крекера» под непосредственным командованием Осборна проследовали к противоположному берегу Ейского лимана для уничтожения запасов хлеба к востоку от Глафировки[1175].

На следующий день, 25 октября (6 ноября), прежде чем уйти из этого района, пароходы произвели еще один сильный обстрел Глафировки ракетами Конгрива и зажигательными снарядами, «очищая в то же время картечью и ручными ракетами берег от засевших по оному наших стрелков»[1176]. Как утверждает корреспондент «Донских войсковых ведомостей», за эти дни неприятель выпустил по Ейску и близлежащим селениям до 3500 снарядов — больше, чем во время бомбардировок Одессы или укрепленного Свеаборга[1177]. По уходу английских боевых кораблей на городской площади соборным протоиереем был отслужен благодарственный молебен за спасение Ейска от угрожавшей ему гибели[1178].

На этом боевые действия закончились не только для ейчан, но и для жителей всего Приазовья.

Опасаясь возможной переброски припасов в Крым на борту гребных судов Азовской флотилии, первый лорд адмиралтейства сэр Вуд поручил командующему британским соединением держать в Таганрогском заливе несколько боевых кораблей вплоть до начала образования льда[1179].

1(13) ноября кэптен Осборн отправил основную часть соединения в Керчь, а четыре парохода под его командованием ушли на осмотр побережья Азовского моря от Геническа до гирл Дона.

Согласно английским рапортам в 1855 году река Кальмиус замерзла 8(20) ноября, а образование льда на Азовском море началось 12(24) ноября. Последний раз в ходе этой кампании корабли британского военно-морского флота появились в Таганрогском заливе 8(20) ноября — «Везувий», «Ардент», «Снейк» и «Клинкер» зашли на таганрогский рейд, чтобы проконтролировать выполнение приказа контр-адмирала Лайонса об уходе нейтральных судов из Азовского моря. 12(24) ноября «Везувий», «Грайндер», «Крекер», «Боксер», «Клинкер» и «Эрроу» покинули керченский рейд и ушли в Казачью бухту, «Рекрут» и «Ардент» на какое-то время задержались в Керчи, а в Еникале единственным стационером на зиму решили оставить «Везер».

«Снейк» находился на рейде Еникале вплоть до 19 ноября (1 декабря) 1855 года, периодически посещая западную часть Азовского моря. После этого в соответствии с полученным предписанием новый командир парохода капитан-лейтенант Сесил Бакли отправился в Казачью бухту на соединение с эскадрой контр-адмирала Лайонса, предварительно забрав из Керчи депеши и почту[1180].

В январе 1856 года в ледовый плен попало больше двадцати английских транспортов, стоявших в керченской гавани. Среди них были как пароходы, так и парусники. Адъютант командующего турецким контингентом майор Бергонзи провел целую операцию по вызволению судов изо льдов, благодаря чему через три дня удалось освободить «Дервент», вслед за которым в тот же день в открытое море ушли четыре парохода, а на следующий день Керчь покинули остальные транспорты союзников. По сообщению константинопольской прессы, английский офицер сумел сэкономить очень значительную сумму денег, так как простой этих кораблей ежедневно обходился британской казне в 500 фунтов стерлингов[1181].

Несмотря на многочисленные донесения о необходимости усилить оборону Керченского полуострова боевыми пароходами, адмирал Чарльз Фримантл не увеличил число стационеров — «Глэттон» и «Метеор» уже были отправлены в Англию, и единственным пополнением стала винтовая канонерская лодка «Линкс». Это не помешало сэру Вивиану проявить инициативу и спланировать вместе с кэптеном Холлом, командовавшим небольшим соединением Королевского флота в Керченском проливе, морскую рекогносцировку Арабата для уточнения численности русских войск в этой местности. Направленные на разведку во внутреннюю часть Азовского моря «Везер» и «Рекрут» прошли сквозь скопления дрейфующих льдов и вечером 16(28) января прибыли к Арабату. Утром 17-го (29-го) английские корабли развели пары и ушли вдоль берега в северо-восточном направлении, став на якорь у мыса Казантип. Экипажи отправленных к берегу шлюпок высадились около одноименной деревушки, чтобы опросить местных жителей. Полученная английскими моряками информация подтвердила агентурные сведения керченского разведотдела — крупных сил в окрестностях Арабата не было, в деревнях стояло примерно по 100 казаков, а в хуторах до десяти[1182].

21 января (2 февраля) 1856 года в Керчь пришел винтовой фрегат «Донтлесс», и командование соединением Королевского флота в Керченском проливе было передано его командиру Альфреду Райдеру. Во второй половине февраля в Азовском море вновь наблюдался ледоход, в связи с чем было решено направить на рекогносцировку в его западную часть три парохода. 15(27) февраля керченские стационеры «Эрроу», «Снейк» и «Линкс» под общим командованием Райдера покинули якорную стоянку у Павловского мыса и направились на разведку к Арабатской косе. Тем не менее, потратив два дня на попытки протиснуться через большое количество плывущих льдин, все винтовые канонерские лодки были вынуждены повернуть назад. Проход английских боевых судов в северо-восточную часть моря — к Мариуполю и Таганрогу был и вовсе невозможен из-за «непреодолимой ледяной преграды (un infranchissable barrière de glaces)». 18 февраля (1 марта) все три парохода вернулись к месту якорной стоянки в Керченском проливе[1183].

Весной союзные военно-морские силы в Азовском море чуть было не потеряли еще одну боевую единицу. В ночь с 6(18) на 7(19) марта начался ледоход, и Керченский пролив оказался наводнен твердыми льдинами средней толщиной до 60 сантиметров. Сильный северо-восточный ветер придавал им скорость до 6 узлов. Дрейфующими глыбами льда был сильно поврежден французский пароходофрегат «Каффарелли», стоявший на двух якорях напротив Павловского мыса. Темнота ночи помешала команде сразу заметить первые последствия ледохода — утром была сделана оценка повреждений, и поскольку ни одной существенной течи найдено не было, корабль снялся с якоря и направился к Таклинскому мысу. Однако не успел пароход пройти и двухсот метров от места якорной стоянки, как в его носовой части была обнаружена большая пробоина, открывшаяся после отделения льдин от корпуса судна. Сильный поток воды заполнил трюм и очень быстро добрался до машинного отделения. Весь экипаж пытался сохранить ход судна, работая на помпах, однако вскоре вода достигла машины и потушила топку. Ввиду неминуемой угрозы затопления корабля капитан 1-го ранга Шарль-Мари Симон принял решение выброситься на берег.

Из-за затопления машинного отделения «Каффарелли» совершенно потерял управление и вскоре был взят на буксир французским паровым авизо «Тенар» под командованием капитан-лейтенанта Кранца, который посадил его на песчаную мель около азиатского побережья Керченского пролива. Тем временем северный ветер усилился, и для того, чтобы потерпевшее бедствие судно не легло совершенно на бок, при помощи больших стальных тросов его поставили на два якоря носом против ветра. Все орудия были перенесены в кормовую часть кораблядля проведения аварийного ремонта. Тем не менее, несмотря та все усилия и работу аварийных команд на помпах, спустя какое-то время в носовой части парохода образовались новые пробоины, и в конечном итоге вода добралась до нижней палубы. С этого момента экипаж «Каффарелли» стал готовиться покинуть тонущий корабль.

Вскоре, в самый решающий момент, в ответ на полученный сигнал бедствия на помощь французам прибыл винтовой фрегат «Донтлесс». Узнав о положении вещей и оценив ситуацию, командир английского корабля Альфред Райдер перешел на борт «Каффарелли» в сопровождении лейтенанта, мичмана и еще 90 матросов, сменив изнуренный 36-часовой работой экипаж судна. Благодаря самоотверженности командира «Донтлесса» и его подчиненных уровень воды был заметно снижен, все пробоины залатаны, в результате чего французский пароход смог дойти до Камышовой бухты своим ходом без каких-либо новых происшествий[1184].

Турецкая пресса сообщила также о том, что во время этого же ледохода серьезные повреждения получил английский винтовой корвет «Эск», вынужденный выброситься на мель[1185].

Спустя несколько дней после известия о подписанном перемирии, 1(13) марта 1856 года, сэр Роберт Вивиан передал командование союзными войсками на Керченском полуострове генерал-майору Мичелу, а сам отправился на борту «У. Ш. Линдсей» в Константинополь, откуда безотлагательно убыл в отпуск в Англию[1186]. Вот что, в частности, сообщалось в его последнем приказе по Турецкому контингенту, отправленном из Лондона 19 апреля (1 мая) 1856 года: «Командующий генерал-лейтенант выражает глубокое сожаление в связи с тем, что не может лично попрощаться с войсками. Заключенное перемирие позволило ему покинуть Керчь для восстановления здоровья, и он был удостоен аудиенции у Ее Королевского Высочества, что удерживает его в Англии…»[1187]

Накануне своего отъезда из Керчи командующий контингентом направил парламентера в Феодосию с письмом на имя барона фон Врангеля, предложив назначить двустороннюю комиссию из офицеров для решения вопросов разметки демаркационной линии и соблюдения установленного режима прекращения огня: «Имею честь представить Вам копию приказа, опубликованного Британской армией в Севастополе; из него следует, что военные действия приостановлены и произведена разметка демаркационной линии. В данных обстоятельствах я хотел бы предложить Вашему Превосходительству предпринять схожие меры в отношении прекращения военных действий на Керченском полуострове…» Было решено установить демаркационную линию следующим образом: от устья реки Аджи-Эли по ее руслу до села Темеш, оттуда к Чурубашу и далее до мыса Кара-Бурун[1188].

Для контроля за соблюдением нейтральной зоны и неприкосновенности установленных разграничений союзники устроили два передовых поста. Первый аванпост разместился в Дере-Салын — деревне на полпути между Азовским морем и дорогой на Феодосию и в трех милях от керченской стороны пограничной линии. Его занимала турецкая кавалерия. Оттуда хорошо просматривалась вся разграничительная линия от Азовского моря до феодосийской дороги. Французские кавалеристы расположились на втором передовом посту, устроенном на заброшенной почтовой станции в 9 милях от Керчи, — их патрули вели наблюдение за оставшейся частью разграничительной линии от феодосийской дороги до Черного моря[1189].

18(30) марта 1856 года в Париже состоялось подписание мирного договора, положившего конец Крымской войне. Вспоминает Джонс-Пэрри: «После подписания перемирия мы имели право удаляться на большее расстояние от лагеря. Мне никогда не забыть красоту цветов, появившихся после того, как земля очистилась от снега. Как по мановению волшебной палочки, все вокруг превратилось в ковер из ярких цветов: повсюду ветреницы, нарциссы, гиацинты и тюльпаны. Что же до русских фиалок, я соскакивал с лошади, собирал букет, вдыхал их аромат и затем, увы, выбрасывал их. В поисках фуража я посетил множество татарских деревень и, к моей радости, обнаружил пробивающиеся ростки молодого лука и чеснока, которые очень пригодились для наших супов и мясных блюд. Кроме того, на песчаном берегу меж камней я нашел настоящее лакомство — морскую капусту. После продолжительной солевой диеты молодая крапива и одуванчики тоже годились. Вареная крапива служила заменой шпината…»[1190]

Несмотря на то что известие о мире пришло в Керчь неделей позднее, 14(26) марта заключенное ранее перемирие было пролонгировано по обоюдному согласию сторон, несмотря на отсутствие официального подтверждения. О том, что новость об окончании кровопролитной войны была ожидаема в обоих лагерях, свидетельствуют и проведенные в первых числах апреля скачки — дружеские соревнования между английскими кавалеристами и казаками. Следует полагать, что в этом состязании одержали верх русские наездники, поскольку корреспондент «Журналь де Константинополь» предпочел умолчать, какая из сторон одержала победу[1191].

Общение имело место и среди высшего военного командования бывших противников. В конце марта в Керчь с двухдневным визитом прибыл подполковник князь Вяземский. Состоялась его встреча с Джоном Мичелом, командовавшим союзными силами на полуострове, после чего русский офицер осмотрел город в сопровождении англичан[1192]. Константинопольская пресса сообщает, что в апреле в дружеской атмосфере прошла встреча генерал-майора Мичела с русскими генералами Бельгардом и Врангелем[1193].

По получении официального бюллетеня о заключении мира 25 марта (6 апреля) в Керчи союзниками был дан салют из 101 орудия, а уже на следующий день они приступили к снятию с верков артиллерии и подготовке к эвакуации всей группировки войск и амуниции. Первыми англичане отправили домой гусар 10-го полка — эскадрон был погружен на борт стоявшего у Павловского мыса «У. Ш. Линдсея», и 4(16) апреля этот пароход увез их в Скутари[1194].

В Ростов-на-Дону новость о заключении мира пришла утром 28 марта (9 апреля). Об этом жителям города было объявлено самим начальником Ростовского отряда, генерал-майором И. Н. Красновым: «Эта весть с быстротой ветра пронеслась по всему городу; восторженные жители, встречаясь один с другим, поздравляли друг друга с миром и со слезами на глазах изъявляли свою радость; но всех более восхищены были здешние моряки каботажного судоходства. <…> Со времени вторжения англо-французов в Азовское море здесь и в окрестностях построено до пятидесяти мореходных судов различной величины. Судя по расположению жителей к судоходному промыслу, можно надеяться, что эта цифра вскоре увеличится впятеро, а настоящее событие заключения мира даст сильную подмогу к преуспеянию, так что наш купеческий флот не замедлит явиться в Азовском и Черном морях в новой красе и с новою могучей деятельностью»[1195].

Небезынтересно, в каком виде получение известия о перемирии представлено в частном письме, датированном 19 февраля (2 марта) и опубликованном газетой «Монитер де ля Флот»: «Новость о перемирии была встречена с особым восторгом в Таганроге. Этот прекрасный город, значение которого растет с каждым днем, служит товарной базой для активной торговли, осуществляемой в местности, куда впадают воды Дона. Он серьезно пострадал во время войны, и там все помнят и отдают дань признательности за щедрость, проявленную командирами союзной эскадры, которые сохранили его от полного уничтожения в июне прошлого года. 1 марта градоначальник выступил с обращением, чтобы проинформировать население города о подписании перемирия, и весь этот день жители ходили по улицам и площадям с возгласами "Да здравствует Император!". Ночью все дома были ярко иллюминированы…»[1196]

После очищения ото льда мариупольского рейда, реки Дон, ростовской пристани и, наконец, 3(15) апреля — таганрогского рейда было издано распоряжение об открытии навигации по Таганрогскому таможенному округу. Во всех азовских портах постепенно начала оживать торговля, и первым делом негоцианты постарались избавиться от лежалого хлеба — старых запасов пшеницы, купленных в значительном количестве еще до начала войны. Шкипера и судохозяева ускорили постройку новых мореходных судов взамен сожженных минувшим летом, и из-за возникшего ажиотажа сразу же выросли цены на фрахт и на стоимость доставки грузов подвозными лодками с берега на суда. Основная доля импортных товаров шла в Таганрог, где они складировались в центре города, потому что сожженные англо-французами во время войны «складочные магазины» на пристани еще не были восстановлены.

По заключении долгожданного мира вместе с Таганрогом и другими торговыми городами стараниями исполнявшего обязанности начальника Бердянска полковника Дельво начал оживать и этот, сильно пострадавший от неприятельских обстрелов город. 9(21) апреля возобновила свою деятельность местная таможня, а благодаря правительственному постановлению о временном снятии карантина в бердянский порт начали прибывать иностранные корабли для принятия грузов. На 65 судах, покинувших рейд Бердянска в мае, за границу было вывезено около 120 тысяч четвертей пшеницы, сохраненной негоциантами в целостности, несмотря на боевые действия[1197].

В середине апреля эвакуацию войск из Керчи начали французы: пароходы «Каффарелли», «Сесострис» и «Горгона» приняли на борт морских пехотинцев и африканских егерей[1198]. В конце месяца началась погрузка французского 75-го линейного пехотного полка, а также вывоз из Павловского укрепления трофейных орудий, материалов и военного имущества. Следующим этапом планировалась эвакуация в Варну и Константинополь большого Турецкого контингента, численность которого по состоянию на 17(29) апреля составляла 17 500 солдат[1199].

После подписания Парижского мирного договора необходимость в ратниках Государственного подвижного ополчения отпала, в связи с чем дружины второго и третьего призыва не были отправлены на пополнение действующей армии, а 5(17) апреля вышел указ о роспуске самого ополчения. Таким образом, 9 дружин Черниговской губернии, которые должны были пополнить Чонгарский отряд, а также 9 дружин Полтавской губернии, которым надлежало выступить в Ростов-на-Дону, вернулись в свои уезды и были расформированы. Несколько дней спустя, 20 апреля (2 мая), в Новочеркасске наказной атаман войска Донского генерал-адъютант Хомутов подписал приказ по Тамбовскому Государственному подвижному ополчению за № 12, в соответствии с которым все прибывшие в 1855 году ратники возвращались на родину: «По Высочайшей воле я удостоился начальствовать над вами, тамбовские дружины! Каждому радостно было видеть, как усердно вы спешили на зов отечества; а я, встречая вас, восхищался молодецкими ратниками и готовностью каждого из вас геройски выполнить долг верноподданного. Я не ошибся. Вы единодушно принялись за службу царскую, и в течение нескольких месяцев дружины были уже в состоянии состязаться с опытными войсками. Я твердо был убежден, что при первой встрече с неприятелем грудь мирного тамбовского жителя доказала бы отечеству, как она тверда и как бьется в ней сердце русское за святую родину. Готовясь разделить с вами боевую жизнь, я много ждал от вашей доблести: но мир, дарованный Богом и Царем, драгоценнее всех военных подвигов…»[1200]

Помимо оптимизации численности отпала необходимость и во многих дорогостоящих проектах и укреплениях. Так, до окончания войны не успели закончить устройство нового сообщения Крымского полуострова с материком через Сиваш — была насыпана часть северной большой дамбы от острова Чурюктюпа в 149 погонных саженей в длину и малая дамба через пролив между островами Чурюктюпом и Алгазы-Тюпом длиной в 77 сажень. Дальнейшее производство работ по сооружению дамбы было признано бесполезным, и его остановили. Тогда же прекратили все работы по строительству укреплений в устьях Дона — сначала остановили вооружение батарей, а затем приступили к уничтожению и снятию завалов в реке и самих батарей[1201].

В апреле по приказу русского главнокомандующего началось расформирование Сивашской гребной флотилии, которой командовал полковник Барахович. После окончания разоружения принадлежавшие частным лицам баркасы («вольные лодки») подлежали возврату их владельцам. Артиллерийское имущество с разукомплектованных гребных судов было перевезено на обыкновенных подводах в Херсон[1202].

Постепенно начали возрождаться мирная жизнь и внешняя торговля региона. Как свидетельствует корреспондент «Журналь де Константинополь», в начале мая в Еникале вернулось очень много греческих моряков и лоцманов, а на керченском рейде появились купеческие суда, большая часть которых направилась в Таганрог с грузом долгожданных товаров[1203]. Прежде чем войти в Азовское море, все торговые суда задерживалась в Феодосии для прохождения карантина, однако в качестве льготы для восполнения понесенных за время войны потерь кораблям, принадлежавшим торговому дому триестского купца Гопцевича, был дозволен прямой проход[1204].

Для устройства полицейского порядка в Керчи было решено вызвать полковника Антоновича, исполнявшего обязанности керчь-еникальского градоначальника в минувшем 1855 году. Выбор на него пал не случайно — этот штаб-офицер прожил в городе несколько лет и был хорошо знаком с тамошним народонаселением. Обязанности временного городничего возложили на подполковника князя Вяземского. Еще ранее Антоновичу было вменено в обязанность собрать в Феодосии всех чиновников градоначальства и керченскую полицию во главе с полицмейстером штабс-капитаном Трушевским, чтобы оттуда восстанавливать деятельность полиции в Керчи и Еникале по мере эвакуации иностранных войск[1205].

Небезынтересно, что одно из первых распоряжений, подписанных сэром Вивианом в Керчи в день его прибытия — 11(23) октября 1855 года, касалось судьбы уцелевших в городе зданий: «Приказ № 4. Генерал-лейтенант требует немедленно прекратить уничтожение какого-либо недвижимого имущества в портах Керчь и Еникале, находящегося в собственности британских и турецких войск, и призывает командующих офицеров строго соблюдать этот приказ»[1206]. Тем не менее уже к началу весны 1856 года союзный контингент начал испытывать нехватку топлива, и запасы дров начали пополнять за счет домов, покинутых керченскими жителями[1207].

После всего произошедшего здесь всего лишь за какие-то двенадцать месяцев оккупации большинство горожан были просто не в состоянии узнать родной город[1208]. Керченские выходцы больше всех других бедствовали во время войны, лишились крова и многие — средств пропитания. По ходатайству исправляющего должность градоначальника Антоновича для передвижения в Керчь и Бердянск нижних чинов, женщин и детей предоставлялись подводы без прогонов, а для перевозки керчь-еникальских греков из Мариуполя было разрешено задействовать пароход «Таганрог»[1209]. В губернских городах Новороссийского края и в Таганроге были учреждены комитеты для оказания помощи жителям городов, пострадавших от неприятеля. По сведениям крымского историка Маркевича, в мае 1856 года в Керчи оставалось около 1 тысячи жителей, и несмотря на то что город был сильно разорен, а горожане очень обеднели, правительственное пособие в размере 632 рублей было выдано только 28 лицам «благородного звания»[1210].

Уже в 1856 году «вследствие благодетельного влияния мира» внешнеторговый оборот почти вернулся к довоенному уровню. В 1856 году в порты Таганрога и Мариуполя из-за границы пришло 1167 кораблей (в течение 1855 года — ни одного); из русских портов — 139 (в 1855 года — 134); каботажных судов — 2919 (в 1855 года — 2192). Отошло: 1221 корабль за границу (в 1855 — не было), 51 в русские порты (в 1855 — 47) и 2798 каботажных судов (в 1855–2037)[1211].

Летом по распоряжению Черноморского ведомства в Азовском море и Керченском проливе на всех прежних местах были расставлены предостерегающие знаки, а взамен еще не готовых плавучих маяков поставлены бакены: у Кривой косы — красный, а у Беглицкой — черный. Тем не менее с увеличением каботажа плавание по Азовскому морю и в особенности — по Таганрогскому заливу было весьма затруднительным из-за того, что под водой оставалось множество еще не убранных остовов судов, затопленных англо-французами во время войны. Места их гибели не были обозначены никакими знаками, в связи с чем для благополучного прохода к таганрогскому рейду требовалась большая осмотрительность. За краткий период в Азовском море затонуло несколько торговых кораблей: два каботажных судна (одно из них — австрийское) потерпели крушение у косы Еленина (Еленинской банки) и еще одно тосканское — неподалеку от Бердянска[1212].

Навигация в гирлах Дона была также длительное время затруднена из-за неочищенных заграждений, установленных в 1855 году.

Главным штабом Южной армии был определен порядок принятия керчь-еникальского градоначальства по мере его оставления иностранными войсками. Еще в конце марта генерал-лейтенанту Врангелю было поручено строжайше следить за недопущением какой-либо контрабанды через аванпостную линию. Кроме того, по оставлении союзниками Керчи и Еникале русские войска должны были вступить туда только после произведения всех надлежащих полицейско-медицинских мер по очистке. До вывода иностранных войск с полуострова управление градоначальства и чины присутственных мест были сосредоточены в Феодосии, за исключением керченского карантинного правления, которое разместилось в Карасубазаре. 11(23) апреля 1856 года Новороссийский и Бессарабский губернатор генерал-адъютант граф Строганов распорядился об отправке в бердянский порт парохода «Таганрог», чтобы доставить присутственные места Керченского градоначальства к Арабатской пристани для дальнейшей перевозки в Феодосию подводами. Кроме того, был согласован ряд других мер по налаживанию в городе мирной жизни, в частности по устройству керченской больницы и обеспечению жителей врачами и аптекой, а в отсутствие почтового сообщения — учреждению временной обывательской почты[1213].

Этой же весной в Керчь, не дожидаясь официальной передачи города, начали возвращаться местные жители. Ввиду действовавшего карантина для присмотра за оставшимся в еще занятой союзниками Керчи имуществом русские власти в лице Новороссийского и Бессарабского генерал-губернатора Строганова дозволили возвращаться только одному из членов семей: «…хотя постановлено не допускать водворения жителей Керчи и Ениколя, пока места эти не будут очищены карантинным порядком, только после выступления оттуда иностранных войск, но имея в виду, что было бы слишком стеснительно для домовладельцев не допускать их лично принять надзор за целостью домов и имуществ, остающихся в руках чужеземцев, я имею честь просить распоряжения Вашего о пропуске в Керчь и Ениколь теперь же по одному члену каждого семейства обывателей градоначальства, приказать объявлять им, что они ни под каким предлогом не могут свободно возвращаться внутрь края без карантинных предосторожностей»[1214].

В ожидании передачи города основная часть беженцев скапливалась вдоль линии русских аванпостов. Были сформированы временные лагеря, где они были размещены прямо под открытым небом («на биваках») — у Старого Карантина у сада де Скасси, в Катерлесе и других окрестностях города. Во избежание «вредных последствий» управляющий керчь-еникальским градоначальством подполковник Антонович командировал туда врача — надворного советника Гавриила Калери для наблюдения за состоянием здоровья русских жителей[1215].

Эвакуация многочисленного Турецкого контингента шла достаточно медленно. В связи с окончанием войны англичанам уже некуда было спешить, поэтому они стремились сэкономить деньги на всем — вывоз войск производился в основном парусными судами[1216], и распоряжение привлечь к их транспортировке пароходы было дано самой королевой Викторией лишь в конце мая и исключительно из опасения начала эпидемических заболеваний[1217]. Для «ускорения» процесса и быстрейшей передачи города русским властям было предложено выкупить попавшие в руки союзников в качестве трофеев орудия, а также накопленные за время оккупации запасы провианта и имущества на Керченском полуострове.

После встречи с английским парламентером в Феодосии генерал-лейтенант барон фон Врангель 3(15) мая командировал в Керчь Антоновича в сопровождении князя Вяземского, владевшего английским языком и взявшего на себя функцию переводчика на переговорах. На следующий день, 4(16)мая, русские офицеры прибыли в оккупированный город, где встретились с командующим союзными войсками на Керченском полуострове. Основными темами обсуждения стали большие запасы, накопленные союзниками, которые англичане предлагали приобрести для городских нужд, а также определение мер по соблюдению порядка при выводе войск и охранению собственности керченских жителей[1218]. Как свидетельствуют иностранные первоисточники, в ходе данной встречи генерал-майор Мичел получил от русских военных предложение выкупить английский порох; кроме того, интерес к взрывчатке проявили и некоторые частные предприниматели. Тем не менее, запросив у Кодрингтона разрешение на осуществление подобной сделки, он получил отказ, обоснованный тем, что, во-первых, британский главнокомандующий не видел необходимости предоставлять бывшему противнику военную помощь, а во-вторых, не пожелал оставлять русским военное имущество только из-за нежелания грузить его на борт кораблей. Вместо этого Мичелу было рекомендовано избавиться от лошадей, дощатых бараков, фуража, инструмента, телег, полуфурков и прочего имущества, которое могло использоваться и в мирных целях[1219].

9(21) мая англичане представили Антоновичу четыре списка различных припасов и материалов. В ведомостях была указана только закупочная цена, и керченскому градоначальнику была передана просьба от Джона Мичела к русским властям самим подать предложения по тем позициям, к которым будет проявлен интерес. Между тем в ожидании решения погрузка на транспорты продемонстрированных англичанами запасов и материалов шла весьма неспешно. Перед отъездом из Керчи состоялась еще одна встреча между Антоновичем и Мичелом. Командующий союзными войсками на Керченском полуострове просил в течение 12 дней дать ответ на «оферту» и сообщил, что при отсутствии интереса на все оставшиеся в городе запасы и материалы будут назначены публичные торги, а в случае если и эта мера окажется безрезультатной, англичане будут вынуждены оставить в городе часть контингента в ожидании прибытия новых транспортных судов.

В своем рапорте на имя генерал-губернатора Строганова Антонович условно разделил английские ведомости на три части: во-первых, подвижной транспорт контингента, расположенный в Керчи и состоявший из четырех находящихся в совершенной исправности полуфурков и двух колесных тачек, запряженных четырьмя и двумя лошадьми или мулами. Русский офицер охарактеризовал значительную часть лошадей как быстрых в езде, большей частью доставленных из малоазийских провинций Турции.

Во-вторых, дощатые бараки, находившиеся у въезда в Керчь с почтового трактата (где ранее был татарский форштадт), на Павловском мысе и в Еникале, где были установлены 18 привезенных из Англии домиков. Как оказалось, при постройке значительного количества бараков союзники пользовались по большей части местными материалами от разрушенных городских домов, а привозные доски представляли собой узкий, короткий и чрезвычайно тонкий тес. Из таких же досок были составлены и английские домики. Большая часть подобных материалов была признана негодной для новых построек.

В-третьих, не обозначенные в ведомостях и не показанные полковнику Антоновичу иные запасы и материалы, осматривать которые он «не домогался»[1220].

Не исключено, что, помимо коммерческих соображений, на задержку с эвакуацией повлиял весьма курьезный случай, произошедший с английским генерал-майором Уиндемом, упомянутый, в частности, историком Ноланом[1221]. По сообщению корреспондента лондонской «Таймс», пакетботный пароход «Бэнши», зашедший на феодосийский рейд из Керчи, был задержан русскими властями для прохождения карантина. На борту посыльного судна находился проявивший героизм во время штурма Редана Чарльз Уиндем, произведенный в чин генерал-майора и следовавший в Феодосию по любезному приглашению самого князя Гагарина. Тем не менее когда английский генерал и его штаб получили дозволение сойти на берег, все они были задержаны и помещены за решетку.

Проблема заключалась в том, что до начала войны «карантинное место» располагалось в Керчи, куда заходили все без исключения суда, направлявшиеся в Азовское море. Однако, поскольку весной 1856 года город находился в оккупации и располагавшееся там казенное учреждение было уничтожено, временный карантин был устроен в Феодосии. Теперь все суда, проделавшие путь до самого Таганрога, направлялись для прохождения карантина обратно в Черное море. Попав на карантинную гауптвахту, сэр Уиндем поспешил написать русскому князю послание, которое, как свидетельствуют английские источники, было от него принято через решетку при помощи щипцов[1222]!

Получив письмо, генерал-майор Гагарин явился к англичанину при полном параде — в мундире, отделанном золотым галуном и украшенном перьями, и, вежливо и любезно общаясь с иностранцем через решетку, выразил большое сожаление относительно строгости приказов, пояснив, что его приглашение распространялось на визит в Феодосию только по сухопутному пути. В довершение ко всему сказанному русский князь отказался выпускать Чарльза Уиндема из-под ареста и заявил о том, что вынужден его задержать до получения дальнейших распоряжений от вышестоящего начальства.

Каково же было удивление английского генерала, когда Гагарин явился повторно и сообщил о том, что, несмотря ни на что, в посещении города было отказано и единственное, что ему дозволялось, — это вернуться на борт «Бэнши». Прежде чем покинуть карантинную гауптвахту, в ответ на подобное обхождение сэр Уиндем пояснил Д. И. Гагарину, что в таком случае передача керченского порта русским властям произойдет не скоро и только после полного вывоза всего военного имущества и складированных запасов, поскольку неизбежное введение процедуры карантина на территории Керчи сделало бы транспортировку грузов крайне неудобной и еще более медленной[1223].

Еще одной причиной задержки с эвакуацией союзного контингента стало решение британского военного командования оказать помощь в эвакуации татарам, пожелавшим навсегда покинуть Керченский полуостров и страну. Из сообщения сэра Кодрингтона военному министру лорду Панмьюру от 21 апреля (3 мая) 1856 года: «Я отдал распоряжение генерал-майору Мичелу не эвакуировать Керчь окончательно без согласования со мной. Кроме того, я поручил ему всячески позаботиться о том, чтобы те, кто скомпрометировал себя сотрудничеством с нами, имели возможность уехать. <…> в то же время специально побуждать их к выезду не следует»[1224]. Стрэтфорд-Рэдклиф договорился об отправке пароходов для вывоза с Керченского полуострова эмигрантов, пожелавших поселиться в Турции. При этом не было ни малейшей речи о предоставлении татарам правового статуса: «Порта не желает давать им гражданство, а только предоставит убежище тем, кто имеет мотивы для эмиграции»[1225]. Как свидетельствует турецкая пресса, помимо вывоза регулярных войск и военных материалов, в общей сложности корабли союзников бесплатно приняли на борт около 800 татар, решивших покинуть Крым и переехать на постоянное местожительство в Турцию в качестве беженцев[1226].

На борту британского транспорта «Зебра» в Керчь были доставлены депеши за подписью лорда Рэдклифа с инструкциями по порядку погрузки на корабли турок: первые 2500 пехотинцев подлежали отправке в Варну, а артиллерия и лошади в Константинополь. Не менее важной была информация финансового характера — бригадного генерала Магомет-пашу известили о том, что ввиду окончания боевых действий все офицеры и солдаты Турецкого контингента снимались с английского довольствия.

К тому времени эвакуация британских и французских войск уже подходила к концу: 19 апреля (1 мая) английская артиллерия и две роты 71-го полка шотландских горцев отправились в Балаклаву на борту транспорта «Сардиниан», а последние французские войска были уже полностью готовы к погрузке для немедленного отплытия. В случае эвакуации оставшейся части 71-го полка Керчь полностью оставалась во власти турецких войск. Предвидя недовольство турок отсутствием жалованья и в этой связи возможное повторение эксцессов по отношению к русскому мирному населению, командующий союзными войсками на Керченском полуострове распорядился отложить погрузку четырех рот шотландского полка, чтобы оставить их в качестве военной полиции вплоть до полного завершения эвакуации турок. Сэр Уильям Кодрингтон одобрил решение Мичела и поручил ему использовать все доступные меры, чтобы избежать бесчинств, поскольку в свете уже подписанного соглашения о мире любые новые беспорядки могли сильно дискредитировать не только Турецкий контингент, но и саму Англию[1227].

В то время пока между российскими и английскими властями решались имущественные вопросы по эвакуации войск и предстоящей передаче Керчи, спустя полтора месяца с момента подписания Парижского мирного договора в городе вновь пролилась кровь. 20 апреля (2 мая) группа из 8 или 9 турецких солдат совершила ночное ограбление, сопровождавшееся насилием, в результате которого тяжелые ранения (одно из них несовместимое с жизнью) получили два городских жителя. По свидетельству генерал-майора Мичела многие турецкие фанатики смотрели на Керчь исключительно как на завоеванную территорию и рассчитывали устроить «прощальный грабеж (final spoliation)», на который, как они считали, у них было полное право. В памяти тех турок, что вошли в город в мае 1855 года, еще были свежи воспоминания об устроенных ранее мародерствах, после которых их военачальники смогли безнаказанно вывезти в Константинополь значительную часть награбленного имущества.

Вслед за этим 6(18) мая в ходе очередной волны беспорядков были убиты еще четыре жителя города: Чеботарев Игнатий (80 лет, отставной солдат), Клименкова Евдокия (48 лет), Речов Дометий (87 лет, матрос) и Трофимов Димитрий (50 лет, керченский мещанин). В одном случае виновниками злодеяний стали татары, во втором вина пала на турецких солдат. Шестеро убийц были немедленно пойманы, и их вина установлена. Всячески желая восстановить порядок и избежать повторения подобных случаев, Джон Мичел немедленно распорядился о вынесении смертного приговора главному зачинщику беспорядков. Тем не менее, как выяснилось, он не имел на это достаточно полномочий, поскольку судьбу виновных имел право решать исключительно турецкий военный трибунал. Не желая повторения безнаказанных преступлений, совершенных турками годом ранее, генерал-майор Мичел был вынужден срочно обратиться за помощью к британскому послу в Константинополе лорду Стрэтфорду-Рэдклифу, чтобы тот походатайствовал перед сераскиром (военным министром) о незамедлительном вынесении всем виновникам смертного приговора. Кроме того, командующий контингентом запросил фирман от султана, наделявший его полномочиями для самостоятельного вынесения подобных решений в случае повторной необходимости. Во избежание новых инцидентов и с целью восстановления порядка 12(24) мая 1856 года сэр Кодрингтон был вынужден распорядиться о возвращении двух рот 71-го полка шотландских горцев из Балаклавы обратно в Керчь на борту «Сайдона»[1228].

После ухода «Сайдона» и «Леопарда», по состоянию на 16(28) мая, оккупационный корпус на Керченском полуострове заметно уменьшился — оставалось вывезти еще 6500 военных разных званий, а также примерно 3 тысячи тонн припасов. Наибольшую задержку вызывала погрузка инженерного имущества, в особенности понтонного парка, забрать который должен был специально оборудованный корабль, отправленный из Англии. По распоряжению генерал-майора Мичела были упразднены оба аванпоста, а барону Врангелю было направлено предложение приблизить русские передовые посты к Чурубашу и Дере-Салыну[1229]. Несколько дней спустя Мичел покинул Керчь и выехал в Константинополь, передав командование над оставшимися войсками бригадному генералу Джеймсу Нилу, а над городом — подполковнику 71-го полка шотландских горцев Чарльзу Реди[1230].

Во второй половине мая было опубликовано подписанное генерал-губернатором графом Строгановым разрешение жителям Крыма приобретать в пунктах, занимаемых иностранными войсками, следующие припасы и материалы: овес, ячмень, деревянные бараки с железными крышами, железные обручи от бочек и ящиков. Все вышеперечисленное подлежало вывозу в глубь территории Крымского полуострова для понижения цен на эти предметы[1231].

К началу июня русские передовые посты приблизились на расстояние до двух миль от города, где оставалось не более 1500 солдат Турецкого контингента, а также три роты 71-го полка шотландских горцев — по одной роте в Керчи, Еникале и на Павловском мысе. Царское правительство отказалось приобретать какие-либо из находившихся в городе припасов, и после аукционной распродажи части имущества, в июне, вместе с завершающей группой турецких солдат город покинул последний командующий контингентом — Джеймс Нил. Перед своим отъездом английский бригадный генерал обсудил с бароном фон Врангелем детали передачи Керчи, где на тот момент оставались только две роты 71-го полка под командованием Реди[1232].

8(20) июня 1856 года русские власти устроили для английских офицеров пышный банкет, в ходе которого поднимались тосты за здоровье королевы Виктории, императоров Александра II и Наполеона III, а также за других европейских монархов. Утром 10(22) июня состоялась торжественная передача Керчи с воинскими почестями; был спущен английский флаг и поднят российский, солдаты жали друг другу руки, а офицеры наполнили бокалы крымским шампанским. После этого оставшаяся часть 71-го полка шотландских горцев погрузилась на борт пароходов «Пасифик», «Эдина» и «Гибралтар» для отбытия на Мальту. Русский военный оркестр сопровождал англичан до самого пункта погрузки[1233].

Сразу после ухода англичан из Керчи управление керчь-еникальского градоначальства было восстановлено, и военный губернатор Симферополя и Таврический гражданский губернатор граф Николай Адлерберг сообщил губернскому правлению о том, что Керчь, Еникале и местность Павловской батареи оставлены иностранными войсками, а в городе расставлены караулы Черноморского линейного № 5 батальона.

Рассматривая заключительный период Крымской войны на Азовском море, следует особо выделить осеннее нападение англичан на Ейск. Эта операцияв очередной раз наглядно продемонстрировала превосходство мощной и дальнобойной корабельной артиллерии противника над вооруженными ружьями и саблями казачьими частями. В то же время нанесенные англичанами удары по Водино и Глафировке, равно как и бомбардировка Ейска, принесли ничтожные с военной точки зрения результаты. Точечные удары для разрушения гражданской инфраструктуры, расположенной вдали от главного театра военных действий, уже не имели никакого стратегического значения, и кэптен Осборн смог добиться лишь незначительного локального успеха, уничтожив собранные русскими в прибрежной зоне запасы хлеба и фуража.

С приходом зимы, за исключением одной кавалерийской стычки в окрестностях Керчи, никаких других более-менее значительных столкновений на данном театре боевых действий не произошло. Располагая большим контингентом на Керченском полуострове, англичане не планировали наступления до прихода весны, так как, во-первых, дороги были совершенно непроходимы; а во-вторых, рисковать проведением операции против Арабата без поддержки со стороны военно-морского флота не было никакого смысла.

Если бы противник уменьшил численность размещенного в Керчи и Еникале контингента, русские могли осуществить внезапное наступление по замерзшему льду и напасть на союзный лагерь с самой слабозащищенной стороны — с моря. Тем не менее даже при создании численного перевеса на практике этот план был трудно осуществим. К тому же за прошедшие полгода сама ценность обладания Азовским морем существенно уменьшилась. Если весной пятьдесят пятого российские войска оставили без боя важный форпост и беспрепятственно пропустили англо-французов в море, обеспечивавшее быстрое снабжение осажденного Севастополя и армии в Крыму, то в 1856 году обладание Керченским полуостровом уже не давало прежних преимуществ — существенная часть каботажного флота была уничтожена; все русские военные пароходы лежали на дне; были разорены прибрежная инфраструктура и система логистики; Севастополь был также оставлен.

Подробно рассмотрев боевые действия в Азовском море, прежде чем дать свою собственную точку зрения, автор считает уместным представить мнения современников тех событий и авторитетных историков об итогах этой кампании. Каково значение событий в Приазовье летом 1855 года, именуемых за рубежом «Азовской экспедицией»? Насколько стратегически обоснована была эта кампания? Не были ли восхвалявшиеся в Европе достижения союзников преувеличением или просто мифом? В поисках ответов обратимся к работам отечественных и зарубежных историков.

Не только в российских официальных реляциях времен Крымской войны, но и в дореволюционной, а также советской исторической литературе традиционно преобладает достаточно поверхностный анализ событий, произошедших в Керченском проливе и Азовском море. Отечественные газеты переключились на детальное освещение устроенных «цивилизованными» союзниками беспорядков в Керчи, а обзоры иностранной прессы в основном выглядели примерно следующим образом: «Радикальная газета Advertiser говорит, что Керченское дело не заслуживает большого внимания, а газеты Herald и Chronicle едва упоминают о великом событии, от которого, по словам газеты Times, должен трепетать Нижний Новгород и должны растаять, если возможно, ледяные горы при Шпицбергене. Пальмерстон очень рад случаю одурачить публику экспедицией в Азовское море и доказать этим подвигом, как необходимо министерство, действующее столь энергически»[1234].

В России все операции англичан и французов летом 1855 года, в особенности высадка десанта 22 мая (3 июня) в городе Таганроге, были признаны провальными, неудачными и безуспешными, а Азовская кампания союзников до сих пор оценивается значительной частью отечественных историков как потерпевшая крах, «так как ставка на получение базы для развертывания последующих боевых действий с целью осложнить положение русских войск на Кавказе и в Крыму оказалась битой»[1235].

Подобная аргументация в принципе довольно типична для большинства наших исследователей. Так, по мнению советского историка Бестужева, Азовская кампания противнику существенных результатов не дала, так как «закрепиться в Приазовье и поставить тем самым под угрозу коммуникации Крымской армии русских» захватчики не смогли[1236]. По мнению одного из выдающихся ученых России, академика Тарле, в Лондоне и в Париже сдача Керчи была несправедливо раздута в большую победу[1237], а для описания боевых действий в Приазовье в его монументальной двухтомной монографии по Крымской войне и вовсе не нашлось места.

Разумеется, обе стороны понимали, что с военной точки зрения истребление рыбных заводов вдоль приморского побережья и пленение экипажей каботажных парусников представляли собой слишком скромные «успехи» для достаточно многочисленной группировки пароходов, несколько месяцев крейсировавшей по Азовскому морю. Однако ни Лондон, ни Париж не ставили перед соединенной англо-французской флотилией задач по захвату и удержанию пунктов на берегу. Ранним летом пятьдесят пятого стратегический успех экспедиции виделся в молниеносном ударе по русским морским коммуникациям и, как следствие, — нарушении снабжения Севастополя. Кроме того, паровой флот антирусской коалиции должен был приковать к берегам Приазовья большие сухопутные силы, которые не могли быть отправлены в Крым на помощь осажденной крепости, а также нанести максимальный ущерб прибрежной инфраструктуре. Именно такого мнения придерживаются зарубежные исследователи. Так, британский военно-морской историк Престон подчеркивает, что англичане вовсе не планировали длительной оккупации Крымского полуострова, а задача Азовской экспедиции, как и всех остальных военно-морских операций союзников 1854–1855 годов, заключалась в нанесении русским «длительного ущерба (lasting damage)»[1238].

Говоря о снабжении войск, интересно отметить, что в самый разгар Крымской кампании англичане в рекордно краткий срок (январь-март 1855 года) проложили десятимильную железнодорожную ветку от своей военно-морской базы в Балаклаве и обеспечили себе быструю и бесперебойную переброску припасов, что позволило вести по Севастополю непрерывный огонь. В связи с этим не лишено оснований мнение авторитетного британского военного историка Эндрю Ламберта о том, что если бы царское правительство заранее подумало о необходимости развития удобных коммуникаций внутри Российской империи, то армия в Крыму смогла бы оказать гораздо более упорное сопротивление противнику: «Благодаря пароходам союзники настолько эффективно снабжали свои армии провиантом, что, несмотря на расстояние в 3000 миль от дома, им удалось изнурить гораздо более многочисленного противника, ведущего боевые действия на собственной территории, в ходе однолетней войны на истощение. Несмотря на такую удаленность, союзные армии имели гораздо лучшую систему логистики, нежели русские. Это вкупе с опустошением Осборном Приазовья решило участь Севастополя. Лишенная железнодорожного сообщения Россия полностью зависела от прибрежного и речного судоходства, и как только эта система была разрушена, обычная дорожная система захлебнулась»[1239].

В своей книге, посвященной стратегии ведения войны против России, профессор Ламберт доказывает, что «захват Керчи и последовавшее за этим установление контроля над Азовским морем следует считать одними из самых выдающихся успехов Крымской войны (the capture of Kertch and the subsequent control of the Sea of Azov rank among the finest achievements of the war)». Благодаря проведенной в Приазовье операции русским военным запасам был нанесен колоссальный урон, и в довершение к этому «все дальнейшие поставки провианта пришлось вести сухопутным путем. После этого надежды русских удержать Севастополь рухнули. Для снабженческих обозов не было фуража, а это лишило русских кавалерии и вынудило их заняться укреплением всех дорог, ведущих в центральную часть Крыма…» По мнению британского ученого, установление союзным флотом контроля над Азовским морем стало решающим событием 1855 года, и именно это повлекло за собой падение Севастополя[1240].

Мнение профессора Эндрю Ламберта мало расходится с точкой зрения французского адмирала Ришильда Гривеля, участника Крымской войны и одного из ведущих теоретиков ведения боевых действий на море своего времени. Он дал следующую оценку значения Азовской кампании: «Через день после захвата Керченского пролива флотилия из 14 пароходов оккупировала "внутреннее" Азовское море. Судоходство по нему играло важнейшую роль в снабжении русской армии. Это морское вторжение в тыл противника было самым решающим ударом, который мы нанесли его силам, нарушив возможность пополнения запасов осажденного Севастополя. <…> С момента установления союзной эскадрой контроля над Азовским морем можно было предвидеть скорое падение Севастополя не столько из-за нашего оружия, сколько из-за растущей у неприятеля нехватки провианта»[1241].

Тем не менее в самой России традиционно отрицается эффективность уничтожения союзниками продовольственных запасов и фуража в приморских городах. Так, отечественный историк генерал Богданович считает, что поскольку русские воинские части в осажденном Севастополе были обеспечены провиантом до конца 1855 года, поэтому, несмотря на опустошение азовского побережья, союзники не достигли поставленной задачи, а пострадали, прежде всего, мирные жители и иностранные торговцы. В то же время Генри Денби Сеймур со ссылкой на бывшего британского консула в Таганроге Каррутерса и работавшего на таганрогский торговый дом Емесов негоцианта Карла Ландера утверждает, что все приазовские купцы получили денежное возмещение за свой товар еще до начала Азовской экспедиции союзников, и, таким образом, вся тяжесть убытков от обстрелов и истребления зерна легла целиком на российскую казну[1242].

Сделать выводы о том, насколько сложным было положение дел со снабжением русской армии продовольствием, можно из очерка о Восточной войне, вышедшего в рамках многотомника «Столетие военного министерства. 1802–1902» под общей редакцией Д. А. Скалона, из «Записок о продовольствии войск в военное время» Ф. К. Затлера, служившего во время Крымской войны генерал-интендантом Южной и Крымской армий, а также из статьи Н. И. Соловьева «Скорбные листы Крымской кампании», вышедшей в «Русском вестнике» в 1872 году. Последний источник рисует особенно красноречивую картину. После захвата неприятелем Азовского моря и без того сложную систему доставки припасов в Крым водным путем пришлось поменять на дорогостоящую и медленную сухопутную перевозку на крестьянских подводах по крутым и «первобытным» проселочным дорогам на Перекоп. Во время такой доставки сухари и другие съестные припасы в дождливую погоду подмачивались снизу и сверху, плесневели, гнили и изъедались червями. Выражаясь словами Соловьева, «вот такою-то пищей угощали севастопольских героев». В целом единственный продукт, которым располагали защитники Севастополя в достатке и даже в излишестве, был хрен, а «во всем же остальном был недочет, недосмотр и злоупотребления, повлиявшие самым роковым образом на ослабление армии и исход войны»[1243].

Действительно, система снабжения Севастополя продовольствием, как уже неоднократно отмечалось, была крайне медлительной и изнуряюще тяжелой. Однако, несмотря на все злоупотребления, воровство и отсутствие хороших дорог, она приносила свои плоды. В своем исследовании, посвященном британской военной разведке во время Крымской войны, Стивен Харрис ссылается на сведения, собранные Чарльзом Кэттли: бывший дипломат, а в период военной кампании — глава британской разведывательной службы в Крыму, сообщал лорду Раглану о том, что, несмотря на всю свою примитивность, российская система снабжения являлась чрезвычайно мощной: ее «спинным хребтом» были тысячи подвод, запряженных волами или лошадьми, которые, несмотря на все трудности, упорно продолжали свой путь даже в сезон дождей и в зимнее время. По мнению Харриса, сведения о количестве оставшегося в осажденном Севастополе продовольствия подтверждают, что Азовская кампания нанесла России большой ущерб, который, тем не менее, был недостаточным для того, чтобы взять осажденный город измором[1244].

Вот что писал в 1872 году о Керченской и Азовской экспедициях французский адмирал Жюрьен де Ла Гравьер в своей книге о современном военно-морском флоте: «За несколько дней англо-французская флотилия уничтожила провиант, который мог спасти от голода всю Европу. Однако экспедиция была безрезультатна. Даже если бы мы могли одним ударом захватить Арабатскую стрелку и уничтожить Чонгарский мост на Сиваше, мы бы перекрыли только две из трех дорог, по которым шло снабжение Севастополя. По внутренней дороге (через Перекоп. — А. М.) на арбах по-прежнему шли поставки провианта. Россия — единственная империя с такой мощной транспортной пропускной способностью, унаследованной от гуннов и скифов».

У этого же автора мы встречаемся с весьма негативной оценкой достижений англо-французских сил: «Мы воспользовались сомнительным преимуществом, чтобы наказать русское правительство за его недальновидность, но наши восторженные крики были заглушены гневом, который вызвали наши опустошения, и, в конечном итоге, мы обременили себя бесцельной оккупацией [Керчи]. Мы вынуждены были держать войска в Еникале, построить укрепления, а также поддерживать постоянное сообщение с Камышовой бухтой. При этом решение главного вопроса (взятие Севастополя. — А. М.) совершенно не продвинулось. Военно-морской флот в очередной раз продемонстрировал свою решимость и активность, но на войне, а особенно на такой серьезной войне, соображения самолюбия всегда должны оставаться вторичными. Успешными могут быть только продуманные крупные операции. Булавочные уколы только раздражают крупную державу, а не уничтожают ее…»[1245]Мнение французского адмирала особенно интересно в связи с тем, что в ходе Крымской войны он служил начальником штаба вице-адмирала Брюа, а непосредственно во время Керченской экспедиции Эдмон Жюрьен де Ла Гравьер командовал высадкой союзных войск!

Не меньшее разочарование итогами Азовской экспедиции выразил английский политический деятель Ричард Кобден, последовательно выступавший против вовлечения Великобритании в Крымскую войну. Особый скептицизм лидер фритрейдеров высказал относительно необоснованных заявлений союзнической пропаганды о перекрытии снабжения продовольствием российской армии на Крымском полуострове: «Спустя всего лишь несколько часов после того, как в Англию пришло известие о нашей постыдной победе над амбарами, шаландами и рыбацкими сетями в Азовском море и торжествующие возгласы возликовали в ожидании того, что лишенный пищи противник покинет [Севастопольскую] крепость, я навлек на себя всеобщее осуждение, заявив с парламентской трибуны о том, что все эти опустошения никоим образом не повлияют на судьбу российской армии»[1246].

Не осталась без внимания современников и нравственная сторона ведения войны, а именно использование союзническими войсками таких методов и средств, как систематические обстрелы незащищенных городов и прибрежных территорий, в том числе жилых кварталов и лазаретов, а также широкое применение ими военной хитрости. Несмотря на декларацию уважения частной собственности, госпиталей и церквей, высаживавшиеся в течение всего лета 1855 года отряды поджигателей сжигали амбары, стога сена, жилища, почтовые станции, хозяйственные постройки и любые лодки грузоподъемностью более одной тонны.

Как свидетельствуют источники, за полтора месяца до нападения на Керчь сэр Лайонс направил официальный запрос в Коллегию юристов гражданского права с просьбой представить ему полный перечень предметов, подпадающих под категорию военной контрабанды (contraband of war). В ответном письме из Лондона были перечислены следующие пункты: «Все вещи, предназначенные исключительно или преимущественно для ведения войны, такие как оружие, амуниция, военные и военно-морские припасы, обмундирование, снаряжение и так далее, а также все предметы сомнительной репутации (articles of a doubtful character), которые могут быть использованы как в мирных, так и в военных целях, в том числе корабельный лес, детали паровых машин и уголь…»[1247] Как следует из текста данного документа, английское военное командование допустило гораздо более вольное трактование определения, полученного из Лондонской коллегии юристов, и сама Азовская кампания вошла в историю как далеко не самая славная страница в летописи британского Королевского военно-морского флота.

Документально подтверждено, что обстрелы Приазовья и особенно Таганрога вызвали большое недовольство проживавших здесь французских, британских, греческих и австрийских подданных. Это и не удивительно — в результате боевых действий многие иностранные негоцианты были совершенно разорены, как, например, Трипкович и Мембелли, потерявшие в Таганроге и Мариуполе все свои запасы хлеба[1248]. Не избежал этой же участи и другой австрийскоподданный — известный во всей Европе триестский купец Гопцевич, покончивший жизнь самоубийством в результате финансового краха.

При этом в ответ на публикуемые в российской и иностранной печати известия о варварских обстрелах прибрежных городов, церквей или зданий с вывешенными госпитальными флагами англичане и французы лишь недоуменно пожимали плечами. По каждому факту таких обвинений они выражали изумление и непонимание необходимости размещения батарей, траншей или войск в непосредственной близости от госпиталей, храмов и частной собственности. «Раньше мы всегда скрупулезно избегали попаданий в частные домовладения, — пишет командующий французским соединением капитан 2-го ранга Бераль де Седаж вице-адмиралу Брюа в своем рапорте о нападении на Таганрог 22 мая (3 июня) 1855 года, — но таганрогский градоначальник, выбрав такую систему защиты, заставил нас действовать иначе. Поэтому пусть весь груз бед, которые понес этот многострадальный город, будет на его совести!»[1249]

Согласно статистическим сведениям один лишь Таганрог понес материальных убытков на астрономическую сумму в 1 млн царских рублей[1250]. По свидетельству Ивана Краснова, только за один день — 22 мая (3 июня) 1855 года — было «сожжено в городе и на бирже казенных зданий 2, частных домов 17, магазинов с хлебными и другими товарами 77. Повреждено от выстрелов 4 церкви, 4 казенных строения и 52 частных дома. <…> Неприятельские пароходы громили <…> по целым суткам города, селения, даже хутора и рыбные заводы как будто какие-то крепости; употребляли все усилия, чтобы сжигать все, что только попадалось на глаза. Такой способ ведения войны для нас, русских, привыкших к военному благоустройству, казался непонятным. <.> Воин наш никогда не покушался на поджигательство, на грабеж, а флотилия просвещеннейших государств Европы в продолжение месяца только и делала, что производила пожары и разорение на беззащитных берегах, где жили многие английские и французские подданные, занимавшиеся выгодною хлебной торговлей»[1251].

Военно-морской историк Клоувз (автор семитомного труда по истории Королевского военно-морского флота) придерживается мнения, что, несмотря на то что в самой Англии гуманитарный аспект действий кораблей под командованием Лайонса и Осборна у Таганрога ставился отдельными гражданами под сомнение, других вариантов ведения Азовской кампании не было: «Нет никаких сомнений в том, что военная операция [британской] Азовской флотилии привела к сопутствующим гражданским потерям и нанесла ущерб частной собственности. С другой стороны, проделанная флотилией работа не только лишила российскую армию многих столь необходимых ей ресурсов и нанесла военный ущерб царскому режиму, но и побудила население Приазовья более горячо просить мира… Глупо считать, что война ведется против правительств, а не против народов и что необходимо делать различие между первым и вторым. Гуманность и цивилизация требуют того, чтобы женщины и дети не были специально или напрямую подвергнуты разрушительному действию ядер и пуль, однако женщины и дети, равно как и мужчины и непосредственно солдаты, должны, насколько это возможно остро, почувствовать давление войны. Чем быстрее большинство людей согласится с тем, что ситуация стала невыносимой, тем быстрее придут повиновение и мир»[1252].

Генерал-лейтенант Краснов полемизирует со столь циничным подходом к ведению войны: «Нам случалось слышать оправдание англичан, объяснявших, что война требует всех усилий для скорейшего ее окончания, а потому нужно стараться наносить неприятелю как можно больше вреда, чтобы ослабить его и принудить к миру. Такое рассуждение справедливо только в отношении к военным силам и военным средствам противника; жестокости же, совершаемые над жителями, не принимающими участия в войне, не могут ослабить войска, а только раздражают его»[1253].

И в заключение приведем заслуживающий внимания комментарий Уильяма Рассела (1820–1907), специального корреспондента газеты «Таймс» в Крыму, который, скажем прямо, был не в восторге от итогов кампании и поразительной недальновидности британского командования: «Нет сомнений в том, что боевые действия вдоль побережья Азовского моря причинили противнику урон и создали ему значительные временные неудобства. Эти операции были законным, хотя и варварским применением права войны. Однако несколько месяцев спустя британская армия под Севастополем оказалась в таком недостатке зерна, что пришлось направить подрядчиков для его закупок в Соединенных Штатах Америки. Тогда военачальники осознали, что они дали санкцию на бесполезную порчу имущества и варварское разрушение в ущерб самим себе»[1254].

В данной работе мы рассмотрели принятые русским командованием оборонительные меры по защите доступа в Азовское море, Сиваш и гирла Дона, планы и стратегию англо-французов, а также восстановили весьма подробную хронологию основных событий на данном самостоятельном театре военных действий. Кроме того, была представлена целая подборка диаметрально противоположных мнений относительно итогов Азовской кампании, высказанных как зарубежными и отечественными историками, так и непосредственными участниками событий с обеих сторон.

В российской исторической литературе майские боевые действия у Геническа, Арабата и Таганрога, осеннее сражение у Ейска и Глафировки, равно как и остальные столкновения 1855 года, были не только объявлены образцами выдающегося героизма, но и до сих пор преподносятся как победа русских войск, отбивших нападение агрессоров на Приазовье и заставивших противника ретироваться. Тем не менее, оценивая результаты кампании на основе изученных отечественных и иностранных первоисточников, следует иметь в виду, что никаких задач по захвату плацдарма на побережье Азовского моря англо-французским командованием не ставилось. Замысел всех десантных операций союзников, в равной степени как и обстрелов населенных пунктов Приазовья, заключался в нарушении коммуникаций Южной армии и нанесении экономического ущерба российской казне и гражданскому населению вдоль берегов моря. Завоевав безраздельное господство на море и обеспечив полное прекращение морских сношений и торговли, противник вовсе не строил каких-то иллюзий относительно оккупации прибрежных населенных пунктов. За исключением Керченской экспедиции, инструкции союзных адмиралов не требовали от военно-морского флота содействия какому-либо наступлению войск на суше.

Следует подчеркнуть, что с весны 1854 года на всех морских театрах Крымской войны складывалась одинаковая обстановка — происходило столкновение превосходящих военно-морских сил западных держав с сухопутными силами Российской империи. В ходе Азовской кампании 1855 года благодаря мощным и дальнобойным орудиям мелкосидящие боевые корабли англичан и французов смогли быстро уничтожить все прибрежное судоходство и навязать русским определенную тактику, вынудив их удерживать очень большие силы на суше, в то время как одиночные союзные пароходы практически безнаказанно рейдерствовали, разрушая военную и гражданскую инфраструктуры вдоль побережья, но не ввязывались при этом в крупные бои на суше, ограничиваясь только малыми десантными операциями.

Глядя ретроспективно, можно утверждать, что в случае с падением обороны Керчи и Еникале налицо очевидная некомпетентность российского верховного командования в использовании имевшихся военных сил и средств. Накануне нападения русские войска были распылены по большой территории в ущерб наиболее вероятному месту высадки экспедиционных сил, что не позволило им 12(24) мая 1855 года нанести союзникам какого-либо ущерба. Более того, благодаря информации, собранной английской разведкой, русские позиции в окрестностях Керчи были до такой степени хорошо изучены, что лишь послужили дополнительным «приглашением» к нападению. Пятнадцать месяцев подготовки Керченского полуострова к обороне оказались напрасной тратой времени и больших денежных средств, поскольку ни одна из задуманных царскими генералами мер так и не была реализована должным образом. В то же время можно сказать, что войска под командованием генерал-лейтенанта фон Врангеля еще достаточно легко отделались, и лишь недостаточная инициативность союзников (прежде всего — пассивность французского командования) уберегла русских от куда более тяжелых потерь и катастрофы окружения, неизбежных при сценарии с высадкой больших экспедиционных сил у Феодосии и марш-броске на Арабат.

В свою очередь неприятельский военно-морской флот использовал практически все доступные возможности и преимущества — в первую очередь союзники добились ликвидации Керченского отряда судов, который действовал безынициативно и только в соответствии с получаемыми от сухопутного командования предписаниями. Контр-адмирал Вульф совершенно не рассматривал такие варианты действий, как спасение самих пароходов, бой в Арабатском заливе под прикрытием крепостных орудий или же снятие с кораблей столь дефицитной на суше дальнобойной артиллерии. Во-вторых, используя военно-морское превосходство, агрессоры устроили полную «зачистку» Азовского моря от каботажных судов, а вместе с ними сожгли всю инфраструктуру вдоль беззащитного побережья, надолго нарушив систему русской военной и торговой логистики в этом районе. Установив контроль над морем, англичане и французы сразу же приступили к эксплуатации своего господства и, невзирая на навигационную сложность плавания в малоизученных и изобилующих мелями водах, на протяжении всего лета и осени 1855 года вели обстрелы существовавших и строившихся береговых укреплений, а также методично уничтожали запасы хлеба, фуража и объектов рыбного промысла.

Напомним в нескольких словах, каковы были главные результаты, достигнутые союзниками в ходе Азовской кампании:

1. Нарушение морского снабжения Крыма и осажденного Севастополя по Азовскому морю и по суше через Арабатскую стрелку. Организованная союзниками экспедиция положила начало морской блокаде всего полуострова, чем нанесла большой удар по основному — морскому — пути снабжения русских войск. В случае дальнейшего продолжения боевых действий вкупе с наступательными операциями на перекопском и арабатско-чонгарском направлениях этот успех мог быть развит далее, чтобы привести к полному окружению российской армии в Крыму.

Как свидетельствуют российские источники, стоимость доставки припасов для Крымской армии повысилась по сравнению с ценами мирного времени в пять, а по отдельным статьям даже в семь с половиной раз, что в итоге «парализовало продовольствие войск, ослабило жизненную силу армии и оказалось очень полезным для неприятелей»[1255].

2. Нанесение России большого экономического ущерба. За время боевых действий в Азовском море и в ходе оккупации Керченского полуострова неприятелем были захвачены или уничтожены огромные запасы продовольствия и фуража. Среди историков нет единого мнения в отношении оценки урона, нанесенного российской казне и экономике Приазовья в ходе летне-осенней кампании 1855 года, и в будущем изучение этой проблемы могло бы стать темой другого исследования: союзные военачальники и большинство зарубежных исследователей утверждают, что все уничтоженные в Керчи и в Приазовье припасы являлись казенной собственностью, даже находясь в амбаре какого-то отдельно взятого негоцианта. Такое умозаключение обосновывалось тем, что, по сведениям иностранцев, ранее хлеб уже был выкуплен государством для военных нужд. Отечественные историки и участники событий, напротив, сходятся во мнении, что все бремя финансовых потерь легло на русских и иностранных купцов, а также на местное население. Впрочем, последнее утверждение не столь однозначно — даже уничтожение противником частной собственности в конечном счете наносило урон казне, так как по окончании Крымской войны царское правительство было вынуждено взять на себя частичное возмещение потерь, понесенных ее подданными, будь то сожженные запасы хлеба и фуража или затопленные купеческие суда.

Серьезным систематическим разрушениям были подвергнуты и сами приморские города — лучше всего о степени разорения Керчи, Таганрога, Бердянска, Геническа и Ейска свидетельствуют принятые соответствующими градоначальствами и губерниями масштабные программы по их послевоенному восстановлению.

3. Азовская кампания не вынудила русских снять регулярные войска с основного, севастопольского направления. Тем не менее после «самоубийства» Черноморского флота и Керченского отряда судов контроль над морем полностью перешел к противнику. Не зная направления удара англо-французов, на этом протяженном театре боевых действий — в районе Керченского полуострова, Чонгарского моста и Геническа, для обороны гирл Дона и вдоль всего побережья Азовского моря — русские были вынуждены рассредоточить и удерживать очень значительные силы донских, азовских и черноморских казачьих войск, а с осени 1855 года туда начали прибывать дружины Государственного подвижного ополчения.

Численность неприятельского оккупационного контингента на территории Керченского полуострова сильно колебалась: в начале июня 1855 года — 7 с половиной тысяч нижних чинов, в августе — 12 с половиной тысяч, а после прибытия войск под командованием генерала Вивиана — около 25 тысяч. В то же время можно смело утверждать, что с весны, на протяжении всей второй половины 1855 года и вплоть до весны 1856-го русским приходилось держать в указанных выше местах гораздо большее количество сухопутных сил.

Хотя союзники и не добились в Керчи и Приазовье никаких громких побед, но в тяжелый период решающих сражений на Крымском полуострове оборона берегов Приазовья обошлась для России слишком дорого и отняла от действующей армии по меньшей мере 30 тысяч казаков, что противоречит утверждению князя Горчакова о нежелании «отвлекать» силы для защиты прохода в Азовское море. Если же прибавить к этому числу 26 дружин Государственного подвижного ополчения первого призыва, успевших присоединиться к Ростовскому, Таганрогскому, Геническому и Керченскому отрядам до окончания войны, то общая численность русских иррегулярных войск в этом районе превышала 50 тысяч нижних чинов.

4. Неудачи российской армии на Керченском полуострове, а также тотальное разорение богатого побережья Азовского моря имели несомненное деморализующее воздействие. В 1855 году местное население полностью покинуло не только оккупированную Керчь, но и неоккупированный Бердянск, а также в значительной степени выехало за пределы Геническа и Таганрога. В этом же контексте следует отметить широкомасштабный коллаборационизм нерусского (прежде всего — татарского) населения как на оккупированной части Керченского полуострова, так и на незанятых противником территориях.

В то же время, подводя итог и заканчивая анализ первоисточников, мы не можем согласиться с мнением большинства иностранных историков, утверждающих, что именно Азовская кампания решила судьбу Севастополя. Убытки, нанесенные «летучей эскадрой» российской казне и местному населению, сыграли определенную роль в ухудшении снабжения российской армии в Крыму, но стали ощутимо действовать только к концу 1855 года, т. е. уже после падения Севастополя. Как свидетельствуют многочисленные донесения, полученные английской и французской разведслужбами в Крыму от своей агентуры, российская армия на полуострове не испытывала острого дефицита провианта и фуража, а после взятия Карса моральный дух армии даже значительно повысился. Тем не менее начиная примерно с января 1856 года ситуация резко изменилась к худшему. В частности, полковник французской разведки Десен и глава британской военной разведки Джексон докладывали своим верховным главнокомандующим о полном выводе русской кавалерии с полуострова, об уменьшении рациона питания (дневной паек сухарей русского солдата уменьшился почти в 2 раза), о нехватке одежды, шестимесячной задержке жалованья, попрошайничестве среди многих солдат и остром дефиците фуража — от Мекензиевых гор до Перекопа совершенно не было сена[1256].

Следует признать, что своей самой главной цели — быстрого падения осажденной крепости — посредством этой операции союзникам добиться не удалось. Все проблемы со снабжением войск в русской крепости, которые действительно имели место, были обусловлены целым рядом иных причин. К их числу следует прежде всего отнести несовершенство самой системы логистики, полнейшее безучастие военного министерства в Санкт-Петербурге, злоупотребления и воровство военного интендантства, попустительство генералов в Крыму, и все же в меньшей степени это можно рассматривать как итог предпринятой союзниками Керченской экспедиции и их вторжения в Азовское море. Более того, даже после отступления из южной части Севастополя царское правительство готовилось к дальнейшей борьбе за полуостров любой ценой, а император Александр II посетил зону боевых действий — Крым, Одессу и Николаев. Как справедливо подчеркивает американский исследователь Джон Кертисс, исход войны был решен вовсе не Азовской кампанией, а поражением России на дипломатическом поле боя и опасением выступления Австрии, Пруссии, Швеции и Дании на стороне союзной коалиции[1257]. Вопреки тому, что русские войска и без того стояли в Бессарабии на случай возможного вступления в войну Австрии, Россия точно была не в состоянии вести полномасштабные боевые действия натри или четыре фронта.

Несмотря на свои ранние достижения в мае 1855 года, оккупировав Керченский полуостров и установив контроль над проливом и Азовским морем, англичане и французы не смогли развить дальнейший успех и перерезать остальные пути поставок провианта в Крым. Сивашская и Донская экспедиции не состоялись из-за отсутствия у союзников времени на разработку и постройку специальных мелкосидящих и вооруженных плоскодонных судов, необходимых для этой цели. Сухопутные операции по захвату Перекопа и Арабата также не были предприняты прежде всего из-за нежелания французов — после падения Севастополя император Наполеон III уже реализовал свои амбиции и, в отличие от англичан, считал войну оконченной.

Фактически с того момента, как планы по уничтожению Чонгарского моста были отложены в долгий ящик, варварские обстрелы мирных деревень и препятствие восстановлению русскими морских коммуникаций и прибрежной инфраструктуры стали для англичан самоцелью всей оставшейся части Крымской войны на Азовском море. Значит, с приходом зимы и уходом соединения пароходов из внутренней части моря налицо вырисовалась ненужность удержания Керченского полуострова.

Мнение о бессмысленности этой позиции высказывал даже генерал Вивиан, командовавший Турецким контингентом: «Оккупация Керчи с военной точки зрения представляется излишней (The occupation of Kertch, in a military point of view, would appear to be unnecessary)»: в качестве варианта рассматривалась возможность сохранения войск только в Еникале и на Павловском мысе, поскольку этого было более чем достаточно для удержания контроля над Керченским проливом[1258]. В стратегическом отношении ценность всей оккупированной территории оставалась только в качестве дополнительного предмета торга на предстоящих мирных переговорах или как форпост для уже маловероятного наступления на Арабат.

Таким образом, операция по захвату Керченского полуострова и боевые действия в Азовском море не стали решающими событиями летней кампании 1855 года.

То, что иностранные авторы относят Азовскую кампанию к числу своих военно-морских побед в Крымской войне, вполне справедливо. Но как бы печальны ни были для России ее итоги, разве меркнет от этого подвиг простых русских солдат, казаков и ополченцев? Участники событий с английской и французской сторон признали, что Таганрог, Арабатская крепость, а осенью 1855 года и Ейск оказали самые достойные попытки сопротивления. Русские города, не уступившие противнику, несмотря на массированные обстрелы из новейших дальнобойных орудий пароходов, продемонстрировали величие русского духа и неустрашимость их защитников.

Самой большой удачей, пусть и благодаря случайности, непогоде или ошибке британских моряков, было взятие донскими казаками канонерской лодки «Джаспер». Об этом конфузе англичан и захвате «варварами» трофеев, в том числе флага Королевского военно-морского флота и секретных сигнальных книг, написала вся пресса «цивилизованной Европы»! Едва ли можно сегодня представить чувства, охватившие непосредственных участников событий в тот момент, когда они поднялись на борт вражеского парохода, а также восторг самих таганрожцев, после того как захваченные трофеи были привезены на всеобщее обозрение в город. Благодаря потере англичанами боевого корабля Таганрог не только продемонстрировал свою значимость перед властями, но и дал ответ своему давнему конкуренту — Одессе. Осуществились, таким образом, честолюбивые планы таганрожцев, мечтавших: «В Одессе взяли Тигра[1259], а нам хоть бы взять собаку»[1260].

Не подлежит никакому сомнению то, что в 1855 году гражданское население Приазовья, части русском армии, казачества и государственного подвижного ополчения внесли свой весьма ощутимый вклад в дело защиты Отечества, оказав сопротивление сильному и технически лучше оснащенному противнику.

В то же время, помня о героических подвигах, отечественным историкам не следует умалчивать о причинах целой череды неудач в Крымскую войну. «Надо отдать справедливость героям, награждать и ценить их заслуги, но нельзя возводить в культ эпоху, характерной чертой которой были военная отсталость и военное невежество. Именно за таким культом пропадают те причины, которые привели к этим поражениям, и тем самым устраняется возможность ясного сознания и устранения этих причин», — говорит русский военно-морской историк Н. Л. Кладо[1261].

ГАКК — Государственный архив Краснодарского края (Краснодар)

ГАРК — Государственный архив Республики Крым (Симферополь)

ГАРО — Государственный архив Ростовской области (Ростов-на-Дону)

ГАРФ — Государственный архив Российской Федерации (Москва)

МКМ — Мариупольский краеведческий музей (Мариуполь)

РГАВМФ — Российский государственный архив Военно-морского флота (Санкт-Петербург)

РГБ — Российская государственная библиотека (Москва)

РГВИА — Российский государственный военно-исторический архив (Москва)

РГИА — Российский государственный исторический архив (Санкт-Петербург)

РНБ — Российская национальная библиотека (Санкт-Петербург)

BnF — Bibliothèque nationale de France (Французская национальная библиотека, Париж)

NAM — National Army Museum (Национальный музей армии, Лондон)

NLS — National Library of Scotland (Национальная библиотека Шотландии, Эдинбург)

TNA — The National Archives (Британский национальный архив, Лондон)

1. ГАКК. Ф. 254. Оп. 1. Д. 867, 880, 914, 916, 949, 960, 976, 1002, 1028, 1037, 1038, 1040.

2. ГАКК. Ф. 260. Оп. 1. Д. 584, 1266, 1710, 1964, 1965, 1966, 2152а, 2302, 2315, 2329, 2353, 2444.

3. ГАКК. Ф. 638. Оп. 1. Д. 395.

4. ГАРК. Ф. 162. Оп. 2. Д. 85.

5. ГАРО. Ф. 46. Оп. 1. Д. 619.

6. ГАРО. Ф. 344. Оп. 1. Д. 605, 776.

7. ГАРО. Ф. 552. Оп. 1. Д. 50.

8. ГАРО. Ф. 579. Оп. 1. Д. 287, 326, 488.

9. ГАРО. Ф. 697. Оп. 2. Д. 76.

10. ГАРФ. Ф. 792. Оп. 1. Д. 10.

11. ГАРФ. Ф. 1172. Оп. 1. Д. 11.

12. МКМ. Д. 3501, 502-д.

13. РГАВМФ. Ф. 8. Оп. 4. Д. 75.

14. РГАВМФ. Ф. 116. Оп. 1. Д. 1.

15. РГАВМФ. Ф. 243. Оп. 1–2. Д 5698, 5721, 5724, 6113.

16. РГАВМФ. Ф. 315. Оп. 2. Д. 368.

17. РГАВМФ. Ф. 327. Оп. 1. Д. 2468, 3354.

18. РГАВМФ. Ф. 870. Оп. 2. Д. 524, 526, 530, 534, 552.

19. РГАВМФ. Ф. 1049. Оп. 1. Д. 700.

20. РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Т. 7. Д. 22231, 22355, 22759.

21. РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Т. 46. Ч. 1. Д. 1041.

22. РГВИА. Ф. 349. Оп. 3. Д. 1475, 1476.

23. РГВИА. Ф. 349. Оп. 12. Д 770, 771, 772, 773, 4744, 4754, 4765, 4766, 4768, 4769, 4770, 4771, 4778.

24. РГВИА. Ф. 349. Оп. 18. Д. 105, 122.

25. РГВИА. Ф. 349. Оп. 39. Д. 51, 104, 105,108, 111, 112, 128.

26. РГВИА. Ф. 349. Оп. 40. Д. 1942, 1947, 1948.

27. РГВИА. Ф. 349. Оп. 45. Д. 1684.

28. РГВИА. Ф. 481. Оп. 1. Д. 38.

29. РГВИА. Ф. 827. Оп. 1. Д 3955-а, 4244.

30. РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. (ВУА — военно-ученый архив). Д. 5591, 5601, 5663, 5673, 5678, 5737, 5741, 5763, 5780, 5781, 5785, 5786, 5794, 5797, 5800, 5801, 5802, 5805, 5807, 5811, 5877, 5886, 5891, 5912, 5936, 6029, 6072, 6073, 6077, 6078, 22908, 22909, 22911, 22912, 22914, 22916.

31. РГВИА. Ф. 9196. Оп. 3/247. Св. 39. Д. 149.

32. РГВИА. Ф. 9196. Оп. 12/271. Св. 5. Д. 43.

33. РГВИА. Ф. 9196. Оп. 18/281. Св. 2. Д. 23.

34. РГВИА. Ф. 9196. Оп. 19/282. Св. 3. Д. 3. Св. 4. Д. 21. Св. 6. Д. 46. Св. 12. Д. 44. Св. 12. Д. 51.

35. РГВИА. Ф. 9196. Оп. 21/284. Св. 2. Д. 2б.

36. РГВИА. Ф. 9198. Оп. 6/264. Св. 14. Д. 9.

37. РГИА. Ф. 733. Оп. 78. Д. 781.

38. РГИА. Ф. 1268. Оп. 8. Д. 203, 295.

39. РГИА. Ф. 1281. Оп. 6. Д. 92.

40. Archives Nationales — LEONORE, Dossiers: LH/1317/51, LH/1396/61, LH/1649/21, LH/597/30, LH/183/48, LH/768/43.

41. BnF — Département des cartes et plans: GE CC-400, GE CC-2306.

42. BL — 183/(1-19), ADD MS 57692, 1.d.13.

43. TNA. ADM 50/264, ADM 53/4881, ADM 53/4882, ADM 53/5165, ADM 53/5409, ADM 53/5410, ADM 53/5465, ADM 53/5569, ADM 53/5619, ADM 53/5642, ADM 53/5662, ADM 53/5689, ADM 53/6111, ADM 53/6178, ADM 53/6220, ADM 53/6227, ADM 53/6274, ADM 53/6275, ADM 53/7096, ADM 171/25, ADM 196/37, ADM 344/830.

44. TNA. FO 519/208, FO 925/3519, FO925/3543, FO 925/3470.

45. TNA. HO 45/5811.

46. TNA. MPH 1/1133.

47. TNA. MR 1/191.

48. TNA. PRO 22/68/3.

49. TNA. TS 18/42, TS 45/143, TS 45/165, TS 45/179.

50. TNA. WO 33/2A/16, WO 78/1028, WO 78/1030, WO 78/1031, WO 78/1078, WO 78/5664, WO 98/3/7.

51. NAM. Raglan Papers/6807-301, 6807–2885.

52. NAM. Codrington Papers/196807-380-32, 196807-380-36.

53. NLS. MS 1850, MS 1851.

1. Гордин Я. А. Николай I без ретуши. СПб.: ТИД Амфора, 2013.

2. Казачество юга России в Крымской войне 1853–1856 гг.: сборник документов / отв. ред. А. В. Венков. Ростов-н/Д.: изд-во ЮНЦ РАН, 2017.

3. Капитонов Б. С. Аксайская судоверфь в Крымскую войну 1853–1856 гг. Ростов-н/Д.: Печатный двор, 2012.

4. Коломойцев А. Г. Документы об обороне Таганрога и окрестного побережья в 1855 году // Краеведческие записки. Вып. 1. Таганрог: Таганрогский краеведческий музей, 1957.

5. Мастерова Н. И., Селецкий Я. Г. Наш край. Документы по истории Донской области XVIII — начало XX века. Ростов-н/Д.: Типография им. Калинина, 1964.

6. Миргородский А. В. Оборона Таганрога и Приазовья во время Крымской войны. Иностранные документы и материалы по Азовской экспедиции 1855 года. Таганрог: ИП Кравцов В. А., 2014.

7. Сборник известий, относящихся до настоящей войны, издаваемый с Высочайшего соизволения Н. Путиловым. Кн. X. СПб.: тип. Э. Веймара, 1854.

8. Сборник известий, относящихся до настоящей войны, издаваемый с Высочайшего соизволения Н. Путиловым. Отдел IV. Приложения. Кн. XIII–XXIV. СПб.: тип. Э. Веймара, 1856.

9. Собрание донесений о военных действиях и дипломатических бумаг и и актов, относящихся до войны 1853, 1854, 1855 и 1856 годов. СПб.: Военная типография, 1858.

10. Сборник рукописей, представленных Его Императорскому Высочеству государю наследнику цесаревичу о севастопольской обороне севастопольцами. Т. 3. СПб.: Тип. и лит. А. Траншеля, 1873.

11. Accounts and Papers: Navy. Session 31 January — 29 July 1856. Vol. XLI. The House of Commons, 1856.

12. An Account Showing the Receipt and the Expenditure of Naval Prize, Bounty, Salvage, and other Monies, between 1st April 1855 and 31st March 1856. The House of Commons, 1856.

13. Bonner-Smith D. The Russian War, 1855. Baltic. Official Correspondence. (Publications of the Navy Records Society, Vol. LXXXIV.) L.: The Ballantine Press, 1944.

14. Bonner-Smith D. & Dewar A. C. The Russian War, 1854. Baltic and Black Sea. Official Correspondence. (Publications of the Navy Records Society, Vol. LXXXIII.) L.: The Ballantine Press, 1943.

15. Dewar A. C. The Russian War, 1855. Black Sea. Official Correspondence. (Publications of the Navy Records Society, Vol. LXXXV.) L.: The Ballantine Press, 1945.

16. Duckers P., Mitchell N. The Azoff Campaign 1855. Shrewsbury: Kingwood Books, 1996.

17. Grehan John, Mace Martin. British Battles of the Crimean Wars 1854–1856: Despatches from the Front. Barnsley: Pen & Sword Military, 2014.

18. The Panmure Papers / еd. by Sir G. Douglas and Sir G. D. Ramsay. Vol. I–II. L.: Hodder & Stoughton, 1908.

19. Papers on Subjects Connected with the Duties of the Corps of Royal Engineers. Contributed by officers of the Royal Engineers and East India Engineers. Vol. VIII. Woolwich: W. P. Jackson, 1859.

20. Sammlung officieller Actenstucke in Bezug auf Schiffahrt und Handel in Kriegszeiten. Hamburg: Heroldische Buchhanlung, 1855.

21. Sayer F. Despatches and Papers Relative to the Campaign in Turkey, Asia Minor, and the Crimea: During the War With Russia in 1854, 1855, 1856. L.: Harrison and Sons, 1857.

1. Веселаго Ф. Ф. Список русских военных судов с 1668 по 1860 год. СПб.: Типография морского министерства, 1872.

2. Манганари Е. П. Атлас Черного моря. Гидрографическое черноморское депо, 1841.

3. Мельницкий В. П. Русский коммерческий флот по 1-е января 1858 года: по офиц. источникам. СПб.: тип. Мор. м-ва, 1859.

4. Новороссийский календарь на 1855 год, издаваемый от Ришельевскаго лицея. Одесса: Городская типография, 1854.

5. Общий морской список. СПб.: Типография Морского министерства, 18971900. Ч. IX–XII.

6. Памятная книжка для Екатеринославской губернии на 1860 год. Екатеринослав: Типография губернского правления, 1860.

7. Список майорам по старшинству. СПб.: Военная типография, 1856.

8. Список подполковникам по старшинству. СПб.: Военная типография, 1855.

9. Список полковникам по старшинству. СПб.: Военная типография, 1855.

10. Список полковникам по старшинству. СПб.: Военная типография, 1856.

11. Список генералам по старшинству. СПб.: Военная типография, 1855.

12. Список генералам по старшинству. СПб.: Военная типография, 1856.

13. Столетие Военного министерства. 1802–1902. Т. III. Отд. V. Затворницкий Н. М. Указатель биографических сведений, архивных и литературных материалов, касающихся чинов общего состава по канцелярии Военного министерства с 1802 по 1902 гг. включительно. СПб.: Т-во Р. Голике и А. Вильборг, 1909.

14. Столетие Военного министерства. 1802–1902. Императорская главная квартира. История государевой свиты. Царствование Императора Александра II. Т. II Кн. IV. СПб.: Т-во Р. Голике и А. Вильборг, 1914.

15. Столетие Военного министерства. 1802–1902. Восточная война 1853-56 гг. Очерк развития и деятельности военно-медицинского ведомства в царствования императоров Александра II, Александра III и Николая II. Т. VIII. Ч. IV. СПб.: типография М. О. Вольфа, 1911.

16. Энциклопедия Таганрога. 2-е изд. / гл. редактор В. И. Тимошенко. Ростов-н/Д.: Ростиздат, 2003.

17. Annuaire-almanach du commerce, de l’industrie, de la magistrature et de l’administration. 1854. Paris: Firmin Didot et Bottin réunis, 1854.

18. Annuaire militaire de l'Empire Français pour l'année 1855. Strasbourg: Berger-Levrault, 1855.

19. Durassier Édouard. Aide-mémoire de l’officier de marine. Paris: L. Baudoin, 1888.

20. État du personnel de la marine et des colonies / Ministère de la marine et des colonies. Paris: Impr. Royale, 1844.

21. Gröner Erich. Die deutsche Kriegsschiffe 1815–1945, Band I. München: J. F. Lehmanns Verlag, 1966.

22. Hart H. G. The New Annual Army List for 1853. L.: John Murray, 1853.

23. Hart H. G. The New Annual Army List, and Militia List for 1858. L.: John Murray, 1858.

24. Henrichs P. Annuaire universel diplomatique, consulaire et commercial pour 1847. Paris: J. Frey, 1847.

25. Meschinet de Richemond L. M. Marins rochelais, notes biographiques. Niort: G. Clouzot, 1906.

26. Monbrion M. Dictionnaire universel du commerce, de la banque et des manufactures. T. 2 (H-Z). Paris: Pillet Aine, 1841.

27. The Navy List (to December 1868). L.: John Murray, 1869.

28. O'Byrne W. R. A. Naval Biographical Dictionary: Comprising the Life and Services of Every Living Officer in Her Majesty's Navy, from the Rank of Admiral of the Fleet to that of Lieutenant, Inclusive. L.: John Murray, 1849.

29. Russell J. Scott. The Modern System of Naval Architecture. L.: Day & Sons, Lithographers; Strangeways & Walden, Printers, 1865.

30. Toomey T.E. Victoria Cross 1854–1889: and how won. L.: Alfred Boot & Son, 1889.

31. Tréfeu Étienne. Nos marins: vice-amiraux, contre-amiraux, officers généraux des troupes de la marine et des corps entretenus. Paris: Berger-Levrault, 1888.

32. Vsevolojsky N. S. Dictionnaire géographique-historique de l’Empire de Russie. Deuxième édition. M.: Imprimerie d’Auguste Semen, 1823.

33. Winfield Rif. British Warships in the Age of Sail 1817–1863: Design, Construction & Fates. L.: Seaforth Publishing, 2014.

34. Winfield Rif, Roberts Stephen. French Warships in the Age of Sail 1786–1861: Design, Construction & Fates. L.: Seaforth Publishing, 2015.

1. Арбузов Е. Воспоминания о кампании на Крымском полуострове в 1854 и 1855 годах // Военный сборник. 1874. Т. XCVI. № 4.

2. Бельцев Н. В. Ейск — первые испытания. Типография филиала КВВАУ, 1996.

3. Бестужев И. В. Крымская война 1853–1856 гг. М.: Издательство Академии наук СССР, 1956.

4. Богданович М. И. Восточная война 1853–1856 годов. Т. III. СПб.: Типография Ф. Сущинскаго, 1876.

5. Бровкович Д. А., Иноземцев Г. А., Корчин М. Н. Таганрог. Историко-экономический очерк. Ростов-н/Д.: Ростовское областное книгоиздательство, 1948.

6. Быковская Н. В. Крымская война и ее влияние на экономику Керчь-Еникальского градоначальства // Восточная (Крымская) война 1853–1856 годов: новые материалы и новое осмысление. Т. 2. Симферополь: Крымский архив, 2005.

7. Гребенщикова Г. А. Черноморский флот перед Крымской войной 1853–1856 годов. Геополитика и стратегия. СПб.: М. А. Леонов, 2003.

8. Гривель Ришильд. О морской войне до новейших изобретений и после них. Атака и оборона берегов и портов. Война в открытом море. СПб.: Типография Морского Министерства, 1871.

9. Григорян М. Е., Решетников В. К. Таганрог. История архитектуры и градостроительства конца XVII — начала XX века. Ростов-н/Д.: Омега-Принт, 2013.

10. Демидов А. Путешествие в южную Россию и Крым, через Венгрию, Валахию и Молдавию, совершенное в 1837 году Анатолием Демидовым. М.: Типография Александра Семена, 1853.

11. Дидух О. В. Участие Донских казаков в Крымской войне 1853–1856 годов: дис… канд. ист. наук. Ростов-н/Д., 2006.

12. Дубровин В. М. Керченские ключи Ростова-на-Дону // Military Крым. Симферополь. 2010. № 17.

13. Дубровин Н. Ф. Восточная война 1853–1856 годов: обзор событий по поводу сочинения М. И. Богдановича. СПб.: Типография Императорской Академии наук, 1878.

14. Дубровин Н. Ф. История Крымской войны и обороны Севастополя. Т. 3. СПб.: Тип. т-ва «Обществ. польза», 1900.

15. Зайончковский А. М. Восточная война. 1853–1856. Т. I. СПб.: Экспедиция заготовления государственных бумаг, 1908.

16. Затлер Ф. К. Записки о продовольствии войск в военное время. СПб.: Типография торгового дома Струговщикова, Похитовова и Водова, 1860. Ч. 1.

17. Зенкевич Х. Х. Керчь в прошедшем и настоящем: Историко-археологический и географический очерк. Керчь: Скоропечатная типо-литография Х. Н. Лаго и Ко, 1894.

18. Историческое описание одежды и вооружения Российских войск, с рисунками, составленное по высочайшему повелению. Т. XIX. СПб.: Военная типография, 1861.

19. История донского казачества: учебник. Ростов н/Д.: Издательство ЮФУ, 2008.

20. Карпов А. Н., Коган В. Г. Азовский флот и флотилии. Таганрог: Сфинкс, 1994.

21. Керченская старина: сборник статей / ред. — сост. Н. В. Быковская, Н. В. Небожаева, В. Ф. Санжаровец. Симферополь: Бизнес-информ, 2015. Вып. I.

22. Краснов И. И. Оборона Таганрога и берегов Азовского моря в 1855 году. СПб.: Типография штаба отдельного корпуса внутренней стражи, 1862.

23. Краснов Н. И. Военное обозрение земли Донскаго войска / составил генерального штаба полковник Краснов. СПб.: Военная типография, 1870.

24. Краснов Н. И. Материалы для военной географии и военной статистики России: военное обозрение земли Войска Донского / составлено Генерального Штаба штабс-капитаном Н. Красновым. СПб., 1863.

25. Кривопалов А. А. Фельдмаршал И. Ф. Паскевич и русская стратегия в 1848–1856 гг. М.: Русский фонд содействия образованию и науке, 2019.

26. Крым в войнах России: материалы Всероссийской научной конференции (Ростов-на-Дону, 19–21 октября 2015 г.) / отв. ред. акад. Г. Г. Матишов. Ростов-н/Д.: Изд-во ЮНЦ РАН, 2015.

27. Крым, с Севастополем, Балаклавою и другими его городами: С описанием рек, озер, гор и долин; с его историею, жителями, их нравами и образом жизни. СПб.: Тип. Э. Веймара, 1855.

28. Леонтьев К. Н. Собрание сочинений. Т. 9. СПб.: Русское книжное товарищество «Деятель», 1913.

29. Лунин Б. В. Героическая оборона г. Таганрога в 1855 г. Ростов-н/Д.: Ростиздат, 1938.

30. Мариуполь и его окрестности: отчет об учеб. экскурсиях Мариупол. Александров. гимназии. Мариуполь: изд. Д. Ал. Хараджаева, 1892.

31. Маркевич А. И. Таврическая губерния во время Крымской войны: по архивным материалам. Симферополь: Типография Таврического Губернского Земства, 1905.

32. Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения. Т. IX. М.: Партийное издательство, 1933.

33. Миргородский А. В. Гибель «Джаспера» (1855 г.) // Military Крым. Симферополь. 2016. № 4(29). С. 3–11.

34. Миргородский А. В. Карета, проложившая путь Королевскому флоту // Military Крым. Симферополь. 2017. № 3(33). С. 29–32.

35. Миргородский А. В. Керченская ловушка // ^^^гуКрым. Симферополь. 2017. № 2(32). С. 3–8.

36. Ногин И. Краткий исторический очерк Донского края: пособие для воспитанников Новочеркасской учительской семинарии. Новочеркасск: Литография наследников Соколова, 1914.

37. Орехова Л. А., Орехов В. В., Первых Д. К., Орехов Д. В. Крымская Илиада. Крымская (Восточная) война 1853–1856 годов глазами современников: литература, архивы, пресса. 2-е изд. Симферополь: СГТ, 2010.

38. Павлова С. Е. Эпизоды и участники Крымской войны в Геническе. 1854–1856 гг. Геническ: ЧП Козин А. Э., 2004.

39. Петров М. А. Морская оборона берегов в опыте последних войн России. Л.: Военная тип. Управления делами НКВМ и РВС СССР, 1927.

40. Петров М. А. Обзор главнейших кампаний и сражений парового флота в связи с эволюцией военно-морского искусства. Л.: РИО В.-Морских сил РККА, 1927.

41. Покровский М. В. Из истории адыгов в конце XVIII — первой половине XIX века: Социально-экономические очерки. Краснодар: Краснодарское книжное издательство, 1989.

42. Рассел У. Британская экспедиция в Крым. М.: Принципиум, 2014.

43. Сергеев-Ценский С. Н. Севастопольская страда: эпопея в 3 томах. Т. 3. М.: Художественная литература, 1940.

44. Смолин Н. Н. Дружины Государственного Подвижного ополчения // Русский сборник: исследования по истории России. М., 2009. Т. VII. С. 325–366.

45. Соловьев Н. И. Скорбные листы Крымской кампании // Русский вестник. 1872. Т. 101. № 9.

46. Стародубцев В. М. Укрепленный лагерь французов в Керчи // Восточная (Крымская) война 1853–1856 годов: новые материалы и новое осмысление. Т. 1. Симферополь: Крымский архив, 2005.

47. Степаненко С. А. Военные флотилии времен Крымской войны. Азовская и Сивашская гребные флотилии и их участие в обороне Приазовья в 1855 г. // Крым и южные рубежи России: сб. науч. статей / отв. ред. С. И. Лукьяшко. Ростов-н/Д.: изд-во ЮНЦ РАН, 2017. С. 56–107.

48. Степаненко С. А. Донские укрепления во время Крымской войны и их роль в обороне Нижнего Дона в 1855–1856 гг. // Фортовед. 2016. № 8. С. 2–16.

49. Степаненко С. А. Крымская война. Таганрогский бой 22 мая 1855 г.: стереотипы, реалии, противоречия // Крым — связующее звено и неприступный форпост на стыке империй: сб. науч. статей / отв. ред. Лукьяшко. Ростов-н/Д.: Изд-во ЮНЦ РАН, 2015. С. 109–125.

50. Степаненко С. А. Оборона станицы Петровской Азовскими казаками в 1855 г. // Крым в войнах России: материалы Всероссийской научной конференции (Ростов-на-Дону, 19–21 октября 2015 г.) / отв. ред. акад. Г. Г. Матишов. Ростов-н/Д.: Изд-во ЮНЦ РАН, 2015.

51. Сухомлин А. М. Лоция Азовского моря и Керчь-Еникальского залива. Николаев: Типография Черноморскаго Гидрографического Депо, 1854.

52. Тарле Е. В. Крымская война: в 2 т. М.: Издательство Академии наук СССР, 1950.

53. Тотлебен Э. И. Описание обороны г. Севастополя. Ч. II. Отд. I. СПб.: Тип. Н. Тиблена и Ко., 1868.

54. Федоров Ф. А. Азовское море, с его приморскими и портовыми городами, их жителями, промыслами и торговлей, внутри и вне России: с прил. карты Азов. моря / сост. Н. Зуев. СПб.: Тип. Королева и Ко, 1855.

55. Федотова А. К. Воспоминания о Крымской кампании и Севастопольской обороне. Занятие Керчи и Севастополя союзными войсками / сост. Н. И. Диаманди. Керчь: Типография «Южнаго Курьера», 1904.

56. Филевский П. П. История города Таганрога. Таганрог: Сфинкс, 1996.

57. Чернов П. Английские пушки у Донского музея (О судьбе артиллерийских орудий с корабля британского флота «Джаспер»). http://my-sedovo.narod.ru/PAVEL_CHERNOV.html

58. Чибисова С. П. «Город свой мы отстояли»: свидетельства казака Харитона Попова, участника обороны Таганрога в 1855 году // Донской временник. 2015. Дон. гос. публ. б-ка. Ростов-н/Д., 2014. Вып. 23. С. 188–198.

59. Шаманаев А. В. Утрата культурных памятников в ходе Крымской войны // Известия Уральского государственного университета. Сер. 2: Гуманитарные науки. 2013. № 4(120). С. 265–273.

60. Щербина Ф. А. История Кубанского казачьего войска. Т. II. Екатеринодар: Печатник, 1913.

61. Archaeologia, or, Miscellaneous tracts relating to antiquity published by the Society of Antiquaries of London. Vol. XXXIV. L.: J. B. Nichols & Son, 1852.

62. Ascherson Neal. The Black Sea: The Birthplace of Civilisation and Barbarism. N.Y.: Hill & Wang, 1995.

63. Atkins John Black. The Life of Sir William Howard Russell. The First Special Correspondent. Vol. I. L.: John Murray, Albemarble Street, 1911.

64. Bazancourt César Lecat. L’expedition de Crimée. La marine française dans la mer Noire et la Baltique. Chroniques maritimes de la guerre d’Orient. T. II. Paris: Librairie d’Amyot,1858.

65. Boulin Félix. Histoire complète de la guerre d’orient, depuis l’ambassade du Prince Menschikoff jusqu’au congrès de Paris. Paris: F. Cajani, 1856.

66. British Museum. Return to An Order of the Honourable The House of Commons, dated 16 June 1857.

67. Caillot A. Abrégé des Voyages modernes, réduit aux traits les plus curieux. T. 2. Paris: E. Dentu, 1834.

68. Calthorpe Somerset John Gough. Letters from Head-Quarters; or the Realities of the War in The Crimea. By an Officer on the Staff.» Vol. II. L.: John Murray, Albemarle Street, 1856.

69. Cassell’s Illustrated History of England (1820–1861). Vol. 4. Cassell, Petter, and Galpin, 1864.

70. Cavendish A. E. J. An Reisimeid Chataich. The 93rd Sutherland Highlanders now 2nd Bn. the Argyll and Sutherland Highlanders (Princess Louise's). 1799–1927. Privately published, 1928.

71. Cloué G. C. Renseignements Hydrographiques sur la Mer d'Azof — recueillis et rédigés par G C Cloué capitaine de Frégate, chevalier de l'ordre impérial de la Légion d'Honneur. Paris: Firmin Didot frères, fils et Cie, 1856.

72. Clowes William Laird. The Royal Navy: A History from the Earliest Times to the Present. Vol. VI. L.: Sampson Low, Marston and Company Limited, 1901.

73. Cobden Richard. What next and next? 4th ed. L.: James Ridgway, 1856.

74. Colburn’s United Service Magazine. Naval and Military Journal. 1855. Part III. L.: Hurst and Blackett, Publishers, 1855.

75. Colburn's United Service Magazine. Naval and Military Journal. 1868. Part I. L.: Hurst and Blackett, Publishers, 1868.

76. Corréard J. Guide maritime et stratégique dans la Mer Noire, la Mer d’Azof et sur le théâtre de la guerre d’Orient. Paris: J. Corréard, 1854.

77. Curtiss J. S. Russia's Crimean War. Durham, N. C.: Duke University Press, 1979.

78. Dalrymple J. C. Lines from my log-books. Edinburgh: D. Douglas, 1898.

79. De Damas Amédée. Souvenirs religieux et militaires de la Crimée. Paris: Jacques Lecoffre et Cie, 1857.

80. Dawson Anthony. Letters from the Light Brigade: The British Cavalry in the Crimean War. Pen & Sword Books Limited, 2014.

81. Démidoff Anatole. Voyage dans la Russie méridionale et la Crimée: par la Hongrie, la Valachie et la Moldavie. Paris: Ernest Bourdin, 1854.

82. Dodd G. Pictorial History of the Russian War 1854-5-6. Edinburg; L.: W. & R. Chambers, 1856.

83. Dubois de Montpéreux Frédéric. Voyage autour du Caucase, chez les Tcherkesses et les Abkhases, en Colchide, en Géorgie, en Arménie et en Crimée. T. V. Paris: Librairie de Gide, 1843.

84. Du Casse Albert. Précis historique des opérations militaires en Orient de mars 1854 à septembre 1855. Paris: E. Dentu, 1856.

85. Duckers Peter. The Crimean War at Sea: The Naval Campaigns Against Russia 1854-56. Pen & Sword Books Ltd, 2011.

86. Eardley-Wilmot Sydney Marow. Life of Vice-Admiral Edmund, Lord Lyons. L.: Sampson Low, Marston and Company, 1898.

87. Eardley-Wilmot Sydney Marow. The Development of Navies During the Last Half-Century. L.: Seeley and Co., Lmited, 1892.

88. Ewart John Alexander. The Story of a Soldier's Life, or Peace, War and Mutiny. L.: Sampson Low, Marston, Searle & Rivington, 1881.

89. Fouquier A. Annuaire historique universel ou Histoire politique pour 1855. Paris: Lebrum et Cie, Libraires, 1856.

90. Goldsmid F. J. Telegraph and travel,telegraphic communication between England and India. L.: Macmillan and Co., 1874.

91. Grehan John. The First VCs: The Stories Behind the First Victoria Crosses in the Crimean War and the Definition of Courage. Barnsley: Frontline Books, 2016.

92. Grivel Richild. La Guerre des Côtes. Attaque et défense des frontieres maritimes. Paris: J. Dumaine, 1864.

93. Grivel Richild. De la guerre maritime avant et depuis les nouvelles inventions: attaque et défense des côtes et des ports, guerre du large, étude historique et stratégique. Paris: A. Bertrand, 1869.

94. Guérin Léon. Histoire de la dernière Guerre de Russie (1853–1856) dans la mer Noire et la mer d’Azov dans la mer Baltique et la mer Blanche, et dans l’océan Pacifique. T. II. Paris: Dufour, Mulat et Boulanger, 1859.

95. Harris Stephen M. British military intelligence in the Crimean War, 1854–1856. — (Studies in intelligence). L.: Frank Cass Publishers, 1999.

96. Harthausen-Abbenburg August von. Etudes sur la situation intérieure, la vie nationale et les institutions rurales de la Russie. Vol. III. Paris: Librairie d’Amyot, 1853.

97. Hawley Robert Beaufoy, Ward Stephen George Peregrine. The Hawley letters: the letters of R. B. Hawley, 89th from the Crimea, December 1854 to August 1856. L.: Gale & Polden, 1970.

98. Heath Leopold George. Letters from the Black Sea during Crimean War, 1854–1855. L.: Richard Bentley and Sons, 1897.

99. Hibbert Cristopher. The Destruction of Lord Raglan. A tragedy of the Crimean War 1854-55. Boston: Little, Brown and Company, 1961.

100. Hildyard J. T. Historical Record of the 71st Regiment Highland Light Infantry, from its formation in 1777, under the title of the 73rd, or McLeod's Highlanders, up to the year 1876. L.: Harrison and Sons, 1876.

101. Hommaire de Hell A. Voyage dans les steppes de la mer Caspienne et dans la Russie méridionale. Paris: Imprimerie de Ch. Lahure et Cie, 1860.

102. Hommaire de Hell Xavier. Les Steppesde la mer Caspienne, le Caucase, la Crimée et la Russie méridionale. Voyage pittoresque, historique et scientifique. T. I. Paris: P. Bertrand, 1843.

103. Janet-Lange. Histoire de la guerre d’Orient. Paris: Gustave Barba, 1860.

104. Jones-Parry S. H. An Old Soldier's Memories. L.: Hurst and Blacket Limited, 1897.

105. The Journal of the British Archaeological Association. Vol. XIII. L.: J. R. Smith, 1857.

106. Jurien de La Gravière Edmond. La Marine d’aujour d’hui. Paris: Hachette et Cie, 1872.

107. Karttunen Marie-Louise. Making A Communal World. English Merchants In Imperial St. Petersburg. Helsinki: Helsinki University Printing House, 2004.

108. Kersauson de Pennendreff Joseph-Marie de. Histoire généalogique de la maison de Kersauson. Nantes: Impr. de V. Forest et E. Grimaud, 1886.

109. Kinglake A. W. The Invasion of The Crimea — Its Origin, and an Account of its Progress Down to the Death of Lord Raglan. Cheaper edition. Vol. IX. Edinburgh; L.: William Blackwood & Sons, 1901.

110. Koch K. H. E. Die Krim und Odessa: Reise-Erinnerungen aus dem Tagebuche des Karl Koch. Leipzig: Verlagsbuchhandlung C. B. Lorck, 1854.

111. Kraminski. Guerre à la Russie: précis statistique sur les armées et les flottes des puissances européennes belligérantes en Orient. Paris: Dépôt géographique, 1854.

112. Ladimir Jules, Arnoul Honoré. La guerre, histoire complète des operations militaires en Orient et dans la Baltique pendant les années 1853, 1854, 1855 et 1856. Paris: Librairie populaire des villes et des campagnes, 1856.

113. Lambert Andrew D. The Crimean War: British grand strategy against Russia, 1853–1856. 2nd edition. Ashgate, 2011.

114. Loir Maurice. La Marine Française. Paris: Librairie Hachette et Cie, 1893.

115. Louvier Patrick. Bachi-Bouzouks et Gentlemen: les troupes irrégulières anglo-ottomanes durant la guerre de Crimée (1854–1856) / Histoire socioculturelle des armées III. Guerre et société dans l’empire Ottoman et les Balkans. Cahier n° 30, 2007.

116. Lyon David, Winfield Rif. The Sail and Steam Navy List: All the Ships of the Royal Navy, 1815–1889. L.: Chatham Publishing, 2004.

117. Macpherson Duncan. Antiquities of Kertch, and researches in the Cimmerian Bosphorus; with remarks on the ethnological and physical history of the Crimea. L.: Smith, Elder & Co., 1857.

118. Milner T. The Crimea, Its Ancient and Modern history: the Khans, the Sultans, and the Czars. L.: Longman, Brown, Green and Longmans, 1855.

119. Mullois Isidore. Histoire populaire de la guerre d’Orient. Série 3 / par M. l’abbé Mullois, premier chapelain de la maison de l’Empereur. Paris: C. Dillet, 1856.

120. Nolan E. H. The Illustrated History of the War Against Russia. Vol. VI–VIII. L.: James S. Virtue, 1857.

121. Observations on the Turkish Contingent by a Field Officer of the Force. L.: Smith, Elder and Co., 1856.

122. Oliphant Laurence. The Russian Shores of the Black Sea in the Autumn of 1852. N.Y.: Redfield, 1854.

123. Oliphant Laurence. The Trans-Caucasian Campaign of the Turkish Army under Omer Pasha. Edinburg: William Blackwood and Sons, 1856.

124. Osborn Sherard. On the Geography of the Sea of Azov, the Putrid Sea, and adjacent Coasts // Journal of the Royal Geographical Society of London. 1857. Vol. 27.

125. Otway A. Autobiography and Journals of Admiral Lord Clarence Paget. L.: Chapman & Hall, 1896.

126. Pascal Adrien. Histoire de l’Armée et de tous les régiments depuis les premiers temps de la Monarchie jusqu’à nos jours. T. V. Paris: Dutertre, 1864.

127. Pick Eugène (de I'Isère). Les Pastes de la Guerre d'Orient. Histoire politique, militaire et maritime des campagnes de Crimée. Deuxième édition. Paris: Librairie napoléonienne des arts et de l'industrie, 1856.

128. Preston A., Major. Send a Gunboat: The Victorian Navy and Supremacy at Sea, 1854–1904. L.: Naval Institute Press, 2007.

129. Recherches sur les forces maritimes: marins et hommes de mer dans la guerre d’Orient, suivis de quelques mots sur les conditions d’une lutte avec l’Angleterre. Paris: E. Dentu, 1859.

130. Rousset Camille. Histoire de la guerre de Crimée. T. I–II. Paris: Hachette, 1878.

131. Russell William Howard Sir. The British expedition to the Crimea. L.: G. Routledge & Company, 1858.

132. Russell William Howard Sir. The War: from the landing at Gallipoli to the death of Lord Raglan. L.: G. Routledge & Company, 1855.

133. Russell William Howard Sir. The War: from the death of Lord Raglan to the evacuation of the Crimea. L.: G. Routledge & Co., 1856.

134. Rüstow W. Der Krieg gegen Rußland, politisch militärisch bearbeitet. I. Band. Zürich: Verlag von Friedrich Schultheß, 1855.

135. Şasmaz Musa. Longworth's Mission to Circassia in 1855 // Journal of Ottoman Studies (ОТАМ). 1999. № 10. P. 240–241.

136. Schnitzler Jean-Henri. Description De La Crimée: Surtout Au Point De Vue De Ses Lignes De Communication. Paris: Veuve Berger-Levrault et Fils, 1855.

137. Seymour Henry Danby. Russia on The Black Sea and Sea of Azof: being a narrative of travels in the Crimea and bordering provinces. L.: John Murray, 1855.

138. Simpson William, Brackenbury George. The Seat of War in The East. L.: Day & Son, 1902.

139. Slade Adolphus. Turkey and the Crimean War: a narrative of historical events by rear-admiral Sir Adolphus Slade, K. C. B. (Mushaver Pasha). L.: Smith, Elder and Co., 1867.

140. Stevenson Richard. Beatson's Mutiny: The Turbulent Career of a Victorian Soldier. L.; N.Y.: I. B. Tauris, 2015.

141. Taylor George Cavendish. Journal of Adventures with the British Army, from the Commencement of the War to the Taking of Sebastopol. Vol. II. L.: Hurst and Blackett Publishers, 1856.

142. Troude Onésime-Joachim. Batailles navales de la France. T. IV. Paris: Challamel ainé, 1867.

143. Vigneron Hippolyte. Précis critique et militaire de la guerre d’Orient. Paris: Imprimerie de L. Tinterlin et Cie., 1858.

144. Williams Hamilton. Britain's Naval Power — A Short History of the Growth of The British Navy. Part II. L.: Macmillan & Co., 1904.

145. Woestyn Eugène. Guerre d’Orient. Les victoires et conquêtes des armées alliées. Paris: Morris et Cie., 1856.

146. Yonge C. D. The History of the British Navy from the Earliest Period to the Present Time. Second Edition. Vol. III. L.: Richard Bentley, 1866.

1. Военный сборник. 1859. Т. VI. № 3.

2. Донская речь. 1887. № 65–66.

3. Донские войсковые ведомости. 1856. 25 января.

4. Морской сборник. Подшивка за 1855 г.

5. Морской сборник. Т. XXVIII. 1857. Март. № 3.

6. Московские ведомости. 1855. 21 июня. № 74.

7. Приазовская речь. Подшивка за 1909 г.

8. Русский архив. 1903. Т. 3. Вып.9. С. 83–86.

9. Русский инвалид. Подшивка за май-август, ноябрь 1855 г.

10. Северная пчела. Подшивка за 1855–1856 гг.

11. Advocate of Peace (1847–1884).Vol. 12. No. 2 (1856. FEBRUARY). Р. 23–24.

12. Augsburger Postzeitung. Подшивка за июль-декабрь 1855 г.

13. The Age. 1856. 16 May. Friday.

14. The Atlas. Подшивка за 1855 г.

15. Bentley's Miscellany. Vol. XXXVIII. L.: Richard Bentley, 1855.

16. Der Bothe für Tirol und Vorarlberg. Подшивка за 1855 г.

17. Cassell's Illustrated Family Paper. Vol. I. Подшивка за 1854 г.

18. Cassell's Illustrated Family Paper. Vol. II. Подшивка за 1855 г.

19. Cassell's Illustrated Family Paper. Vol. III. Подшивка за 1856 г.

20. The Cork Examiner. Подшивка за 1855 г.

21. Le Courrier de la Drôme et de l’Ardèche. Подшивка за 1855 г.

22. Courrier du Grand Duché de Luxembourg. Подшивка за 1855 г.

23. The Christian Times. Подшивка за 1855 г.

24. The Daily News. Подшивка за 1855–1856 гг.

25. Derry Journal. Подшивка за 1855–1856 гг.

26. The Derbyshire Courier. Подшивка за 1855 г.

27. The Edinburgh Gazette. Подшивка за 1855 г.

28. Evening Mail. Подшивка за 1855 г.

29. Extrait du Moniteur Universel. Подшивка за июль-август 1855 г.

30. The Glasgow Herald. Подшивка за 1855–1856 гг.

31. The Hampshire Advertiser. Подшивка за 1855–1856 гг.

32. The Hereford Times. Подшивка за 1855–1856 гг.

33. John O'Groat Journal. Подшивка за 1855 г.

34. Journal des debats politiques et litteraires. Подшивка за 1855–1856 гг.

35. Journal de Constantinople. Echo de l’Orient. Подшивка за 1855–1856 гг.

36. Journal de Toulouse. Подшивка за 1855 г.

37. The Illustrated London News. Подшивка за 1855 г.

38. The Illustrated Times. Vol. I. Подшивка за 1855 г.

39. The Illustrated Times. Vol. II. Подшивка за 1856 г.

40. L’Illustration. Journal Universel. 1855. Vol. XXV.

41. L’Illustration. Journal Universel. 1855. Vol. XXVI.

42. L’Illustration. Journal Universel. 1856. Vol. XXVII.

43. The Lamp. 1855. Vol. VIII.

44. The Lancaster Gazette. Подшивка за 1855–1856 гг.

45. Leicester Journal. Подшивка за 1855 г.

46. The Liverpool Mail. Подшивка за 1855 г.

47. Lloyd's Weekly London Newspaper. Подшивка за 1855 г.

48. London Evening Standard. Подшивка за 1855–1856 гг.

49. The London Gazette. Подшивка за 1855 г.

50. Manuel général de l’instruction primaire. Подшивка за 1855 г.

51. Le Magasin Pittoresque. 1855. XXIIIe année.

52. Le Magasin Pittoresque. 1856. XXIVe année.

53. Montrose, Arbroath, and Brechin Review. Подшивка за 1855 г.

54. Le Musée des Familles. Lectures du Soir. 1854. T. 22.

55. Le Musée des Familles. Lectures du Soir. 1855. T. 23.

56. The Morning Chronicle. Подшивка за 1855 г.

57. The Norwich Mercury. Подшивка за 1855 г.

58. Oxford Chronicle And Berks and Bucks Gazette. Подшивка за 1855 г.

59. The Patriot. Подшивка за 1855 г.

60. La Presse. Подшивка за 1855 г.

61. Semi-Weekly Courier and New-York Enquirer. Vol. XXII. Подшивка за 1855 г.

62. The Standard. Подшивка за 1855–1856 гг.

63. Star. Issue 4797. 1883. 14 September.

64. The Stonehaven Journal. Подшивка за 1855 г.

65. Sydney Morning Herald. Подшивка за 1855–1856 гг.

66. Sydney Morning Herald. 1863. 17 Jun. Wednesday.

67. Teesdale Mercury. Подшивка за 1855–1856 гг.

68. The Times. Подшивка за 1855–1856 гг.

69. The York Herald. Подшивка за 1855–1856 гг.

70. Der Wächter an der Sauer. Подшивка за 1855 г.

71. The Westmorland Gazette and Kendal Advertiser. Подшивка за 1855 г.

72. Wellington Independent. Vol. IX. Issue 936. 1854. 30 September.

73. Worcestershire Chronicle. Подшивка за 1855 г.

Австрия 435, 561

Аджи-Бай 402

Аджи-Эли 527

Адриатическое море 510

Азов 87, 410, 412-413

Азовское море 5-17, 19–21, 25–27, 34–36, 40, 43–44, 46, 48–49, 53–57, 59–60, 62–63, 65, 67–78, 81–82, 85–91, 94–98, 100, 103–104, 110–111, 118, 123, 126, 136, 137, 142, 144, 146–148, 150–151, 173–178, 180, 182–186, 191, 192, 194, 197–198, 201, 204, 206–208, 210–212, 215, 220, 247, 249, 257, 261–270, 272, 274, 276, 281, 287–288, 290, 293–294, 296, 299, 305–306, 313–315, 319, 326, 328, 330–331, 338–339, 340–342, 346–347, 361, 366, 368–369, 372, 382, 390, 397, 401, 404, 418, 421, 427–428, 432–433, 435, 437–442, 444, 456–457, 467, 470, 472, 502–504, 508–511, 514–515, 517–519, 522–524, 527, 529, 532, 534, 538, 543–546, 548–549, 551, 555-562

Айя 96

Ак-Бурун 29, 57, 82, 92, 107, 109, 132, 137–138, 151, 442, 504

Аккерман 96

Ак-Манай 382, 402

Аксай 64, 510

Аксайская 63–64, 414-415

Алгазы-Тюп 531

Александровск 428

Александровская 242

Алжир 451

Алушта 96

Алфераки (хутор) 326

Альма 88, 423

Амбелаки 125, 153

Анапа 20, 89, 96, 118, 151, 173, 256, 475

Андреевка 188

Апеннинские горы 251

Арабат 15–16, 26, 33–36, 43–44, 46–48, 65, 75, 77, 88, 94, 96, 178, 183–184, 193–197, 204, 211, 220, 247, 266, 287–288, 304, 314, 333–334, 339, 382, 402, 411, 413, 420–426, 433, 440, 462, 482, 485, 501, 504, 524, 534, 544, 555, 557, 561-562

Арабатская стрелка 26, 34, 44, 46, 88, 93, 193, 195–196, 199, 220, 268–270, 288, 292–297, 300–301, 303–306, 308–310, у 312, 314, 338–339, 369–371, 382–384, ЛАН 386–387, 392, 402, 418, 420, 424, 426, 428–429, 433, 496, 524, 550, 558

Арабатский залив 33, 77, 194, 197, 262, 267, 402, 557

Аргин 65–67, 71, 114, 122, 127–128, 147, 422, 476, 482, 491, 496, 498

Армянский Базар 419

Аскар-Бешкуй 495

Атманай 94, 380–382, 390, 393

Атманай (лиман) 381

Афины 164, 480

Ахманай 34

Ахтанизовская 150, 467

Ахтанизовское озеро 470

Ачуево 404

Балаклава 80, 96, 106, 116, 123, 155, 173, 263, 454, 457, 462–463, 465, 482, 490, 499, 540, 542, 547

Балканы 23

Балтийское море 5, 8, 55, 63, 91, 100, 104–105, 112, 163, 176, 367–368, 439

Баренцево море 5, 183

Бат 480

Батайское 412

Батуми 454

Бахчисарай 80, 510

Беглицкая коса 327, 359, 408, 534

Белое море 5, 183

Белосарайская коса 262, 319, 380, 400–401, 410, 429-433

Берда, река 288, 319

Бердянск 6, 16, 51, 77, 81, 85, 96, 133, 135, 144, 146, 182, 184–192, 207, 247, 265, 267, 280–291, 295, 313–315, 323–324, 335–337, 341, 401, 432–433, 435, 448, 509, 511, 530, 533–534, 559-560

Бердянская коса 186–187, 291, 315

Бериславль 428

Берлин 80

Бессарабия 561

Бессергеновка 394

Бирючий остров 200, 261, 269, 284, 287, 291, 301, 314, 383, 403-404

Бичи-Хед 368

Биюк-Карасу 312, 428-429

Богатубе 456

Большая Крепкая 394

Большой Токмак 188

Босфорский пролив 19–20, 22–24, 175, 263

Брест 104

Брюссель 305, 387

Буг 96, 423

Булганак 502

Бураки 299

Бургас 482

Бухарест 22

Буюкдере 479

Ваза 200

Валахия 22

Валек 303

Варениковская 474

Варна 477, 482, 530, 540

Великобритания 8–9, 23, 78–81, 94, 96, 101, 103, 105–106, 165, 167, 219, 293, 306, 357, 384, 423, 510, 526, 540, 551

Вена 99, 509

Венеция 337

Водино 17, 322, 513, 515, 544

Волга 36, 76, 211, 273, 346

Вулидж 157, 367

Вышестеблиевская 467

Гагры 79

Галлипольский полуостров 477

Гангут 7, 112, 163

Гарбатка 207

Геленджик 85

Геническ 10, 12, 16, 26, 34, 77, 93, 183, 192, 197–205, 208–210, 216, 220, 266, 269–271, 288, 291–293, 295, 297–303, 308–311, 314, 331–332, 338, 340–341, 361, 369–372, 380, 382–383, 385–392, 402–404, 416–420, 425–429, 433, 439, 472–473, 498, 522, 555, 559-560

Генический пролив 34, 93, 192, 198–200, 203–205, 209, 247, 269–270, 291–292, 295, 297, 300–301, 309, 311–312, 369–371, 380, 382, 385, 387–388, 417–420, 426

Геническое Соленое озеро 295

Генуя 251, 337

Гибралтар 24, 154

Глафировка 9, 17, 320–323, 331, 511, 513–517, 521–522, 544, 555

Глинище 28

Гниловская 243, 275–277, 413-415

Гнилое море см. Сиваш

Голубицкий 467–468, 470

Горелая 319

Горелое 390-392

Гостогай 474

Гринвич 219, 516

Грузия 273

Дания 561

Дарданеллы 19–20, 23–24, 175, 477, 479, 485

Девонпорт 102

Дере-Салын 491–492, 527, 542

Джанкой 26, 93–94, 298

Джапалах 304

Джембойлук 271

Джига 151, 474

Днепр 96, 423, 428

Днестр 96

Долгая коса 193, 331, 342, 430, 438

Дон 9, 11, 16, 36, 50, 64, 65, 72–77, 86–88, 96, 178, 180, 192, 211–213, 218, 242–244, 265, 267–268, 272–276, 295, 299, 328, 340, 344, 346–347, 349–351, 355–357, 365, 372–375, 384, 396, 407–416, 418, 421, 423, 439, 510, 522, 529, 531, 534, 555, 559, 561

Донец 416

Дубовка 273

Дунай 23, 94, 104, 509

Дунайские княжества 23

Евпатория 93, 96, 423, 454, 480

Европа 77, 166, 432, 550

Ейск 6–7, 16–17, 151, 183, 186, 256–257, 259–262, 276, 320–321, 437, 476, 508, 511, 513, 516–522, 543–544, 555, 559, 562

Ейская коса 256–258, 322, 516, 518-519

Ейское укрепление 257, 261, 475

Екатеринодар 89, 186, 474

Екатеринослав 80

Еланчицкая 412

Еленина коса 262, 534

Елизаветинская 212, 242

Еникале 11, 15, 17, 29–33, 35–36, 40–42, 46–49, 52–55, 57, 59–62, 65–67, 71, 81, 86–87, 89, 91–92, 99, 109–111, 122, 125–127, 130–131, 134–136, 138–139, 142, 144, 146–150, 152–153, 157–158, 161, 168, 170, 173–179, 184–185, 193, 211, 256, 263, 266, 341, 385, 422, 442–446, 453, 456–457, 459, 466, 472–473, 476, 478, 481, 486, 489–490, 497–506, 523, 532–535, 537, 542–544, 551, 556, 562

Еникальский пролив см. Керченский пролив

Ефремовка 392

Ея 75, 261, 321–323, 511, 514, 518, 522

Закавказье 474

Змеиный, мыс 143

Италия 251

Кавказ 76, 78, 81, 85, 88, 110, 211, 273, 279, 423, 546

Кагальник 412

Казантип (деревня) 402, 433

Казантип, мыс 287, 402–403, 524

Казантипский залив 402

Казачья бухта 96, 424, 502, 523

Каланча 414-416

Калафат 23

Кальмиус 252–255, 434, 522

Камыш-Бурун 27, 65, 69, 106, 108–109, 114–115, 122, 125, 127, 129–131, 137, 152, 177, 422, 454, 503-504

Камышеватская коса 287, 324

Камышовая бухта 96, 116–117, 123, 155, 173, 263, 465, 526, 551

Кара-Бурун 527

Карасубазар 93, 114, 122, 127, 140, 178, 498–499, 534

Каратабель 304

Кармыш-Келечи 495

Карс 453–454, 560

Катерлес 502, 504, 535

Каховка 419

Кача 115, 423

Качалинская 273

Кезы 458-460

Кермен 305

Керченский полуостров 6, 13–17, 26–27, 34–35, 65–68, 70, 81, 97, 107, 113, 151, 163, 173–175, 177–180, 265, 440–441, 446, 452–454, 456, 478, 480–481, 485–486, 490–491, 497–498, 500, 502, 504, 507–508, 523, 526–527, 536, 537, 539–540, 542, 544, 557-562

Керченский пролив 9, 19, 21, 25–26, 28, 30, 32, 36–38, 46, 48–56, 59–62, 64–71, 76, 78, 81–82, 84–90, 92, 94, 96–99, 107, 109–110, 116–117, 121, 125–127, 132–133, 135, 137–138, 144, 147–149, 151, 164, 174–177, 180, 182, 184, 193, 197, 212, 262–267, 294, 380, 428, 432–433, 440, 442–443, 465–467, 469, 504–505, 523–525, 534, 545, 548, 561

Керчь 7–8, 11, 13–15, 17, 20–21, 26, 28–29, 32, 35–36, 38–40, 46–50, 56–59, 61–62, 64–67, 70–72, 74, 78–85, 88–91, 94, 96, 98–99, 106–107, 109–111, 113–115, 117–119, 121–127, 130–133, 135–137, 140, 144, 146, 148–149, 151–156, 158, 160–180, 184, 193, 197, 199, 207, 211–212, 216, 222–223, 231, 236, 240, 244, 262–263, 265, 280, 308, 337, 341, 344, 402, 404, 417, 422, 424–425, 433, 441, 443, 445–453, 456–459, 461–465, 467, 469, 471–473, 476, 478–483, 486–490, 495–499, 502–504, 506–507, 522–528, 530, 532–546, 548, 551–552, 556–560, 562

Кинбурн 20, 94, 423–424, 436

Кинбурнская коса 96

Кирилловка 319, 390, 403

Кирпичево 9, 328–330, 397, 400

Китай (село) 491

Китень, мыс 77, 193, 207, 262, 455

Коджалар 498

Коджалки 305

Конектюп 305

Константинополь 19–20, 22–23, 80, 86, 91, 206–207, 255, 293, 384–385, 445, 448–451, 482, 490, 499, 526, 530, 540-542

Коп-Сарай-Мин 455

Косоротово 254

Кояш 454

Краснушкин 328-329

Кривая коса 16, 192, 206, 216, 324–326, 328, 331, 352–353, 355, 357, 359–367, 371, 379, 429, 431, 534

Кривокосский 362–363, 366

Кронштадт 56, 163

Крутой 410

Крымский полуостров 5, 10, 20, 25, 26, 33, 35, 46, 48–49, 65, 71, 75–76, 78–81, 85–90, 93, 95, 97, 103, 116–119, 175, 180, 193, 197, 200, 209, 211, 250, 264, 268, 274–275, 288, 294, 306, 308, 312, 319, 338–339, 346, 421, 427–428, 452–454, 456, 477–478, 484–485, 496, 503, 522, 531, 540, 544, 546–551, 555, 558-561

Кубань 49, 180, 272

Кубань (река) 87, 404, 474

Кулеш-Мечеть 418, 476

Курчанский лиман 151

Кутюрьма 373

Кучак-Тархан 459

Кьявари 251

Лагутник 416

Ладожское озеро 24

Лакедемоновка 412

Лейбина балка 244

Лефкас 367

Ливорно 337

Лизки 335

Лондон 79–80, 121, 173, 347, 358, 363, 424, 480, 526, 546, 552

Луганск 62, 241, 274

Ляпино 397–398, 407

Малый Тархан 459

Мальта 192, 500, 543

Маргаритовка 328, 331, 342

Мариуполь 6, 12, 16, 51, 74, 77, 183, 186, 197, 216, 236, 250–256, 265, 276, 280, 288, 315, 319–320, 324, 331, 358, 380, 397, 399–401, 410, 412, 432–437, 508–511, 524, 529, 533, 552

Марсель 337

Мартынов 413, 415-416

Марьинское 253-254

Маяк-Салын 491

Мекензиевы горы 560

Мелек-Чесме 28, 38–39, 489

Мелитополь 94, 210, 295–296, 380, 391

Мертвый Донец 243, 275, 413–414, 416

Милость Куракина 244

Митридат 28, 38–40, 127, 132, 164, 172, 447, 488, 502-503

Миус 74, 326-327

Миусский округ 244

Молдавия 22

Молочная 287

Москва 8, 56, 80, 94

Мраморное море 20

Набиркин 293

Найденная коса 320–323, 514

Нахичевань 51, 273

Неаполитанский залив 480

Недвиговка 412-416

Нижний Новгород 546

Николаев 22, 63, 85, 96, 118, 420, 423, 428, 561

Нимфей 69

Новобатайское 412

Новогригорьевск 151

Новомарьинское 372, 377-379

Новониколаевская 359, 366, 407

Новороссийск 21, 59, 84–85, 96

Новоспасовская 319

Новочеркасск 8, 215, 248, 276, 379, 394, 531

Норвегия 561

Нордвека 359

Носов 412

Обиточная коса 324, 361, 433

Обиточный залив 280

Обрывский 325

Овидиополь 96

Одесса 22, 24, 72, 78, 80, 94, 96, 115–116, 163, 172, 407, 423, 458, 509, 522, 561, 563

Ока 36

Ольгинская 414-415

Орел 80

Очаков 96

Очаковская коса 408-410

Очаковская (станица) 407, 409

Павловка 409

Павловский мыс 15, 17, 27–28, 32, 36–37, 40, 48, 50, 52–53, 55, 56, 60, 65, 68–69, 81, 106–108, 125, 130–132, 135–136, 138, 148, 173, 177, 263, 442, 446, 454, 457, 465, 468, 480, 486, 488, 497, 500, 502, 504–505, 524–525, 528, 537, 542, 562

Пальмира 447

Париж 78, 117, 159, 250, 433, 507, 527, 530, 546

Парпач 65, 122–123, 178, 196, 485

Паша-Салын 491

Переволока 242–243, 275, 350, 372–374, 407, 415

Перекоп 26, 89, 92, 94, 115, 118, 298–299, 302, 306, 427–428, 440, 498, 549–550, 560-561

Перекопский залив 92, 96

Перекопский перешеек 88, 93, 268

Пересыпь 471

Персия 79

Песчаные острова 192, 206, 216

Петровка (на о. Чокрактюп) 428

Петровская (станица) 16, 186, 187, 190, 266, 288, 289–290, 315–319, 438

Петровский (хутор) 414

Петровское (село) 315, 495

Петрушина коса 217, 278, 347, 355

Платово 359

Платово-Матвеевка 327

Плимут 367

Покровское 412

Полушкин 413-416

Порт-Катон 222, 331, 514

Портсмут 102

Пресный 303

Протока 404

Пруссия 102–103, 561

Прут 22

Россия 76, 77–80, 95, 97, 181, 248, 422, 437, 550, 561-562

Ростов-на-Дону 8–9, 11, 30, 51, 62, 64, 74, 79, 85, 88–89, 94, 207, 244, 265, 273–277, 279, 299, 340, 347, 372, 374, 394, 410–412, 419, 423, 509–510, 528–529, 531, 560

Рошфор 104-105

Рязань 406

Сазальник 331

Сазальницк 359, 513

Салгир 77, 312, 429

Самбек 412

Санкт-Петербург 22, 55–56, 80, 260, 306, 561

Сарай-Мин 17, 458–462, 498

Сартаны 253, 412

Сафяновка 412

Свеаборг 522

Севастополь 5–7, 14–17, 20, 22, 24–26, 35, 48, 51, 58, 66, 70, 72–73, 76–77, 80, 85, 88–89, 91–99, 111, 116, 118, 123–124, 131, 145, 155–156, 159, 162, 173–175, 177–179, 181, 186, 210, 262–264, 268, 270, 272, 278, 280, 294, 298, 337, 341, 390, 392, 396, 421–425, 427, 441, 446, 452, 454, 477–478, 498, 526, 544, 547–551, 555, 558, 560-561

Сеит-Эли 17, 459

Семеновский 326–327, 342

Семибалки 409

Сиваш 16, 26, 34, 43, 73–74, 93–94, 192, 197–198, 268–272, 293–309, 339, 369, 383–388, 417–421, 424, 426–428, 439–440, 498, 531, 550, 555, 561

Симферополь 74, 80, 93–95, 283–284, 295, 319, 498–499, 543

Синоп 23

Синявское 244, 276, 412

Скутари 500, 528

Славяносербск 212

Смирна 500

Соединенные Штаты Америки 555

Соленые озера 387

Средиземное море 20, 24

Ставрополь 89

Старотитаровская 467

Старочеркасск 273

Старый Дон 414

Стрелецкая бухта 96

Судак 65, 96, 122

Суджук-Кале см. Новороссийск

Султановка 17, 67, 127, 132, 147, 148, 454, 491, 495, 506

Сунжа 279

Таганрог 6–7, 9-10, 12, 14, 16, 26, 30, 50–51, 62, 72–74, 77–79, 81, 85, 89, 91, 94, 96, 133–134, 182–184, 186, 188, 210–212, 214–231, 233, 236–251, 260–261, 265, 267, 273, 276–279, 324–326, 328, 339, 341–347, 349–352, 355–357, 360, 365–366, 372, 374–375, 377, 379, 393–397, 400–401, 405–406, 408–412, 421, 433, 435, 476, 508–511, 514, 523–524, 529–530, 532–533, 538, 546, 549, 552–555, 559–560, 562-563

Таганрогский залив 12–13, 16, 192–193, 206, 216, 218, 287, 324, 326, 328, 340–342, 344, 346, 352, 359, 361, 371–372, 395, 397, 404, 407, 433, 439, 508, 522, 534

Таклинский мыс 68, 84, 96, 108, 110, 125–128, 457, 525

Таманская коса 143

Таманский залив 150

Таманский полуостров 32, 49, 87, 111, 137, 149–150, 466, 472–474, 498, 501

Тамань 59, 72, 81, 85, 88–89, 111, 141, 150–151, 428, 465–467, 469–472, 496

Тамбов 411

Тархан 96

Ташкишкен 271

Ташлы-Яр 402

Ташлыярская бухта 402

Тебриз 79

Темеш 527

Темрюк 16, 70, 87, 150–151, 261–262, 404, 428, 433, 438, 467–468, 470–471, 474

Темрюк (река) 470

Темрюкский залив 261, 263, 280, 468, 470

Темрюкский лиман 404, 470

Тойтобе 428

Триест 337, 435

Троицкое 212, 394

Тузла 15, 27, 36–37, 46–49, 56, 70, 107, 110

Тула 80

Тулон 103-105

Турция 19–20, 22–23, 263, 422, 451, 537, 539-540

Тюп-Джанкой 93, 384

Тюп-Тархан 297, 303

Тюп-Тархан (полуостров) 297

Уз-Куя 94, 269, 298, 380, 382–383, 389, 425

Узяк 414, 416

Улеаборг 200

Урзуф 288-289

Утлюкский лиман 16, 380–381, 390–393, 403

Фанагория 17, 428, 465–467, 469–470, 472–473, 475-476

Федотова коса 269, 390, 403

Феодосийский залив 500

Феодосия 15, 29–30, 34–36, 44–48, 65–66, 71, 80–84, 90, 95–96, 106, 113–115, 121–123, 125, 178, 288, 421–424, 448–451, 457, 459, 481–482, 485, 498–500, 504, 506–507, 526–527, 532, 534, 536, 538–539, 557

Ферапия 263

Финляндия 112

Фиуме 435

Фонарь 261, 501

Франция 23, 78, 90, 94, 96, 103, 105, 130, 167, 451, 510

Харьков 80, 94, 428

Хельсингёр 24

Херсон 87, 93, 96, 532

Херсонес 116

Хопры 412

Царское Село 245

Черепаха (остров) 212, 217, 347, 365

Черногория 509

Черное море 5, 8, 19–22, 24, 49, 54, 69, 70, 72, 76, 78, 84–85, 91, 92, 94–95, 99, 104, 110, 126–127, 175, 265, 368, 422, 504, 527, 529, 538

Ческа см. Чушка

Чигине 402, 456

Чигирчи 402

Чокрак 297, 305

Чокракское соленое озеро 456, 459

Чонгарский залив 426

Чонгарский мост 16, 26, 73–74, 79, 88, 93–94, 197–198, 268–272, 276, 294–306, 308–310, 338–340, 369, 383–388, 392, 418–421, 424–427, 439–440, 498, 550, 559, 561

Чонгарский полуостров 93–94, 198, 209, 269, 295, 297, 299, 301–302, 304, 383–384, 386–387, 427, 498

Чонгарский пролив 93, 269, 302, 383, 385

Чорногуз 305

Чубурская коса 243, 328, 331, 352, 355, 365, 378, 404, 408

Чубурский мыс 328

Чурубаш 69, 454–455, 527, 542

Чурубашское соленое озеро 454

Чурюк 428

Чурюктюп 428, 531

Чушка 32, 33, 36, 40–41, 46, 48, 53–55, 57, 60, 109, 146, 148–150, 184, 471

Швеция 561

Шеклинская 305

Шерборн 80

Шербур 104

Шидлинская 312

Широчанка 519

Шпицберген 546

Щекин 426

Щербиновское 261

Эльтиген 127

Эресунн 24

Эрчи 299

Ялта 95, 96, 115, 118, 448, 451

Ялта (село) 432

Ярошик 26, 206, 209, 269, 271, 299, 383, 387, 389

Абдул-Меджид I (Abdulmejid I) 23

Адай Д. М. (Adye J. M.) 501

Адлерберг Н. В. 51, 73, 74, 283–285, 295–296, 510, 543

Александр I 230–231, 241, 351

Александр II 239, 245, 260–261, 360, 386, 412–413, 415, 509–510, 543, 561

Али-бей 93

аль-Хаттаб Умар ибн (Omar) 166

Андриянов В. И. 11, 63, 275–277, 279, 350, 355, 394

Андропов, старшина 377

Анищенко, матрос 141

Анопов В. И. 282–284, 286

Анреп-Эльмпт И. Р. 22, 269, 298-299

Антонович П. А. 108, 127, 131, 134–138, 142, 147, 162, 180, 532–533, 535-538

Арбузов Е. 495

Армитидж У. (Armytage W.) 108,183,475

Армстронг Р. Р. (Armstrong R. R.) 431, 512

Астрецов П. И. 476

Афанасьев Я. И. 324–325, 353, 360

Ахмед, адмирал 452

Ашерсон Н. (Ascherson N.) 165

Бабич П. Д. 149, 467, 472

Багер-Рибас Ф. (Baguer y Ribas F.) 172, 458, 490–491, 494, 496, 504

Базанкур С. (Bazancourt C.) 168, 234

Бакли С. У. (Buckley C. W.) 203, 205, 232, 523

Барахович Я. Н. 58, 193, 303, 305, 383, 387–388, 417–420, 426, 440, 532

Безак А. П. 412

Безкровный, помещик 457

Бейли-Гамильтон У. (Baillie Hamilton W.) 90

Белелюбский А. В. 413

Белизо, подполковник 127, 131, 147, 193, 196, 382

Бельгард К. А. 528

Бельцев Н. В. 258, 519

Бенардаки Д. Е. 377, 378

Бераль де Седаж М. К. (Beral de Sedaiges M. C.) 183–184, 190, 195, 218, 223, 231, 235–236, 253, 256, 259, 280–282, 285, 553

Берг Ф. Ф. 112

Бергойн Д. Ф. (Burgoyne J. F.) 97

Бергойн Х. Т. (Burgoyne H. T.) 183, 200, 203, 205, 334, 375, 378–379, 391, 397-401

Бергонзи Ф. (Bergonzi F.) 523

Березовский П. Ф. 436

Бересфорд Г. (Beresford H. B.) 183

Берто Ж.-О. (Berthaut J. A.) 268

Берх М. Б. 35

Бестужев И. В. 546

Бибенко, мичман 29

Битон Д. (Beaton G.) 363

Битсон У. Ф. (Beatson W. F.) 476–477, 479, 485

Бланк И. Б. 411

Блейксли Д. (Blakesley J. W.) 273-274

Богданович М. И. 6, 330, 400, 549

Богуславлевич И. Ф. 272

Бонне Ф. 192, 337

Боннер-Смит Д. (Bonner-Smith D.) 8

Боньялези, архитектор 281

Борзенко К. А. 240, 245-246

Борзиков П. Н. 257–258, 260-261

Борисов, майор 476

Браун Д. (Brown G.) 11, 114, 116, 119, 124, 130, 146, 152–154, 162, 168–169, 184, 441, 442, 446, 448, 465

Браун Э. (Brown A.) 362

Браунригг Д. С. (Brownrigg J. S.) 157

Брекенбери Д. (Brackenbury G.) 233

Бриджман О. (Bridgeman O. F. C.) 491

Броудбент Д. (Broadbent J.) 460-462

Брук К. Л. (von Bruck K. L.) 510

Брум А. (Broome A.) 506

Брюа А. Ж. (Bruat A. J.) 96–99, 117, 123–125, 132, 167, 169–170, 223, 256, 383–384, 423, 424, 438, 442, 452, 465, 479, 551, 553

Бутлер, медик 162-163

Буэ А.-Ш.-Э. (Bouet A. Ch. E.) 433, 465–467, 469

Вагнер Я. Б. 67, 122–123, 298–299, 380, 386–388, 390, 419, 425-427

Васильев, штабс-капитан 43–45, 195

Ведель К. Ф. (Vedel C. F.) 382

Вейсенберг К. О. 133, 217

Вердеман И. И. 133, 213–214, 237, 360

Верей Р. (Verey R.) 355, 512, 515

Вивиан Р. (Vivian R.) 454, 476–482, 484–486, 490, 494–495, 497–499, 502, 506, 523, 526, 532, 559, 562

Виктория (Victoria) 96, 125, 172, 263–264, 536, 543

Виндзор У. (Windsor W.) 325

Винсент Э. (Vincent E. W.) 219

Витвицкий Д. 142, 277

Война Д. П. 225

Войнов Л. М. 326-327

Волков А. 240

Волкодав Г. И. 69

Вон Д. Л. (Vaughan J. L.) 494

Воронцов М. С. 74, 172, 186

Воэстен Э. (Woestyn E.) 235

Врангель К.К. 7, 57, 70–71, 75, 108, 115, 118, 122, 127–128, 131–134, 147–148, 155, 162–163, 176, 178–179, 193, 196, 265, 277, 303, 382, 448, 455, 459, 476, 482, 495, 499, 503–507, 526, 528, 534, 536, 543, 557

Вреде А. Е. 127, 449

Вуд Ч. (Wood C.) 113, 166, 263, 421–422, 478, 522

Вульф Н. П. 15, 50, 52, 55, 57–58, 59, 61–62, 65, 71, 81–82, 88, 109, 126, 131, 135–136, 139, 143, 144, 146, 148, 177, 182, 184–185, 188, 192, 211, 217, 265–267, 277, 313, 341, 557

Вяземский Н. С. 496, 528, 532, 536

Гагарин Д. И. 27, 48–51, 538-539

Гагемейстер Л. А. 78

Гакстгаузен А. (von Haxthausen A. F.) 78

Гамелен Ф. А. (Hamelin F. A.) 90–91, 95, 104, 167, 465

Гамильтон Ф. Т. (Hamilton F. T.) 325, 329–330, 351, 355–357, 365, 518

Ганторп У. М. (Gunthorpe W. M.) 479

Гарибальди Д. (Garibaldi G.) 509

Гарретт У. (Garrett W.) 409

Гейкинг, лейтенант 163

Генбачев Н. И. 51

Герберт С. (Herbert S.) 80

Герен Л. (Guerin L.) 161, 235, 237, 422

Герко, сотник 472

Гернси В. (Guernsey W.) 483-485

Гийес П.-А. (Guieysse P. A.) 103

Гирс В. К. 252, 400

Гладстон У. (Gladstone W.) 509

Гнилорыбов В. Г. 287

Голдсмид Ф. Д. (Goldsmid F. J.) 495-496

Голицын М. П. 22

Гонтин С. И. 317

Гопцевич С. Х. (Gopsevich S.) 508–511, 532, 553

Гордон Д. У. (Gordon J. W.) 107–110, 113, 125, 444-446

Горчаков М. Д. 7–8, 70, 71, 118, 177–179, 196–198, 209, 265, 284–286, 298, 386, 418–419, 476, 505, 559

Грей Ф. У. (Grey F. W.) 264

Греков Т. Д. 397

Гривель Р. (Grivel R.) 100, 548

Гриллс Ч. (Grylls C. G.) 325, 327, 408

Грот А. Ф. 305–306, 308, 387

Грушецкий, подпоручик 57, 147–148, 179

Грэхем Д. (Graham J. G. R.) 80, 97

Густяков С. Ф. 276

Дакерс П. (Duckers P.) 9-10, 234

Дама А. (Damas A.) 125, 160, 235

Дандас Д. У. Д. (Dundas J. W. D.) 82, 90–92, 95

Дандас Р. С. (Dundas R. S.) 112, 163

Дандри Н. А. 131

Данилевский А. Е. 277-278

Деантуани С. А. 49, 132–134, 137, 139

Де Варенн У.-О. (De Varenne U. A.) 404

Деву Л. К. (Devoulx L. C.) 183, 187, 189

Деев П. И. 371

Дельво Г. К. 286–287, 530

Дельсаль А. П. 27-28

Де Ля Сюшетт Ж. К. Э. (Courthial de la Suchette J. C. E.) 382, 399, 404

Демешков Ф. С. 214

Демидов А. Н. 78, 250

Демьянов С. С. 324–325, 353, 359, 379, 430

Ден И. И. 47

Денисенко В. З. 377

Десен Ж.-Л. (Desaint J. L.) 107–109, 111, 560

Джексон У. (Jackson W.) 499, 560

Дженест Л. (Geneste L.) 112

Джентиле, купец 189, 207, 337

Джоллифф У. (Joliffe W. K.) 183

Джонс-Пэрри С. Г. (Jones-Parry S. H.) 480, 497, 527

Диксон К. (Dickson C.) 502, 505

Дин Д. (Deane J.) 313–314, 324, 335, 336

Дирин Н. Д. 396

Дир У. (Deare W. L.) 325

Додд Д. (Dodd G.) 234

Долгоруков В. А. 32, 163, 177, 239, 241, 509

Доминика О. 190–192, 201, 304

Донецков А. С. 242, 275–276, 349, 373

Донцов Ф. Д. 395

Донченко М. Д. 317, 418

Дорлодо дез Эссар Ф.-Ж. (Dorlodot des Essarts F. J.) 391

Дорошенко А. М. 320–321, 511, 516–517, 519

Д’Отмар Д'Эрвиль Ш. Ф. К. (d'Autemarre d'Erville C. F. X.) 124–125, 129–130, 146, 154, 162, 184, 442, 446

Доусон Э. (Dawson A.) 461

Драскович И. (Drascovich J.) 252, 435-437

Дубровин Н. Ф. 6, 58, 161, 228

Дуброво А. Я. 61, 151, 312

Дударь Э. И. 366

Дудник, сотник 468

Дьюар А. (Dewar A. C.) 8

Дьячевский, есаул 260

Дэй Д. Ф. (Day G. F.) 183, 216, 221, 402–409, 416, 420–421, 430, 431, 515, 517

Дюбуа де Монпере Ф. (Dubois de Montpéreux F.) 78, 164

Дюко Т. (Ducos T.) 98, 104

Дюпюи де Лом С. А. Л. (Dupuy de Lôme S. H. L.) 103-104

Егоров М. 348

Емес Д. (Yeames J.) 78, 549

Еремеев, хорунжий 240

Еропкин В. И. 209, 271

Жабокритский И. П. 34, 65

Жадан П. И. 392

Жилинский П. А. 122, 491, 493, 496

Жиффар Д. (Giffard G.) 68, 96, 165

Жорес К. Л. Ж. Б. (Jaures C. L. J. B.) 225, 228

Жуков Н. 277, 279

Жюрьен де ла Гравьер Э. (Jurien de La Graviere E.) 125, 169, 550-551

Замойский В. 482

Зарубин И. О. 393

Зарубин О. О. 210

Засорин И. Г. 193, 199, 270

Затлер Ф. К. 549

Зенкевич Х. Х. 170

Зигури А. Л. 215, 237, 374, 377

Зыбин, майор 425

Иванич, купец 337

Иванов, прапорщик 140

Ивков О. А. 278, 374, 377

Инглфилд Э. (Inglefield E. A.) 219

Ирдли-Уилмот А. П. (Eardley-Wilmot A. P) 466-467

Ирдли-Уилмот С. (Eardley-Wilmot S.) 358

Исаева О. Н. 11

Итон Д. (Eaton J.) 403

Калери Г. М. 535

Калмыков, урядник 432

Калмыков, хорунжий 514

Камминг А. (Cumming A.) 219

Канингем А. О. Т. (Cunynghame A. A. T.) 479-480

Канробер Ф. (Canrobert F.) 90, 95, 97–98, 111–115, 117, 121

Капитонов Б. С. 11

Карабатыр 474

Карнеги С. Т. (Carnegie S. T.) 92

Карпов Н. И. 74, 411

Каррутерс Д. П. (Carruthers J. P.) 78–79, 343–344, 347, 549

Карташевский Н. Г. 122, 127–128, 130–131, 196, 413

Касьянов, есаул 323

Катенин А. А. 67

Кейтор Р. П. (Cator R. P.) 224

Келлавэй Д. (Kellaway J.) 398, 400, 405-407

Кеннеди Д. Д. (Kennedy J. J.) 435–436, 510, 512–514, 518

Кертисс Д. Ш. (Curtiss J. S.) 561

Кикицола П. (Chichizola P.) 171

Кинг Г. (King G. L.) 512

Кинглек А. У. (Kinglake A. W.) 154, 162, 174, 203, 208, 234, 247, 254

Кладо Н. Л. 563

Кларендон Д. В. (Clarendon G. W. F. V.) 79, 476

Кларк Д. В. (Clarke J. W.) 459–461, 463

Клейст Н. И. 214, 240, 245, 247

Клименкова Е. 541

Клоувз У. Л. (Clowes W. L.) 554

Клуэ Ж. Ш. (Cloue G. C.) 183, 391

Кобден Р. (Cobden R.) 435, 551

Кобозев Н. С. 189, 281, 283, 285-286

Кодрингтон У. Д. (Codrington W. J.) 14, 424, 490, 499, 502, 536, 539, 540, 542

Кожевников Г. 282, 284, 286

Козленко, сотник 418

Козловский В. М. 150

Койбаш М. А. 252, 436

Коллинз Д. (Collins D.) 461

Коломойцев А. Г. 8

Кольз К. Ф. (Coles C. P.) 183, 192, 218–220, 224, 262

Коммерелл Д. (Commerell J. E.) 300, 389, 391, 429, 468

Кондогури Г. Н. 29

Константинов И. 161

Константинов К. П. 191

Константин Павлович 129

Корнилов В. А. 22, 54, 59

Корреар Ж. (Correard J.) 78

Кортни Ч. (Courtney C.) 165

Косолап С. А. 64, 189–190, 289, 313, 316-318

Косоротов И. А. 377

Коссэ Г. (Cosse G.) 404

Коста, присяжный маклер 189, 191, 285, 286

Кострюков В. Е. 252–254, 319, 329

Котляревский П. С. 45

Коули Г. У. (Cowley H. W.) 433

Коцебу П. Е. 131, 271, 386

Кранц Ж. Ф. (Krantz J. F.) 525

Краснов И. И. 6–7, 72, 212, 222, 226, 231–233, 237, 244–246, 248, 249, 251, 253, 258, 276, 278–279, 319, 321, 323, 325, 327, 329–330, 343, 354, 359–360, 362–365, 374–378, 392, 394–395, 397, 401, 406, 409, 431, 435, 515, 517, 520, 553-554

Краснов И. Н. 73, 411, 528

Краснов Н. И. 360, 394-395

Краснушкин З. Е. 328-329

Краснянский А. Н. 74, 226, 246, 374

Крикун Д. 297

Крит, поручик 55–57, 131, 147–148, 155, 179

Крокко К. М. 162

Кроули Ч. Г. (Crawley C. G.) 368

Кромида, врач 281–282, 284, 286

Кроферд Ф. (Craufurd F. A. B.) 183, 200–201, 293, 324–325, 331, 342, 344, 346, 353–358, 365

Крыжановский Н. 277

Крыжановский Ф. Г. 137, 150, 467, 472

Кукольник Н. В. 275

Кульбедин, хорунжий 460

Кумпан И. И. 162, 170

Купер Г. (Cooper H.) 232

Курганский, старшина 460

Кутейников, есаул 360

Кутневич Б. Г. 275

Кухаренко Я. Г. 150

Кухарук А. В. 5

Кушакевич И. М. 136, 140

Кушнарев В. В. 326, 377, 511, 516

Кэмпион Х. (Campion H.) 317–318, 336, 375, 382, 391, 431, 470–471, 512, 515–516, 518

Кэттли Р. (Cattley R.) 80

Кэттли Ч. (Cattley C.) 9-10, 15, 78, 80–82, 85–90, 94, 97, 114–116, 165, 211, 294, 443, 550

Лабутин, подпоручик 232

Лаврик Е. Г. 139, 179

Лайонс Э. (Lyons E.) 82–84, 96–97, 99, 117, 121, 123, 132, 144, 155, 166, 183, 219, 263–264, 282, 284, 288, 294, 306, 311, 318, 321, 324, 327, 330, 337–338, 342, 344, 375, 378, 383, 407, 421–424, 436, 452, 475, 478–479, 510, 513, 523, 552

Лайонс Э. М. (Lyons E. M.) 10, 12, 14, 145, 183, 191–192, 200, 202–203, 208, 216, 218, 222–223, 226, 231–236, 242, 253–254, 256, 263–264, 269, 288, 294, 338, 341–342, 364, 374, 554

Лаллеман А. Ф. (L'Allemand A. F.) 224, 328, 369–370, 372, 421

Ламберт Р. (Lambert R.) 183, 189, 192–193, 197, 206, 293, 300, 312, 320, 327, 336, 342, 344, 411

Ламберт Э. (Lambert A.) 9, 18, 547-548

Ландер К. И. 78, 549

Ландсир Э. Г. (Landseer E. H.) 241

Ласси П. П. 87, 93, 312

Ле Бри Э. М. М. (Le Bris E. M. M.) 125, 183

Лежен Л. Ж. (Lejeune L. J.) 224, 255

Лейн К. Ф. 396

Леонов М. Б. 374

Леонтьевский, коллежский ассессор 129-130

Лидерс А. Н. 177, 505

Лиллингстон Н. Д. (Lillingston N. D. F.) 429

Лобанов-Ростовский М. Б. 197–205, 208–209, 269–272, 291–292, 295, 297–298, 300–301, 303, 305, 311, 331–332, 383, 417-418

Лобко Л. Л. 66–67, 122, 137, 150-151

Логинов, есаул 320, 511, 513-514

Лонгворт Д. (Longworth J.) 475

Лонго, млад. лейтенант 171

Лоринг У. (Loring W.) 165, 169

Лукьянов Н. И. 188, 277

Лунин Б. В. 7

Лэси Ивэнс Д. (De Lacy Evans G.) 479, 488

Любенков В. Т. 425, 427

Лядова А. Г. 9, 230, 247

Магомет-паша 540

Майлстоун Д. (Milestone G.) 429

Майолл Д. (Myall G. R) 403–404, 407, 512, 518

Макдональд Д. И. (McDonald J. I.) 490-493

Македонский П. М. 232, 239, 246, 278, 395

Македонцев А. 278

Маккензи Д. Ф. К. (Mackenzie J. F. C.) 202, 205, 232, 253

Маккиллоп Г. (McKillop H.) 69, 138, 140, 143, 183

Макнамара Н. (Macnamara N.) 255

МакФерсон Д. (MacPherson D.) 479

Мамонтов, матрос 141

Манганари Е. П. 192

Манури, архитектор 449

Маркевич А. И. 293, 533

Марков М. М. 327

Марриет Д. Г. (Marryatt J. H.) 336, 404, 518

Мартен П. Ф. (Martin P. F.) 117

Мартин Д. Р (Martin J. R.) 343–345, 347, 364

Мартынов, штабс-капитан 130

Марценовский, медик 162

Маслов, майор 425

Масловский С. О. 420

Масур-бей 498

Мейн Р. Ч. (Mayne R. C.) 318, 408, 435–436, 512, 518

Мембелли Э. 434, 552

Меншиков А. С. 21, 22, 30, 35, 48, 50, 52, 54, 63, 66, 70, 74, 312

Метакса М. 322-323

Метлин Н. Ф. 54

Миргородский Д. И. 134, 136, 140

Митридат VI Евпатор 164, 443

Митров П. В. 51

Митрофанов В. А. 215, 245-246

Митчелл Д. (Mitchell J.) 345

Митчелл Н. (Mitchell N.) 9

Михайлов, подпоручик 232

Мичел Д. (Michel J.) 479, 526, 528, 536–537, 539-542

Мичелл Ф. Т. (Michell F. T.) 116, 123

Морант Д. (Morant G.) 512

Мордовцев Н. Л. 258

Морозов И. И. 267

Мур Д. (Moore J.) 83–84, 107–108, 110-111, 113, 475

Мусури А. Д. 213, 230, 240

Мюррей (Murray) 461

Мюррэй-Эйнсли Ч. (Murray-Aynsley C.) 183, 262

Назаров, есаул 418

Наполеон I (Napoleon I) 129

Наполеон III (Napoleon III) 103, 117, 124, 423, 543, 561

Нарецкий К. И. 321–322, 513, 515, 521

Нат А. А. 28, 36-42

Нахимов П. С. 22–23

Нейча-Оглы М. 286

Нельсон Г. 274

Немов И. И. 427

Непокойчицкий А. А. 22

Нессельроде К. В. 305

Нестеров, поручик 232

Николаев, сотник 418

Николай I 21–23, 35, 47, 57, 145, 175, 443, 509

Николич Д. 170-171

Нил Д. Д. С. (Neill J. G. S.) 481, 542-543

Ницо А. Н. 300, 302–305, 388

Нолан Э. Г. (Nolan E. H.) 234, 443, 474, 476, 538

Нордио Л. (Nordio L.) 192, 296

Ньюкаслский герцог (The 5th Duke of Newcastle) 97, 477

Оболенский А. В. 270–271, 298-299

Одвейн Ч. (Odevaine C. D. J.) 391, 398–400, 405-407

Озерецковский Я. Н. 93

Олдрич У. (Aldrich W. G.) 325

Олив В. Н. 129-130

Олифант Л. (Oliphant L.) 78

Омер-паша 452–454, 478

Омманей Э. (Ommanney E.) 183

Оммер де Гелль А. (Hommaire de Hell A.) 78

Осборн Ш. (Osborn S.) 16, 76, 165, 183, 187, 189, 280–282, 284–285, 288, 290–291, 293–294, 300–303, 306–307, 309, 315–318, 320–321, 326–327, 330, 331, 335–339, 341, 342, 344–347, 349–350, 357–358, 361–363, 365, 371–375, 378, 389–392, 396–397, 400, 404–405, 410–411, 430–431, 433, 435–439, 467, 470–472, 475, 511–515, 517–519, 522, 544, 547, 548, 554

Осман-паша 23

Осмон А. О. (Osmont A. A.) 173, 452, 458–459, 465

Отрешко, есаул 149

Павлова С. Е. 10

Пайкос М. Е. 189

Паллас П. С. 86

Палмер Т. (Palmer T.) 399–400, 405

Пальмерстон Г. (Palmerston H. J. T.) 423, 546

Панин В. Н. 145

Панмьюр (Panmure) 98, 173, 274, 476, 499, 539

Панов, подполковник 411

Парамонов, сотник 431

Паркер У. (Parker W.) 403, 430

Паркс А. Ю. (Parkes A. E.) 379

Паскаль А. (Pascal A.) 235

Паскевич И. Ф. 22

Пасли Т. М. С. (Pasley T. M. S.) 126

Певцов А. С. 11, 63, 85, 211–212, 276

Пелисье Ж. Ж. (Pelissier J. J.) 121, 124, 423, 452–453, 478

Перовский В. А. 74

Перушкин, подпоручик 142

Петр I 213, 326

Пласкет, майор (Plasket) 491

Платов М. И. 379

Платонов К. К. 298

Платтс Д. (Platts J.) 447-448

Покровский М. В. 473-474

Поляков И. Д 198

Помазан В. И. 366

Понсет Е. М. 244, 285, 335, 354, 363, 376

Попов Х. И. 8, 246, 330

Престон Э. (Preston A.) 352, 547

Прибытков, поручик 283, 295

Протопопов, хорунжий 254

Путилов Н. И. 7

Пфейлицер фон Франк Е. Ю. 222, 225, 227, 240, 246

Пфейлицер фон Франк О. Г. 349, 355

Пэрри Д. (Perry G. D.) 391, 512

Раглан Ф. С. (Raglan F. S.) 14, 80, 81, 90–91, 97–98, 114–115, 117, 119–120, 169, 294, 477, 550

Радошковский О. И. 385-386

Райан Д. (Ryan D.) 158, 206

Райдер А. Ф. (Ryder A. P.) 524-525

Рамбл У. (Rumble W.) 219

Рассел У. Г. (Russell W. H.) 11, 153, 156, 171–172, 220, 248, 447, 555

Ребиндер А. М. 122

Реди Ч. (Ready C.) 458–459, 463, 542-543

Резуали, консул 192

Реми А. Г. 244

Речов Д. 541

Решид-паша М. 124, 445–446, 475–476, 484

Рикард У. Т. (Rickard W. T.) 429

Рикеттс Ч. (Ricketts C.) 153

Робак Д. А. (Roebuck J. A.) 485

Робертс Д. (Roberts J.) 203, 205, 262

Робертс С. (Roberts S.) 12

Робийяр К. А. Ж. (Robillard C. H. J.) 224

Рогали А. И. 51, 134

Рогожин, солдат 304

Родионов, подпоручик 214

Рокко П. (Rocco P.) 230

Росс Д. Ф. (Ross J. F.) 224, 501, 512–513, 516-518

Роули Ч. Д. (Rowley C. J.) 318, 325, 327, 336

Руссель А. (De Roussel A.) 104

Ручкин Н. С. 411

Рыганцов В. М. 298

Рыганцов И. В. 371

Рыжов И. И. 298

Рюссель С. Ж. М. (Russel S. J. M.) 167–169, 171

Рюстов Ф. В. (Rustow F. W.) 227, 236-237

Сабаттье В. Г. (Sabattier V. G.) 105

Савицкий, капитан 279

Саливан Д. Л. (Sulivan G. L.) 325

Сарандинаки П. Ф. 409

Сахновский Н. П. 277, 279

Свешников Д. И. 134-140

Себов И. С. 348, 395

Сеймур Г. Д. (Seymour H. D.) 78–79, 549

Серебряков Е. Л. 134–135, 143-144

Серебряков Л. М. 32, 35, 52–54, 59–60, 62, 68, 133, 150, 185

Серебряков (прапорщик) 427

Сефер-бей З. 474-475

Сиверс Е. Е. 30-31

Симон Ш. М. П. (Simon C. M. P.) 525

Симпсон Д. (Simpson J.) 119, 423–424, 454, 463, 477–478, 481, 482

Симпсон У. (Simpson W.) 233, 447, 452

Скалон Д. А. 549

Скасси Р. А. 535

Скоркин А. И. 245, 343, 356, 364

Скотт Д. (Scott J.) 512

Смит Д. У. (Smith J. W.) 479

Соловьев Н. И. 549

Сосновский С. Я. 136, 138

Спратт Т. А. (Spratt T. A. B.) 92–93, 121, 125, 128

Стародубцев В. М. 443

Стемпковский И. А. 447

Степаненко С. А. 18, 275

Степанов, купец 257

Стивенс Р. (Stephens R.) 79

Стишинский С. Г. 151

Стоукс О. (Stokes O.) 486–487, 505

Стоцкий, сотник 360

Строганов А. Г. 285, 534–535, 537, 542

Строуд Ч. (Strode C. H.) 431–432 512, 518-519

Стрэтфорд-Каннинг Ч., лорд Рэдклиф (Stratford Canning de Redcliff С.) 23, 264, 454, 477, 539-541

Стюарт Х. (Stewart H.) 98, 126, 219, 274, 424, 475

Суворов А. В. 467

Суинберн Т. (Swinburne T. A.) 255

Сухомлин А. М. 33

Сухотин Г. Г. 425

Сухотин Н. Н. 114, 459, 495-496

Табюто О. (Tabuteau A.) 327, 409-410

Тальбот Ч. (Talbot C.) 449-451

Тарасов И. П. 329–331, 397–399, 407

Тарле Е. В. 7, 22, 234, 546

Таунсенд С. (Townsend S. P.) 313, 325, 371

Тейлор Д. (Taylor G.) 149, 190, 192, 229

Тенгоборский Л. В. 78

Терстон Р. (Thirston R.) 398–399, 406

Тилли Т. (TIlley T. C.) 512, 518

Тимофеев Н. Д. 36-37

Тиньков П. М. 291

Титов П. И. 253–254, 400, 432

Токарский В. 479, 481, 485–486, 498

Толстой Е. П. 74, 212, 214, 226–227, 232–233, 237, 239, 244, 246, 343, 345, 363,J 377, 393, 406

Торричелли Д. (Torricelli G.) 164

Тотлебен Э. И. 6, 58, 234, 254

Тревавас Д. (Trewavas J.) 310-311

Треге А. Э. (Treguer A. A.) 168, 171

Трейси М. (Tracey M.) 310

Трипкович А. 322, 552

Трифонов Н. 216, 224

Трофимов Д. 541

Трусов Н. В. 395

Трушевский И. М. 532

Туроверов, урядник 231

Тэнди Д. (Tandy J.) 447-448

Угла А. Г. 412

Узбаши, капитан 491, 493

Уильямс Г. (Williams H.) 181

Уильямс Д. (Williams G.) 184, 242

Уильямс Ч. Г. (Williams C. H.) 472

Уиндем Ч. Э. (Windham C. A.) 538-539

Уинфилд Р. (Winfield R.) 11–12, 18

Уитмор Д. (Whitmore G.) 501

Ульянов, хорунжий 214

Уокер Т. (Walker T.) 483-484

Уокер У. (Walker W.) 205

Успенский М. 364

Ушаков В. А. 140

Уэзеролл Э. Р. (Wetherall E. R.) 479

Фаркварсон Р. Д. Р. (Farquharson R. D. R.) 431, 512, 518

Федотова А. К. 154, 158, 170

Фелькнер В. И. 386, 425

Ферзен П. К. 284

Филевский П. П. 7, 232, 364, 563

Филибер А.-Л. (Philibert L. A.) 381, 390, 393

Филипов С. 134

Филипсон Г. И. 463, 467, 470–471, 473-474

Финч У. (Finch W.) 461

Фицкларенс, Ф. Ч. Д. (Fitzclarence F. C. G.) 459-460

Фицрой А. Д. (Fitz Roy A. G.) 469

Фоменко, зауряд-хорунжий 64

Франц-Иосиф I 435

Фримантл Ч. Х. (Fremantle C. H.) 499, 523

Фукье А. (Fouquier A.) 235

Хадсон Д. (Hudson J.) 323, 326, 342, 349–355, 357–359, 362, 368, 514, 518

Хадыкин Н. Л. 130

Халид-паша 478

Хантер Р. Ф. (Hunter R. F.) 472

Харичков А. В. 277, 279, 419

Харрис С. (Harris S. M.) 10, 481, 550

Хафиз-паша 451

Хейлс Д. (Hayles J.) 310–311, 403

Херхеулидзе З. С. 177, 180

Хит Л. Д. (Heath L. G.) 83-84

Хобарт О. Ч. (Hobart A. C.) 163

Ходасевич Р. 498

Холл Д. (Hall G.) 479

Холл Р. (Hall R.) 433, 469, 523

Холмс (Holmes) 479

Хомутов М. Г. 7, 11, 30, 32–33, 35–37, 40, 46–47, 49–53, 55, 57, 60, 63–64, 66–70, 74, 82, 132, 142, 150, 212, 260, 276, 287, 312, 358, 360, 366, 379, 412–413, 415, 531

Хортон У. (Horton W.) 183, 221, 225–226, 251, 257–258, 262, 300, 313–314, 331, 333–334, 371, 382, 401–402, 422

Хоутон У. Г. (Houghton W. H.) 195

Хржановский И. И. 121, 127, 448, 450

Хрущев, поручик 214

Хупер Д. (Hooper J.) 107

Хьюэтт У. (Hewett W.) 183, 310, 323, 336, 375, 403

Хэйман У. (Hayman W.) 318

Цеханович К. И. 147

Чабаненко А. И. 256

Чайковский М. С. 482

Чеботарев И. 541

Ченнык С. В. 11, 18

Чередеев И. В. 260

Чередников, казак 366

Чернишнев, сотник 470

Чернов М. Е. 74, 246, 374

Черный, хорунжий 491–492, 495

Черняев Г. Н. 184, 188–189, 280–286, 315

Чехов А. П. 394

Чехова Е. Я. 394

Чехов М. П. 394

Шабельский К. П. 244

Шамрай Г. А. 317

Шапошников А. И. 460-461

Шарап А. Г. 193-194

Шарков В. 348

Шарпе Л. В. (Charner L. V.) 124, 132, 225, 475

Шелест, есаул 491

Шервуд Р. (Sherwood R.) 491–493, 495, 496

Ширли А. (Shirley A.) 479, 490

Шнитцлер Ж.-А. (Schnitzler J. H.) 78

Шопен Ж.-М. (Chopin J. M.) 78

Шульц М. Х. 137, 186, 210

Шурупов Л. К. 514-515

Щащмас М. (Şasmaz M.) 475

Щебелев А. С. 370

Щербина Н. Ф. 215, 222, 226, 228, 241

Щербина Ф. А. 468

Эванс Ч. (Evans C.) 233

Эварт Д. А. (Ewart J. A.) 153, 442

Эйнс У. (Aynes W.) 403

Элкингтон Д. (Elkington J.) 495

Эльстон Ф. Н. 227, 239, 240, 241

Энгельс Ф. (Engels F.) 23

Эрбо А. (Herbaut H.) 317, 404

Эссен Ф. В. 391

Эткинс Д. (Atkins J.) 11

Юше де Синтре А.-М. Ф. (Huchet de Cintré H.-M. F.) 169, 280, 369, 370, 371, 404, 438, 467, 470

Якоби Б. С. 56

Яковлев И. Д. 75, 320, 321, 322

Янг Ч. Д. (Yonge C. D.) 346, 358

Янкович М. П. 207, 296-297

«Агамемнон» (HMS Agamemnon) 82–83, 123, 222, 310

«Аделаида» (Adelaide) 479

«Айрон Эйдж» (Iron Age) 291, 361, 380

«Аккерман» 61, 132, 133, 213, 217, 240, 277

«Аладдин» (Alladin) 367

«Алджерин» (HMS Algerine) 368

«Алжир» (HMS Algiers) 116, 123, 222, 448-450

«Алку» 207

«Альбакор» (HMS Albacore) 101

«Арагва» 61, 126, 132, 149, 277

«Аргонавт» 55, 58, 61, 81, 91, 126, 133–136, 138, 141–144, 146, 185, 191, 267, 277

«Ардент» (HMS Ardent) 124, 183, 202–203, 205, 216, 221, 223, 225, 251, 261–262, 280, 284, 291, 296, 300, 313–314, 333–334, 361, 371, 380, 401–402, 422, 431, 433–435, 470–471, 511–513, 516, 518, 521, 523

«Армения» (Armenia) 490

«Асмодей» (Asmodée) 124

«Астролябия» 61, 126, 277, 278

«Бердянск» 61–62, 91, 126, 134–141, 145, 179, 266

«Бертолле» (Berthollet) 124

«Бзыб» 60–61, 126, 277

«Бигль» (HMS Beagle) 91, 124, 183, 216, 223, 228, 280, 283–284, 291, 300, 310–311, 315–317, 323–324, 333, 361, 372, 375, 378, 389–390, 393, 403, 470-471

«Боец» 58, 61, 91, 126, 138, 143–144, 146, 185, 191, 277

«Боксер» (HMS Boxer) 293, 313–316, 320, 324, 326–328, 331, 336, 346, 361, 371, 380, 511, 513–514, 517–518, 521, 523

«Бомбей» (Bombay) 479

«Брандон» (Brandon) 124, 183–184, 188, 223, 390–391, 399, 456

«Бэнши» (HMS Banshee) 124, 184, 261, 263, 538-539

«Вайпер» (HMS Viper) 91, 106, 108–110, 124, 149, 150, 183, 184, 216, 223, 228

«Везер» (HMS Weser) 102, 288, 291, 293, 300, 314, 336, 380, 389–391, 401–402, 428–429, 467–468, 501, 503, 511–513, 516–519, 523-524

«Везувий» (HMS Vesuvius) 111, 124, 165, 187, 200, 202, 216, 228, 253, 263, 280, 283–284, 287–291, 293–294, 300, 310–311, 314–320, 323–324, 326, 328–331, 336, 339, 341, 346, 361–363, 372–376, 378, 382, 389–392, 397–401, 431, 435, 470–471, 511–512, 514, 517–518, 523

«Великий Князь Константин» 116

«Велос» (Véloce) 124

«Вобан» (Vauban) 83

«Вэлорус» (HMS Valorous) 123, 173

«Ганнибал» (HMS Hannibal) 116, 123, 165, 219, 222

«Гибралтар» (Gibraltar) 543

«Гималайя» (Himalaya) 457

«Гладиатор» (HMS Gladiator) 124

«Гланс» (Glance) 323, 336

«Глинер» (HMS Gleaner) 101

«Глуар» (Gloire) 104

«Глэттон» (HMS Glatton) 219, 424, 502, 523

«Гонец» 51, 91

«Горгона» (Gorgone) 530

«Гостогай» 60, 61, 126, 277

«Грайндер» (HMS Grinder) 293, 315–316, 320, 324, 329, 331, 346, 349, 351, 355–357, 359, 363, 365, 372, 374–375, 378, 389–390, 396, 400–401, 470, 511, 513–514, 518, 523

«Громоносец» 22

«Даньюб» (HMS Danube) 222–224, 261

«Дарем» (Durham) 361, 380, 404

«Девастасьон» (Devastation) 103, 105

«Декарт» (Descartes) 124

«Дервент» (Derwent) 523

«Джаспер» (HMS Jasper) 10, 12, 16, 293, 315–316, 320, 323, 326, 328, 331, 341–344, 346–355, 358–368, 371, 379, 394, 563

«Джаспер» (пароход 1824 г.) 367

«Джаспер» (пароход 1857 г.) 368

«Джаспер» (шлюп 1817 г.) 367

«Джаспер» (шлюп 1820 г.) 367

«Доб» 60–61, 126, 277

«Донец» 126, 141, 180, 266

«Донтлесс» (HMS Dauntless) 524-526

«Дофен» (Dauphin) 105, 117, 124, 223–225, 228, 256

«Дьюк оф Веллингтон» (HMS Duke of Wellington) 163

«Дэппер» (HMS Dapper) 101, 105, 368

«Елена» 207

«Жан Бар» (Jean Bart) 123

«Зебра» (Zebra) 540

«Императрица Мария» 116

«Инжине» 207

«Инфлексибл» (HMS Inflexible) 123

«Кадос» 51, 133

«Казак» (HMS Cossack) 112

«Камбрия» (Cambria) 490

«Капитан» (HMS Captain) 220

«Карадок» (HMS Caradoc) 124

«Касик» (Cacique) 90, 124, 151

«Катон» (Caton) 124, 372, 380–382, 384, 389, 399, 438, 448, 456, 470

«Каффарелли» (Caffarelli) 124, 525, 530

«Керлью» (HMS Curlew) 124, 158, 183, 188–189, 192–193, 197, 206–207, 216, 223–224, 228, 244, 262, 280, 284, 291, 293, 300, 312, 314, 316–318, 320, 323–328, 331, 336, 342, 346, 403–404, 407–411, 435, 470–471, 511–514, 516, 518, 521

«Клинкер» (HMS Clinker) 293, 314, 333, 358, 361, 511, 513–514, 518, 523

«Клио» 207

«Колхида» 58, 61, 91, 126, 139, 143–144, 146, 185, 188, 191, 277

«Консилио» (Consilio) 71

«Крекер» (HMS Cracker) 293, 315–316, 320, 324, 326, 328, 331, 361, 372, 374–375, 378, 389, 390, 397, 401–402, 404, 416, 470–471, 511, 513–514, 518, 521, 523

«Куин» (HMS Queen) 116, 123

«Лаба» 58

«Лав» (Lave) 103

«Лаплас» (Laplace) 124, 132

«Леди Нэнси» (Lady Nancy) 10, 219–221, 224, 228, 243, 253

«Леопард» (HMS Leopard) 68, 123, 165, 542

«Линкс» (HMS Lynx) 91–92, 124, 150, 183–184, 208, 262–263, 469, 523-524

«Лондон» (HMS London) 123

«Люсифер» (Lucifer) 105, 124, 184, 195, 223, 280, 282

«Малакка» (Malacca) 293

«Мамай» 51, 133

«Медина» (HMS Medina) 124, 183, 195, 216, 222–223, 261, 263

«Межер» (Mégère) 105, 124–125, 143, 165, 183–184, 187, 223

«Метеор» (HMS Meteor) 424, 502, 523

«Милан» (Milan) 124, 169, 280, 315–317, 320, 372, 389, 404, 438, 456, 470

«Минна» (Minna) см. «Сулина» (HMS Sulina)

«Миранда» (HMS Miranda) 124, 132, 149, 183–184, 192, 195, 200, 202–204, 216, 220, 223, 228, 232, 251, 253, 255, 257, 263–264, 294, 469, 473

«Могадор» (Mogador) 83, 116, 124

«Могучий» 58, 61, 91, 126, 136, 139, 140, 141, 267

«Молодец» 61, 91, 126, 128, 138, 143–144, 146, 185, 191, 266, 277, 336

«Монитор» (Monitor) 220

«Монтебелло» (Montebello) 124, 184, 223-224

«Муэтт» (Mouette) 105, 223–224, 228, 256, 280, 315–316, 320, 328, 370, 372, 389, 421

«Надежда» 340

«Найджер» (HMS Niger) 82-84

«Наполеон» (Napoleon) 103, 124, 223

«Нельсон» (HMS Nelson) 222, 243

«Никс» (SMS Nix) 102

«Нонсач» (Nonsuch) 221

«Нортфлит» (Northfleet) 479

«Нырок» 52, 55, 62, 71, 277

«Нью-Пелтон» (New Pelton) 479

«Париж» 116

«Пасифик» (Pacific) 543

«Помон» (Pomone) 124, 167, 223, 384, 465–466, 469

«Преображение» 51

«Примоге» (Primauguet) 124

«Принцесс-Ройял» (HMS Princess Royal) 123, 222, 233

«Райпон» (Ripon) 448–449, 451

«Резолют» (HMS Resolute) 479, 490

«Рекрут» (HMS Recruit) 102, 124, 143, 183, 185, 192, 200, 216–218, 221–226, 228–229, 263, 293, 389, 403–410, 417, 420–421, 430–435, 511, 513–514, 517–518, 521, 523-524

«Ретрибьюшн» (HMS Retribution) 82-84

«Родни» (HMS Rodney) 123

«Розамунд» (Rosamund) 384

«Ройял Альберт» (HMS Royal Albert) 123, 128, 144–145, 184, 219, 222, 224, 229, 294

«Ролан» (Roland) 124

«Рэнглер» (HMS Wrangler) 124, 183, 192, 199–200, 203, 207–208, 261, 263, 315–317, 320, 323, 333, 361, 372, 375, 378–379, 389–391, 397–401, 470

«Сайдон» (HMS Sidon) 123, 173, 542

«Саймум» (HMS Simoom) 123

«Саламандра» (SMS Salamander) 102

«Санта Маура» 85

«Сара Сэндс» (Sarah Sands) 479

«Сардиниан» (Sardinian) 540

«Св. Иоанн Предтеча» 84

«Св. Николай» 84, 85

«Своллоу» (HMS Swallow) 16, 124, 183, 192, 199–200, 202, 207–208, 261, 280, 284, 291, 293, 314, 316–320, 324–325, 331, 342, 346–347, 349, 351–367, 380

«Св. Спиридон» 207

«Секстан» 61, 213–214, 216–217, 224, 240, 277–278, 350

«Сен-Жан д'Акр» (HMS St. Jean d'Acre) 123, 222, 255

«Сен-Лазар» 222, 243

«Сесострис» (Sésostris) 530

«Славяно» 207

«Снейк» (HMS Snake) 68, 69, 124, 138, 140, 142–144, 183, 194, 216, 223, 228, 263, 456, 457, 469, 523-524

«Спайтфул» (HMS Spiteful) 123

«Спитфайр» (HMS Spitfire) 92, 116, 121, 124, 128, 151

«Стромболи» (HMS Stromboli) 124, 149, 183, 190, 192, 202, 216, 218–221, 229, 230, 243, 262–263, 500

«Струя» 52, 55, 62, 71, 91, 277

«Субаши» 51, 133

«Сулина» (HMS Sulina) 222, 228, 242–243, 469, 472

«Сфинкс» (HMS Sphinx) 124, 130, 445, 466

«Сэмпсон» (HMS Sampson) 82-84

«Таганрог» 61, 91, 184, 212–213, 267, 340, 346, 356, 373, 533-534

«Тайгер» (HMS Tiger) 563

«Таиф» (Taif) 23

«Тампет» (Tempête) 105

«Телемак» 51

«Тенар» (Ténare) 525

«Террибл» (HMS Terrible) 116,123

«Тетис» (HMS Thetis) 102 ®

«Тоннант» (Tonnante) 103

«Трибьюн» (HMS Tribune) 92, 123

«Уильям Хатт» (William Hutt) 222, 280, 283-284

«Уитли Парк» (Witley Park) 152

«Ульм» (Ulm) 385

«Ульоа» (Ulloa) 124, 448

«Унылая» 91, 212–217, 277–278, 350

«У. Ш. Линдсей» (W. S. Lindsay) 526, 528

«Файрбрэнд» (HMS Firebrand) 82–85, 219

«Файрфлай» (HMS Firefly) 165

«Флежетон» (Phlégéton) 124, 165, 167–169, 171, 445

«Фридланд» (Friedland) 116

«Фьюриес» (HMS Furious) 123, 165, 168-169

«Фэнси» (HMS Fancy) 293, 315–316, 320, 324, 336, 346, 361, 372, 374–375, 377–378, 389–390, 393, 403–404, 406–410, 416, 470

«Фюльтон» (Fulton) 68, 116, 124, 129, 143, 183, 184, 223, 372, 380–382, 384, 399, 404, 456, 470

«Хайфлайер» (HMS Highflyer) 82–84, 92, 107–108, 123, 475

«Харпи» (HMS Harpy) 469

«Храбрый» 116

«Цемес» 52, 133

«Чесма» 116

«Шарлемань» (Charlemagne) 83, 103, 116, 124, 169, 223

«Эдина» (Edina) 543

«Эльборус» 58, 63, 85

«Эрос» 207

«Эрроу» (HMS Arrow) 91, 101, 102, 124, 151, 183, 216, 223, 456–457, 469, 497, 523-524

«Эск» (HMS Esk) 526

«Этенсель» (Etincelle) 104

«Ягудил» 116

Предисловие… 5

1. Подготовка Керченского пролива и побережья Азовского моря к обороне… 19

2. Планирование союзниками нападения… 76

3. Керченская экспедиция… 121

4. Вторжение союзной флотилии в Азовское море… 182

5. Нападение на Таганрог… 211

6. Завершение боевых действий «летучей эскадры» кэптена Лайонса… 250

7. Крейсерство соединения Шерарда Осборна… 268

8. Гибель «Джаспера»… 341

9. Боевые действия во второй половине 1855 года… 369

10. Керченский полуостров вовремя оккупации… 441

11. Эндшпиль Азовской кампании… 508

Заключение… 545

Принятые сокращения… 564

Источники и литература… 565

Указатель географических названий… 579

Указатель имен… 586

Указатель названий кораблей… 595

Русский конвой в степи. С рисунка князя Гагарина. Из личного архива автора

Вид Керчи со стороны симферопольской дороги. Обстрел города союзной эскадрой. Из личного архива автора

Еникальский маяк на маяк Фонарь. Из личного архива автора

Английская карта Азовского моря, 1854 г. TNA

Английская винтовая канонерская лодка «Рэнглер». Из личного архива автора

Таганрогский военный губернатор Е. П. Толстой. Wikimedia

Генерал-лейтенант И. И. Краснов. РГБ

Кавалерийская стычка у Сарай-Мина. Из личного архива автора

Генерал-адъютант М. Г. Хомутов. РГБ

Генерал-лейтенант К. К. фон Врангель. РГБ

Генерал-майор В. И. Андриянов. РГБ

Генерал-адъютант Н. В. Адлерберг. РГБ

План боя на Керченском рейде, 12(24) мая 1855 года. РГАВМФ

Плот «Леди Нэнси» ведет огонь по Таганрогу. Из личного архива автора

Английская паровая канонерская лодка «Рекрут». Из личного архива автора

Французский паровой авизо «Фюльтон». Из личного архива автора

Матросы французского фрегата «Касик» уничтожают русскую батарею на мысу Ак-Бурун. Рисунок А. Дюрана-Браже.

Из личного архива автора

Подготовка к бою на борту шлюпа «Миранда». Из личного архива автора

Английские винтовые канонерские лодки «Линкс», «Бигль», «Эрроу» и «Вайпер». Из личного архива автора

Церковь во имя Успения Божьей Матери в Еникале. Из личного архива автора

Кэптен Эдмунд Мубрей Лайонс. Wikimedia

Старшие офицеры на борту французского винтового корвета «Флежетон». Фотография А. Дюрана- Браже. Brown University Library

Продотряд союзников в окрестностях Керчи.

В «соревновании» принимают участие: английские солдаты, французские егеря, шотландские горцы и английские матросы.

Из личного архива автора

Русская гауптвахта. Из личного архива автора

Генерал-лейтенант Я. Б. Вагнер. РГБ

Пушки с приморского фаса крепости Еникале, захваченные союзниками. Из личного архива автора

Главный пороховой погреб керченского оккупационного контингента — бывший Музей древностей. Из личного архива автора

Французский паровой авизо «Муэтт». С рисунка Луи Ле Бретона. Brown University Library

Коммандер Шерард Осборн. Library of Congress

План части Керченского пролива с показанием приморских батарей. РГВИА

Баррикады на улицах Керчи. Из личного архива автора

Тамань. Из личного архива автора

Взятие английской винтовой канонерской лодки «Джаспер» 12(24) июля 1855 г. Литография Ф. Гросса. РГБ

Обстрел Ейска 23–24 октября (4–5 ноября) 1855 г. Из личного архива автора

«Дорога жизни» 1855 года: Перекопский перешеек. Из личного архива автора

Рыболовецкое хозяйство на берегу. Из личного архива автора

Керчь, Дворянская улица. Гравюра с рисунка Э. Гудолла. Из личного архива автора

Таганрог. Отражение англо-французского десанта на русской литографии. ТГЛИАМЗ

Карта с обозначением промеров глубины около Геническа и Чонгарского моста, с показанием предполагаемого пути ялика английских диверсантов. РГВИА

План общего расположения строений Таганрогского военного госпиталя, 1849 г. РГВИА

План Чонгарского моста с окрестностями и показанием укреплений. РГВИА

План боевых действий 12(24)-13(25) мая 1855 г. Из личного архива автора

План Павловского мыса с показанием фарватера, 1854 г. РГВИА

Генеральный план окрестностей Арабатской крепости, 1854 г. РГВИА

План Арабатской крепости с предполагаемыми работами, 1854 г. РГВИА

Детальный чертеж батареи и части траншей в Геническе, 1855 г. РГВИА

Ейский порт и фарватер у Песчаных островов, 1851 г. РГВИА

Карта залива Новоногайского (Бердянского), 1835 г. РГВИА

Генеральный план упраздненной крепости в Таганроге, 1844 г. РГВИА

Французские мародеры в Керчи. Из личного архива автора

Два торговых судна, затопленных у Еникале. Из личного архива автора

Крымская война: 1853–1856 (неизвестные страницы) // Родина. 1995. № 3–4. С. 27.

Сборник известий, относящихся до настоящей войны. Отдел IV. Кн. XIII-XXIV. СПб.: Тип. Э. Веймара, 1856.

Тарле Е. В. Крымская война: в 2 т. Т. II. М.: Издательство Академии наук СССР, 1950. С. 395–396.

Коломойцев А. Г. Документы об обороне Таганрога и окрестного побережья в 1855 году // Краеведческие записки. Вып. 1. Таганрог, 1957.

Мастерова Н. И., Селецкий Я. Г. Наш край. Документы по истории Донской области XVIII — начала XX века. Ростов-н/Д.: Тип. им. Калинина, 1964.

Lambert Andrew D. The Crimean War: British grand strategy against Russia, 1853–1856. 2nd edition. Ashgate, 2011.

Duckers P., Mitchell N. The Azoff Campaign 1855. Shrews-bury: Kingwood Books, 1996.

Duckers Peter. The Crimean War at Sea: The Naval Campaigns Against Russia 1854-56. Pen & Sword Books Ltd, 2011.

Капитонов Б. С. Аксайская судоверфь в Крымскую войну 1853–1856 гг. Ростов-н/Д.: Печатный двор, 2012.

Рассел У. Британская экспедиция в Крым. М.: Принципиум, 2014.

Atkins John Black. The Life of Sir William Howard Russell. The First Special Correspondent. V. I. L.: John Murray, Albemarble Street, 1911. Р. 209–211.

Winfield Rif. British Warships in the Age of Sail 1817–1863: Design, Construction & Fates. L.: Seaforth Publishing, 2014.

Миргородский А. В. Оборона Таганрога и Приазовья во время Крымской войны. Иностранные документы и материалы по Азовской экспедиции 1855 года. Таганрог: ИП Кравцов В. А., 2014.

Winfield Rif, Roberts Stephen. French Warships in the Age of Sail 1786–1861: Design, Construction & Fates. L.: Seaforth Publishing, 2015.

Казачество юга России в Крымской войне 1853–1856 гг.: сборник документов / отв. ред. А. В. Венков. Ростов н/Д.: Изд-во ЮНЦ РАН, 2017.

Петров М. А. Морская оборона берегов в опыте последних войн России. Л.: Военная тип. Управления делами НКВМ и РВС СССР, 1927. С. 15.

Дубровин Н. Ф. История Крымской войны и обороны Севастополя. Т. 1. СПб.: Тип. т-ва «Обществ. польза», 1900. С. 393, 396–397.

Зайончковский А. М. Восточная война. 1853–1856. Т. I. СПб.: Экспедиция заготовления государственных бумаг, 1908. С. 712.

Тарле Е. В. Указ. соч. Т. I. С. 249.

Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. IX. М.: Партиздат, 1933. С. 384–385.

Русское гладкоствольное артиллерийское орудие.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5591. Ч. I. Л. 7-8об., 45–49.

РГВИА. Ф. 827. Оп. 1. Д. 4244. Л. 43-43об.

TNA. WO 78/1031. Р. 21.

РГВИА. Ф. 827. Оп. 1. Д. 4244. Л. 77-77об.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5591. Ч. I. Л. 148-148об.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5591. Ч. I. Л. 150-152об.

РГВИА. Ф. 827. Оп. 1. Д. 4244. Л. 56-56об., 58.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5591. Ч. II. Л. 133об.

РГВИА. Ф. 827. Оп. 1. Д. 4244. Л. 11-12об.

Сухомлин А. М. Лоция Азовского моря и Керчь-Еникальского залива. Николаев: Тип. Черноморскаго Гидрографического Депо, 1854. С. 36–37.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5591. Ч. I. Л. 139об.-140, 142-142об.

Капитонов Б. С. Указ. соч. С. 26–28.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5591. Ч. II. Л. 115об.-116об.

РГВИА. Ф. 827. Оп. 1. Д. 4244. Л. 1–6.

РГВИА. Ф. 827. Оп. 1. Д. 4244. Л. 35-%об.

Там же. Л. 43-48об.

РГВИА. Ф. 827. Оп. 1. Д. 4244. Л. 17-18об.

Там же. Л. 42-42об.

Там же. Л. 50–53.

ГАКК. Ф. 254. Оп. 1. Д. 960. Л. 2-5об.

РГВИА. Ф. 827. Оп. 1. Д. 4244. Л. 58–63.

РГВИА. Ф. 827. Оп. 1. Д. 4244. Л. 67–71.

РГВИА. Ф. 827. Оп. 1. Д. 4244. Л. 75, 77-80об.

Там же. Л. 22-24об.

РГВИА. Ф. 827. Оп. 1. Д. 4244. Л. 91–98, 100.

Там же. Д. 3955-а. Л. 103об.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5785. Л. 2об.-3.

Там же. Д. 5591. Ч. I. Л. 63-63об.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5785. Л. 5–6.

Там же. Д. 5786. Ч. I. Л. 119.

Там же. Д. 5591. Ч. I. Л. 149.

Там же. Ч. II. Л. 7.

Там же. Ч. II. Л. 21–22.

Там же. Д. 5785. Л. 8–9.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5785. Л. 10-10об.

РГАВМФ. Ф. 243. Оп. 1–2. Д. 5724. Л. 2.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5785. Л. 4.

Там же. Д. 5591. Ч. I. Л. 148.

Там же. Ч. II. Л. 128-128об.

Там же. Д. 5785. Л. 4-4об.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5591. Ч. II. Л. 130-130об.

Вице-адмирал Корнилов. М.: Воен. изд-во, 1947. С. 245.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5591. Ч. II. Л. 131-132об.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5786. Ч. III. Л. 117.

РГАВМФ. Ф. 870. Оп. 2. Д. 534. Л. 33-33об.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5785. Л. 17об.-18.

Там же. Д. 5786. Ч. I. Л. 112-112об., 117.

Там же. Д. 5785. Л. 20-20об.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5786. Ч. I. Л. 124об.-125.

Там же. Д. 5591. Ч. I. Л. 113–115, 181.

Там же. Д. 5786. Ч. III. Л. 121об.

Там же. Д. 5781. Ч. I. Л. 25-25об.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5591. Ч. I. Л. 179–180.

Там же. Ч. II. Л. 129, 134.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5781. Ч. I. Л. 7–9, 23-23об.

РГАВМФ. Ф. 870. Оп. 2. Д. 524. Л. 32об.-35.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5591. Ч. II. Л. 132об.-133об.

Капитонов Б. С. Указ. соч. С. 38–40, 44.

МКМ. Д. 3501. Л. 117.

ГАКК. Ф. 260. Оп. 1. Д. 1966. Л. 142, 165.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5591. Ч. I. Л. 139-139об.

Там же. Ч. II. Л. 115-115об.

Там же. Д. 5786. Ч. II. Л. 210.

Дубровин Н. Ф. История Крымской войны. С. 155.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5591. Ч. II. Л. 129.

Dewar A. C. The Russian War, 1855. Black Sea. Official Correspondence. L.: The Ballantine Press, 1945. Р. 6.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5601. Ч. 1. Л. 1-14.

Дубровин Н. Ф. История Крымской войны. С. 154.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5785. Л. 1–2.

Там же. Л. 4об., 13об.-14об.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5786. Ч. I. Л. 119об.

Там же. Ч. III. Л. 122.

6(18) декабря 1854 года произведен в генерал-лейтенанты.

МКМ. Д. 3502-д. Л. 6, 46-46об.

РГИА. Ф. 733. Оп. 78. Д. 781. Л. 1-5об.

Краснов И. И. Оборона Таганрога и берегов Азовского моря в 1855 году. СПб.: Типография штаба отдельного корпуса внутренней стражи, 1862. С. 4.

Dewar A. C. Op. cit. P. 435.

На самом деле главным пунктом приема грузов направляемых в Крым по Азовскому морю, был Геническ.

Journal of the Royal Geographical Society of London. 1857. Vol. 27. Р. 141.

TNA. FO 925/3519, FO 925/3543.

Corréard J. Guide maritime et stratégique dans la Mer Noire, la Mer d’Azof et sur le théâtre de la guerre d’Orient. Paris: J. Corréard, 1854.

Seymour H. D. Russia on The Black Sea and Sea of Azof: being a narrative of travels in the Crimea and bordering provinces. L.: John Murray, 1855.

The Times. 1855. 16 July; 30 July.

TNA. WO 33/2A/16. Р. 110.

Bonner-Smith D. & Dewar A. C. The Russian War, 1854. Baltic and Black Sea. L.: The Ballantine Press, 1943. Р. 301.

NAM. Raglan Papers. 6807-301. Р. 5–6, 13–14.

Harris Stephen M. British military intelligence in the Crimean War, 1854–1856. L.: Frank Cass Publishers, 1999. Р. 60–62.

NAM. Raglan Papers. 6807-301. Р. 6–7, 13.

NAM. Raglan Papers. 6807-301. Р. 6об.-9.

Bonner-Smith D. & Dewar A. C. Op. cit. P. 258–259.

Heath Leopold George. Letters from the Black Sea during Crimean War, 18541855. L.: Richard Bentley and Sons, 1897. Р. 22–23.

Wellington Independent. Vol. IX. Issue 936. 1854. 30 September.

Derbyshire Courier, Chersterfield Gazette. 1854. 1 July; Heath Leopold George. Op. cit. P. 23.

Сборник известий. Кн. X. С. 240–241.

Sammlung officieller Actenstucke in Bezug auf Schiffahrt und Handel in Kriegszeiten. Hamburg: Heroldische Buchhanlung, 1855, A. A. 1. Р. 15.

NAM. Raglan Papers. 6807-301. Р. 8–11.

NAM. Raglan Papers. 6807-301. Р. 11–12.

Ibid. Р. 15–16.

Dewar A. C. Op. cit. P. 437–439.

NAM. Raglan Papers. 6807-301. Р. 63.

NAM. Raglan Papers. 6807-301. Р. 64–72.

Bonner-Smith D. & Dewar A. C. Op. cit. P. 351.

Ibid. P. 352.

Sydney Morning Herald. 1855. Friday. 5 January.

Bonner-Smith D. & Dewar A. C. Op. cit. P. 377–378.

Ibid. P. 401–405.

Bonner-Smith D. & Dewar A. C. Op. cit. P. 404–405.

NAM. Raglan Papers. 6807-301. Р. 74–77.

Bonner-Smith D. & Dewar A. C. Op. cit. P. 360–361.

Ibid. P. 362–363.

Dewar A. C. Op. cit. P. 80–81, 149–151.

Lambert A. D. Op. cit. P. 239.

Dewar A. C. Op. cit. P. 99.

Lambert A. D. Op. cit. P. 240.

Bazancourt César Lecat. L’expédition de Crimée. T. II. Paris: Librairie d’Amyot, 1858. Р. 27.

The Panmure Papers / ad. by Sir G. Douglas and Sir G. D. Ramsay. Vol. I. L.: Hodder & Stoughton, 1908. Р. 121.

Lambert A. D. Op. cit. P. 240.

The Panmure Papers. Р. 161.

Dewar A. C. Op. cit. P. 119.

Dewar A. C. Op. cit. P. 73–74.

Preston A., Major J. Send a Gunboat: The Victorian Navy and Supremacy at Sea, 1854–1904. L.: Naval Institute Press, 2007. Р. 8–9.

Grivel Richild. De la guerre maritime avant et depuis les nouvelles inventions. Paris: A. Bertrand, 1869. Р. 150.

Winfield Rif. Op. cit. P. 367.

Gröner Erich. Die deutsche Kriegsschiffe 1815–1945, Band I. München: J. F. Lehmanns Verlag, 1966. Р. 144.

The Times. 1854. 26 August.

Winfield Rif. Op. cit. P. 330–331.

Winfield Rif, Roberts Stephen. French Warships in the Age of Sail 1786–1861. L.: Seaforth Publishing, 2015. Р. 18–20, 363–364, 424–425.

Ibid. P. 364–365.

Dewar A. C. Op. cit. P. 73.

Grivel Richild. La Guerre des Côtes. Attaque et défense des frontières maritimes. Paris: J. Dumaine, 1864. Р. 23.

Otway A. Autobiography and Journals of Admiral Lord Clarence Paget. L.: Chapman & Hall, 1896. Р. 169–170.

NAM. Raglan Papers. 6807–2885. Р. 1–3об.

The Times. 1855. 29 May.

Otway A. Op. cit. P. 169–170.

TNA. ADM 53/5642.

Dewar A. C. Op. cit. P. 130.

NAM. Raglan Papers. 6807–2885. Р. 3об.-4об.

Dewar A. C. Op. cit. P. 130.

NAM. Raglan Papers. 6807–2885. Р. 5–7.

Dewar A. C. Op. cit. P. 131.

TNA. ADM 53/5642.

Otway A. Op. cit. P. 170.

Dewar A. C. Op. cit. P. 130–131.

Bazancourt César Lecat. Op. cit. P. 52–53.

Lambert A. D. Op. cit. P. 239.

The Times. 1855. 29 May.

Русский инвалид. 1855. 16 июня. № 131. С. 637.

Bonner-Smith D. The Russian War, 1855. Baltic. Official Correspondence. L.: The Ballantine Press, 1944. Р. 110, 112.

The Times. 1855. 26 June.

Dewar A. C. Op. cit. P. 136–138, 143.

Ibid. P. 139–141.

Ibid. P. 141–142.

The Westmorland Gazette and Kendal Advertiser. 1855. May 26.

Harris Stephen M. Op. cit. P. 108.

Lambert A. D. Op. cit. P. 240.

Dewar A. C. Op. cit. P. 134.

Lambert A. D. Op. cit. P. 240.

13(25) апреля 1855 года между Парижем, Лондоном и союзной армией в Крыму было установлено телеграфное сообщение.

Dewar A. C. Op. cit. P. 134–135, 147.

The Westmorland Gazette and Kendal Advertiser. 1855. 26 May.

Собрание донесений. С. 283.

РГВИА. Ф. 481. Оп. 1. Д. 38. Л. 23об.

Journal de Constantinople. Echo de l'Orient. 1855. 17 mai. № 599.

Русский инвалид. 1855. 25 мая. № 112. С. 551.

London Evening Standard. 1855. 21 May.

Русский инвалид. 1855. 27 мая. № 114. С. 562.

Dewar A. C. Op. cit. P. 148.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5786. Ч. II. Л. 208-209об.

ГАКК. Ф. 260. Оп. 1. Д. 2353. Л. 3об.

Dewar A. C. Op. cit. P. 157.

Rousset Camille. Histoire de la guerre de Crimée. Tome II. Paris: Hachette, 1878. Р. 192–193.

De Damas Amédée. Souvenirs religieux et militaries de la Crimée. Paris: Jacques Lecoffre et Cie, 1857. Р. 246.

РГАВМФ. Ф. 870. Оп. 2. Д. 534. Л. 35.

Там же. Д. 524. Л. 35-35об.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5786. Ч. II. Л. 207-207об., 213-213об.

Дубровин Н. Ф. История Крымской войны. С. 168.

РГВИА. Ф. 481. Оп. 1. Д. 38. Л. 26об., 28.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5786. Ч. II. Л. 212-212об.

РГАВМФ. Ф. 870. Оп. 2. Д. 534. Л. 36.

Bazancourt César Lecat. Op. cit. P. 77.

Manuel général de l’instruction primaire. 1855. 16 juin. № 24.

Северная пчела. 1855. 5 июля. № 145. С. 757–758.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5786. Ч. II. Л. 48об.-49.

РГВИА. Ф. 481. Оп. 1. Д. 38. Л. 28об.

Собрание донесений. С. 310.

РГВИА. Ф. 9196. Оп. 18/281. Св. 2. Д. 23. Л. 30.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5786. Ч. III. Л. 92.

РГАВМФ. Ф. 243. Оп. 1–2. Д. 5698. Л. 1, 11-11об.

РГИА. Ф. 1268. Оп. 8. Д. 203. Л. 1–2.

РГАВМФ. Ф. 243. Оп. 1–2. Д. 5698. Л. 1–6.

РГАВМФ. Ф. 243. Оп. 1–2. Д. 6113. Л. 2-2об., 5-5об.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5786. Ч. II. Л. 140-140об.

РГАВМФ. Ф. 870. Оп. 2. Д. 524. Л. 35об.

РГАВМФ. Ф. 243. Оп. 1–2. Д. 6113. Л. 6-6об., 18-18об., 26об.-27.

РГАВМФ. Ф. 870. Оп. 2. Д. 534. Л. 36-36об.

РГАВМФ. Ф. 243. Оп. 1–2. Д. 6113. Л. 19.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5786. Ч. II. Л. 10.

РГАВМФ. Ф. 243. Оп. 1–2. Д. 6113. Л. 4, 7–8, 14-14об., 21.

Сборник рукописей представленных Его Императорскому Высочеству государю наследнику цесаревичу о севастопольской обороне севастопольцами: Т. 3. СПб.: Тип. и лит. А. Траншеля, 1873. С. 360.

РГВИА. Ф. 481. Оп. 1. Д. 38. Л. 33.

РГАВМФ. Ф. 243. Оп. 1–2. Д. 6113, 11об.-12.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5786. Ч. III. Л. 123-123об.

Dewar A. C. Op. cit. P. 169.

РГАВМФ. Ф. 870. Оп. 2. Д. 534. Л. 36об.

РГАВМФ. Ф. 243. Оп. 1–2. Д. 6113. Л. 3-8об., 15-17об., 22-29об.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5786. Ч. I. Л. 124-124об.

Там же. Ч. II. Л. 11об.

Dewar A. C. Op. cit. P. 169.

Дубровин Н. Ф. История Крымской войны. С. 173.

Военный сборник. 1859. Т VI. № 3. С. 255–256.

ГАРК. Ф. 162. Оп. 2. Д. 85. Л. 24, 52-52об.

РГВИА. Ф. 481. Оп. 1. Д. 38. Л. 14-14об., 32об., 35об.

Морской сборник. Т. XXVIII. 1857. № 3. Смесь. С. 29.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5786. Ч. III. Л. 117об.-118.

TNA. ADM 53/6220.

РГАВМФ. Ф. 870. Оп. 2. Д. 530. Л. 42.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5786. Ч. III. Л. 119.

Dewar A. C. Op. cit. P. 170.

Морской сборник. Т. XXVIII. 1857. № 3. Смесь. С. 31.

РГАВМФ. Ф. 870. Оп. 2. Д. 524. Л. 36-36об.

The Times. 1855. 7 June.

Journal de Constantinople. Echo de l'Orient. 1855. 4 juin. № 604.

РГАВМФ. Ф. 243. Оп. 1–2. Д. 6113. Л. 29об.-30.

Ladimir Jules, Arnoul Honoré. La guerre, histoire complète des opérations militaires en Orient et dans la Baltique pendant les annees 1853, 1854, 1855 et 1856. Paris: Librairie populaire des villes et des campagnes, 1856. Р. 13.

РГВИА. Ф. 9196. Оп. 18/281. Св. 2. Д. 23. Л. 31.

Дубровин Н. Ф. История Крымской войны. С. 174.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5786. Ч. I. Л. 125об.-127.

Там же. Л. 127об.-128.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5786. Ч. III. Л. 93-94об.

TNA. ADM 53/5642.

Taylor George Cavendish. Journal of Adventures with the British Army. Vol. II. L.: Hurst and Blackett Publishers, 1856. Р. 3.

ГАКК. Ф. 254. Оп. 1. Д. 976. Л. 1-1об.

TNA. ADM 53/5642.

ГАКК. Ф. 254. Оп. 1. Д. 976. Л. 2-2об.

Щербина Ф. А. История Кубанского казачьего войска. Т. II. Екатеринодар: Печатник, 1913. С. 510–511.

ГАКК. Ф. 254. Оп. 1. Д. 949. Л. 45–46.

The Illustrated Times. Vol. I. No. II. Р. 22.

TNA. ADM 53/5165.

The Illustrated Times. Vol. I. No. II. Р. 22.

The Times. 1855. 12 June.

Рассел Уильям Х. Британская экспедиция в Крым. Т. II. М.: Принципиум, 2014. С. 679–680.

The Glasgow Herald. 1855. 10 August.The Glasgow Herald. 1855. 10 August.

Ewart John Alexander. The Story of a Soldier's Life, or Peace, War and Mutiny. L.: Sampson Low, Marston, Searle & Rivington, 1881. Р. 348.

Woestyn Eugène. Guerre d’Orient. Les victoires et conquêtes des armées alliées. Paris: Morris et Cie, 1856. Р. 228.

Федотова А. К. Воспоминания о Крымской кампании и Севастопольской обороне. Занятие Керчи и Севастополя союзными войсками / сост. Н. И. Диаманди. Керчь: Типография «Южнаго Курьера», 1904. С. 24.

Kinglake A. W. Op. cit. P. 50.

TNA. TS 18/42. Ч. II. Р. 4.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5786. Ч. III. Л. 90-90об.

NAM. Raglan Papers. 6807–2885. Р. 26.

L’Illustration, Journal Universel. 1855. 7 juillet. Vol. 26. Р. 31.

Journal de Constantinople. Echo de l'Orient. 1855. 7 juin. № 605.

The Times. 1855. October 2.

Russell William Howard Sir. The War. Р. 467.

Journal de Constantinople. Echo de l'Orient. 1855. 14 juin. № 607.

The Glasgow Herald. 1855. August 10.

Hawley R. B. The Hawley letters: the letters of R. B. Hawley, 89th from the Crimea, December 1854 to August 1856. L.: Gale & Polden, 1970. Р. 52.

Русский инвалид. 1855.22 июня. № 136. С. 659.

Федотова А. К. Указ. соч. С. 25.

The Standard. 1855. 13 September.

Северная пчела. 1855. 20 июля. № 158. С. 829–830.

Journal de Constantinople. Echo de l'Orient. 1855. 25 juin. № 610.

Journal de Constantinople. Echo de l'Orient. 1855. 7 juin. № 605.

Ibid. 25 juin. № 610.

РГВИА. Ф. 9196. Оп. 18/281. Св. 2. Д. 23. Л. 35.

De Damas Amédée. Op. cit. P. 250.

Русский инвалид. 1855. 28 июня. № 141. С. 677.

The Illustrated Times. Vol. I. No. VII. Р. 102.

Guérin Léon. Histoire de la dernière Guerre de Russie (1853–1856). T. II. Paris: Dufour, Mulat et Boulanger, 1859. Р. 235.

Дубровин Н. Ф. История Крымской войны. С. 178.

Северная пчела. 1855. 29 сентября. № 213. С. 1126.

Дубровин Н. Ф. История Крымской войны. С. 175.

РГВИА. Ф. 9196. Оп. 19/282. Св. 12. Д. 44. Л. 1–3.

Manuel général de l’instruction primaire. 1855. 16 juin. № 24.

Kinglake A. W. Op. cit. P. 59–60.

Дубровин Н. Ф. Восточная война. С. 466.

Teesdale Mercury. 1855. July 18.

Собрание донесений. С. 371.

Северная пчела. 1855. 29 сентября. № 213. С. 1125.

Dubois de Montpéreux Frédéric. Voyage autour du Caucase, chez les Tcherkesses et les Abkhases, en Colchide, en Georgie, en Arménie et en Crimée. T. V. Paris: Librairie de Gide, 1845. P. 229.

Woestyn Eugène. Op. cit. P. 229.

Der Bothe für Tirol und Vorarlberg. 1855. 20 Juni. № 139.

Ascherson Neal. The Black Sea: The Birthplace of Civilisation and Barbarism. N.Y.: Hill&Wang, 1995. Р. 219–220.

Archaeologia, or, Miscellaneous tracts relating to antiquity published by the Society of Antiquaries of London. V. XXXIV. L.: Nichols & Son, 1852. Р. 49.

The Illustrated London News. 1855. June 16. Р. 597.

Русский инвалид. 1855. 28 июня. № 141. С. 680.

Там же. 5 июля. № 145. С. 698.

The Times. 1855. June 27.

The Cork Examiner. 1855. July 16.

Дубровин Н. Ф. История Крымской войны. С. 179.

Bazancourt César Lecat. Op. cit. P. 87.

Kinglake A. W Op. cit. P. 54–55.

Дубровин Н. Ф. История Крымской войны. С. 179–180.

Bazancourt César Lecat. Op. cit. P. 88.

Kinglake A. W. Op. cit. P. 53–58.

Федотова А. К. Указ. соч. С. 25–26.

Зенкевич Х. Х. Керчь в прошедшем и настоящем: историко-археологический и географический очерк. Керчь: Х. Н. Лаго и К°, 1894. С. 44.

Bazancourt César Lecat. Op. cit. P. 89.

Рассел Уильям Х. Указ. соч. С. 688.

Русский инвалид. 1855. 2 августа. № 167. С. 785.

The Glasgow Herald. 1855. 10 August.

Russell William Howard Sir. The British expedition to the Crimea. L.: G. Routledge & Company, 1858. Р. 276.

Русский инвалид. 1855. 5 июля. № 145. С. 698.

The Panmure Papers. Op. cit. Vol. I. P. 215.

Hildyard J. T. Historical Record of the 71st Regiment Highland Light Infantry. L.: Harrison and Sons, 1876. P. 125.

Kinglake A. W Op. cit. P. 60–61.

Русский инвалид. 1855. 6 июня. № 122. С. 599.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5891. Л. 1–3.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5891. Л. 4–5.

Там же. Л. 5–6.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5891. Л. 6–8.

ГАРК. Ф. 162. Оп. 2. Д. 85. Л. 21-21об., 59об.

Clowes W. L. The Royal Navy: A History from the Earliest Times to the Present, Vol. VI. L.: Sampson Low, Marston and Company, 1901. Р. 454.

Dewar A. C. Op. cit. P. 168.

Bazancourt César Lecat. Op. cit. P. 86.

NAM. Raglan Papers. 6807–2885. Р. 39–39об.

РГАВМФ. Ф. 870. Оп. 2. Д. 530. Л. 42об.

ГАРО. Ф. 344. Оп. 1. Д. 605. Л. 54.

РГАВМФ. Ф. 870. Оп. 2. Д. 534. Л. 37-37об.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5591. Ч. II. Л. 129.

TNA. ADM 53/6220.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5737. Л. 281.

Сборник рукописей. С. 364–365.

The Times. 1855. June 25.

Федоров Ф. А. Азовское море, с его приморскими и портовыми городами, их жителями, промыслами и торговлей, внутри и вне России. СПб.: Тип. Королева и Ко, 1855. С. 76–77.

NAM. Raglan Papers. 6807–2885. Р. 40.

РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Т. 7. Д. 22231. Л. 133-133об.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5737. Л. 281об.

ГАРО. Ф. 344. Оп. 1. Д. 605. Л. 122об.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5673. Л. 21.

РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Т. 7. Д. 22231. Л. 133об.

Там же. Д. 22759. Л. 12об.-13, 17.

NAM. Raglan Papers. 6807–2885. Р. 41–41об.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5737. Л. 281об.-282.

Там же. Д. 5678. Л. 19.

Taylor George Cavendish. Op. cit. P. 15.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5678. Л. 20.

NAM. Raglan Papers. 6807–2885. Р. 41об.; The Times. 1855. June 25.

Journal de Constantinople. Echo de l'Orient. 1855. 7 juin. № 605.

Taylor George Cavendish. Op. cit. P. 16–18.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5678. Л. 19.

NAM. Raglan Papers. 6807–2885. Р. 42.

TNA. ADM 53/6220.

TNA. ADM 53/6111.

РГВИА. Ф. 9196. Оп. 21-284. Св. 2. Д. 2б. Л. 2.

ГАКК. Ф. 260. Оп. 1. Д. 2353. Л. 14–15, 22–23, 26.

РГВИА. Ф. 9196. Оп. 19/282. Св. 4. Д. 21. Л. 5-5об.

Там же. Л. 6.

NAM. Raglan Papers. 6807-2885Л 42об.-43, 45об.

TNA. ADM 53/6220.

РГВИА. Ф. 9196. Оп. 19/282. Св. 4. Д. 21. Л. 6-6об.

The Times. 1855. June 25.

РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Т. 7. Д. 22231. Л. 17об.

РГВИА. Ф. 9196. Оп. 19/282. Св. 4. Д. 21. Л. 6об.

Дубровин Н. Ф. История Крымской войны. С. 184–186.

TNA. ADM 53/6111.

NAM. Raglan Papers. 6807–2885. Р. 43об.-44.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5794. Л. 6-7об.

Там же. Л. 9-11об.

ГАРФ. Ф. 792. Оп. 1. Д. 10. Л. 10-10об., 14-14об.

TNA. ADM 53/6220.

NAM. Raglan Papers. 6807–2885. Р. 47–48.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5794. Л. 14.

The Times. 1855. June 25.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5794. Л. 14-14об.

NAM. Raglan Papers. 6807–2885. Р. 51.

ГАРФ. Ф. 792. Оп. 1. Д. 10. Л. 11об.

Kinglake A. W Op. cit. P. 68.

NAM. Raglan Papers. 6807–2885. Р. 48об.-49.

В свою очередь в русские газеты этот рассказ попал со страниц «Аугсбургской газеты» от 6(18) июня 1855 г.

The Illustrated Times. Vol. I. No. II. Р. 22.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5794. Л. 15-15об.

TNA. WO 98/3/7. Р. 3–5.

NAM. Raglan Papers. 6807–2885. Р. 52.

TNA. ADM 53/6220.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5794. Л. 16.

TNA. ADM 53/6111.

The Standard. 1855. 13 September.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д.5763. Л. 196–197.

An Account Showing the Receipt and the Expenditure of Naval Prize, Bounty, Salvage, and other Monies, between 1st April 1855 and 31st March 1856. The House of Commons, 1856. Р. 6–7.

Kinglake A. W Op. cit. P. 65.

Dewar A. C. Op. cit. P. 168.

TNA. ADM 53/5689.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5794. Л. 16, 17–18.

Там же. Д. 5797. Л. 1.

ГАРФ. Ф. 792. Оп. 1. Д. 10. Л. 15об., 16об., 17об.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5794. Л. 21–22, 27об.-28.

Сборник рукописей. С. 366–367.

NAM. Raglan Papers. 6807-301. Р. 67.

РГАВМФ. Ф. 870. Оп. 2. Д. 552. Л. 38об.

Там же. Д. 526. Л. 11-11об.

Краснов И. И. Указ. соч. С. 5–6.

ГАРО. Ф. 552. Оп. 1. Д. 50. Л. 1, 7-7об.

РГАВМФ. Ф. 243. Оп. 1–2. Д. 5724. Л. 7.

РГАВМФ. Ф. 870. Оп. 2. Д. 526. Л. 11об.-13.

Там же. Д. 552. Л. 41об.

Филевский П. П. История города Таганрога. М.: Типо-лит. К. Ф. Александрова, 1898. С. 161–162.

Московские ведомости. 1855. 21 июня. № 74. С. 625.

Приазовская речь. 1909. 31 декабря. № 27.

TNA. ADM 53/6111, ADM 53/6220.

РГАВМФ. Ф. 870. Оп. 2. Д. 552. Л. 41.

РГАВМФ. Ф. 243. Оп. 1–2. Д. 5724. Л. 6-6об.

TNA. ADM 53/6220.

Узкая площадка, находящаяся на высоте верхней палубы снаружи борта судна, на которой укрепляются ванты.

РГАВМФ. Ф. 870. Оп. 2. Д. 552. Л. 41-41об.

NAM. Raglan Papers. 6807–2885. P. 53–53об.

Taylor George Cavendish. Op. cit. P. 29.

Dewar A. C. Op. cit. P. 394.

The Times. 1855. November 19.

Duckers P., Mitchell N. Op. cit. P. 41.

TNA. ADM 53/5465.

NAM. Raglan Papers. 6807–2885. Р. 54.

Taylor George Cavendish. Op. cit. P. 30.

TNA. ADM 53/6220.

РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Т. 7. Д. 22231. Л. 2-2об.

Московские ведомости. 1855. 21 июня. № 74. С. 625.

Русский инвалид. 1855. 25 июня. № 139. С. 671.

Bazancourt César Lecat. Op. cit. P. 103.

TNA. ADM 53/5642, ADM 53/5465.

NAM. Raglan Papers. 6807–2885. P. 55об.-56.

Краснов И. И. Указ. соч. С. 11.

The Times. 1855. June 25.

Bazancourt César Lecat. Op. cit. P. 104.

Московские ведомости. 1855. 21 июня. № 74. С. 625.

РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Т. 7. Д. 22231. Л. 4-4об.

Rüstow W. Der Krieg gegen Rußland, politisch militärisch bearbeitet. I. Band. Zürich: Verlag von Friedrich Schultheß, 1855. Р. 306.

РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Т. 7. Д. 22231. Л. 4242об.

Дубровин Н. Ф. История Крымской войны. С. 191.

NAM. Raglan Papers. 6807–2885. Р. 59.

Московские ведомости. 1855. 21 июня. № 74. С. 626.

Taylor George Cavendish. Op. cit. P. 39.

NAM. Raglan Papers. 6807–2885. Р. 60об.

Taylor George Cavendish. Op. cit. P. 39–40, 42.

Dodd G. Pictorial History of the Russian War 1854-5-6. Edinburg; L.: W. & R. Chambers, 1856. Р. 454.

The Illustrated London News. 1855. July 14. Р. 35.

Мастерова Н. И., Селецкий Я. Г. Указ. соч. С. 130.

The Times. 1855. June 29.

Краснов И. И. Указ. соч. С. 14–15.

РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Т. 7. Д. 22231. Л. 5-5об.

Филевский П. П. Указ. соч. С. 169.

NAM. Raglan Papers. 6807–2885. Р. 58–58об., 62.

Simpson William, Brackenbury George. The Seat of War in The East. L.: Day & Son, 1902. Р. 89–90.

Kinglake A. W. Op. cit. P. 309.

Duckers Peter. Op. cit. P. 123.

Dodd G. Op. cit. P. 454.

Nolan E. H. Op. cit. Vol. VI. Р. 343.

Bazancourt César Lecat. Op. cit. P. 106–107.

Woestyn Eugène. Op. cit. P. 230.

De Damas Amédée. Op. cit. P. 253.

Fouquier A. Annuaire historique universel ou Histoire politique pour 1855. Paris: Lebrum et Cie, Libraires, 1856. Р. 100.

Guérin Léon. Op. cit. P. 241.

Pascal A. Histoire de l’Armée et de tous les régiments depuis les premiers temps de la Monarchie jusqu’à nos jours. T. V. Paris: Dutertre, 1864. Р. 423–424.

Der Wächter an der Sauer. 1855. 30 Juni.

Rüstow W. Op. cit. P. 307–308.

Краснов И. И. Указ. соч. С. 15.

РГАВМФ. Ф. 243. Оп. 1–2. Д. 5698. Л. 13об.-14об.

Journal de Constantinople. Echo de l'Orient. 1855. 14 juin. № 607.

РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Т. 7. Д. 22231. Л. 6, 16-16об., 39-40об., 43-43об.

Русский инвалид. 1855. 27 ноября. № 259. С. 1184.

РГАВМФ. Ф. 870. Оп. 2. Д. 552. Л. 41об.-43.

РГАВМФ. Ф. 243. Оп. 1–2. Д. 5698. Л. 13-13об.

The Times. 1855. June 29.

Московские ведомости. 1855. 21 июня. № 74. С. 626.

РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Т. 7. Д. 22231. Л. 40об.-41.

The Times. 1855. June 29.

ГАРО. Ф. 344. Оп. 1. Д. 605. Л. 204–205.

Степаненко С. А. Донские укрепления во время Крымской войны и их роль в обороне Нижнего Дона в 1855–1856 гг. // Фортовед. 2016. № 8. С. 4–6.

TNA. ADM 53/6220.

TNA. ADM 53/6111; Русский инвалид. 1855. 25 июня. № 139. С. 671.

РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Т. 7. Д. 22231. Л. 170-170об.

ГАРФ. Ф. 1172. Оп. 1. Д. 11. Л. 2–3.

Казачество юга России в Крымской войне 1853–1856 гг. С. 316.

Русский архив. 1903. Т. 3. Вып. 9. С. 86.

Русский инвалид. 1855. 28 июня. № 141. С. 678.

Там же. 8 июня. № 124. С. 605–606.

Чибисова С. П. «Город свой мы отстояли»: свидетельства казака Харитона Попова, участника обороны Таганрога в 1855 году // Донской временник. Год 2015-й. Ростов-н/Д.: Дон. гос. публ. б-ка, 2014. Вып. 23. С. 188–198.

ГАРФ. Ф. 1172. Оп. 1. Д. 11. Л. 7-11.

Коломойцев А. Г. Указ. соч. С. 342.

Kinglake A. W Op. cit. P. 64.

Краснов И. И. Указ. соч. С. 21.

Duckers P., Mitchell N. Op. cit. P. 41.

The Times. 1855. August 10.

РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Т. 7. Д. 22231. Л. 7, 9.

Демидов А. Путешествие в южную Россию и Крым, через Венгрию, Валахию и Молдавию. М.: Типография Александра Семена, 1853. С. 303.

Федоров Ф. А. Указ. соч. С. 73–74.

Dewar A. C. Op. cit. P. 191.

Краснов И. И. Указ. соч. С. 22.

РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Т. 7. Д. 22231. Л. 13.

Manuel général de l’instruction primaire. 1855. 30 juin. № 26.

The Times. 1855. June 29.

Dewar A. C. Op. cit. P. 191; The Times. 1855. June 25.

РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Т. 7. Д. 22231. Л. 13об.-14.

TNA. ADM 53/5409.

Taylor George Cavendish. Op. cit. P. 46.

Bazancourt César Lecat. Op. cit. P. 109.

РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Т. 7. Д. 22231. Л. 9.

The Times. 1855. June 29.

РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Т. 7. Д. 22231. Л. 14.

Kinglake A. W. Op. cit. P. 309.

The Times. 1855. June 25.

Dewar A. C. Op. cit. P. 191.

РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Т. 7. Д. 22231. Л. 14об.

Русский инвалид. 1855. 7 июля. № 147. С. 706.

The Times. 1855. June 29.

Русский инвалид. 1855. 12 июня. № 128. С. 623.

Мариуполь и его окрестности: отчет об учеб. экскурсиях Мариупол. Александров. гимназии. Мариуполь: Изд. Д. Ал. Хараджаева, 1892. С. 90.

TNA. ADM 53/6227.

Bazancourt César Lecat. Op. cit. P. 109.

The Times. 1855. June 25.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5737. Л. 253-253об.

Dewar A. C. Op. cit. P. 192.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5737. Л. 252об.

The Times. 1855. June 25.

Journal de Toulouse. 1855. 3 juillet. № 183.

Бельцев Н. В. Ейск — первые испытания. Тип. филиала КВВАУ, 1996. С. 155.

The Times. 1855. June 29.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5737. Л. 253.

Journal de Toulouse. 1855. 3 juillet. № 183.

The Times. 1855. June 29.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5737. Л. 253об.

Краснов И. И. Указ. соч. С. 24.

The Times. 1855. June 25.

ГАКК. Ф. 254. Оп. 1. Д. 1040. Л. 6-6об.

РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Т. 7. Д. 22759. Л. 26-26об.

The Times. 1855. June 25.

TNA. ADM 53/6227.

TNA. ADM 53/5465.

Dewar A. C. Op. cit. P. 193.

РГВИА. Ф. 9196. Оп. 18/281. Св. 2. Д. 23. Л. 15, 39-39об.

TNA. ADM 53/5165.

NLS. MS1850. Р. 158.

Journal de Constantinople. Echo de l'Orient. 1855. 28 juin. № 611.

Eardley-Wilmot Sydney Marow. Life of Vice-Admiral Edmund, Lord Lyons. L.: Sampson Low, Marston and Company, 1898. Р. 316–317.

РГВИА. Ф. 481. Оп. 1. Д. 38. Л. 35-35об.

NAM. Codrington Papers. 196807-380-36. Р. 51.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5763. Л. 18–21, 73–76.

Там же. Л. 17, 52–53.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5663. Л. 176.

Там же. Д. 5805. Л. 2об.-3.

Там же. Д. 5763. Л. 26–27.

ГАРФ. Ф. 792. Оп. 1. Д. 10. Л. 22-22об.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5663. Л. 174–175, 179–180, 196–197.

Там же. Д. 5877. Л. 1.

Dewar A. C. Op. cit. P. 435.

«Фрегатов! Если мне суждено умереть в эту самую минуту, в моем сердце навеки будет запечатленным желание получить больше фрегатов!» (знаменитая фраза адмирала Нельсона во время кризисной ситуации в 1798 г.)

The Times. 1855. June 21.

The Panmure Papers. Op. cit. Vol. I. P. 300–302.

Степаненко С. А. Донские укрепления. С. 5–8.

Мастерова Н. И., Селецкий Я. Г Указ. соч. С. 131–132.

Русский инвалид. 1855. 26 июня. № 140. С. 676.

РГВИА. Ф. 481. Оп. 1. Д. 38. Л. 35об.

Степаненко С. А. Донские укрепления. С. 6.

РГАВМФ. Ф. 116. Оп. 1. Д. 1. Л. 1-1об.

РГАВМФ. Ф. 1049. Оп. 1. Д. 700. Л. 30-31об, 34.

Там же. Ф. 116. Оп. 1. Д. 1.Л. Зоб.

Там же. Л. 5, 7-8об.

РГАВМФ. Ф. 116. Оп. 1. Д. 1. Л. 9-10, 11об.-12.

ГАРО. Ф. 344. Оп. 1. Д. 776. Л. 4.

РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Т. 7. Д. 22231. Л. 46.

TNA. ADM 53/5409.

Dewar A. C. Op. cit. P. 204–205.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5678. Л. 5-5об.

Там же. Л. 12–13.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5678. Л. 3-9об.

Dewar A. C. Op. cit. P. 205–206.

РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Т. 7. Д. 22759. Л. 2–3.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5678. Л. 3–4.

TNA. ADM 53/5409.

РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Т. 7. Д. 22759. Л. 20об.-21.

TNA. ADM 53/5409.

Dewar A. C. Op. cit. P. 211.

РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Т. 7. Д. 22759. Л. 4об.

Там же. Д. 22231. Л. 49.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5678. Л. 11-11об.

Там же. Л. 15.

РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Т. 7. Д. 22759. Л. 10-11об.

Русский инвалид. 1855. 18 июня. № 133. С. 646.

TNA. ADM 53/5409.

ГАРО. Ф. 46. Оп. 1. Д. 619. Л. 8.

Dewar A. C. Op. cit. P. 209–210.

TNA. ADM 53/5409.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5737. Л. 247об., 255-255об.

Dewar A. C. Op. cit. P. 209–210.

TNA. ADM 53/5409.

Dewar A. C. Op. cit. P. 210.

TNA. ADM 53/5409.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5794. Л. 31-31об.

Dewar A. C. Op. cit. P. 210.

TNA. ADM 53/5409.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д.5794. Л. 31об.-32об.

Собрание донесений. С. 364.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5794. Л. 32об.

TNA. ADM 53/5409.

Dewar A. C. Op. cit. P. 210.

Маркевич А. И. Таврическая губерния во время Крымской войны. Симферополь: Типография Таврического Губернского Земства, 1905. С. 24.

Journal de Constantinople. Echo de l'Orient. 1855. 28 juin. № 611.

Dewar A. C. Op. cit. P. 168.

Ibid. P. 200.

NAM. Raglan Papers. 6807–2885. P. 70об.

Journal de Constantinople. Echo de l'Orient. 1855. 16 juillet. № 616.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5673. Л. 19-19об.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5794. Л. 34-34об.

Там же. Д. 5763. Л. 60–61.

TNA. ADM 171/25. Р. 15, 18.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5763. Л. 192–197.

Там же. Д. 5794. Л. 34об.-35.

ГАРФ. Ф. 792. Оп. 1. Д. 10. Л. 27-27об.

Павлова С. Е. Эпизоды и участники Крымской войны в Геническе. 1854–1856 гг. Геническ: ЧП Козин А. Э., 2004. С. 12, 23–24.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5805. Л. 2-3об., 4об.

Там же. Д. 5794. Л. 42–43.

Там же. Д. 5877. Л. 8–9, 12–13.

Dewar A. C. Op. cit. P. 442.

Ibid. P. 441.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5794. Л. 38-40об.

ГАРФ. Ф. 792. Оп. 1. Д. 10. Л. 32об.-33.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5763. Л. 70–72.

Dewar A. C. Op. cit. P. 440–441.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5663. Л. 261.

Dewar A. C. Op. cit. P. 441.

Eardley-Wilmot S. M. Op. cit. P. 326.

ГАРФ. Ф. 792. Оп. 1. Д. 10. Л. 37.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5763. Л. 119–120.

Там же. Д. 5807. Л. 12-14об.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5805. Л. 10-15об.

Русский инвалид. 1855. 8 июля. № 148. С. 710.

Там же. 30 июля. № 165. С. 777.

The Times. 1856. July 31.

TNA. WO 33/2A/16. Р. 113–114.

Grehan John. 'The First VCs: The Stories Behind the First Victoria Crosses in the Crimean War. Barnsley: Frontline Books, 2016. Р. 139.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5794. Л. 36–37.

Там же. Д. 5780. Л. 3-3об., 5-8об.

TNA. WO 33/2A/16. Р. 121.

The Times. 1855. August 27.

TNA. WO 33/2A/16. Р. 132.

TNA. ADM 53/7096.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5737. Л. 258-258об.

TNA. WO 33/2A/16. Р. 133.

TNA. ADM 53/7096.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5737. Л. 276, 285.

TNA. ADM 53/5409.

TNA. WO 33/2A/16. Р. 121–122.

Степаненко С. А. Оборона станицы Петровской Азовскими казаками в 1855 г. // Крым в войнах России: материалы Всероссийской научной конференции. Ростов н/Д: Изд-во ЮНЦ РАН, 2015. С. 82.

TNA. WO 33/2A/16. Р. 122.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5737. Л. 285об.-286.

TNA. ADM 53/5409.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5737. Л. 286.

TNA. WO 33/2A/16. Р. 123.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5737. Л. 286об.

TNA. WO 33/2A/16. Р. 122.

РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Т. 7. Д. 22231. Л. 113–114, 132–133.

Там же. Л. 69.

TNA. ADM 53/5409.

РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Т. 7. Д. 22231 Л. 70, 74, 76об., 80-80об.

TNA. WO 33/2A/16. Р. 124.

Ibid.

TNA. ADM 53/5569.

Мастерова Н. И., Селецкт Я. Г. Указ. соч. С. 132.

ГАРО. Ф. 46. Оп. 1. Д. 619. Л. 39-40об.

TNA. WO 33/2A/16. Р. 124.

РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Т. 7. Д. 22231. Л. 76об.

Там же. Л. 99-99об.

Там же. Л. 100-100об.

TNA. ADM 53/5569; ADM 53/5409.

Краснов И. И. Указ. соч. С. 30.

TNA. WO 33/2A/16. Р. 132–133.

TNA. ADM 53/6178.

TNA. WO 33/2A/16. Р. 126.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5737. Л. 291-291об.

РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Т. 7. Д. 22231. Л. 82-82об.

РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Т. 7. Д. 22231. Л. 75-75об.

TNA. ADM 53/5569.

Dewar A. C. Op. cit. P. 230.

РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Т. 7. Д. 22231. Л. 80об.-81.

TNA. ADM 53/7096.

Dewar A. C. Op. cit. P. 230.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5737. Л. 294.

TNA. ADM 53/7096.

Dewar A. C. Op. cit. P. 230–231.

РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Т. 7. Д. 22231. Л. 72об.

TNA. ADM 53/5569.

La Presse. 1855. 24 juillet.

Краснов И. И. Указ. соч. С. 32.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5737. Л. 290.

Богданович М. И. Указ. соч. С. 334.

РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Т. 7. Д. 22231. Л. 86-86об.

Коломойцев А. Г. Указ. соч. С. 352.

Dewar A. C. Op. cit. P. 231.

TNA. ADM 53/6178.

ГАРО. Ф. 46. Оп. 1. Д. 619. Л. 41.

Собрание донесений. С. 392.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5763. Л. 85–86.

Dewar A. C. Op. cit. P. 226.

РГВИА. Ф. 827. Оп. 1. Д. 3955-а. Л. 270-270об.

TNA. ADM 53/4881.

TNA. WO 33/2A/16. Р. 135–136.

Ibid. Р. 133.

РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Т. 7. Д. 22Я1 Л. 133, 222об.

TNA. WO 33/2A/16. Р. 133.

Ibid. Р. 134.

РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Т. 7. Д. 22231. Л. 226-226об.

TNA. WO 33/2A/16. Р. 134.

Северная пчела. 1855. 9 сентября. № 196. С. 1053–1054.

TNA. WO 33/2A/16. Р. 110.

Если быть точным, то калибр 68-фунтовых пушек на английских кораблях был не 8 дм. (203,2 мм), а 8,12 дм. (206,2 мм).

TNA. WO 33/2A/16. Р. 125.

TNA. ADM 53/5569.

Русский инвалид. 1855. 27 ноября. № 259. С. 1184.

Русский архив. 1903. Т. 3. Вып. 9. С. 84.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16.Д. 5737. Л. 288-288об.

Dewar A. C. Op. cit. P. 296–297.

Ibid. С. 320.

ГАКК. Ф. 638. Оп. 1. Д. 395. Л. 1–2, 6–7.

Dewar A. C. Op. cit. P. 233, 319–323.

Dewar A. C. Op. cit. P. 321.

Имеется в виду Дж. Митчелл, гражданский инженер и переводчик.

Dewar A. C. Op. cit. P. 321–322.

РГВИА. Ф. 349. Оп. 39. Д. 111. Л. 1.

Dewar A. C. Op. ci С P. 320.

TNA. WO 33/2A/16. Р. 125–126.

Yonge C. D. The History of the British Navy from the Earliest Period to the Present Time. Second Edition. Vol. III. L.: Richard Bentley, 1866. Р. 346.

TNA. WO 33/2A/16. Р. 110.

Dewar A. C. Op. cit. P. 321.

TNA. ADM 53/5569.

В некоторых реляциях ошибочно указана иная дата — 11(23) июля.

Русский инвалид. 1855. 27 ноября. № 259. С. 1184.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5737. Л. 295-295об.

РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Т. 7. Д. 22231. Л. 92.

TNA. ADM 53/5569.

РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Т. 7. Д. 22231. Л. 117об.

TNA. ADM 53/6178.

TNA. ADM 53/5569.

TNA. ADM 53/5569.

РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Т. 7. Д. 22231. Л. 83об.

TNA. ADM 53/5569.

Dewar A. C. Op. cit. P. 322.

TNA. ADM 53/5569.

РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Т. 7. Д. 22231. Л. 91-91об., 104, 118.

TNA. ADM 53/5569.

РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Т. 7. Д. 22231. Л. 104-104об.

TNA. ADM 53/5569.

Eardley-Wilmot S. M. Op. cit. P. 333.

Preston A., Major J. Op. cit. P. 27.

Ibid. P. 27–28.

РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Т. 7. Д. 22231. Л. 95-95об.

Preston A., Major J. Op. cit. P. 28.

TNA. ADM 53/5569.

TNA. ADM 53/6178.

TNA. ADM 53/5569.

Русский архив. 1903. Т. 3. Вып. 9. С. 85.

TNA. ADM 53/6178.

РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Т. 7. Д. 22231. Л. 129об.

TNA. ADM 53/5569.

TNA. ADM 53/6178.

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5737. Л. 297об.

Русский архив. 1903. Т. 3. Вып. 9. С. 84.

РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Т. 7. Д. 22231. Л. 83об.-84, 144.

TNA. ADM 53/6178.

Русский архив. 1903. Т. 3. Вып. 9. С. 85.

TNA. ADM 53/6178.

Русский архив. 1903. Т. 3. Вып. 9. С. 85.

TNA. ADM 53/6178.

Eardley-Wilmot S. M. Op. cit. P. 334.

The Times. 1855. August 28.

Eardley-WilmotS. M. Op. cit. P. 333–334.

Yonge C. D. Op. cit. P. 346.

РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Т. 7. Д. 22231. Л. 97, 111, 173.

Worcestershire Chronicle. 1855. September 26.

Краснов И. И. Указ. соч. С. 38–39.

РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Т. 7. Д. 22231. Л. 271.

Согласно английским источникам оно было выброшено за борт.

Краснов И. И. Указ. соч. С. 38.

TNA. ADM 53/6178.

Dewar A. C. Op. cit. P. 245.

TNA. ADM 53/6178.

TNA. ADM 53/6178.

РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Т. 7. Д. 22231. Л. 108об., 165об.-166.

TNA. ADM 53/6178.

Preston A., Major J. Op. cit. P. 28.

РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Т. 7. Д. 22231. Л. 135, 169об., 173об.

Краснов И. И. Указ. соч. С. 35–36, 40.

РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Т. 7. Д. 22231. Л. 119.

Филевский П. П. Указ. соч. С. 172–173.

Винтовая канонерская лодка «Джаспер».

Русский архив. 1903. Т. 3. Вып. 9. С. 84–85.

TNA. ADM 53/6178.

Dewar A. C. Op. cit. P. 322.

Краснов И. И. Указ. соч. С. 35.

ГАРО. Ф. 697. Оп. 2. Д. 76. Л. 153.

РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Т. 7. Д. 22231. Л. 267а-273об.

Коломойцев А. Г. Указ. соч. С. 347.