Как духовный учитель, наставник и экстрасенс, я не раз замечала, что многие от природы тянутся к духовности, будь то в медитации, пробуждения экстрасенсорных способностей или связи с высшей осознанностью. Тянутся, потому что чувствуют — эти практики поддержат в борьбе с неизбежными трудностями и разочарованиями. Они надеются, что духовность станет бронежилетом, защищающим их от психологической боли.

Вообще-то духовное пробуждение полезно именно потому, что помогает смириться с собственной уязвимостью, сложить оружие, открыть наши чувствительные сердца, смело относиться ко всему происходящему и встретить его с распростертыми объятиями. Этот отказ от притязаний нашего собственного эгоизма есть призыв к настоящим отношениям сперва с самим собой, затем и с другими.

Когда мы совершенно прозрачны, открыты всем своим переживаниям и чувствам, свободны от критики, тогда только мы способны на истинную любовь к себе и сострадание, тогда только способны на глубокую любовь и сострадание к другим. Чтобы жить духовной жизнью под верным руководством, мы должны смириться с собственной хрупкостью и превратностями судьбы. Должны не только противостоять испытаниям, но и быть готовыми закалиться в кузнице. Это значит, что надо быть готовым ко всему, что ждет впереди, не убегать, не бояться. Для такой жизни требуется мужество — слово, произошедшее от французского слова «coeur»[1], что в переводе означает «сердце».

Если хочешь жить с открытым сердцем, избавься от контроля, оседлай волну перемен. Работа грязная, мучительная, порой унизительная, но игра стоит свеч. По крайней мере, так было со мной.

Намечался торжественный вечер. Я должна была выступать перед тысячной аудиторией. Это было одно из крупнейших мероприятий, которое я когда-либо проводила как духовный учитель и писатель. Я собиралась представить свою только что вышедшую книгу «Неудержимая. Тысяча километров пешком по легендарному пути Камино де Сантьяго»[2]. В ней я вспоминала события двухлетней давности: как через шесть тяжелейших недель, последовавших за потерей двух близких мне людей, я отправилась в поход длиной восемьсот километров по Камино де Сантьяго[3]. Как еще через два месяца я неожиданно рассталась с человеком, с которым прожила в браке более тридцати лет.

Этот путь славится своей способностью исцелять, ибо чувства утраты и горя на нем сменяются принятием и прощением, которых мне в моем подавленном душевном состоянии тогда отчаянно не хватало. Все больше и больше задыхаясь под гнетом горя и мучительной мигрени, я, совершенно разбитая, едва тащилась по дороге. Но так начался мой величайший духовный и физический путь, который продолжается до сих пор. Через пять недель самокопания я завершила паломничество и возвращалась домой с глубоким удовлетворением и принятием, ранее неведомыми моей душе. Я захотела поделиться своими переживаниями в надежде, что они смогут принести мир тем, кто, как и я, столкнулся с горем и утратой.

Увы, после возвращения домой мое умиротворенное состояние продлилось очень и очень недолго…

Пятнадцать месяцев назад, в августе, вернувшись из паломничества, я поверила в Камино де Сантьяго, ибо не прошло и месяца, как позвонил Патрик. Блудный муж заявил, что любит меня и хочет воскресить наш брак. Это ли не чудо?

Потрясенная и безмерно счастливая, я подумала, что если мы хотим снова воссоединиться, то должны пройти Путь вместе. Я, только что испытавшая на себе его благотворное влияние, считала, что в переносном смысле это путешествие избавит нас от тяжкого бремени прошлого, откроет новые горизонты, мы будем вместе, будем верить друг другу отныне и вовеки. Патрик не возражал, и перспективы вырисовывались самые радужные — для меня, для него, для всей семьи.

Мы запланировали поход на июнь, и следующие десять месяцев прошли в трудах — мы искали компромиссы и восстанавливали отношения. Патрик жил тогда в Колорадо, я — в Чикаго, так что поездки друг к другу отнимали немало времени. Было нелегко, но мы держались.

Зная по собственному опыту, сколько сил потребует второе путешествие, я начала готовиться к нему заранее.

В отличие от первого раза, когда сборы затянулись до последнего, теперь я хорошо представляла себе, что меня ждет, но надеялась: в нашем совместном походе вполне смогу положиться на Патрика. Он, в отличие от меня, сложен атлетически. Я прекрасно помнила, как, изнемогая, брела по Пути, и не хотела, чтобы эти воспоминания помешали нашему исцелению. Нет, на сей раз я буду сильной и выносливой. Теперь ему, вырвавшемуся далеко вперед, не придется в нетерпении ждать, когда я его догоню — как это слишком часто бывало в последние годы. Нет, мы пройдем Путь бок о бок.

Для похода я купила новую обувь, так как старая была тесной. Я чуть не переломала ноги, поэтому знаю, о чем говорю. Понимая, как важно идти налегке (в первый раз мне это и в голову не пришло), теперь я тщательно отобрала одежду и ограничилась минимумом снаряжения. Хотелось отказаться от всего лишнего.

Я прекрасно понимала, что в этом путешествии я должна подлаживаться под Патрика, а не он под меня. Все эти годы я поступала ровно наоборот, и из-за этой моей глупости наш брак уже много лет трещит по швам, принося обоим одно лишь раздражение. И я пошла в спортзал. Тягала гантели, приседала и выжимала штангу — делала все, чтобы стать сильной и выносливой. Я знала, что эти физические упражнения помогут мне не отстать от Патрика, что они важны не столько для меня, сколько для него.

Я заказала билет и принялась заново составлять маршрут путешествия, полагая, что у Патрика свои планы насчет нашей встречи в Испании в первый летний день.

А теперь представьте себе мой ужас, когда за пять недель до нашего отлета в Испанию я получила письмо от моего адвоката о том, что Патрик и не собирается отменять развод, на чем сам настаивал, а лишь откладывает его на «неопределенный срок» — до нашего возвращения. Посмотрит, как пройдет паломничество — тогда и примет решение.

Какой удар по моему самолюбию! Условия были неприемлемы. В результате Патрик все же попросил развод. Поход отменялся.

Все было кончено. Меня как громом поразило. Патрик присутствовал на суде лично. Я послала адвоката. И вот я собираюсь в поход одна, снова лечу в Испанию, разве что на сей раз еще более убитая и раздавленная.

Этот поход, как и первый, занял больше пяти недель. На сей раз мои беседы с Богом не были ни длительными, ни задушевными. Я лишь роптала на пустоту внутри себя, на предательство, но в глубине души оставалась к Нему равнодушной.

Я не заходила в церкви, не зажигала свечей, не возносила благодарственные молитвы. Лишь просила Богородицу, чтобы Она не оставила меня на моем пути.

А пока я, раздавленная оскорблением, брела по Испании, мой уже бывший муж приехал в дом и вывез все свои вещи, — даже фирменную кухонную плиту. Покидая дом, он запостил сообщеньице в Фейсбуке для наших общих знакомых: «НАКОНЕЦ свободен».

Когда я в конце июля вернулась домой, он был затоплен. Вскоре после моего отъезда прорвало канализацию, она поднялась из подвала, пропитала ковры, да так и встретила меня. Дом был пуст без хозяйского глаза.

Плесень из зловонной канализации захватила весь дом, подвал прогнил насквозь. Эта гниль так отвечала моему внутреннему состоянию, что хоть смейся. Но я разрыдалась.

Почему жизнь так обернулась? Все, чему я посвятила последние тридцать два года, рухнуло в одночасье. Сердце нашего домашнего очага не билось, фундамент прогнил, как труп, обреченный догорать в печи крематория.

Благодарю Бога за двух моих взрослых дочерей — Соню и Сабрину. Они были посланы Богом, чтобы собрать нашу семью из осколков.

Я выкинула последнюю ниточку от сгнившего ковра и рассохшуюся мебель и только лишь принялась намыливать руки, как вдруг поняла, как закончу мою книгу. Мне казалось, что я пишу ее целую вечность — осталось ли во мне что-то от той бодрой оптимистки, какой я была какой-то год назад?

И вот в конце сентября я снова там, откуда начался мой путь. Четыре месяца после развода, сто километров до дома Патрика в Колорадо. И когда мне предложили поведать тысячной аудитории о моем самоотверженном путешествии по Испании, я не испытала ни радости, ни восторга — нервы в лохмотьях, сердце разбито, глаза всякую минуту на мокром месте.

Соня предложила поехать со мной в Денвер. Дело в том, что Соня и Сабрина, окончив университет, стали полноправными партнерами моих мероприятий: организовывали музыкальное сопровождение и транспорт. На сей раз была Сонина очередь.

Стоило нам приземлиться в Денвере, как события последних двух лет накрыли меня гигантской волной — смерть отца и брата, разрыв с мужем, двойной поход по Камино де Сантьяго и в финале этот нежданный, нежеланный развод… Мы еще не успели арендовать машину, а мое лицо уже стало мокрым от безудержных слез.

По пути в гостиницу мои горестные всхлипывания от непереносимой душевной боли перешли в стоны, и я снова зашлась в рыданиях. Никогда со мной такого не было. Поверьте, румынская кровь в моих жилых не раз и не два в жизни толкала меня на душераздирающие сцены. Но на этот раз я превзошла себя!

Как только мы зарегистрировались в гостинице, Соня заставила меня прилечь на кровать и задернула занавески. Она положила мне на голову мокрое полотенце и вышла за дверь. Такая чувствительная девочка — при виде моего состояния сама чуть не плакала.

Она захотела побыть одна — ведь ей было так тяжело видеть мое состояние. Я была не против. Прежде чем выйти за дверь, Соня предложила отвезти меня в больницу.

Я по привычке стала отказываться. Впрочем, на этот раз сама не знала, чего хочу, и это пугало. Раньше, когда я сильно нервничала, то всегда умела собрать волю в кулак. А тут — не могла.

— Какая больница? У меня выступление вечером, — возразила я. — Нет, все-таки, наверное, надо ехать — я же не смогу говорить. Не знаю. Пожалуйста, реши за меня.

— Ладно, у нас еще есть время, — ответила Соня, оставляя меня одну в темной комнате. — Сейчас только два часа дня, так что до семи можешь лежать и молчать. Подождем. Вдруг наши молитвы будут услышаны?

Понемногу я начала успокаиваться. Нужно встать с постели и приниматься за дела. Надо собраться с силами. Но как?

Тут в комнату вошла Соня и осторожно потрясла меня за плечо. Она выглядела печальной и испуганной. Мой нервный срыв значил для нее слишком много. Она и так довольно натерпелась. Я знала, что не имею права оставлять ее одну.

— Мамочка, тебе не лучше? — спросила она одной лишь ей свойственным нежным и сострадательным тоном.

Я лишь простонала в ответ. Всем моим существом желала ответить: «Да, я в порядке. Что-то сегодня расклеилась. Но ничего. Я уже как огурчик. Забудь про мою слабость. Ну, пожалуйста».

— Надеюсь, — честно ответила я.

Вдруг зазвонил Сонин телефон. Звонила моя Сабрина. Похоже, что, пока я отдыхала, Соня поспешила позвонить ей.

Соня протянула мне трубку:

— Горошинка хочет с тобой поговорить.

— Привет, Горошинка, — сказала я.

Голова раскалывалась.

— Мама, послушай. Соня сказала, что у тебя нервный срыв. Понимаю. Ты столько всего пережила, но я от тебя такого никак не ожидала. Давай договоримся. Если я узнаю, что ты в беде, то всю дорогу по Лейк Шор Драйв[4], буду молиться о тебе Леве Марии. Выбирай: или мы прямо сейчас везем тебя в больницу, или ты едешь в Париж. У тебя две минуты.

От такого предложения я буквально лишилась дара речи.

— Что тебе терять, мама? — продолжала Сабрина. — Ты и так уже все потеряла. Послушай моего совета, езжай в Париж. Я поеду с тобой. Я тоже хочу начать все заново. Что скажешь?

Я молчала. Дышала в трубку и обдумывала эту сумасбродную, несуразную, свалившуюся как снег на голову идею. Словно на меня вылили ушат ледяной воды.

Минуту назад я не могла увидеть краешка кровати, на которой лежала.

И вдруг — Париж.

Будто очнувшись после кошмара, я подумала: «Какая разница, где страдать — здесь или в Париже. Верно?»

И я без колебаний согласилась:

— Так и быть, Сабрина. Твоя взяла. Едем в Париж. Как только, так сразу. Отчего не попробовать?

Засиял свет в конце тоннеля. Господь сподобил меня сделать единственный нужный мне в ту минуту шаг.

Я встала и умылась. Вечером смогу выйти на сцену и обратиться к людям. Может, расскажу, что произошло. Камино исцелял, но путь исцеления еще не пройден до конца. Я могла бы рассказать, что все-таки развелась, хотя и надеялась, что все обернется к лучшему. Я хотела донести до них истину, ведомую только мне.

Еще я могла рассказать, что еду в Париж. И рассказала.

Не успели мы с Сабриной решить переехать в Париж, как все завертелось. Париж манил, будто оазис в пустыне моей истерзанной души. Тридцать пять лет назад я жила в Париже, когда училась в местном университете по программе международного обмена. Тогда я познакомилась с замечательными людьми, которые стали моими друзьями на всю жизнь.

Но еще до того Франция стала моей духовной родиной. За год до того, как я приехала туда учиться, когда еще работала стюардессой, меня повлекло на юг Франции, в город Экс-ан-Прованс.

Тогда меня привела туда внутренняя духовная потребность. У меня была сильная духовная связь с Божественной женственностью Франции. Эта земля дарила мне душевный покой в море расстроенных чувств и полного одиночества.

В двадцать один год я уволилась с работы и переехала в Экс. В кармане у меня лежали пятьсот долларов и бумажка с адресом, который дал мой коллега. С ним я случайно познакомилась несколько недель назад.

Через четыре месяца после приезда меня свалил недуг. Канун Рождества для меня обернулся острым приступом аппендицита и инфекционным воспалением почек. Более чем достаточно.

Приютившая меня семья отвезла постоялицу в больницу Они поднялись на второй этаж позвать меня выпить с ними по случаю праздника, и увидели, что я лежу без сознания на полу своей комнатенки. Мне вовремя удалили лопнувший аппендикс, и я девятнадцать дней провалялась в больнице. Вместе со мной в палате лежала столетняя старуха Меме (французы произносят Меймей — «бабушка»). Она страдала старческим слабоумием, и под Рождество сломала ногу.

Меня она не замечала, но, скованная гипсом, все время болтала о ангелах, своей семье, давно почившем муже, давних обидчиках, призраках и духах — то есть обо всем, что только взбредет в голову. Слушая бессвязные речи Меме, я подтянула свой французский — правда с подозрительным провинциальным оттенком.

В итоге, благодаря упорной учебе и до нелепости счастливым «случайностям» я сдала экзамены и была зачислена в бесплатную учебную программу Сорбонны. Так странно и нелепо может быть только во Франции. Двери призывно распахнулись передо мной.

В студенчестве я чуть ли не каждый год бывала во Франции, в том числе и в Париже. В моей любви к Франции я была не одинока. Мои дочери еще маленькими девочками выбрали Французский лицей в Чикаго.

Итак, Армагеддон завершался переездом в новую страну. Ничего разумнее я придумать не смогла. И я, и Сабрина были во Франции как дома. Дочери после долгих и пустых отношений с приятелем тоже хотелось перемен. Париж позволял задвинуть наши проблемы в дальний угол, он был надежной гаванью в туманном и коварном океане.

Первым делом надо было решить, где мы остановимся — хотя бы на первых порах, чтобы иметь возможность спокойно оглядеться. Сабрина дневала и ночевала на сайте «Эйрбиэнби»[5]. Она прочесала его вдоль и поперек, выискивая, самые модные апартаменты в самых модных районах.

После честных поисков мы решили поселиться в XVIII округе, на холме Монмартр возле базилики Сакре-Кёр. Оттуда открывается панорамный вид на город, и по слухам именно там оттягивается парижская богема.

Я согласилась поселиться на Монмартре, хотя в мою бытность в Париже, это был криминальный район с секс-шопами и дансингами, которые мы обходили за версту Сабрина убедила меня, что именно там сегодня кучкуются богемные девицы, и поэтому мы решили, что лучше места нам не сыскать.

Богема я или нет, но мне хотелось осесть на новом месте — тем более в моем-то состоянии. Да, я, как утопающий за соломинку, отчаянно ухватилась за идею, стараясь не захлебнуться в моей боли. Но на самом деле мечтала о покое — нет, жаждала его.

Сабрина продолжала поиски на сайте и через неделю нашла объявление: «Сдаются прекрасные двуспальные апартаменты люкс в нескольких шагах от Сакре-Кёр в самом современном XVIII округе». Цена была весьма доступной.

Когда дочь показала мне фотографии и прочла объявление, я была в восторге.

— Снимем на три месяца, — решила я. — Остановимся там, а потом, на месте придумаем, как быть дальше.

Так мы нашли жилье.

Дни до отъезда слились в одну серую мглу Мы погрузились в лихорадочные сборы, и у нас не хватало времени ни на тревоги, ни на мысли о прошлом и будущем. Хлопот было выше головы. Вещей мы с Сабриной накопили столько, что впору было открывать бутик с галантерейной лавкой в придачу. В тяжелых раздумьях стояли мы над горой «самого необходимого», без которого, как нам казалось, не прожить и дня, и прикидывали, что из всего этого при разумном подходе можно будет впихнуть в чемодан.

Зная, что скоро придется оформлять долгосрочные визы, я узнала, какие документы нужны для этого. Список оказался длинным и включал в себя договор найма, причем договор от «Эйрбиэнби» не годился.

До отъезда оставались считанные дни. Мы уже сидели на чемоданах и заказали такси. Пришло подтверждение от «Эйрбиэнби». Гора одежды так и осталась лежать у дверей. Мы вошли в азарт, и нас ничто не могло остановить.

Затем случилось невероятное. За два дня до нашего отъезда, седьмого января в одиннадцать часов тридцать минут утра по парижскому времени два брата — Саид и Шериф Куаши — со штурмовыми винтовками наперевес ворвались в парижский офис сатирического еженедельника «Шарли Эбдо». Двенадцать человек были убиты. Раненых еще больше. Друзья, родные — все в один голос умоляли нас отложить поездку.

Солгу, если скажу, что не считала их правыми. Такое — и в Париже! Немыслимо! Безумие какое-то. В городе и окрестностях был объявлен план перехват, полиция охотилась за преступниками. Через два дня после начала операции еще один террорист застрелил офицера полиции, потом зашел в бакалейную лавку в еврейском квартале и расстрелял еще четверых.

Я же продолжала стоять на своем и всех уверяла, что нам ничто не угрожает. Да, наше решение уехать и в лучшие времена нельзя было назвать разумным. Мы ехали по зову души, и оттого я была твердо уверена, что нам ничего не угрожает.

Вечером девятого января мы вылетели рейсом 985 Чикаго-Париж авиакомпании Юнайтед Эйрлайнс.

Когда мы приземлились, небо затянуло серыми тучами, на землю упали легкие капли дождя. Самолет мягко коснулся земли. Мы смотрели друг другу в широко распахнутые глаза и думали в унисон: «О Боже, мы здесь». Глупо хихикая, мы подхватили вещи и вышли из самолета навстречу мечте. Мы возбуждены, мы встревожены, но нас голыми руками не возьмешь!

Получили багаж и доверху завалили им тележку. Упихивая его, я молилась: «Боже, благослови Costco[6] за их вместительные и дешевые чемоданы».

До сих пор не могу понять, как нам удалось погрузить все это хозяйство на изящные дохлые тележечки, а тем более дотолкать эту гору до выхода. Шесть больших чемоданов. Три поменьше. А на тележечках едва умещаются два. Впрочем, чемоданы были на колесиках, поэтому мы с Сабриной взяли по тележке, навалили на нее по два больших чемодана, уравновесили двумя маленькими — и покатили вперед.

Конструкция вышла, мало сказать, ненадежная. Через каждые пару сантиметров то один из чемоданчиков падал на пол, то у тележек заедало колесики, и весь гуляй-город замирал на месте. И мы снова и снова укладывали и перекладывали багаж.

Не было сил терпеть эту муку, и мы в раздражении обзывали дурацкий путь к выходу самыми неприятными словами.

— Мама, подожди! — крикнула Сабрина. Я оглянулась и увидела, что с ее доверху нагруженной тележки сверзились два чемоданчика, и она пытается пристроить их обратно — при этом не теряя самообладания.

Я покатила тележку дальше, и тут настала моя очередь впасть в гнев. Колесико чемодана заклинило и оно отлетело.

— Чтоб тебя! Свинство какое! — простонала я. — Чего еще ждать от дешевой поделки! Одно слово — дрянь.

И я поволокла калеку за собой по полу. Вот тут мое терпение лопнуло окончательно. Как же нас все это достало! Мы переглянулись и… зашлись в смехе.

— И надо было переть с собой все это добро, — пожаловалась я.

Я глазами поискала в толпе нашего водителя. Мы договорилась, что он напишет на табличке мою фамилию и будет ждать нас.

Никого.

— С меня хватит, — дошла до ручки вконец обессилевшая Сабрина. — Ни на йоту больше не сдвинусь. Кому надо, обойдут!

И верно, пусть отдышется. Я оставила ее сторожить вещи, а сама пошла искать нашего таксиста.

Я было вконец отчаялась, и тут вижу — стоит, голубчик. У другой стены вестибюля. Сияет, скалится в белозубой улыбке. Лет тридцати пяти. Держит табличку с моей фамилией. Едва наши глаза встретились, он сразу сделал шаг навстречу.

— Мадам Чокет? — пронзительно крикнул он через весь зал и замахал табличкой.

— Да, — ответила я по-французски, вздыхая с огромным облегчением. Нашелся, наконец. — Это я.

Он перешел на английский, что оказалось очень кстати, ибо мой несчастный мозг болтался в черепе как желток в яйце, и весь мой французский вдруг упорхнули, что твоя пташка в окно.

— Добро пожаловать в Париж, — сказал он. В его голосе чувствовалась доброта и неподдельный энтузиазм. — Я ваш шофер Жюльен. Помочь с багажом?

— Сделайте одолжение, — я махнула рукой в сторону Сабрины, которая стояла в паре метров, погребенная под горами оставленного на ее попечение багажа.

— Ого, — воскликнул он, завидев все наше хозяйство. — Вечно вы, американцы, тащите с собой в отпуск гору вещей.

Я рассмеялась:

— Да мы, Жюльен, не в отпуск. Мы жить приехали…

— Ого, — не дал мне договорить он. — И как это вы, американцы переезжаете в другую страну едва ли не с пустыми руками?

Вот чего нам не хватало, чтобы разрядить обстановку — здорового чувства юмора.

— Вперед, — скомандовал он сначала по-французски, а затем по-английски, забрал у Сабрины одну из тележек и твердым шагом направился к выходу, призывно помахивая рукой, будто экскурсовод. У дверей нас ждал огромный фургон.

Я достаточно долго прожила в Париже, чтобы понять — жизнерадостный, услужливый, очаровательный Жюльен появился в нашей жизни не просто так. Здесь явно постарались ангелы. Не будь их, перед нами бы возник мрачный молчун. Толку бы от него было как от козла молока. От нашего же Жюльена исходила мощная успокаивающая энергетика.

— Жюльен, вы ангел! Спасибо за отзывчивость и доброту.

— Без проблем, — пропел он. — Это моя обяз-з-анность!

Мы с Сабриной переглянулись, про себя поблагодарили Бога и ударили ладонью о ладонь. Мы отправлялись в великое, но непредсказуемое путешествие, и подоспевшая подмога была большим подспорьем.

Пока мы ехали по городу, Жюльен мило болтал. Он рассказал, что сам из Израиля, но большую часть жизни провел в Париже, любит этот город и считает его своим, хотя именно сейчас здесь нелегко из-за последних терактов.

Ближе к дому он заметил, что район мы выбрали, «забавненький».

— На одной стороне улицы — крутая, модная и юная богема, — пояснил он. — а буквально через дорогу — наркопритоны.

Мы с Сабриной вытаращили глаза от изумления. Но он невозмутимо продолжал:

— Интересно, на какой стороне улицы придется жить вам.

И усмехнулся.

— XVIII округ — это причудливая смесь выходцев из африканских и арабских стран, — продолжал он. — Нищета, наркотики, преступность. Но, как я уже сказал, этот округ может быть прелестен и очарователен — надо лишь оказаться на правильной стороне улицы. Да и базилика Сакре-Кёр — жемчужина в венце Парижа.

Нас с Сабриной охватила тревога.

— А что если наша сторона улицы окажется «не той», — вслух размышляла я.

Жюльен рассмеялся:

— Значит, вы не побоялись перейти ее.

Тут уж рассмеялись все трое. Подъезжая к дому, мы увидели поток людей, плывущий по тротуарам — все в одном направлении.

Только я открыла рот спросить, что это значит, как Жюльен опередил меня. Оказывается, сегодня манифестация, иначе говоря, демонстрация на площади Республики в честь национального единства и снятия угрозы последних терактов. Он сказал, что на демонстрацию выйдет весь Париж, миллионы горожан, должны выступать и главы зарубежных стран. Он тоже пойдет на демонстрацию, вот только высадит нас у подъезда. Участие в демонстрации — его гражданский долг.

Возле подъезда я поняла, что имел ввиду Жюльен, когда назвал этот район подозрительным. Типы всех возрастов с цигарками в зубах кучковались вокруг, подпирали стены домов, злобно переругиваясь по-арабски. Определенно, это была совершенно не та красивая картинка, которая возникает в мечтах о Париже. Везде передвижные лотки и забегаловки национальных кухонь, воздух пропитан запахом горелого масла. Улицы загажены, стены домов обезображены беспорядочными, уродливыми, красными и черными пятнами граффити — настоящим оскорблением чувства прекрасного и могильным камнем жизни в «прекрасном Париже».

— Вы уверены, что адрес правильный? — спросила я.

— А как же, — сказал Жюльен, тормозя у подъезда.

— Вот вы и дома. Добро пожаловать! — весело крикнул он, тыча пальцем в здание на левой стороне. — И знаете что? Вам повезло! Вы оказались на правильной стороне улицы. Только не ходите туда — он указал вправо, — и все у вас будет хорошо.

В последние годы я много раз приезжала в Париж, а когда училась в Сорбонне, то жила во французской семье, но в этом районе бывала от случая к случаю и никогда не задерживалась надолго. Теперь-то понятно почему От него веяло жестким страхом и неуверенностью в завтрашнем дне.

При слове «Париж» представляешь площади, зелень бульваров, величественные здания. Здесь все не так. С другой стороны, и наш приезд был более чем необычным. Все пережили потрясение — Париж. Весь наш район. И я. Мы стоили один другого.

Пока Жюльен выгружал наши чемоданы, я набрала код подъезда массивного здания серого камня, и оказалась в прихожей нижнего этажа, как называют во Франции первый этаж. Тишина и покой.

Стоя в прихожей в кромешной тьме, я шарила по стене в поисках выключателя, пока наконец не обнаружила его справа от входа. Стал виден просторный холл с великолепными зеркалами в позолоченных рамах по обеим стенам, в глубине, у задней стены — небольшой лифт. Я еще раз набрала код, толкнула чемоданчиком двери, и они распахнулись.

Когда я обернулась, Жюльен уже закатил в холл последний чемодан.

— Удачи вам, дамы. Будьте осторожнее, — сказал он, весело махнул на прощанье рукой. И исчез.

Мы с Сабриной переглянулись. Только сейчас мы с ней в полной мере осознали, в какой угодили переплет.

— Вот мы и на месте, — постаралась я разрядить обстановку. — Дом, наш милый дом.

Сабрина рассмеялась:

— Хотелось бы верить.

Квартал нас очень смущал, но мы решили идти напролом, наперекор всему. Надо было затащить багаж наверх, на второй этаж, где хозяйка должна была передать ключи.

Взглянув на самый миниатюрный из всех встречавшихся мне лифтов, я поняла, что сможем поднимать только по одному чемодану за раз. Было решено разработать систему.

— Ты загружай по чемодану, а я их там буду встречать, — сказала я. — С последним поднимайся сама.

Наверх вела винтовая лестница с широкими и истертыми за долгие годы деревянными перилами, покрытыми блестящим лаком. Дом был старым, но полным величественного обаяния, к которому нельзя было остаться равнодушным.

За дверями кипел плавильный котел народов, а внутри этого внушительного здания царило старосветское умиротворяющее французское обаяние и благородство. Как же должны были любить его те, кто отпирал и запирал здесь двери, кто полировал перила лестниц.

— Мама, я начну загружаться, — крикнула Сабрина снизу.

Раз за разом я останавливала груженый лифт и выволакивала чемоданы.

На маленьких площадках каждого этажа располагались по две квартиры. Я работала аккуратно, чтобы не шуметь в воскресное утро — не хотелось произвести на соседей плохое впечатление.

Едва была выгружена последняя сумка и Сабрина поднялась наверх, как появилась хозяйка. Впрочем, не совсем так. Настоящий хозяин был продюсером и жил в Бруклине. Здесь всем заправляла его поверенная — Анжелика.

Она была само радушие и доброта, но я не могла не заметить, с каким ужасом она смотрит на груду багажа, сваленную возле дверей.

Она небрежно заметила, отпирая дверь:

— Вы же здесь только на три месяца, верно?

— Да, все правильно, — ответили мы. — На три.

Пусть квартал и был более чем подозрительным, мы с Сабриной были готовы занять наши новые «люксовые» апартаменты и с нетерпением ждали, пока Анжелика откроет дверь. Воспоминания о двух изумительных фотографиях на сайте «Эйрбиэнби» будоражили наше воображение.

Но лишь только дверь отворилась и мы вошли в прихожую, как нас придавил груз реальности, Перед нами — грязная стеклянная стена упирается в потолок. За ней был виден внутренний дворик, на дне которого с курлыканьем копошилась серая масса, которая при ближайшем рассмотрении оказалась стайкой вонючих голубей. Они нагло глазели на нас.

Вонь валила с ног. Анжелика поспешила извиниться:

— Да, я знаю. Но вы привыкнете.

Мы ожидали всего, но такого… Какие там фотографии, какие описания на сайте «Эрнбиэнби»! Время будто застыло. Мы смотрели на голубей, голуби — на нас. Мы с Сабиной недоуменно переглянулись: что тут скажешь?

Молчание длилось секунд двадцать, потом Анжелика вывела нас из оцепенения: не хотим ли мы продолжить осмотр квартиры?

— Разумеется, — сказали мы и сами удивились. Прошли в большую залу. Это была двойная гостиная с потолками три метра шестьдесят и стенами, выкрашенными в цвета мела — в типичном французском стиле. В одной половине, напротив огромной плазменной панели, вмонтированной в стену над мраморным камином, стоял большой низкий диван с грязно-серой обивкой. В другой половине за диваном располагался красивый большой каменный обеденный стол на двенадцать персон. Возле старого разбитого шкафчика с пошлым сервизом висело несколько дешевых ламп.

Заднюю стену занимала писанная маслом пастушья идиллия. На столе в углу — китайские солдаты из папье-маше. В дальнем конце комнаты — три больших окна от пола до потолка, сквозь которые в комнату лился свет. Из окон, занавешенных накрахмаленными до синевы белыми льняными шторами, открывался вид на обе стороны улицы нашего подозрительного района. Окна в какой-то мере искупали убожество самой квартиры, и мы прилипли к ним, как мухи к банке меда.

Потрясающим ловкачом был тот фотограф, который заставил эти две комнаты выглядеть куда величественнее, грандиознее и роскошнее, чем на самом деле. Это определенно был его творческий успех — мы-то въехали сюда.

Онемев, мы с Сабриной ходили за Анжеликой по пятам. Она снова повела нас мимо атриума в дальнюю часть квартиры.

— Здесь ванная комната, — сказала она, показывая на каморку напротив кухни. Там была крохотная душевая кабина, раковина и миниатюрная стиральная машина под столешницей. По другую сторону от атриума расположился туалет — еще теснее.

— А вот и кухня, — продолжала она, резко обернувшись и показывая нишу размером с корабельный камбуз — с микроволновкой возле двойной духовки, однокамерным холодильником и окошком в углу. Все, что нам было нужно, только очень, очень маленькое.

Осмотр продолжался. Мы сделали шаг назад и увидели две столь вкусно разрекламированные спальни.

Строго говоря, спальня была одна, только разделенная посередине временной перегородкой, отчего каждое помещение ужалось настолько, что в них с трудом втиснулось по кровати — односпальная в одну, двуспальная в другую. Какие уж тут чемоданы! В каждой комнатке возле кровати было окно от пола до потолка. Тесненько…

— Это и есть две спальни? — не поверила я.

— Да, — ответила Анжелика с таким видом, будто не понимала, отчего у меня такой тон.

— Они же крохотные, — выдохнула я, когда мы заглянули внутрь. Там едва хватало места на двоих. Мысленно я переместилась в огромную хозяйскую спальню и ванную с джакузи, которую на днях оставила в Чикаго, и на мгновение задумалась: «Где была моя голова, когда я решилась на такой обмен?»

— Для Парижа это нормально, — настаивала Анжелика.

И я знала, что она не обманывает.

— Ладно, — глубоко вдохнула я, — Пожалуй, все. Впрочем, еще один вопрос, — вспомнила я, когда Анжелика уже собиралась уходить. — А где шкафы?

— Шкафы? — посмотрела она на меня как на полоумную. — У нас здесь нет шкафов.

— А куда же прикажете одежду класть? — спросила я, вспомнив об ожидающей нас в прихожей горе барахла.

— Да вот сюда, — Анжелика провела нас обратно в дурно пахнущий атриум у входной двери и указала на стенку из икеевских ячеек, поставленных одна на другую до самого потолка.

— У вас много места для хранения! — Она сияла от радости, что нашелся предмет интерьера, который, по ее мнению, искупает все недостатки нашего нового «гламурного» жилья.

— Здесь можно сложить все вещи.

Мы с Сабриной недоверчиво посмотрели на стенку. Кой черт занес нас сюда? Кто дернул нас внести плату за три месяца вперед?

Хоть плач, хоть смейся.

— И последнее, — сказала Анжелика, прежде чем уйти. — Включите, и будет тепло. — Она махнула в сторону маленького калорифера, встроенного в стену гостиной. — Но на ночь и перед уходом его надо отключать. Иначе придется доплачивать за электричество, а это очень дорого.

Только теперь я поняла, что мы так и не сняли зимние пальто, а изо рта у нас едва не валит пар — так холодно в квартире.

— Ладно, — ответила я. — Разберемся.

Анжелика передала нам ключи и сказала, что мы, если что, звонили ей, хотя сама она преподает в школе и сможет ответить только после уроков и в выходные.

Едва она ушла, мы занесли чемоданы в квартиру, свалили их у стены, а затем рухнули на диван, придавленные грузом новых впечатлений. Посидели, помолчали, пожали плечами, переглянулись и в один голос сказали:

— Раз уж приехали, засучим рукава. Дело-то небольшое.

И, чтобы не дать унылому жилью победить нас, я бодро добавила:

— Выше голову. Мы в Париже! Плохо ли?

Вдруг Сабрина зашлась от хохота:

— Знаешь, мама? — сказала она отсмеявшись, — Эта квартира похожа на старуху. И пахнет так же.

— Боже, Сабрина. Точно! — расхохоталась я ей вослед. — Вот и будем звать это место Старухой.

Мы расстегнули пальто, подошли к большим окнам и распахнули их настежь, чтобы впустить свежую струю. Видит Бог, квартире это было нужно.

К уходу Анжелики стрелки часов показывали два, и вдруг мы поняли, что проголодались.

— Собирайся, — сказала я Сабрине, стараясь забыть о перелетной усталости. — Найдем, где поесть, а потом, может, купим какую-никакую мебель, обставим квартиру.

Спуститься мы решили по винтовой лестнице, чтобы не тесниться в крошечном лифте. Я едва не покатилась со стертых вощеных ступеней.

Нарезая круг за кругом по лестнице, мы заметили, что на каждом этаже по две квартиры, а внизу маленький дворик, куда выносят мусор. Слева, на нижем этаже, была квартира консьержа.

Практически в каждом здании Парижа есть такой. Его задача — заботиться о доме, содержать его в чистоте, доставлять письма и вообще следить за порядком. Я бывала в домах, где консьержи напоминали питбулей, что стоят за свое добро насмерть — всякий раз, проходя мимо, я дрожу от страха. А бывала и в таких домах, где консьержи — люди милые, добродушные, приятные в общении. Но как бы то ни было, все они — истовые служаки, и с ними всегда лучше дружить — даже если просто проходишь мимо. А уж если тебе выпало быть одним из жильцов… В другое время мы обязательно задержались бы и познакомились, но тогда мы слишком устали и проголодались.

Снаружи люди все шли и шли целыми толпами. Семьи всех национальностей, дети в колясках, большие компании друзей, старики и молодежь. Весь этот поток направлялся к площади Республики, расположенной в X округе, километрах в полутора от нашего дома. Там было сердце манифестации против терактов. Как сказал Жюльен, там соберется весь город, и, судя по тому, что мы видели, он отнюдь не преувеличивал. Туда шли все.

Однако голод повел нас наперерез толпе. К своему удивлению, мы вскоре поняли, что поднимаемся вверх, на Монмартр, к Сакре-Кёр, царящей на холме над городом. Эти извилистые улочки с очаровательными кафе, бутиками и ресторанами, где сегодня обедают главным образом туристы, образуют такой пестрый и волшебный район, что мы и думать забыли об усталости и «люксовой» квартире. В начале девятнадцатого века на Монмартре было полно маленьких художественных мастерских, ночных клубов и кабаре. На рубеже веков, в так называемую Прекрасную эпоху, этот район стал приютом таких знаменитых художников, как Сальвадор Дали, Модильяни, Моне, Тулуз-Лотрек, Мондриан, Писсарро Пикассо и Ван Гог[7]. Позднее район пришел в упадок, и в мои студенческие годы это место скорее отталкивало, чем привлекало. Однако в последние годы Монмартр пережил период бурного возрождения, молодые художники и современные предприимчивые люди ставили торговые палатки, открывали художественные галереи, трендовые рестораны и модные кафе. Их заведения соседствовали с более традиционными, в стиле Прекрасной эпохи, где предлагались классические меню, что создавало неповторимую парижскую атмосферу смешения классики и современности.

Блуждая по тесным улочкам, мы быстро воспрянули духом. Куда ни посмотри, всюду красиво, увлекательно, загадочно и заманчиво. Мы шли от одного кафе к другому, не решаясь зайти — уж больно изысканно все смотрелось — и я чувствовала себя Алисой в Зазеркалье.

Через несколько минут мы уже облизывались на кафешку с четырьмя столиками внутри, откуда доносился запах жареного чеснока и горячего хлеба.

— Может, здесь? — спросила Сабрина.

— Я голодная, устала и больше выбирать не могу, — согласилась я.

Надо было подкрепиться, да и усталость после перелета давала о себе знать. Кроме еды я отчаянно нуждалась в большой кружке кофе с молоком — в противном случае ноги бы отказались нести меня дальше.

На наше счастье в кафе почти никого не было. Меню привело нас в полный восторг — спаржа, чесночный суп со свежими сливками — его-то восхитительный аромат и заманил нас сюда. Сегодняшним блюдом дня был зеленый салат латук, маленькие креветки, свежее авокадо и кусочки винограда. Какое чудо!

Мы поспешили заказать по супу, салату и две большие чашки кофе с молоком, чем несказанно удивили гарсона — видно, кофе здесь пьют только по утрам. Да нам все равно. Еда и кофе с молоком были так хороши, что, казалось, мы едим в изысканном пятизвездочном ресторане, а не в крошечном кафе, приткнувшемся на боковой улице у холма.

— Боже мой, Сабрина, этот суп просто исцеляет душу, — сказала я, мгновенно уничтожив содержимое тарелки.

— Точно, — сказала она. — Просто фантастика. Закажу-ка еще тарелку.

— И я.

— Благодарим вас, благие ангелы, — сказали мы вслух, определенно чувствуя присутствие любящих невидимых сил, направляющих нас на нашем новом жизненном пути.

Этот Париж больше не был тем невинным городом нашего прошлого. До теракта он чувствовал себя в безопасности, был оазисом красоты и вдохновения, творчества, искусства и возможностей. Это и привело нас сюда. Мы ждали, что Париж прольется бальзамом на наши изболевшиеся души. Однако теракты ранили город, ослепили его, наполнили ненавистью, и это пугало. Раньше о таком и помыслить было нельзя.

Допив вторую чашку кофе с молоком, я взглянула на Сабрину и сказала:

— Надо идти на площадь Республики, где сейчас весь город. Теперь здесь и наш дом тоже, присоединим наши голоса к хору призывов к миру и единству.

— Верно, — сказала она. — Пошли.

Мы расплатились, и пошли вместе с людским потоком к площади Республики — сердцу и душе Франции. Пока мы шли, все случившееся здесь, в Париже, и в моей жизни вдруг накрыло меня с головой и отдалось в спине.

Я не знаю что и как, но определенно мы не случайно приехали сюда именно в этот день. Все это, без сомнения, не дает мыслям снова и снова возвращаться к моей личной боли. По крайней мере, в эту минуту.

К моему удивлению, из глаз брызнули слезы. Вид потрясенных, испуганных, оскорбленных, разгневанных людей проник мне в самое сердце. Возможно, у нас имелись свои причины для участия в манифестации, но, в конечном счете, наши чувства были общими, мы не хотели гасить светоч в наступившей тьме.

Через 45 минут мы вышли на площадь Республики. Посередине величественной открытой площади стоит огромная бронзовая статуя Марианны, аллегория Французской Республики, а под ней девиз «Свобода. Равенство. Братство». Она воплощение гордости французского народа и ценностей, милых его душе.

Собрались тысячи людей всех возрастов, всех цветов кожи, всех социальных слоев, они пели: «Все вместе: христиане, евреи и мусульмане».

У подножия статуи горели свечи, многие молодые люди взобрались на нее и скандировали сверху Те, кто стояли вокруг статуи взялись за руки и во весь голос запели национальный гимн, взметнувшийся над тьмой, готовой затопить город. Кто-то, скандируя: «Мы все вместе», потрясал над головой кулаками. Никто не остался безучастным. Маленькие дети кричали вместе с толпой.

С одного конца площади неслись еврейские напевы, на другом играла группа регги. Тысячи людей держали зажженные свечи, скандировали и пели. Уже смеркалось, хотя было всего половина пятого.

Площадь засияла как в праздничный день, но настроение витало вовсе не праздничное. Это был вызов. «Мы не хотим бояться». «Нас не запугать». «Мы не погасим свет». «Мы живем ради мира и единства». Толпа скандировала эти фразы, но одну: «Я — "Шарли Эбдо"» мы слышали чаще прочих. Проталкиваясь вперед, заметили листовки с этой же фразой, которыми были облеплены витрины, фонарные столбы, скамейки — словом, все вокруг. Похоже, она стала национальным девизом свободы. Исламистские экстремисты напали на журнал за то, что он нанес оскорбление их вере, и народ Франции бросил этот клич, чтобы доказать, что ничто не станет на пути безусловной свободы прессы и свободы слова — дорогих и близких их сердцу идеалов. И если мы хотели остаться жить здесь, тоже должны были стать «Шарли Эбдо».

Когда мы вернулись в квартиру, в ней стоял лютый холод. На такие площади миниатюрного калорифера явно было мало. Ха! Да нам-то что! Ярые поклонницы домашнего уюта, мы захватили с собой пару шерстяных одеял. Друзья крутили пальцем у виска, когда мы укладывали их в чемодан, — посмотрим теперь, кто из нас прав.

Сабрина направилась в свою комнатку у дальнего конца самопальной стены. Портьеры были плотными, но она сказала, что и так сойдет. Рассмеявшись, мы пытались протиснуться между кроватью и стеной, да не тут-то было. Хотели было обойти кровать с моей стороны — с тем же успехом.

Тогда мы раскрыли чемоданы и достали пижамы. В сумке Сабрины лежали несколько шоколадных батончиков, которые мы и слопали на большом диване перед выключенным телевизором. Пора было начать привыкать к новому месту. Мы постановили считать квартирку превосходной. Если забыть о голубином соседстве, то чуточку тепла, любви, несколько ароматных свечей — и она станет нашим домом. Нашим милым домом.

Мы просидели еще с час, и в восемь разошлись по своим углам. Пожелали друг другу спокойной ночи. Я едва успела добраться до постели, как меня сморил сон.

Через несколько часов меня растолкала Сабрина.

— Мама, подвинься. Я буду спать здесь, — напугала она меня спросонок.

— Что вдруг? — спросила я сквозь сон.

— Я сплю у ледяной стены, подо мной бар, на улице орут пьяные. Не заснуть.

Я так крепко спала, что просто перевернулась и пробормотала:

— Залезай, залезай. И принеси одеяло. Я тоже замерзла.

Через две минуты мы обе крепко спали, обнявшись в отчаянной попытке согреться.

Утром мы поднялись с рассветом. Сабрина пошла в душ, а я начала распаковывать чемоданы. Я смотрела на шкафчики и недоумевала: как распихать эту гору вещей по таким крохотным ящичкам?

Тут раздался крик.

— Что случилось? — я бегом бросилась в ванную. Сабрина съежилась на полу.

— Почему ты сидишь внизу? Ты подождала, пока пойдет горячая вода?

— Подождала я, подождала — шампунь ел ей глаза. — Только что текла горячая. А потом хоп — и ледяная. А на полу я сижу потому, что лейка слишком низко.

Тут до меня дошло. Я увидела, как ее корежит под ледяной струей из лейки, рассчитанной на ребенка. И не удержалась от смеха.

— Плюнь, Горошинка. Представь, что ты в детском лагере и играешь в игру кто быстрее смоет с себя мыло.

— Черт! — вспылила она зажмурившись. — Какое паскудство. Где горячая вода?

Взглянув наверх, я увидела самый маленький в мире водонагреватель. Он вполне соответствовал лилипутской обстановке в квартире.

— Бобик сдох, — сказала я.

Лихорадочно смыв с себя мыло, Сабрина пулей вылетела из душа. Ее трясло от холода. Она подхватила полотенце:

— Ничего так день начинается!

Я только головой покачала:

— Мы больше не в Канзасе, моя дорогая.

Через двадцать минут мы оделись, горя желанием исследовать этот район. Первым пунктом в повестке дня значились поиски кафе и завтрак. Хотелось есть.

Руководствуясь навигатором в айфоне, Сабрина привела меня в кафе за углом, в паре кварталов от дома на пути к Сакре-Кёр. Всего-то пять минут пешком, и из нищего эмигрантского квартала мы перенеслись в старомодную и обаятельную Прекрасную эпоху.

Возле кафе на улице Лепик мы заметили несколько столиков, за которыми сидели мужчины в длинных темных пальто и шарфах, элегантно обернутых вокруг шеи. Они курили и прихлебывали эспрессо. Читали газеты, болтали, наблюдали за происходящим вокруг. Казалось, холод был им нипочем.

Нас же холод пробирал до костей, так что мы не присоединились к ним, а вошли внутрь и уселись на красный кожаный диван у окна. Стены были увешаны зеркалами в золоченых рамах, расписанными от руки панелями и затейливыми канделябрами. Вокруг столики, в дальнем углу — длинная блестящая металлом барная стойка. За ней стоял бариста и, не прерывая разговора с собравшимися вокруг него господами, принимал заказы на кофе. Прямо как в кино.

Пришлось долго ждать, прежде чем единственный гарсон соизволил принять заказ. Он захлопнул меню прямо у нас под носом, повернулся и исчез прежде, чем мы успели пожелать ему доброго утра. Случись такое в США, мы бы здорово обиделись. Но это Франция. Здесь так живут.

Он вернулся через пять минут.

— Говорите, — буркнул он, не соизволив даже повернуться к нам — словно готов был удалиться на полуслове.

Мы засуетились:

— Два омлета, два кофе с молоком и круассан.

На слове «круассан» он уже был в двух шагах от нас.

Куда он так торопится? Ведь мы единственные посетители! Мы переглянулись, посмотрели по сторонам и вспомнили, что мы в Париже. Такие уж здесь гарсоны. Мне этого не понять, но раздражаться не стоило. Здесь было так интересно, да к тому же обычно в такую рань я не имею привычки расстраиваться из-за грубого обхождения.

Через пять минут он метнул на стол круассан с самыми восхитительными в мире омлетами, приправленными веточками эстрагона, и тарелку сыра эмменталь, рассыпчатого, как блин.

— Получите! — объявил он и унесся прочь.

Круассан был еще теплым, слоеным и таким маслянистым, что буквально таял во рту. «О-о, — сразу подумала я, облизывая пальцы. — Это слишком хорошо. Стоит последить за собой, так и растолстеть недолго». Омлет был таким вкусным, что я проглотила его почти не жуя.

Принесли две большие чашки кофе с молоком — горячий эспрессо с топленым молоком. Парижский кофе бывает двух видов — либо приводит в полный восторг, либо оставляет равнодушным. Иногда он изумительно вкусен, а иногда отвратителен.

Нам повезло. Сегодняшний кофе был изумительно вкусным. И обжигающе горячим. Много лет в разных городах Франции мне доводилось пить кофе с молоком, и почти всегда он был чуть теплым. Я или покорно пила то, что принесли, или отваживалась попросить заменить на более горячий. Но перспектива погрузиться в склоку всегда пугала, все зависело от моей настойчивости, которая, в свою очередь, всегда зависела от настроения.

— Ах, Сабрина. Прекрасное утро. Прекрасный омлет. Прекрасный кофе с молоком. Сказочный масляный круассан. Я счастлива. Прогуляемся по округе, купим что-нибудь на обед, — сказала я, потягивая вторую чашку кофе и готовясь к предстоящему дню.

Оставалась еще одна проблема — как расплатиться. Мы никак не могли добиться внимания гарсона с тем чтобы получить счет. Казалось, он из кожи лез, лишь бы не встретиться с нами взглядом, а стоило ему принести нам кофе, так он и вовсе забыл о нашем существовании.

Мы тщетно пытались привлечь его внимание, звали его, но без толку. Он разговаривал с баристой, прохаживался взад-вперед, выходил из кафе, заходил обратно, осматривал заведение, поправлял на столах салфетки и столовое серебро. Через четверть часа я сдалась. Подошла к бару и попросила счет. Тогда я еще не знала, что в игру «Счет, пожалуйста» мы теперь мы будем играть каждый день.

Через две минуты гарсон подошел к столику, швырнул счет на поднос и готов было снова ускользнуть.

— Месье, — закричала я, пока он не ушел слишком далеко. — Мы хотим расплатиться.

Гарсон вернулся. Чувствуя себя глупее, чем до его бегства, я торопливо выхватила деньги. Он взял счет, покопался в кармане жилетки в поисках сдачи, надорвал при этом случайно купюру, которую и всучил ее нам.

— Получите, — снова объявил он, как и ранее, повернулся и исчез прежде, чем мы успели вымолвить хоть слово.

Мы вышли, так и не решив, понравилось нам здесь или нет. Еда великолепная. Кофе горячий. Гарсон противный. Скорее все-таки понравилось.

«Если мы хотим быть счастливыми, — рассуждала я про себя, — то пора забыть свою американскую чувствительность». Надо наблюдать за поведением парижан и учиться на их примере. И помнить, что не стоит все принимать на свой счет. Впрочем, если вспомнить, какими ранимыми и чувствительными мы тогда были, задача казалась непростой.

Переполненные адреналином и кофеином, мы принялись исследовать наш новый «модерновый» район и приобрели все необходимое для домашнего обихода.

Когда мы плелись обратно в свою скорбную обитель, то на пересечении улиц Клиньянкур и Кристиани, чуть выше бульвара Барбес-Рошешуар, были поражены прекрасным зрелищем. Нам навстречу шли красивые, статные африканки в традиционных цветастых хлопчатобумажных платьях и не менее роскошных головных уборах. Перед собой они толкали коляски с младенцами, дети постарше бежали рядом с сумками, с колясок свисали радиоприемнички, гремящие музыкой. Дамы шли по своим утренним делам.

На спуске по улице Клиньянкур к бульвару располагался огромный универмаг «Тати», более дешевый вариант гипермаркета «Таргет» — наш первый пункт назначения. Чуть ли не у самых дверей магазина сидели на пластиковых коробках мужчины-мусульмане в коричневых халатах до пола с четками в руках. Одни молча смотрели вдаль, другие оживленно переговаривались и курили, кто-то продавали дешевые чемоданы, горой сваленные здесь же на тротуаре. Напротив «Тати» располагается станция подземки с бурлящим овощным рынком, битком набитым людьми со всего мира. Продавцы расхваливали свой товар на арабском и французском, их выкрики звучали для нас чарующей музыкой. Иммигранты из Северной Африки, парижане и туристы прокладывали путь локтями сквозь толпу. Мы хотели спуститься вниз, но поостереглись. «Может быть, попозже, — решили мы, — когда обживемся».

В «Тати» мы запаслись стиральным порошком, хозяйственным мылом, дешевыми хлопчатобумажными полотенцами, салфетками, губками, бумажными полотенцами и всем таким разным. Самым ценным приобретением была сумка на колесиках. Французы называют ее коляской. Мы сложили в нее покупки, и решили, что нам без нее не обойтись в следующий раз, когда мы пойдем за едой и прочими насущными вещами.

Покупка моющих средств поселила покой в моей душе. Для работы мне всегда требуется твердая почва под ногами, а коль скоро пока почвы не было вовсе никакой, уборка квартиры должна была помочь мне почувствовать себя в Старухе более или менее комфортно.

Мы накупили моющих средств всех мастей и побрели домой, влача за собой коляску. По пути мы пристально изучали район. В большинстве магазинчиков на улице Клиньянкур шла оптовая торговля средствами для ращения волос — видно, сюда стекаются все парикмахеры пополнить запасы. В Париже много таких специализированных районов, где во всех магазинах продается более-менее однотипная продукция. Как ни удивительно, львиная доля средств на витринах предназначались для африканских волос. Еще нам попались несколько парикмахерских, студия по уходу за ногтями, между ними притулились пара магазинов чемоданов и контора крысоловов — в окне были выставлены трупики крыс и мышей, чтобы ни у кого не возникало сомнений, чем тут занимаются. Посередине длинного дома находился гипермаркет «Карфур» — одна из главных торговых сетей в городе, куда мы решили наведаться позже и купить что-нибудь к ужину.

У продуктовых магазинов, на сплющенной картонной коробке, расположилась семья из четырех человек, окруженная сумками. Молодой отец тридцати лет, мать с обернутым вокруг головы шарфом, маленький мальчик лет четырех-пяти и ребенок на коленях у отца. На улице холод, а на них не было почти никакой теплой одежды.

У меня сердце упало. «Господи, помилуй. Они что, живут здесь?» — недоумевала я.

Отец с улыбкой достал рваный и грязный бумажный стаканчик и попросил милостыню. Я запустила руку в карман и, потрясенная их образом жизни, отдала ему всю мелочь.

Мужчина горячо поблагодарил меня. Мне было ужасно жаль их, и все же, оставляя их я заметила, что они, несмотря на свое плачевное положение, вовсе не выглядели несчастными.

Бог весть, почему они оказались на улице.

Может, цыгане, может, беженцы. А может, и французы, от которых отвернулась удача. Впрочем, трудно судить по одному лишь виду. Кто знает? Но они смеялись, играли, неплохо проводили время — и это поразило меня больше всего. Вот уж, воистину, не было счастья, да несчастье помогло. У них было чему поучиться.

Дальше по улице, мы нашли прекрасный цветочный магазин, островок изящества и элегантности, приткнувшийся между офисом мобильной связи (по совместительству китайской кухней на вынос) и булочной.

Вот тут-то я поняла, за что так люблю Париж. В Париже красота — это не случайность, а неизбежность, нужная как еда и воздух. А может, и поболе. Парижане прекрасно понимают, что красота питает и исцеляет душу, она нужна, чтобы выжить. И свежие цветы были частью этой красоты. Цветы для парижан — что хлеб. Это часть их рациона, скрепы жизни. Мне захотелось, чтобы и для меня цветы стали такими скрепами.

Магазинчик принадлежал доброму мусульманину, и его радостная улыбка сопровождала нас все время, пока мы разглядывали его товар. Фиолетовые и белые орхидеи ослепительной красоты, розы всевозможных оттенков, яркие всполохи фрезии и прелестные букеты экзотических цветов наполняли воздух таким прекрасным пьянящим ароматом, будто это была не цветочная, а кондитерская.

Когда подошла наша очередь (владелец неторопливо обслуживал клиентов, они тоже выбирали не спеша), мы назвали себя и сказали, что только что въехали в дом напротив. Добряк тепло поприветствовал нас и представился Файядом. Мы попросили два ароматных букета, потому что наша квартира провоняла голубями. Хозяин расхохотался. Затем с любовью составил нам два сказочных ароматных букета из белых лилий, фрезий и эвкалипта, аккуратно обернул их ленточками, обложил зеленью и проводил нас словами: «Мадам, добро пожаловать в наш округ и будьте здоровы».

Мы вернулись домой счастливые, что теперь у нас есть, чем освежить Старуху, и весь остаток дня наводили уют в наших новых апартаментах, придавая им вид дома.

Мы были довольны — назло голубям, назло отсутствию тепла, назло грохоту из бара под комнатой Сабрины, назло ледяной воде, а также отсутствию шкафов и царящей крохотности. Мы сделали это. Мы в Париже. Верилось с трудом.

Пора было приниматься за дело. Мы с Сабриной работали с нашими клиентами по телефону — так мы зарабатывали себе на жизнь за границей. Впрочем, сперва надо было организовать сам процесс, потому что в квартире не было дверей, кроме как в спальнях, лишь один телефон и Интернет только в столовой.

Мы разработали план. Я должна была уединиться с телефоном в дальней части квартиры, в углу кухни, а Сабрина будет выходить на связь по Скайпу подальше от меня, у окна в столовой. Получалось, что мы довольно далеко друг от друга и можем работать автономно. Мы попробовали и с облегчением выяснили, что наш план работает отлично, и можно приступать к делу.

Впрочем, у плана был один недостаток. Каждую неделю в шесть часов вечера я выступала на радио, другими словами шла в столовую, где находились оборудование и Интернет, и втыкала телефон и приборы в телефонную розетку. Сабрина же должна была освободить помещение.

То есть каждую среду в 5:57 вечера мы вскакивали как ошпаренные и молниеносно менялись местами — я мчалась в столовую, Сабрина — на кухню. И у меня перед прямым эфиром оставалось еще пара секунд. Нет нужды говорить, что тут вспыхивала неистовая беготня с перебранками причем градус ее возрастал с каждой секундой.

— Шевелись, Сабрина! Время! — вопила я, а между тем она только еще собралась выключить свой ноутбук. Выдергиваю провод ее ноутбука из розетки, вставляю свой, переключаюсь с телефона на радио — в мгновение ока я готова.

Через десять секунд эфир.

Однажды мне поступил срочный звонок от клиента, и времени на подготовку осталось в обрез. Впору разорваться. Я бросилась в столовую с паническим призывом о помощи, Сабрина едва успела повесить трубку. Мы лихорадочно путались в шнурах-проводах и, по обыкновению, орали друг на друга. Вдруг из динамиков вырвалась музыка, и мы на полуслове оказались в прямом эфире.

— Привет всем, — поздоровалась я со слушателями так спокойно, как только было возможно в данных обстоятельствах. — Сегодня мы поговорим о том, как правильно сделать вдох.

Не успела я это выговорить как с Сабриной от смеха случилась истерика, а следом и у меня. Я зажала рукой микрофон, а она мотала головой и беззвучно шептала:

— Ты такая смешная!

Изо всех сил стараясь вернуть самообладание, я вытолкала ее из комнаты и попросила слушателей присоединиться ко мне, то есть прямо сейчас сделать несколько глубоких вдохов. Они были нужны мне самой, чтобы успокоиться и выйти в эфир.

Ежедневная работа с клиентами стала моим спасением. Отстраняясь от собственных проблем, настраиваясь на помощь другим, я переключалась на мой внутренний канал и тут же успокаивалась, разум прояснялся. В этом смысле у меня претензий к жизни не было. Когда я занимаюсь экстрасенсорикой, то представляю ситуацию с высоты птичьего полета, — отчетливо и вне времени — и тогда могу указывать жителям Земли кратчайший путь к цели. Когда разговор заходил о моей жизни, то канал переключался, и возникало такое чувство, словно меня, будто подводника, ведет интуиция. Я продолжала следовать моему внутреннему руководству, даже если видимость была не больше полутора метров. Как субмарина в опасных водах, я тараном неслась вперед, и топливом мне служила чистая энергия моих вибраций.

Я не переставала удивляться — как это жизнь привела нас в этот не самый красивый иммигрантский квартал Парижа. Да, в паре минут пешком на вершине холма вились бесконечно притягательные улочки Монмартра, исполненные богемного колорита, но нас окружал вовсе не романтический Париж Тулуз-Лотрека, а Париж афро-арабский, над которым простерлась тень атаки на «Шарли Эбдо». Подчас суровая реальность удручала.

Почти каждый день, возвращаясь в домой с продуктами или после утреннего кофе, мы часто видели, как французский полицейский при проверке документов направляет оружие на мигрантов. Это выглядело шокирующе и тревожно, с этим было трудно смириться. Мой Париж был совсем другим — городом красоты и безмятежности.

Сама будучи по сути иммигранткой, я болела душой за тех, кого досматривали. Все боялись. Страх читался на их лицах. Большинство молодых полицейских — а им на вид было не больше двадцати — выглядели такими же испуганными, как те, кого они досматривали. Видно было, что эта процедура нравится им не больше, чем задержанным. Это было мучительно для обеих сторон и горько для очевидцев.

Мало того, хотя я сама себе боялась в этом признаваться, но разруха и страдания, обрушившиеся на меня после развода, настигли меня и в Париже. Я была рада сменить обстановку, но чувствовала себя так, словно только что попала в страшную аварию, пережила психологическую травму и получила путевку в санаторий для исстрадавшихся душ.

Я чувствовала себя такой потерянной, что едва могла собраться. За тридцать лет брака я стала замужней «до глубины души». Без мужа я чувствовала себя как без руки. Это было странно, сбивало с толку и причиняло неутолимую внутреннюю боль. Будто я лишилась части себя, и фантомные боли в ампутированной конечности не отпускали.

И пусть мое Высшее Я утверждало, что все, что ни делается, к лучшему. Пусть на интуитивном уровне я знала, что из сложившейся ситуации есть только запасной выход. Пусть с духовной точки зрения я знала, что моей душе предписано странствие, что мне задан урок, который надлежит выучить. Пусть, наконец, в глубине души я была благодарна и рада этому финалу.

В ту самую минуту было важно лишь то, что я глубоко уязвлена и отчаянно хотела выпутаться из ситуации. Приходилось начинать с нуля, покинуть развалины и пуститься в путь. Но задача казалась неразрешимой. Слава Богу, что в своем стремлении я не была одинока. По крайней мере, в тот момент.

Как ни странно, Сабрина оказалась в одной лодке со мной. Она тоже не так давно разорвала отношения, тянувшиеся шесть лет. Как и я, она покончила с прежней жизнью — с жизнью в Лос-Анджелесе со своим парнем и любимой собачкой Кроссовкой — и покинула дом.

В наших душах царил полный раздрай. Одна вечно раздражалась и злилась на пустом месте, а то заливалась слезами и дулась, тогда как другая тихо паниковала. Мы ссорились. Обе же вспыльчивые, что твой порох.

Единственным противоядием от боли и смятения были ежедневные долгие прогулки по вечернему Парижу после работы и наш любимый скромный ужин. Ежедневное врачевание души. Честно говоря, наши долгие вечерние прогулки служили нам заменой очередного Камино де Сантьяго. Каждый вечер мы отправлялись в новое место, спускаясь с холма, на котором стоял наш дом. С Монмартра мы шли к Опере, Бастилии, Пантеону, в Люксембургский сад, Марэ, к Сене, на площадь Республики, к Собору Парижской Богоматери и обратно, причем каждый раз новым маршрутом. Новизна впечатлений помогала отвлечься от постылых эмоций, на ходу раздражение отпускало.

В отличие от Америки, где города распланированы довольно однотипно и все выглядит более-менее современно и предсказуемо, Париж — это несколько маленьких деревень. У каждой из них свои особенность и шарм, каждая самобытна и непредсказуема, многие древние, таинственные, полны неожиданностей. Веками художники и поэты бродили по этим улицам в поисках вдохновения, с головой погружаясь в самое настоящее эстетическое пиршество. Их даже стали называть особым именем — фланёры.

Каждая вечерняя прогулка была похожа на охоту за сокровищами. Улицы не оставляли равнодушным, у каждой были свои тайны. Нередко мы сталкивались с таким странными и неожиданными открытиями, что порой замирали на месте.

В один из таких вечеров мы бродили по II округу, возле площади Виктуар, и завернули на улицу Абукир. Там мы наткнулись на лавку таксидермиста с огромными чучелами диких животных из саванны, выставленных в витрине большой мастерской. Там были страус, лев, горилла, несколько крупных птиц, носорог и даже жираф. Трофеи экзотического сафари. В витрине висела табличка, из которой следовало, что прежде чем окончить земной путь чучелами, все эти животные умерли своей смертью в естественной среде обитания. Это слегка обнадеживало, но все равно было жутковато от следящих за нами из парижской витрины глаз этих прекрасных животных. Но мы наперекор этому долго стояли как зачарованные, не умея отвести взгляд.

На площади Колетт мы наткнулись на магазины нумизматов, в которых торговали старинными монетами, военными медалями, антикварными украшениями, оловянными солдатиками, причудливыми светильниками всех возможных форм и размеров. Встретились нам барахолки, булочные, магазины канцелярских товаров, обуви, сыров, парфюма, подушек, нижнего белья, вина, чая, географических карт и прочее, и прочее — все это богатство вперемешку с необычными кафе, бистро, ресторанами и ночными клубами.

Я всегда считала походы по магазинам своего рода мистическим опытом, особенно в зарубежных городах, и поэтому каждую ночь пожирала глазами витрины, то воспаряя в небеса, то опускаясь на грешную землю. Витрины питали как мою душу, так и мое воображение теми красивыми, причудливыми, а иногда и вовсе непостижимыми вещицами, что попадались мне на глаза. Наши вечерние медитативные прогулки проливались бальзамом на мои отверстые раны, и каждый ночной набег пусть немного, но облегчал боль моей души.

Утро начиналось с пятнадцатиминутной прогулки от нашего дома в XVIII округе до соседнего кафе «КБ», расположенного в конце улицы Мучеников в IX округе. Стоило нам его найти, наши походы сюда превратились в ежедневный ритуал. Каждый день мы в девять утра заказывали один и тот же кофе (два горячих латте) и жизнерадостно приветствовали двух ребят за прилавком. Однако прошел месяц, мы уже стали постоянными клиентами, а эти типы вели себя так, как будто видят нас в первый раз, и были неизменно безразличны и резки, несмотря на всю нашу американскую улыбчивость, приветливость и «бонжуристость».

Знакомых в этом городе у нас не было, и оттого хотелось хоть какого-то тепла от окружающих. Так что такое наплевательское отношение нас с Сабриной попросту оскорбляло. Каждое утро мы договаривались, что не будем обращать внимания на их вопиющую неприветливость. Пусть стоят и болтают, будто нас нет, пусть лишь через несколько минут изволят заметить, что мы стоим и ждем, пусть перебивают нас, пока не принесут кофе, пусть возвращаются к своим разговорам и не делают вид, будто не видят что, что мы хотим расплатиться, пусть глазеют по сторонам с таким видом, словно впервые увидели собственное заведение, а нас в упор не замечают — пусть. Кофе того стоило.

Иногда, подходя к стойке, я пыталась вызвать их на разговор. Я неожиданно спрашивала: «Как дела?», но в ответ не получала теплого и дружелюбного американского: «Хорошо, а у вас?» Невнятное бурчание или пожатие плеч, нетерпеливое: «Что будете заказывать», и появлялся номерок на деревянной палочке, который мы забирали с собой. Потом мы шли за столик и ждали. Ни тебе «прошу вас», ни «пожалуйста»… о «спасибо» и говорить нечего.

Унизительно было начинать день таким равнодушием. Одно дело, если бы видели нас впервые или не понимали, чего мы хотим. Каждый божий день мы приходили к ним и заказывали одно и то же. «Неужели нас так трудно запомнить?» — недоумевали мы.

Такая неучтивость была способна изгадить все утро. Но кофе, ароматная выпечка, свежий сок и маленькие панини были такими вкусными, место таким превосходным, что не хотелось искать добра от добра — хотя мы и оставались невидимками.

Из расположенного на площади кафе «КБ» была видна вся очаровательная улица Мучеников со своими старомодными рынками свежих фруктов и овощей, лотками свежих устриц и прочих морепродуктов, отменными мясными лавками и пекарнями, магазинами сыра, шоколада, книг, бутиками — многие торгуют здесь с конца позапрошлого века. Ежедневные прогулки за покупками были здесь сплошным удовольствием. Вот почему так не хотелось, чтобы вселенское равнодушие молодчиков из «КБ» отравляло нам впечатление от этого места.

И мы не сдавались. Каждое утро молча подбадривали себя, готовясь не впасть в уныние после очередной порции равнодушия. В противном случае все удовольствие от завтрака было бы испорчено. Мы даже пытались сразить этих бесцеремонных типов утренней американской приветливостью — жизнерадостной, бодрой, улыбчивой… Тщетно.

Но скоро до нас дошло, что, пожалуй, такое резкое и не очень дружелюбное отношение к клиентам было игрой парижских бариста, и надо хочешь не хочешь принять правила этой игры. Эти субъекты относились ко всем одинаково, и, судя по всему, такое никого, кроме нас, не беспокоило. Парижане, включившись в игру, платили им той же монетой. Они были так же равнодушны к людям за стойкой, так же самозабвенно болтали друг с другом, так же заставляли бариста ждать заказа. Мы это поняли, и все изменилось.

Игра помогла мне увидеть мой внутренний разлад, и то, что следует простить нашу человеческую природу и смириться с неидеальным отношением к себе. Возможно, эти субчики не видели в своем поведении ничего зазорного, а мое дурное настроение окрашивало все в мрачные тона. Возможно, они были неплохими ребятами, а хамами я их сочла оттого, что ожидала от них совсем другого.

Еще я заметила, что мы не единственные постоянные клиенты. Многие изо дня в день приходили сюда с книгами, ноутбуками, друзьями или просто в одиночестве наслаждались кофе и могли так сидеть часами, не обращая внимания на то, что мест не хватает. Кто успел, тот и съел. Приспичило в кафе — постой в очереди. И ведь стояли.

Если бы в Америке образовалась такая длинная очередь, нас попросили бы побыстрее допить кофе и освободить столик. Здесь кофе наливали в порядке живой очереди, и каждый был сам за себя. Здесь ни о каком сострадании к ближнему и помину не было. Мне, которая всю жизнь страдала от чрезмерной отзывчивости, гиперопеки, гиперответственности и гиперчувствительности, следовало начать привыкать. Я решила, что приехала сюда по зову души, и поэтому все происходящее будет мне полезно, что более «себялюбивое» поведение могло бы преподать мне важный урок и помочь уравновесить нехватку «внутренней энергии» энергией внешней. Еще я заметила, что французские бариста никогда не торопятся с заказами, и поэтому очередь порой стоит до самых дверей. Хочешь кофе — расслабься и терпи. Все это знали, и никто не спорил. Из-за впитанного с молоком матери американского принципа «Работай давай, быстрее давай!» нам было трудно сбавить обороты и приноровиться к новому темпу и отношению к жизни.

Поначалу я тихо зверела. Стоило войти в кафе, как меня накрывал мой главный недуг — зуд нетерпения. Я заметила, что постукиваю пальцем по бедру, переминаюсь с ноги на ногу, звеню ключами, громко вздыхаю, подбегаю к стойке и снова встаю в очередь, тщетно пытаюсь поторопить персонал. Все напрасно. Здесь никто и никогда не спешит делать свое дело. Никто и никогда.

Наконец до меня дошло, что, если не уберу ногу с педали газа и не сбавлю обороты, то пожгу клапана. Пришлось подчиниться. Я поняла: хочешь получать от жизни удовольствие — будь добра или вставать на три часа раньше и все успевать или сократить список дел вдвое, расслабиться и вдохнуть аромат кофе.

Кафе «КБ» было местом встреч, где местные, особенно молодежь, засиживались часами. Они болтали и курили за столиками возле кафе. На улице было очень холодно, но их это не беспокоило. Казалось, холод их не берет. Разговаривали они так громко и эмоционально, что мне, привыкшей к дружескому подшучиванию у себя на родине, казалось, что с минуты на минуту вспыхнет драка.

Наш французский был вполне сносен, но все трещали, как пулеметы, и оттого мы не могли уловить ни тему разговоров, ни причин такого азартного общения. Мы лишь качали головами, чувствуя себя чужими, и понимали, как далеко нам пока до того, чтобы начать понимать парижан, не говоря уже о том, чтобы стать среди них своими.

— Bah, ouais![8] — передразнила Сабрина болтунов. Мы улыбнулись.

Прошло немало времени, прежде чем я поняла: поход за продуктами, — что на улице Мучеников, что вообще Париже — сродни священнодействию, спешка в котором недопустима. Но здесь крылась проблема. Дело в том, что мне никогда не приходилось покупать продукты. В годы замужества я была писателем, преподавателем, путешественником и консультантом, а Патрик сидел дома и готовил. Поваром он был превосходным, и практический каждый ужин становился праздником для желудка.

К счастью для меня, Сабрина унаследовала от отца талант и любовь к кулинарии и поэтому, когда речь шла о покупке и готовке, она вставала у руля. Я подмечала, наблюдала и училась, как у нее, так у других покупательниц. Этот новый мир творчества, который все эти годы я обходила стороной, приводил меня в восторг.

Мы быстро поняли, что лавочники признают только одну манеру общения с покупателем: усвой ее — и все пройдет без сучка и задоринки. Правила хорошего тона предписывают покупателю с порога приветствовать хозяина магазина вежливым «месье» или «мадам». И не дай Бог забыться — встретят таким ледяным взглядом, обольют таким презрением, что хоть беги. Этот урок я получила одним великолепным свежим утром, когда по глупости пыталась переделать тысячу дел до полудня, пока не началась работа. Не поздороваться — величайшая грубость, и, если невежа зашел в магазин, хозяин имеет полное право проявить к тому полное равнодушие.

В Америке не принято приветствовать ни хозяина, ни персонал — более того, вздумай вы с порога их поприветствовать, вас сочтут назойливым. В Америке куда больше «личного пространства», да Америка и сама больше. В Париже, где на счету каждый сантиметр, никто из лавочников не будет терять драгоценный сантиметр впустую, и поэтому парижская жизнь более скученная, тесная, если не сказать интимная.

Мы усвоили, что в Париже люди очень официальны. Здесь недостаточно дружеского, но небрежного «бонжура», как, допустим, «привета» в Америке. Один лишь «бонжур» — невежливость и бестактность, а то и грубость. Полагается сказать «бонжур, мадам», «бонжур, месье». Когда выходите из магазина, от вас ждут «до свидания», словно вы были в гостях. Впрочем, строго говоря, так оно и есть — хозяева живут этажом выше или в задних комнатах своей лавки.

Мне очень полюбился этот обмен учтивостями. Я всегда почитала приветливость и радушие обязательными условиями общения. Не в пример типам из в кафе «КБ», большинство лавочников добрели, когда их приветствовали, как принято. Так завязались некоторые из наших новых парижских знакомств.

Здесь-то и кроется разница между нами. В отличие от Америки, поход за покупками в Париже строится исключительно на личных отношениях. В Америке за продуктами часто ходят в огромные супермаркеты — скоренько выбрал товар, швырнул в тележку и тут же расплатился, а кто вокруг, что вокруг — не важно. Самообслуживание принято даже в таких больших городах, как Нью-Йорк, где жители отовариваются на ближайших продовольственных рынках: покупатель кладет товар на прилавок, спешно его оплачивает и бежит дальше — а как же иначе, ведь другие ждут.

Покупка продуктов на улице Мучеников — совсем другое дело. Во-первых, здешнему покупателю плевать на того, кто стоит за ним в очереди — стой хоть до ночи, ему все равно. Покупатель полностью завладевает вниманием продавца. Забыв о времени, он расспрашивает, пробует, заводит разговоры о погоде, справляется о здоровье семьи продавца… Другими словами, выбирает не спеша и со вкусом. Здесь царит культ еды, и люди не смеют оскорбить продавца излишней торопливостью. Покупают добросовестно и с оглядкой, выясняют всю подноготную товара. Откуда он? Да когда завезли? Да с какой фермы? Да из какого региона? Да какая семья владеет фермой? И соблюдают ли на ней семейные традиции или продали ферму, а если так, в рот никогда не возьмут ни их мяса, ни их рыбы. Когда я слушала эти разговоры, мне казалось, что покупательница — а большинство из них женщины — не продукты выбирают, а решают, кого бы им усыновить. Очередь терпеливо ждет. Потому что каждый знает, что стоит ему подойти к прилавку, как настанет его звездный час..

Впрочем, мы с Сабриной никогда не злоупотребляли своим правом. Во-первых, для этого мы были слишком не уверены в себе, а во-вторых просто не могли придумать столько вопросов. Зато действовали решительно. Мы тыкали пальцем в понравившийся нам товар и шли себе дальше, уверенные в том, что все купленное нами будет вкуснее и свежее того, что продают у нас на родине, пусть даже в магазинах здоровой еды. Дело то ли в обаянии рынка, то ли в свежести продуктов, доставленных этим утром прямиком с ферм или из моря. То ли в задушевных беседах… Кто знает? Однако все, что мы ели, было удивительно, неправдоподобно, необыкновенно, невозможно вкусно.

Во время курса молодого покупателя, пройденного на улице Мучеников, я заметила, что здесь не принято самообслуживание. Войдя в магазинчик, особенно овощной и фруктовый, следует дождаться хозяина, а не хватать, что понравилось Вот подойдет ваша очередь, тогда укажете на товар и примете его только из хозяйских рук.

Урок этот дался мне болезненно. Не успела я протянуть руку и взять без спросу два яблока из красивой пирамидки на прилавке, как услышала:

— Мадам, не трогайте! — хозяин так на меня посмотрел, что я уронила яблоки и непроизвольно подняла руки вверх. Лавочник шагнул вперед, подобрал рассыпавшиеся яблоки, сунул мне их почти в лицо и осуждающе спросил:

— Хотите купить? — а сам между тем осторожно наводил порядок на потревоженном прилавке, затем обернулся ко мне и сказал:

— В моем магазине сперва спрашивают, потом покупают.

Я выучила урок.

Устыдившись своего проступка, я рассыпалась в извинениях, но он лишь поднял бровь в знак молчаливого упрека. Бежать, укрыться от его праведного гнева! И я бежала.

Несколько недель я набиралась смелости вернуться. Впрочем, я уже знала, что к чему, и надеялась, что на этот раз не ошибусь. Придав лицу выражение спокойствия и радости от встречи (по крайней мере, спокойствия точно), я с порога выпалила:

— Добрый день, месье. Как дела сегодня?

И в тревоге замерла — узнает, не узнает? К счастью Фруктовый Человек, похоже, никогда не видел меня раньше.

Он был дружелюбен и приветлив, и так как в лавке мы оказались одни, проявил необыкновенную любезность и, пока я выбирала, что бы купить, откровенно кокетничал со мной. Он из кожи вон лез, предлагая мне то свежую клубничку (только утром привезли), то лакомый кусочек папайи, то зеленую виноградинку — прежде чем взвесить товар, он отщипнул ягоду от красиво разложенной веточки и вложил ее мне между губ.

Такое деликатное обхождение было чертовски приятным, и он, услышав мою похвалу, засиял от гордости как медный грош. Каждый фрукт и каждый овощ он укладывал с такой любовью и заботой, будто составлял натюрморт. Его отношение ко мне, любовь и забота, которые он вкладывал в свое дело, привели меня в неописуемый восторг. Я собрала пакеты и сложила их в тележку.

Он рассказал, что встает в пять утра, чтобы успеть получить и разложить товар до открытия. Показал, как сортирует фрукты и овощи, как отбирает товар для витрины, признался, что продает своим клиентам только самое лучшее, потому что они никогда не согласятся на меньшее.

— Ах, нет! Как можно! — восклицал он, уверенный в том, что если товар окажется второй свежести, то его клиенты поднимут бунт. Это была не просто его профессия — призвание. Я выпорхнула из лавки, понимая, что значит настоящее обслуживание. Какое разительное отличие от равнодушного «КБ». Впрочем, и там, и здесь поступали совершенно по-французски! Воистину, Франция — страна контрастов.

Первые несколько недель мы с утра до вечера наводили уют в квартире. Дни летели, и за полночь я валилась в постель полуживая от усталости. Но едва голова освободилась от проблем, появилась тревога. Только теперь я поняла, что замужество было важной частью моей личности, моим оплотом в жизни, Брак рухнул, и следовало найти новую опору, такую, которая не зависела бы ни от моих отношений, ни от моего прошлого.

Сейчас я готова была окунуться в преувеличенную заботу и поддержку самой себя, потому что, к своему ужасу, осознала, что никогда их не имела. Я всю себя отдавала заботе о ближних. Мне и в голову не приходило уделять внимание себе — ни в детстве, ни в замужестве, ни даже в роли преподавателя, наставника и экстрасенса.

Пришла пора меняться. Роль женщины — лишь ей я училась, лишь ее осваивала, в ней одной видела мое призвание, она одна удавалась мне, и, положа руку на сердце, она-то и нравилась мне более прочих. Но мое профессиональное образование не подготовило меня к заботе о себе, и я даже не знала толком, с какой стороны приняться за заботу о своем Я.

Я обнаружила, что мое подлинное Я — та Соня, что не была замужем, не воспитывала детей, не проводила семинаров, не преподавала, не давала частных консультаций и не помогала друзьям — в настоящий момент очень ранима и здорово зла.

Эта сторона моей личности, мое глубинное Я, нуждалось в защите и прочной любви не ради моих дел, а ради моей внутренней сущности, которую я практически всегда игнорировала и старалась избегать. На протяжении всей жизни, которую я посвятила служению людям, эта моя сторона была скрыта от посторонних глаз, она ждала, она была одинока и незаметна.

Я больше не могла отрицать эту потаенную сторону моей личности. Пора уже было считаться с этой частью себя самой, которая и так слишком долго была лишена моего внимания, и не прятать голову в песок. Только сейчас я поняла и полюбила эту отметаемую сторону моей личности.

В то же время я хорошо помнила, как училась быть сильной и уверенной в себе женщиной, которая никогда не просит многого. Училась быть милой, стойкой, жизнерадостной и доброй девой-воительницей, которая смело смотрит в лицо своим страхам, помогает людям и не хнычет. Разве я не достойная во всех отношениях женщина?

Хотя эти бойцовые качества много лет служили мне верой и правдой и помогали выполнять миссию экстрасенса в мире, отрицающем интуицию, я начала понимать, что в моем случае они неестественны. Не здоровы. Я сама развила эти качества в себе, я была благодарна им за мощь, которую они подарили мне. Но от них так устаешь! Они истощили меня, вычерпали до дна мои душевные силы.

«Если бы только я была терпимее к себе, если бы не злилась на Патрика за его нетерпимость — может, наш брак не рухнул бы в одночасье?» — размышляла я. Наверное, надо было стать добрее к себе. Впрочем, момент уже упущен.

Я поняла, что не хочу больше быть девой-воительницей Устала. Воинственность во мне перегорела. Война закончилась. Я мечтала лишь завершить все сражения и обрести глубокий внутренний мир — может быть, впервые в жизни.

В глубине души я понимала, почему в моих глазах Париж обладал такой притягательной силой. Он воплотил в себе священное женское начало. Париж был местом, куда я приехала учиться состраданию к себе. Время пришло.

Город был бесконечно красив — и архитектура, и сам образ жизни парижан. От величественных зданий до изысканно разложенных товаров в витринах, от соблазнительных цветочных на каждом углу до цветов в кадках на каждом окне, от восхитительных блюд в превосходных ресторанах до платьев по последней моде, от изысканных садов до семенящих капризных болонок — повсюду, куда ни падал взгляд, Париж был пиршеством тонкого вкуса. Париж питал душу. Он был воплощением красоты, и я уже одним тем, что жила в этом городе, купалась в его целебных водах.

Город радовал взор, парижане руководствуются разумом (по крайней мере, те, кого я встречала). Удивительное сочетание. Действительно, парижане поклоняются Высшему Разуму, редко прислушиваются к духу и интуиции, так как не считают это нужным. Я так думаю, что в их лексиконе вряд ли встретишь слово, равнозначное «духу» — источнику и голосу интуиции, которую я слушаю постоянно.

«Не помочь ли нам друг другу?» — размышляла я, изо дня в день карабкаясь по парижским лестницам, исхаживая Париж из конца в конец. У французской столицы очень мощная внешняя энергетика ее женственной природы. Вдруг она поможет мне с моей собственной, новой, более женственной природой. Которая будет сочетаться с моей собственной привлекательностью, красотой и гармонией — как она сочетается у этого города? А поскольку интуиция у меня очень развита и я следую моему внутреннему голосу, то почему бы мне не помочь его жителям? Почему бы нам не встретиться, не открыть душу друг другу, не расслышать собственный внутренний голос, не довериться интуиции и внутренней истине, которую они наверняка ищут в себе и не находят?

День за днем я не спеша делала первые шаги к избавлению от себя прежней, пекущейся о других, и привыкала к себе новой, пекущейся о себе. Пребывание в чужой столице дарило фантастическое ощущение свободы. Ни знакомых, ни обязательств, ни связей с прошлым. Я была вольна расставлять новые приоритеты и принимать новые решения — более взвешенные, более осознанные, соответствующие моей самости, и, разумеется, более себялюбивые (или хотя бы индивидуальные).

Я только никак не могла решить: что есть мое Я? Мое внутреннее Я было немощно, хотя уже не раз, а два я пересекла всю Испанию в поисках исцеления, прощения и смирения и теперь яснее видела мое прошлое. Под слоями той меня, которые укрывали меня всю жизнь обнажилось подлинное, бесформенное, ранимое (к моему ужасу), нуждающееся, беззащитное Я, которое взывало к моим вниманию, любви, защите и заботе.

Наверное, впервые в жизни, по зову души я должна была научиться безоговорочной и бескомпромиссной любви к себе. Уже давно я молила о ней. Но до сих пор единственным и мучительным ответом был развод. После него я была вольна сосредоточиться на исцелении себя. Это было воздаянием за все мои мучения. И я готова принять его.

Как бы мне ни нравилась жизнь в Париже, но из двух послеразводных вариантов — «бить или бежать» я выбрала последнее. Сломя голову улаживала бракоразводные формальности. И после каждый день мне все хотелось вскочить и как оглашенная нестись куда-то. И я бежала, бежала… Хотя бежать-то было некуда.

Это было особенно заметно в воскресном Париже, он окончательно перестал нравиться нам с Сабриной. Наверное, виновницей тому промозглая серая хмарь, которой насквозь пропитаны парижские зимы. Кроме того, по воскресеньям большинство заведений не работает — этот день парижане, по обыкновению, проводят дома, наслаждаясь семейным обедом. В воскресные дни мы скучали. И поэтому делали то, что делали всегда, когда чувствовали себя не в своей тарелке. Мы шли гулять.

На улице Мучеников заведения открывались в воскресенье утром и закрывались в понедельник. Монмартр кишел туристами. Прочая же округа по воскресеньям вымирала, и Париж превращался в город-призрак.

Как-то утром, нас непреодолимо повлекло выйти на улицу в эту воскресную серую мглу. И мы решили прогуляться в Лувр, а потом заскочить на поздний обед (или ранний ужин) в одно из наших любимых кафе — «Марли». Оно расположено на площади перед музеем, и из него виден вход под знаменитой стеклянной пирамидой.

Мы замотались в зимние пальто, шапки и шарфы и вылетели за дверь в поисках избавления от внутреннего дискомфорта. На полпути к первому этажу я поняла, что забыла кошелек. Я побежала за ним. Сабрина ждала меня внизу, и я спешила вернуться к ней. Вдруг нога резко подвернулась и соскользнула с гладкой ступеньки.

Я закричала, попыталась ухватиться за перила, но не удержалась, рухнула на живот, и полетала головой вперед.

Мое зимнее пальто так хорошо скользило по вощеной лестнице, что я летела как на санках, стремительно набирая скорость и отчаянно крича. Я пронеслась мимо Сабрины (она тоже закричала), и мимо любопытных соседей, которые все как один высунулись на лестницу, чтобы увидеть нарушительницу воскресной тишины.

А нарушительница слетела по крутой лестнице вниз, вкатилась на первый этаж и треснулась головой о входную дверь. Вниз уже бежала Сабрина, а за ней — все соседи. Встречи с ними я бы не пережила. Я вскочила и в мгновение ока оказалась на улице — лишь бы ни кто не увидел моего лица. Я бы сгорела от стыда. За спиной я слышала сбивчивые причитания Сабрины:

— Мамочка, подожди! Остановись! Что с тобой?

А я все бежала, пока не повернула за угол. У меня все болело, везде синяки, но больше всего пострадало мое самолюбие. Подбежала запыхавшаяся Сабрина:

— Боже мой! Мамочка, что случилось? Как тебя угораздило? Ты в порядке?

Все еще не придя в себя, я отряхнулась:

— Да. Я в порядке.

Сабрина изо всех сил пытаясь сохранить участливое выражение лица, но не сдержалась, прыснула и уже не могла остановиться. Я было возмутилась и хотела пожаловаться на боль, но она смеялась так заразительно, так самозабвенно, что я махнула рукой.

Нет, правда это было смешно. Так что я тоже расхохоталась. Понимая всю беспочвенность притязаний на сочувствие я сказала:

— Пошли. Мне надо прийти в себя и восстановить мое реноме.

К счастью, все обошлось. Мы смеялись всю дорогу до Лувра. Сабрина снова и снова вспоминала, как пыталась объяснить ошарашенным соседям, что мимо них только что промчалась головой вниз ее мама.

Я была благодарна ей за смех, хотя причина для него была весьма болезненна. Но при этом я не могла не признаться, что полет с лестницы показал, какой растерянной и обескураженной я была. Мне стало мучительно стыдно за это, в буквальном смысле слова, свободное падение.

Урок не прошел бесследно. Внешние проявления всегда есть отражение внутреннего состояния, и потому можно сказать: подчинение голосу духа означает, что иногда лучше отказаться от разумных доводов и просто идти вперед, хотя без потери равновесия и небольших неприятностей не обойтись.

Ведь, подчиняясь голосу духа, человек не всегда контролирует свою жизнь и не всегда освобождается от страданий. Это утрата контроля и столкновение с жизнью лоб в лоб. Я должна была сбавить обороты и отказаться от бегства, иначе такой темп обернулся бы бедой.

Прогулка по Лувру успокаивала. Я подчинилась своему внутреннему состоянию, а вот оно перестало подчиняться мне. Мы пробежались по трем-четырем залам, проголодались, зашли в кафе «Марли» и заняли столик на террасе. На улице было очень холодно, но между столиками стояли лампы, их уютный свет манил войти и отобедать. Мы успокоили мою израненную душу изысканными блюдами и запили пришедшемся весьма кстати шампанским.

За обедом мы говорили о воскресной хандре и борьбе с ней. В воскресные дни мы особенно остро чувствовали себя неудачницами, вуайеристками, которым дозволяется смотреть, но запрещается прикасаться к сердцу Парижа. Мы уже живали в этом городе и знали, что нам еще рано называть его своим. Строго говоря, казалось, что мы здесь ничто не можем назвать своим. Разлука с родиной, с которой нас связывали довольно сильные чувства, была болезненной и мучительной. После второго бокала шампанского я решила, что не дам этому чувству одержать верх. У меня появилась цель: стать здесь своей.

На другой день я первым делом пошла в магазин английских книг на улице Риволи и купила книгу: «Что значит быть парижанкой?» Автором выступил коллектив французских мадамочек, которые сочли своим долгом научить остальных правилам своей игры.

Книга пухла от советов: как одеваться, как двигаться, как говорить, как вести себя с друзьями, как готовить еду и даже как правильно пить шампанское (с кубиками льда), чтобы не возникал неприятный запах изо рта. Тут я, впрочем, задумалась: может быть, запах этот — из-за сигарет, которые так любят курить большинство француженок за бокалом шампанского?

Так как я не понимала, кто я теперь, образ парижанки соблазнил меня. «В конце концов, кто сравнится с парижанкой в ее утонченности, привлекательности и женственности?» — размышляла я, пытаясь восстановить мое попранное самолюбие.

Вцепившись в справочник, я старалась затвердить следующий совет: в вашем гардеробе должна быть одежда по парижской моде: черный блейзер и белая рубашка с пуговицами. Вот ведь, а я никогда не носила ни то ни другое.

У меня появилась цель. Найти идеальную белую рубашку с пуговицами. Начать поиски я решила с «Галереи Лафайет» — престижного модного универмага у подножия холма. Ноги сами понесли меня к нему.

«Галерея Лафайет» — красивое пятиэтажное здание в стиле ар-нуво, островок парижской элегантности и утонченности сразу за зданием Оперы в самом центре Парижа, осененное изумительным витражным потолком. Стоит войти туда, как попадаешь в другой мир — кладезь элегантности, наполненный до краев лучшими дизайнерскими работами, какие только может предложить Париж и весь мир.

Внутри небольшие бутики всех ведущих дизайнеров: «Прада», «Гуччи», «Ив Сен-Лоран», «Шанель», «Живанши», «Версаче», «Диор», «Соня Рикель», «Фенди», и прочие славные имена мира моды. Пожалуй, лучшего места для поисков обязательной белой рубашки не сыскать.

Рыская среди витрин, я наконец нашла идеальную белую рубашку в одном из французских бутиков на третьем этаже. Классическую белую, с пуговицами и жестким воротничком. Но, честное слово, она не стоила таких денег! Однако неуверенность вкупе с моей постоянной спутницей — импульсивностью — вынудили меня купить ее не глядя. Не моргнув глазом, я протянула сто евро. И пусть для простой белой рубашки цена была сумасшедшая, я радовалась находке и была уверена, что бесповоротно встала на путь воплощения нового парижского образа.

Я уверенно направилась домой хвастать перед Сабриной свей находкой, предвкушая восторги и похвалы.

Едва я надела обновку, Сабрина закатила глаза:

— Ты похожа на секретаршу. И куда собираешься в ней ходить?

Обескураженная ее откровенностью, я заступилась за свой новый образ:

— Погоди, я еще не нашла черный блейзер.

— С каких это пор ты стала носила черный блейзер? Это же курам на смех.

— Ничего подобного, — уперлась я. — Придется привыкать к моей новой парижской внешности.

В тот вечер мы собирались поужинать в ресторане, и я решила вопреки скептическому отношению Сабрины все же надеть обнову. Пусть мне для полноты образа и не хватало черного блейзера. Я надела рубашку и застегнула воротничок. Он натирал шею. Я заправила ее в джинсы. Глупо. Я выпростала рубашку и расстегнула несколько пуговиц. Неряшливо. Я села и натянула туфли. Рубашка на спине задралась. Когда я выпрямилась и одернула ее, мне показалось, что она превратилась в смирительную. Я сорвала обновку и закинула ее в угол. Сабрина была права. Не моя вещь. Я натянула любимый голубой свитер.

Ах! Какое облегчение.

Войдя в гостиную, я сказала Сабрине:

— Я готова.

— И где же белая рубашка? — поинтересовалась она. — Я думала, ты наденешь ее сегодня вечером и откроешь «парижский» дебют.

— Она такая неудобная, — призналась я.

— Я же говорила, — рассмеялась она.

Вечером, засыпая, я вспоминала, что гарсон подавал шампанское с кубиками льда. «Ну хотя бы изо рта не пахнет, — думала я с облегчением. — С почином тебя».

Хотя я потерпела неудачу с белой рубашкой, назавтра, удивляясь сама себе, я прокралась к книге за порцией новых советов по парижскому гламуру. На этот раз я вычитала: пользуйтесь ярко-красной помадой и не переусердствуйте с макияжем.

Да не вопрос. Мне нравилась красная помада, когда-то я то и дело покупала ее, но сейчас у меня была другая. Как сказал несколько лет назад один мой знакомый модник (он работал рекламном бизнесе), женщинам определенного возраста красная помада не подходит — она старит. Похоже, он намекал, что я стремительно приближаюсь к этому определенному возрасту.

Таков американский взгляд на вещи. Здесь женщина не имеет права стареть. Мы обязаны оставаться вечно молодыми, но ждем уважения к мудрости жизненного опыта. Впрочем, пожилым женщинам нет места в американской культуре. Американская культура — это культ молодежи. А так как я была «пожилой», то прислушалась к советам моего друга и навсегда забыла о красной помаде.

Теперь я захотела понять: есть ли такие предрассудки здесь, в Париже, где дам среднего возраста чтут и уважают? У меня аж дух захватило — ничего подобного здесь нет. Почтенные дамы пользуются красной помадой, которая лишь делает их краше. Еще одно очко в пользу Парижа — никаких косых взглядов мой адрес. Возраст не оставит меня незамеченной и обделенной вниманием — не то что у меня на родине. По мнению французов, человек что сыр или вино — со временем становится только лучше. Весьма обнадеживает.

Уверовав в красный цвет, я снова атаковала «Галерею Лафайет», на сей раз первый этаж, косметический отдел. А он там просто огромный. Вокруг яркие витрины с косметикой, между ними порхают стайки элегантных консультанток всех возрастов, одной рукой распыляют ароматы из флакончиков, другой в тот же миг успевают услужливо протянуть тестер. Стоило мне войти, как они закружили надо мной как стервятники над падалью, заулыбались, зачастили:

— Бонжур, мадам. Чем я могу вам помочь? — по-английски, прошу заметить.

«Я что, так похожа на американку? — подумала я, ведь еще даже не раскрыла рта. — И как они, интересно, узнали, что плохо понимаю по-французски?» Я погрузилась в тревожные раздумья: «Похоже, выгляжу я большей американкой, чем хотелось бы. Эх, надо было надеть белую рубашку!» После разоблачения моя решимость только окрепла. Я куплю красную помаду и сразу накрашу губы. Но бесконечные ряды витрин с косметикой поставили меня в тупик. Парфюм так прекрасен, продавщицы все как одна так пугающе элегантны — немудрено было растеряться.

Так что я какое-то время слонялась вдоль витрин, не зная, что предпринять.

Наконец я решилась. Знакомое слово «Шанель». Что может быть французистей «Шанель»? Я подошла и увидела гору помад. Да что там — целая витрина одной только красной помады. Вишнево-красной, красной, сине-красной, оранжево-красной, ярко-красной, почти фиолетово-сине-красной. Да, было из чего выбрать.

Не успела я открыть один тюбик, как девица уже была тут как тут:

— Бонжур, мадам, чем я могу помочь вам? — И все по-английски, по-английски.

— Бонжур, мадам, — ответила я. — Мне нужна красная помада.

— Великолепно, — одобрила она. — Какого-то особого оттенка?

Вопрос поставил меня в тупик — прозвучало как-то глупо. Что, женщины приходят и с порога говорят, что ищут именно такую-то красную помаду, скажем, сине-красную с нотками апельсина? Хотя чему удивляться, это же Париж. Конечно же, парижанки ищут каждая особую красную помаду.

Они вообще были неповторимы. Наверняка точно знали, какая именно красная помада им нужна, и просили: «Дайте мне «Живанши Героик Ред»», или «Дайте мне "Диор Ред 999"», или «Ланком Руж Абсолю».

Я взглянула на две или три красные помады с витрины, а девица заученно улыбалась и следила за каждым моим движением. Под ее взглядом положительно невозможно было рассмотреть все как следует, и я сдалась. Ткнула наугад в два из десятка тюбиков на витрине, и, даже не разобравшись в оттенках, выпалила:

— Возьму вот эти.

— Прекрасный выбор, мадам, — одобрила консультантка. — Желаете взглянуть еще на что-нибудь?

— Нет, благодарю. Мерси, мадам, — сказала я. Хотелось поскорее расплатиться и сбежать. А девица, как назло, с благоговением медленно завернула помаду в тонкую бумагу, перевязала ленточками, положила в коробочку, коробочку — в сумочку, и протянула мне, словно это была не сумочка, а хрусталь Баккара[9].

Я протянула кредитку. Девица попросила поставить ма-а-аленькую подпись. Я улыбнулась. Американцы любят все большое, парижане — все маленькое.

От них то и дело слышишь: Подписюшка. Моментик. Десертик. Примерчик. Аперитивчик (легкая закуска перед основным блюдом). Может быть, они уменьшают вещи, чтобы жизнь выглядела более управляемой. Скажем, шажочек за раз.

Расписавшись на чеке, я подхватила пакетик и направилась к выходу. «С помадочкой мне будет лучше, — уговаривала я себя, — Я буду больше похожа на парижанку. Теперь со мной никто и никогда не заговорит по-английски».

Я так надеялась.

Как же мне тогда было плохо и неуютно!

«И дошла же я до жизни такой! — недоумевала я. — Писатель, духовный учитель с мировым именем, меня уважают тысячи людей, я прекрасно делаю свое дело. Какого ляда я влезаю в парижские костюмы и крашусь красной помадой в надежде сойти за свою?»

И вдруг я поняла, что именно так и надо себя вести: присматриваться, вживаться, а не метаться по улицам брошенным щенком. Мне было мало просто жить в Париже, я хотела понравиться его жителям, хотела, чтобы меня приняли за свою, полюбили, я надеялась, что если буду похожа на них, то все устроится.

«Соня, ну расслабься же — утешала я себя, возвращаясь в квартиру на холме. — Радуйся своей помадочке, найди момент и осядь здесь. Ты сойдешь за свою, тебя примут, надо только набраться терпения. Твое времечко еще придет».

Иногда мы ходили в магазин «Карфур», на улицу Клиньянкур и закупались товарами для дома и бакалеей — оливковым маслом там или молоком. У входа в магазин стоял охранник и дотошно осматривал нашу коляску Наверное, думал, что мы с ее помощью собираемся ограбить магазин. Кто нас знает!

Ходить туда лучше всего утром, потому что по вечерам здесь вавилонское столпотворение. Понятно, что порой вырваться утром не получалось и мы шли после работы, часов в семь.

В тот вечер набилось столько покупателей, что не протолкнешься, а очередь в кассу растянулась на весь зал. И двигалась она еле-еле. Вечерние походы в «Карфур» отнимали кучу времени, хотя до него и было рукой подать.

Да Бог с ней, с сутолокой, зато каких здесь можно встретить персонажей! Я ходила между рядами, собирала по полкам продукты, а мне все казалось, что я не в «Карфуре», а на заседании Совбеза ООН или в международном аэропорту в выходной день.

Многие были недовольны жизнью, и порой доходило до ссор. Раз мы стояли у кассы и вдруг услышали шум. На улице у дверей магазина вспыхнула драка. Два парня что-то не поделили, а через пять секунд у остальных тоже зачесались кулаки. В ссору втянулось человек тридцать. Сперва они просто орали друг на друга, потом один толкнул другого — и понеслось!

Зачарованные и испуганные, мы, как зрители у ринга, смотрели, как за окном вспыхнула генеральная драка. И мужчины, и женщины с воплями мутузили друг друга. Было похоже, что назревает бунт. Те, что успели войти в магазин, немедленно развернулись, выбежали на улицу и влились в общее побоище. Я, как зачарованная, глаз не могла отвести, а кассирша даже не повернула головы и продолжала отпускать товар. Видно, это ей было не в первой.

Вскоре подоспели миротворцы из доброхотов и принялись разнимать драчунов, призывая их успокоиться и разойтись по домам. Представление было окончено, и толпа рассосалась так же быстро, как собралась. Пока мы стояли у кассы, драка успела вспыхнуть и потухнуть. Мы вздохнули с облегчением. К тому времени как мы вызволили коляску из под ареста у охранника и положили в нее покупки, на улице уже воцарился покой.

Жизнь в Старухе преподнесла самый полезный урок.

Скромнее надо жить. В Чикаго у меня был викторианский трехэтажный дом, который требовал постоянного ухода, каждый этаж был забит вещами, в гараже стояла машина, которая нуждалась в бензине и страховке — все это отнимало много сил.

А теперь все блага, что остались на родине — та же большая стиральная машина с десятью режимами и сушилкой — казались ненужными и даже лишними. Здесь, в Старухе, у нас была миниатюрная сушилка для одежды, но ее вполне хватало. Правда, мы никак не могли понять, почему стиральная машина всегда работает по два часа? «К чему такая дотошная стирка?» — гадала я. Загружала белье и молилась, чтобы после такой яростной прокрутки одежда осталась целой и невредимой.

Белье крутилось очень долго, и мы догадались стирать пореже. Дома я, не задумываясь, бросала вещи в стирку. Здесь стала осмотрительнее. Приходилось экономить воду. Так что стирала реже и могла меньше переживать по поводу загрязнения окружающей среды.

А вот сушить одежду было нелегко. Сушильных шкафов в Старухе не было. Я развешивала одежду на ночь, но от этого на ней оставались белесые разводы, ткань становилась жесткой и ломкой. В квартире было так холодно, что вещи, особенно джинсы, сохли по дню и дольше.

Сушильная стойка была такой крошечной, что одежду на ней особо не развесишь. Я складывала все на обеденном столе, развешивала на спинках стульев. На дверях ванной комнаты. Вещи свисали со шкафчиков у входа в кладовку.

Однажды, пока Сабрина сидела на телефоне, у меня появилось свободное время, и я занялась стиркой. Закончив, достала вещи и стала развешивать, потихоньку и с фантазией.

Среди выстиранных вещей был новый уютный халат Сабрины, который она купила по случаю несколько недель назад. Эта роскошь занимала прорву места. Так что, я оглядевшись в поисках подходящего уголка, не подумав, накинула его на торшер. Довольная собой, я занялась остальными вещами. И тут потянуло дымком. Я услышала, как Сабрина кричит клиенту:

— Боже мой, я перезвоню. Мама жжет мой халат!

Я обернулась, тлеющий халат вспыхнул пламенем. В мгновение ока светодиодная лампочка взорвалась и прожгла дыру в акриловой ткани. Огонь бодро пополз вниз.

Не успела я сорвать халат с торшера, а Сабрина уже кричала из ванной:

— Брось его сюда! Живее!

Я сама не поверила, как быстро все произошло.

— Мама, ты чуть не спалила квартиру! — кричала Сабрина, глядя, как под струей воды умирает пламя. Ясное дело, она расстроилась.

— Сама знаю, — сказала я. — Не понимаю, как это меня угораздило. Слава Богу, квартира не пострадала. Это было бы ужасно.

— Надо думать, — отрезала она, возвращаясь в столовую. — Теперь, если ты не возражаешь, я перезвоню клиенту. А ты открой окна. Квартира насквозь провоняла.

Я принялась каяться:

— Сабрина, прости. Завтра я куплю тебе новый халат. Кто знал, что он искусственный?

Она дозвонилась до клиента, до меня донеслись обрывки разговора:

— Простите. Просто мамочка только что сожгла мой халат, — Пауза — Нет, все живы. Но за ней нужен глаз да глаз.

Больше я такой ошибки не совершала.

Стирать простыни и полотенца в миниатюрной стиральной машине было сущей мукой. Они сохли день, если не больше, и, хотя белье стиралось почти два часа, на вид оно все равно оставалось каким-то несвежим. И я решила найти прачечную. Так проще.

Разведка обнаружила прачечную у подножия холма у станции метро Шато д'О. Из разговора с марокканкой за прилавком я выяснила, что стирка, сушка, глажка и упаковка белья обойдется не так дорого. Мне показали прейскурант на стене.

Обрадовавшись этому маленькому удобству, я побежала домой, завязала все простыни, полотенца и одеяла в тюк и вернулась.

Моя марокканка ушла на обед, и тюк забирал какой-то паренек, наверное, ее сын. Я спросила, когда можно будет забрать белье, и он буркнул что-то себе под нос. Я переспросила по-французски:

— Вечером?

Парень неохотно кивнул, взял тюк и небрежно зашвырнул его на груду белья за спиной. Я повторила:

— Увидимся вечером.

Он молча протянул чек.

После работы, в семь, я спустилась с холма, надеясь забрать свой тюк белья. Шла и мечтала, как сладко будет спать на хрустящих, чистых, свежевыглаженных простынях.

Когда я пришла, то молодого человека нигде не было видно, зато вернулась моя марокканка. Я протянула чек и спросила про белье, она энергично замотала головой и сказала, что оно будет готово на следующей неделе.

— Как на следующей неделе? Невозможно. Ваш сотрудник, который забрал мое белье, сказал, что оно будет готово сегодня вечером.

Она снова замотала головой и сказала, что он здесь не работает. Просто присматривает за прачечной, когда она уходит на обед. Парень, видите ли, ошибся, и она понятия не имеет, с чего это он пообещал мне вечер. Забрать заказ сегодня не получится, он будет готово не раньше, чем через неделю. Это что же — вся округа разом решила отдать белье в прачечную, и теперь она завалена работой выше крыши? Марокканка пожала плечами — всех такой срок устраивает, а меня, видите ли, нет. Чудно не понимать таких очевидный вещей.

В ужасе от того, что все наше белье приговорено к недельному заключению, я умоляла или вернуть его не стиранным, или позволить мне доплатить за срочность.

— Оно нужно сегодня вечером, — слезно просила я. — Это наши единственные простыни.

Снова замотав головой, она сказала, что моего заказа нет, что его увезли в другое место. Давно увезли, теперь не вернешь.

Умоляла снова и снова, наконец она сжалилась и позвонила. Очень долго говорила по-арабски, наконец повесила трубку и объявила, что белье будет готово к завтрашнему вечеру. Но надо доплатить тридцать евро. Очень дорого, но в квартире мороз, без одеял никак, и я согласилась, счастливая уже тем, что продержаться предстоит лишь одну ночь. Я боялась даже представить, как буду объяснять Сабрине, что мы остались без простынь и одеял — тем более после того, что сотворила накануне с ее халатом. И я решила предложить ей провести ночь в гостинице.

Она, умница, восприняла новость стоически.

— Значит, ни простынь, ни наволочек, ни одеял? — поинтересовалась она. — Я уж не говорю о моем халате. В чем и на чем мы будем спать?

— В пальто, — выпалила я. — Одна ночь. В одежде и в пальто. Переживем как-нибудь. Или можно пойти в гостиницу.

— Заманчиво, но нет. Слишком дорого. Ладно, выкрутимся, — сказала она. Последнее слово — это наш девиз.

— Спасибо, Сабрина. Приглашаю тебя на ужин. Я угощаю.

Она обрадовалась, потому что сегодня была ее очередь стоять у плиты. Мы собрались и вышли за дверь.

За углом нашего дома, в паре кварталов от богемной тусовки находился модный ресторан «Дамская шляпка» в духе пятидесятых. Стильное и уютное заведение с отличной лаунж-зоной — диваны, великолепная барная стойка, столики. Все места здесь обыкновенно заняты молодыми битниками и хипстерами, и поэтому всегда требуется бронировать столик заранее. Впрочем, мы решили попытать счастья. Нам же просто поесть.

Ресторан открывался в семь вечера, но публика собиралась не раньше половины девятого. Теперь было около семи, ресторан пуст, и мы зашли.

— Давай скажем, что мы, американки, едим буквально на ходу, — предложила я, — Вдруг нам найдут столик?

План сработал. Нам сказали, что, согласно правилам заведения, без брони сюда не пускают, но если мы ненадолго, то нас смогут обслужить. Воодушевленные удачей, уселись за столик и немедленно заказали по бокалу шампанского (разумеется, с кубиками льда).

Меню было фантастическое: фаршированные перцы с сыром, цыпленок с картошкой по-домашнему, корнеплоды в двойных порциях, всевозможные салаты, стейки, картофельное пюре, свежий лосось и так далее. Ну просто как у любимой бабушки в гостях. Еда так восхитительна, что мы были приятно поражены.

В итоге мы задержались чуть дольше обещанного. Заведение было отменным, заказ все не несли, но никто не подходил и не торопил.

Пробуя блюда, мы пришли к выводу, что все меньше и меньше нуждаемся в удобствах, в том числе таких, как простыни и одеяла, что наконец обрели чувство свободы. Возвращаясь домой, мы взялись за руки и всю дорогу смеялись.

Уже засыпая, завернувшись в пальто, я поняла, как благодарна той марокканке, что она согласилась вернуть мне мои простыни и одеяла к завтрашнему дню. Она сделала большое одолжение.

Сначала она была непреклонна, но потом все же вошла в мое положение. Вроде бы безделица, но ее отзывчивость много для меня значила.

Я решила, что хотя вступила в период жизни «для себя», но никогда не захлопну дверь перед нуждающимися. Я — это я, и останусь собой, чего бы мне это ни стоило. Надо было лишь найти равновесие между служением людям и заботой о себе. Устав от долгих раздумий, я просила моих ангелов наставить меня на путь и помолилась о силе веры. И спокойно уснула.

Может быть, все дело в том, что после бегства в Париж я отчаянно нуждалась в заботе. Как бы то ни было, но мне очень полюбились французские аптеки. В Америке аптеки обычно располагаются в супермаркетах и, как правило, торгуют лекарствами в упаковках. Но аптеки в Париже — дело иное. Островки комфорта, утешение души, особенно, женской. Во всяком случае, такими они предстали тогда передо мной.

Здесь найдешь все, что только может измыслить человеческий разум для успокоения, умягчения и украшения тела от головы до пят. Наша ближайшая аптека на улице Мучеников была воплощением этого совершенства, и стоило нам оказаться рядом, я заходила туда, даже если мне ничего не было нужно. Прогулка по аптеке была сама по себе удовольствием. У входа вдоль стены выстроилась шеренга средств для ухода за волосами. Шампуни, кондиционеры, маски, лаки, в том числе биодобавки для роста, витамины от перхоти и для густоты, завивки, увлажнения, силы, пышности и просто для красоты.

С этим изобилием соседствовала продукция для ухода за кожей. Трудно представить, но здесь выбор был еще богаче. Француженки учатся следить за кожей с юности, и каждый день обязательно находят для этого время. Так что здесь никого не удивить обилием средств для увлажнения и очищения кожи, которая всегда должна оставаться сияющей и молодой. В Париже без них никуда.

В глубине души я неисправимая оптимистка и верю каждому слову на этикетках бутылочек и коробочек. В конце концов, французы — законодатели женской красоты. Они знают, о чем говорят.

— Смотри-ка, Сабрина, — я показала на новую линию продуктов для лица на основе винограда, которая, по словам консультанта, пришла только утром. — Здесь сказано, что в этом продукте содержатся вещества, благодаря которым виноградины не сморщиваются. — Я протянула ей брошюру. — Так что крем и мою кожу спасет от морщин. Отличная штука Надо брать.

— Мама, виноград не сморщится, только если ты его съешь, — возразила Сабрина, оглядывая полки. — Впрочем, бери, если хочешь.

Я пропустила ее слова мимо ушей, и в мою корзинку посыпались дневные и ночные кремы. И Сабрина, несмотря на весь свой скептицизм, отправила в свою корзинку не меньше коробочек, чем я.

— Что ты взяла? — спросила я. Она показала новый увлажняющий и очищающий лосьон, тоник, крем для век, а также бальзам для губ и увлажняющую маску для лица с содержанием желатинизированной гиалуроновой кислоты.

— Мне все это надо, — отрезала она, — Парижская вода сушит кожу.

А я и не собиралась спорить — хорошая мысль. И я набрала себе того же. Неважно, что там с парижской водой — эти средства были бальзамом для наших больных и иссохших душ.

Дальше расположился большой отдел средств для ухода за ногами. Кремы от мозолей, пластыри, носки для покупателей с косточкой на большом пальце ноги, пилочки для ногтей, щипчики для ногтей, пемза для пяток, все, что хочешь от заболевания стоп. Так как за последние два года я дважды проделала путь в восемьсот километров и намотала еще двадцать с первого дня в Париже, этот отдел стал райским уголком.

Всякий раз, когда я вхожу в аптеку, то машинально оглядываюсь в поисках средств для ног. Надеюсь, вы уже поняли, почему? Мне подсознательно хочется ощутить почву под ногами. Я верю, что этот отдел мне поможет. Жаль, что откровение пришло позже, чем я накупила столько средств для ног, что их хватило бы залечить стопы всех футболистов французской сборной в конце игрового сезона.

За отделом ухода за кожей расположился отдел ухода за телом. Там пахло цветочным и туалетным мылом, скрабами, лосьонами и опрыскивателями всех возможных ароматов. Там были ванны молочные, грязевые, с морской солью, пузырьковые, увлажняющие и экзотические. Мочалки-рукавицы, скрабы для тела, скрабы для спины — все, что нужно для водных процедур.

Из этого отдела мы перешли в огромный отдел по уходу за кожей рук. Здесь властвовали лаки для ногтей, лосьоны, кремы для кутикулы, увлажняющие ночные перчатки и еще Бог весть что. Вид этих необыкновенных товаров доставлял эстетическое наслаждение.

В центре аптеки продавались безрецептурные лекарства от самых разных недугов, в том числе гомеопатические и натуральные органические средства. На полках лежали коробочки с цветочными эссенциями, ароматические масла и всевозможные витамины и добавки, которые в таких соблазнительных выражениях сулили вечную молодость, что некоторые я тоже закинула в корзинку.

Разумеется, в американских аптеках все это тоже есть, но куда им до парижских. Упаковки и рекламные буклетики так убедительны и заманчивы, продукция пестрит такими разнообразием и новизной, и все это так по-французски, что здесь любой товар выглядит куда заманчивее, чем у меня на родине.

Мне казалось, довольно будет пены шелковистого шампуня да немного крема от морщин, да увлажняющих перчаток на ночь, да нескольких капель ароматного масла, да мочалки по филейным частям, да пемзой по стопам — довольно было бы этого, чтобы отскрести, оттереть, отмыла себя, извлечь из-под оболочки ту девочку, какой я была до замужества. Моя кожа сияла бы младенческой белизной. Или хотя бы эти средства смогут смыть растерянность, которая, боюсь, слишком часто читалась на моем лице в эти дни. Как бы то ни было, я надеялась на них, а моя доверху наполненная корзинка была тому подтверждением.

Не я одна искала утешения в аптеках. Когда бы мы ни зашли в нее, здесь было полно народу. Учитывая изобилие парижских аптек я предположила, что французы нуждаются в успокоении души не меньше моего. Гуляя по вечерам, мы встречали аптеки через каждые десять метров. Иногда на квартал их оказывалось две-три, и днем в них всегда толпились люди.

Что в бакалее, что в аптеке французы терпеливо стояли в очереди (да-да, стояли) и ждали, пока неторопливый фармацевт уделит им все свое внимание. В аптекари здесь шли люди увлеченные, для которых здоровье покупателей — не пустой звук. Они всегда терпеливо выслушают, расспросят, найдут решение, предложат то, другое, третье… Стоит спросить их совета по поводу зуда или боли, как тебя начнут расспрашивать так подробно, что куда там чикагским фармацевтам (да и тамошним врачам заодно). От наших аптекарей такого и не ждешь. В Соединенных Штатах поговорить с аптекарем — значит торопливо обменяться парой слов — как же иначе, ведь очередь ждет. Мы с Сабриной, хотя и не привыкли ждать, но смирились. Привыкайте — здесь так принято.

Мне ли не знать — сколько раз я сама стояла в очереди и слушала разговоры у прилавка. Так и ждешь минут по двадцать, пока каждый из стоящих перед тобой не пожалуется на симптомы, не выспросит поподробнее, не обсудит с аптекарем весь план лечения.

Приняв правила игры, я не теряла времени зря. Изучала людей и обогащала свой французский. Я узнала, как будет «боль в пояснице», «боль в животе», «судороги в ногах», «заложенность носа», «зубная боль», «бессонница», «боль в ухе», и, наконец, мой любимый — crise de foie, то бишь «синдром печени». Может быть, это тяжесть в животе от переедания и обильных вечерних возлияний, которые бьют по желудку и печени, но все-таки я склоняюсь к мысли, что это острая печеночная недостаточность.

На лекциях по метафизике меня учили, что печень есть средоточие эмоций, так что, по-моему, «печеночная недостаточность» — та же недостаточность эмоциональная. Я очень хотела подойти к аптекарше и пожаловаться на crise de foie, но понимала, что в ответ она мне пропишет шипучую питьевую соду и хорошую отрыжку, а подлинного эмоционального облегчения мне не дождаться.

Несколько недель кряду я слушала эти разговоры и убедилась, что французские фармацевты — люди очень добрые и отзывчивые. Они бесконечно терпеливы к каждому и столь любезны, что, скорее всего, в этой любезности и кроется секрет длинных очередей. Ах, если бы аптекарь прописал мне свечки от головной боли и растерянности (такая лекарственная форма пришлась бы мне по вкусу, тем более что я хорошо рассмотрела ее, пока маялась в очереди). Как было бы славно!

Увы, в борьбе со страданиями и болезнями моей души у меня было только традиционное оружие: принятие, прощение, вера, молитва, терпение, любовь к себе и время. Ладно, по крайней мере, пока я занимаюсь своей душой, у меня перестанут болеть ступни, и кожа станет гладкой и нежной. И на этом спасибо.

«Как так получается, — рассуждала я, втирая вечером в ноги этот божественный крем, — умом я понимаю, что своим поведением сама себя гроблю, а сделать ничего не могу?»

Скажем, я знала, что должна любить себя — и любила. Но никак не могла избавиться от неискоренимых стереотипов презрительного отношения к себе, которые въелись в душу как плесень в стены подвала. Я должна была упорно трудиться, чтобы стереть их из своей души.

«Ох, нелегко это, — думала я. — С одной стороны, не давать себе роздыха, а с другой — не перегнуть палку». Это был только один из набора навязчивых стереотипов, которые мне вдолбили в католической школе, где я была «хорошей, трудолюбивой девочкой».

Накладывая на лицо маску с французской глиной, я внезапно поняла, почему здесь тяжелая работа не в чести. Праздничных дней во Франции больше, чем в других европейских странах. Я рассмеялась: здесь моя оголтелая работоспособность никогда не придется ко двору. Стану и дальше трудиться как заведенная, меня сочтут чокнутой. «Вот и еще очень веская причина, почему меня влекло сюда», — я поверила этому маленькому откровению, и у меня отлегло от души. «Тише, Соня, тише». Я решила завтра расслабиться и отдохнуть. Потом погасила свет и уснула.

На другой день после приезда в Старуху мы занялись сооружением алтаря. Для нас это обязательное условие жизни. Мы разместили алтарь посередине длинного каменного обеденного стола. Все началось с нескольких образков и статуэток, которые мы привезли из дома, но со временем наш алтарь рос, расширялся и вскоре занял почти весь стол.

На нем стояли обетные свечи, которые мы приносили с собой из церквей со всего Парижа: из собора Парижской Богоматери, церкви Мадлен, базилики Сакре-Кёр и всех соседних часовен. Каждый вечер во время прогулки мы обязательно заходили в них по пути.

Мы расставили ароматные свечи из «Галереи Лафайет» (их понадобилось очень много, спасибо голубям), образки и статуэтки Богоматери, Марии Магдалины и Святой Терезы, которые собирали много лет. Мы молились им об исцелении наших душ, и они дарили нам силу женственности и утешение.

Свои места на алтаре заняли изображения наших любимых индуистских богинь, которые мы привозили из наших многочисленных поездок в Индию. Богиня изобилия Лакшми (я очень нуждалась в ее помощи), Дурга, облегчающая страдания (соработница Богоматери, Марии Магдалины и Святой Терезы), богиня смерти и разрушения Кали-освободительница, которая дарит свободу тем, кто борется со своими страхами. Я верю, что Кали помогает развитию моей души. Но она такая!

Была на нашем алтаре маленькая статуэтка сидящей богини сострадания Гуаньинь, давней спутницы моих странствий. Сердцем я понимала, что сострадание ко мне и к моему бывшему мужу — это единственный путь к обретению мира.

Ежедневно наш алтарь пополнялся новыми предметами культа, которые привносили ощущение свежести и разнообразия. Сегодня мы рассыпали вокруг него лепестки цветов. Назавтра расставляли чаши со свежей водой и зажигали новую ароматную свечу. В третий день клали леденцы и конфеты или зажигали палочку ладана в благодарность за помощь в наших делах.

Мы заботились о нашем алтаре, то и дело переставляли предметы, говорили слова любви и благодарили наших Божественных помощниц, чье незримое присутствие ощущалось в нашем жилище. Алтарь был живым, центром энергии. Богоматерь, Мария Магдалина, Святая Тереза, Гуаньинь и наши индуистские богини были нашими соседками по квартире, по крайней мере, до тех пор, пока мы соответствовали им. Мы были рады нашим квартиранткам. Они давали силы, ободряли, вселяли оптимизм, избавляли от страха перед неизвестностью. Мы были в хорошем обществе и таким образом постепенно учились верить в себя.

Утро проходило в молитве и медитации. Прежде любых дел, прежде любых разговоров мы сидели в тишине — взор обращен в глубь себя, мысли приходят в порядок, мы взываем к внутренним силам. А как еще встретить день с открытым сердцем, отринуть раны недавнего прошлого?

Потом — душ. Мы запрыгивали в кабинку и пулей вылетали из-под ледяной струи, и все это под красивую музыку. Первой мы ставили мантру очищения, она же Гаятри-мантра в исполнении немки Дэвы Премал. Это призыв к миру и любви снимает всю негативную энергию как внутри, так и вовне.

После Гаятри шла «Птичка» Энни Леннокс. Поэзия утраты гармонировала с нашим желанием сбросить груз и воспарить. Она помогала встряхнуться и сосредоточиться, поднимала настроение. Напевая и пританцовывая, мы выбегали за дверь.

Скоро жизнь превратилась в череду ежедневных ритуалов. Молитва и медитация. Водные процедуры, выбор одежды под Гаятри и танец под «Птичку». Кафе «КБ» и поход за продуктами. Возвращение к работе и долгие вечерние прогулки после ужина. Молитва на ночь и сон.

Иногда вместо «КБ» мы шли в Сакре-Кёр, чаще всего в выходные, когда в кафе было все равно не попасть.

Несмотря на неприязнь к самой сути допотопного католицизма и неотделимому от него мужскому шовинизму, мне все же нравились католические церкви и их ритуалы. Они были посвящены Святейшему Сердцу Иисуса и Его любви к человечеству. Мне нужно было почувствовать эту любовь здесь и сейчас, и я шла в храм в первую очередь за ней.

У входа нас встречала дивная потолочная мозаика — одна из самых больших в мире. На ней был изображен воскресший Христос во всем белом (как антитеза Христу, умирающему на кресте) с распростертыми руками и золотым сердцем в груди, в окружении верующих, ангелов и святых. Эта мозаика излучала любовь и оттого была мне особенно близка.

Но что могло быть прекраснее ларца Богоматери, приютившегося у дальней стены часовенки? Глядя на скромную, но выразительную статую Девы Марии, я до слез остро чувствовала исходящую от нее любовь. К ней были мои главные молитвы.

Я сидела на скамье и пыталась убедить себя, что я на верном пути, что происходящее со мной находится в Божественной гармонии с моей душой. Я не ошиблась — развод был не крахом, а только закономерным итогом, он просто давал мне толчок, чтобы я могла выбрать новый путь. Я чувствовала, Господь лучше меня знает, что мне нужно, и была рада этому Всякий раз, когда я молилась в базилике, я получала напутствие на избавление от прошлого, на любовь к себе, на принятие и прощение причиненной мне боли, а также на избавление от критического отношения к себе, которое никак не хотело покидать меня. Я верила, что в конечном итоге у всех все будет хорошо. Эти молчаливые беседы с Богоматерью внушали глубокую уверенность в себе, и я всегда прислушивалась к ней, как бы порой ни было тяжело. Я знала, что напутствие — это то же благословение, и я должна держаться за него, ибо все еще блуждала в потемках, приспосабливалась к новой ситуации, изучала новую культуру и освобождала новую себя.

Не успели мы оглянуться, как наступила середина марта. Шли последние три недели аренды Старухи. Надо было решать: связать ли себя более серьезными обязательствами и переехать в Париж навсегда или вернуться в Чикаго и продолжить жизнь там. Париж победил. Меня ничто не тянуло обратно, кроме дочери Сони, но она обещала приезжать раз в два месяца и уже успела сдержать слово. Итак, мы были вольны осесть здесь навсегда и более не оглядываться назад.

Хотя квартире эта очень и очень меня раздражала, я все же спросила хозяина: нельзя ли продлить аренду Старухи на более длительный срок — как того требуют правила получения долгосрочной визы? Я успела привыкнуть к квартире и району, мне было трудно покинуть насиженное место. Я понимала, что всегда была рабом привычки, что вечно упорно цеплялась за прошлое, даже если оно отжило свое. Надо было научиться отпускать его.

Небесам было угодно преподать мне этот урок — остаться нельзя, потому что график аренды Старухи расписан хозяином на год вперед. Я поняла, что от перемен не отвертеться, и поэтому еще до отъезда в Чикаго за оставшимися вещами приступила к поискам нового жилья.

Обратившись за помощью в ближайшие риэлторские агентства, мы начали искать меблированную квартиру, которую могли бы сразу арендовать. Повторялась история со Старухой — по описанию каждая квартира — настоящий оазис французского качества и изысканности. Но осмотрев жилье в пределах нашей ценовой категории, мы были неприятно удивлены.

Так что с каждым разочарованием арендная плата, которую мы могли себе позволить, неумолимо ползла вверх, но я решила, что ради уютной квартирки вполне можно пожертвовать регулярными покупками в аптеках, ежедневными пирожными и шоколадом.

Поскольку нас никто не принуждал оставаться в XVIII округе, мы раскинули сети на весь Париж. Мы смотрели квартиры в Марэ (слишком шумно), в XVII округе (слишком далеко и не так интересно), в IX округе, где нам действительно хотелось бы жить (квартиры слишком маленькие и убитые) и так далее. Совсем потеряв совесть, мы пригляделись к квартире в VII округе на проспект Бурдоне возле Военной школы — в этот благополучный квартал нас ни разу не заводили вечерние прогулки, и мы о нем ничего не знали.

— Далековато, — с сомнением в голосе сказала Сабрина, когда мы пересекли Сену. В окне такси мелькнул памятник принцессе Диане возле площади Альма, на месте ее давней гибели в автомобильной катастрофе.

— Пожалуй, — ответила я. — Но мы же можем просто посмотреть? Мы уже почти на месте, да и искать надо быстро, времени, считай, не осталось. На сегодняшний день это последняя квартира из моего списка, а других пока что не наблюдается.

Через пять минут таксист высадил нас на углу проспекта Бурдоне и улицы Гренель и указал на здание через дорогу с красивыми коваными воротами. Там нас ждала риэлтор — молодая американка, живущая в Париже.

Когда мы вышли из такси, Сабрина заартачилась, но я была настроена оптимистически.

— Привет, — сказала Эмили. Не в пример более сдержанным французским риэлторам, с которыми мы встречались раньше, ее приветствие было радушным. Приятно было снова слышать знакомую речь и ощутить знакомое тепло в душе.

Вестибюль дома был небольшим, но изящным. Слева квартира консьержа, на правой стене зеркало в позолоченной раме, под ним ряды свежих цветов, пол мраморный.

Мы подошли ко вторым дверям, от них у Эмили был еще один ключ. Сразу за дверью мы увидели миниатюрный лифт, наверх вела узкая винтовая лестница — почти такая же, как в Старухе.

Квартира была на пятом этаже, и Эмили предложила подняться на лифте, но мы отказались, потому что было понятно, что втроем нам в нем не поместиться. Мы сказали, что встретимся наверху. И начали головокружительное восхождение.

Хотя у нас были натренированные ноги, к пятому этажу мы запыхались. Едва мы поднялись на последнюю ступеньку, как двери лифта открылись, и мы все втроем сгрудились возле двери.

На этажах были по две квартиры. Эмили нам сказала, что в квартире напротив живет хозяин дома. Если мы решим остаться здесь, то будем соседями.

Тут мы с Сабриной вскинули брови — наш вспыльчивый характер порой вынуждает нас к бурным, хотя и недолгим перепалкам, о которых хозяину тут же станет известно, если мы не будем сдерживаться.

Мы открыли дверь и остолбенели. В окна лился яркий солнечный свет, квартира, к нашему восторгу, была как новенькая. Все, что мы видели до сих пор, пропахло плесенью, квартиры разбитых люстр, грязных ковров и драной мебели. В рекламных-то объявлениях и наша Старуха смотрелась достойно. Но здесь мы будто попали в другой мир.

Потолки были четыре двадцать, а высокие потолки навевали мысли о французском шарме. Впереди были большие входные двери, а слева висела любопытная фотография женщины на прогулке в горах. Она была снята со спины, на ней топик, волосы заплетены в косы, а ниже бедер — ничего, кроме туфелек на высоченных шпильках. Она шла, помахивая сумочкой, как будто не видела в своем наряде ничего зазорного.

Чуть правее стоял большой буфет. По обеим сторонам от него находились двустворчатые двери, которые вели в двойной салон. В переднем салоне располагалась красиво, но сдержанно обставленная гостиная с двумя длинными, сдвинутыми один к другому плюшевыми диванами шоколадного оттенка, кофейным столиком и большой телевизионной панелью над камином. В задней части салона стоял большой обеденный стол, стульчик в углу, еще один камин у задней стены и створчатые двери, ведущие на балкончик.

Мы прошли в три раздельные и очень большие спальни. Две на левой стороне квартиры, в каждой свои двери до потолка, ведущие тоже на балкончик. Обстановка в спальнях была простая: двуспальная кровать, икеевский комод, шкаф и гардероб.

В задней части квартиры располагалась третья спальня со створчатыми окнами тоже от пола до потолка и с видом на внутренний дворик. Она соединялась с одной из передних спален через ванную комнату.

Осмотр продолжался. Мы увидели еще один отдельный туалет веселенькой ярко-красной расцветки и еще одну большую ванную комнату с душем (он был приделан достаточно высоко) и глубокой ванной — все новехонькое, только что из магазина.

Напоследок, проводив нас обратно в прихожую, Эмилия показала нам огромную кухню с новой бытовой техникой — стиральной машиной и сушилкой, широкой столешницей и шкафчиками, где прятались кастрюли, сковородки и прочее — мечта повара-гурмана. В дальней стене было большое окно во внутренний дворик и задняя дверь.

Это было потрясающе и очень, очень, очень дорого.

Эмили решила дать нам минуту на совещание и отошла. Сабрина осторожничала.

— Мама, все очень дорого, район новый. Сонный какой-то. Ты уверена, что потянешь? Вдруг район не понравится? Мы ничего не знаем о нем.

Еще несколько минут мы шепотом обсуждали квартиру, затем в комнату вернулась Эмили со словами:

— Просто прелесть. Не верится, что такая прекрасная меблированная комната, как эта, сдается в аренду.

Я ее понимала. Мы пересмотрели уйму квартир, но с этой ничто даже близко не могло сравниться.

Я влюбилась. Но поскольку понимала, что просто не могу себе это позволить, повернулась к Эмили и выпалила:

— Прошу вас, скажите арендодателю, что мы — прекрасные жильцы и очень ему понравимся и спросите: не снизит ли он арендную плату? В конце концов, мы снимаем квартиру надолго, как и большинство жильцов меблированных квартир. Вдруг предложение покажется ему заманчивым? Вдруг оно ему понравится?

Эмили была потрясена моей дерзостью:

— Не думаю, что он примет ваше предложение.

— А вы спросите, — настаивала я. — Ему ничего не стоит сказать «нет», и тогда предложение будет нам не по карману. Нам нечего терять.

Эмили обещала спросить, но ее тон не обнадеживал. Во всяком случае, она предоставила нам возможность для отступления.

— Позвонить вам, если появятся еще меблированные квартиры? — спросила она, запирая дверь.

— Остановимся пока на этом варианте, — ответила я и сбежала вниз по лестнице. Мы поймали в такси и поехали в XVIII округ работать.

В такси мы переглянулись и воскликнули:

— Бог мой! Что за прекрасная квартира!

У нас аж дыхание сперло при мысли о том, что эта квартира может стать нашей.

Но Сабрина очень хорошо знала мой авантюризм и поэтому пресекла восторги:

— Мамочка, квартира просто чудо, но ты уверена, что мы потянем?

— Потянем, если он снизит арендную плату, — ответила я. — Зажжем свечку и будем молиться. Если это наш шанс, если все сбудется, мы скоро получим знак.

Первые два дня Эмили молчала, хотя я забросала ее электронными письмами. На третий день она позвонила и сказала: мол хотите верьте, хотите нет, но хозяин согласен на наши условия. Мы и правда не верили. Она тоже. Нам повезло, и мой восторг не знал границ.

— Спасибо вам, ангелы! — вскричали мы в один голос и ударили ладонь о ладонь. Там было все, о чем я мечтала, когда решила жить в Париже. Выходило ненамного дороже, чем в Старухе. Верно, это был знак, что нам здесь рады, что ангелы пекутся о каждом нашем шаге.

На другой день мы поехали в контору к Эмили и заполнили бумаги. Мы должны были отослать арендодателю кучу документов еще до заключения договора аренды, но нас заверили, что как только бумаги придут и как только мы внесем деньги на депозит, нам перешлют договор по электронной почте, что даст нам право на получение долгосрочных виз.

Эмили была так счастлива подписать договор, что согласилась подержать у себя наши чемоданы, пока мы не вернемся из Чикаго с остальными вещами. Она была так любезна, что предложила перевезти их на новую квартиру к нашему возвращению. Одной проблемой меньше.

Грустно было расставаться со Старухой. Она приняла нас, когда мы бежали каждая от свой беды и утешила нас в горе. Нам полюбился наш район, здесь мы чувствовали себя как дома, поэтому переезд был овеян легкой грустью. Упаковывая вещи, мы говорили себе, что еще вернемся.

Первый год обучения парижской жизни подходил к концу. Скоро мы полетим в Чикаго за остальными вещами, которые прибудут через месяц после того, как нам выдадут визы. Я собиралась выставить дом на продажу и навсегда перевернуть страницу старой жизни.

Возвращение в Чикаго напоминало поход в дом с привидениями. У нас было тридцать дней. За это время мы должны были все отмыть, выставить дом на продажу, упаковать и взять с собой оставшиеся вещи, получить долгосрочные визы и при этом ни на день не прекращать работу с клиентами. Нас закружил вихрь кардинальных перемен, но я решила идти до конца — меня манила новая жизнь.

Я переезжала в Париж и была готова расстаться с чем угодно. Но я недооценивала количество ненужных вещей, которая накопившихся в трехэтажном доме за много лет. Шкафчик за шкафчиком, и в каждом горы барахла. За три месяца в Старухе я поняла, как мало нужно человеку для удобства. Чем меньше вещей, тем я свободнее. А свобода мне сейчас нужна больше чего-либо.

Кровати, мебель, картины, столы и шкафчики, завалы одежды, книг, ламп, кастрюль, сковородок, тарелок и куча корзин (даже не спрашивайте, откуда). И это только в доме. А еще гараж забит под завязку. Раздав друзьям все, что можно, я позвала волонтеров, которые забрали остальное. Они помогали бедным семьям, и поэтому были рады вывезти все, что можно. Когда последняя сумка оказалась за дверью, я сбросила с себя старую кожу. Мебель уехала, пустели комната за комнатой, этаж за этажом, шкафчики за ящичками, и моя жизнь открылась новому. Переезд был утомительным и тягостным и для души, и для тела, но я благодарила судьбу, что она всерьез взялась учить меня избавляться от земных привязанностей и верить в лучшее.

В итоге мы с Сабриной уложились в четыре больших чемодана. Мы решили, что это не так плохо, тем более что обе избавлялись от прошлого. Мы похоронили американскую привычку хотеть и иметь больше, чем необходимо. Наша новая жизнь станет простой и необременительной. Мы назвали себя вольными птицами, и песня звала нас вперед.

Далее следовало получить долгосрочные визы. Требовалось много документов, подтверждающих, что мы не нищеброды, что у нас есть деньги для проживания во Франции. Процесс был не особенно обременительным, и вскоре наши паспорта и документы были собраны и готовы к пересылке во французское консульство, а визы должны были прийти по электронной почте. Весь процесс занимал недели две, и задержка не входила в мои планы. Документы были сданы ровно за две недели до отъезда. Покончив с делами, мы затаили дыхание и держали кулачки в надежде, что визы придут точно в срок.

Билеты были на субботу, и шел уже четверг, но мы еще не получили ни паспортов, ни виз по электронной почте. В пятницу, когда последние коробки отправились в Армию Спасения[10] наконец-то пришел конверт. А в нем — наши паспорта. Все складывалось как нельзя лучше, и это был добрый знак. Побоку старое, да здравствует новое.

На следующее утро мы воткнули на лужайке перед домом столбик с табличкой «Продается» и отбыли в Париж. На сей раз самое меньшее на год.

Мы приехали в аэропорт с восемью большими чемоданами и направились к стойке регистрации. С зажатым в руках талонами на посадку мы отправили сообщение нашему шоферу Жюльену, что снова летим в Париж и нуждаемся в его услугах, только на этот раз чтобы перевезти багаж на новую квартиру потребуются два фургона. Ответ пришел через пару минут: «Привет, уважаемые американки. С радостью приеду». Чуть позже он добавил, что подгонит второй фургон, и мы встретимся в условленном месте.

Как только с этим было улажено, я облегченно вздохнула — может быть, впервые за месяц. Я была в полном восторге, настроена немного критично, чуточку скептически и думала только о новой жизни в новом округе. В всем было что-то от сна, но я чувствовала себя совершенно бодрой и готовой к приключению, чем бы оно ни закончилось для меня.

Когда самолет оторвался от земли, я удивилась тому, насколько вдохновляют неизведанные страны, и пусть жизнь летит вверх тормашками — ты устремляешься вперед. Наша новая квартира с высокими потолками, свежевыкрашенными белыми стенами, створчатыми дверями и балкончиками вдоль стен, три большие спальни с радиаторами, новая мебель, стиральная машина и сушилка, даже фотка голопопой девицы — все сулило новое и лучшее. Даже ужасающих размеров картины глазных яблок за авторством жены хозяина, которые глядели на нас со стен спален — даже они нашептывали: «Соня, перестань оглядываться — все лучшее у тебя впереди».

Впрочем, я ждала не просто новой квартиры, я искала школьную доску, чтобы набросать на ней план совсем другой жизни, в совсем другом доме. Кто знает, как нас встретит новый район, каково в нем жить, но дело вовсе не в этом. Неважно, что нам уготовила судьба, важно, что чудесная квартира сулила умиротворение, что питало мое любопытство и успокаивало чувства. Я стремилась туда как к оазису в пустыне моей боли, оттуда я смогу начать поиски лучшего будущего. Лишь бы так и было — большего и желать не надо. Новая надежда станет мне верой и утешением, поможет поверить, что сердце исцелится навсегда.

Как только я, Сабрина и куча багажа ввалились в зал ожидания, нас встретил улыбающийся Жюльен. Он посмотрел на нас, на двух наших носильщиков, которые волокли все чемоданы, и воскликнул:

— Ого! Вам и правду одного фургона мало.

С этими словами Жюльен забрал мою тележку и подал знак своему напарнику Гуго, чтобы он взял тележку у Сабрины. Потом взмахом руки велел носильщикам следовать за ним, и наш поезд покатился к двум фургонам, припаркованным у дверей. Благодаря силе и смекалке все вещи были втиснуты в фургоны, и мы тронулись. Жюльен был рад за нас, что мы переезжаем из XVIII округа, и тут же сообщил нам, что мы явно рванули вперед. Нас занесло в чопорный округ. Народ здесь консервативный, строгих правил, слегка барственный — короче, старой закваски.

Он молол языком, а мы с Сабриной опасливо переглянулись. Мы кто угодно, только не чопорные дамы строгих правил. «Ну и ладно», — пожали мы плечами. Не понравится этот округ — прыгнем в другой. Париж — большой город, и ни один округ не испортит нам настроения. Париж же! Да и поздно было идти на попятную. Первые восторги утихли, и нас одолели сомнения — уж не совершаем ли мы большую ошибку?

Впрочем, тревожиться было поздно — нас ждал новый дом.

Хозяин квартиры выслал нам код по электронной почте, мы набрали его и вошли в подъезд. Позвонили и сообщили хозяину, что приехали. Между тем Жюльен и Гуго таскали вещи из машины и складывали их на первом этаже.

Через две минуты на крошечном лифте спустился хозяин:

— Добрый день, меня зовут Жан-Люк. Я ваш новый хозяин. А вы, верно, Соня и Сабрина?

Это был высокий милый человек лет пятидесяти с густой шевелюрой, улыбкой до ушей и располагающими, приятными манерами. Он говорил на идеальном английском с приятным французским акцентом.

— Добро пожаловать в новый дом, — взглянул на Жюльена с Гуго и сказал, — Ребята, вам лучше бы занести вещи в грузовой лифт, он в задней части дома. Встретимся наверху.

Он проводил их в маленький вестибюль возле подъезда и через десять секунд вернулся.

— Ну вот, порядок, — сказал он, — с этим пока что разобрались.

Повернулся, бросил: «За мной» и мы втроем втиснулись в игрушечный лифт как сельди в бочку. Стояли прижавшись друг к другу и не смели рта раскрыть — боялись, что аромат самолетной еды собьет Жан-Люка с ног. Мы молча потупили глаза, и он молча выпятил грудь. Лифт медленно пополз на пятый этаж.

Когда двери распахнулись, мы вывалились из лифта и вздохнули с облегчением.

— Приехали, — радостно объявил Жан-Люк и выудил ключи из кармана. — Дом, милый дом, как говорят у вас в Америке.

Он покровительственно положил нам руки на плечи, провел на кухню и открыл заднюю дверь Там стоял Жюльен. Он ждал нас на крошечной площадке напротив винтовой лестницы, которая казалась хлипкой, но только на первый взгляд. Перед дверью стояло несколько сумок. Лифт уже ехал на первый этаж за новым грузом.

Мы на месте! Даже не верилось. Казалось, со времени нашего последнего визита квартира была еще краше. Больше! Ярче и светлее — правда, тогда стояла мрачная и сырая погода. В гостиной нас ждали сумки от Эмили.

Мы сняли пальто, и Жан-Люк показал, как включать телевизор, плиту, микроволновку, Интернет (к счастью, он исправно принимал во всех комнатах), стиральную машину и сушилку. Все было новое как с иголочки. Определенно, в переезде из Старухи сюда было что-то богемное.

Жан-Люк повел нас по комнатам и рассказал, что этот дом в середине девятнадцатого века построил его дед, и с тех пор он принадлежит семье. Сообщил, что мы — первые жильцы квартиры после ремонта. Было приятно войти в помещение, где не чувствовалась чужая энергетика. Лучшего места, чтобы начать все с нуля, просто не найти.

Когда внесли последние сумки, у нас головы пошли кругом. Мы крепко, по-американски обняли на прощанье Жюльена и Гуго. Жан-Люк приподнял бровь. Затем он окинул взглядом гору сумок:

— Надеюсь, все это удастся куда-нибудь впихнуть.

— Разумеется, — поспешила я заверить его, а сама между тем не была в этом так уж уверена, так как не видела ничего, что бы даже отдаленно напоминало каморку, вроде той, что мы отвели под вещи в Старухе. Впрочем, возле дальних спален нашлись два ряда узких встроенных шкафов до потолка. В спальне, которую приглядела для себя Сабрина был большой платяной шкаф, но в третьей спальне ничего подобного не было. Надо было пораскинуть мозгами. К счастью, жизнь в Старухе нас многому научила.

Я спросила, как быть с багажом — квартира была еще пустая, а чемоданы уже заполонили целую комнату.

— Не беда, — ответил Жан-Люк. — Подыщем каморку в подвале.

Мы снова втиснулись в самый маленький в мире лифт и поехали вниз. На первом этаже подошли к еще одной черной лестнице — она вела отвесно вниз в заплесневевший, вонючий, доисторическим подвал с грязными стенами и полусгнившими дверями с дешевыми замками. Хозяин отпер одну из них, разгреб от завалов проход и сказал:

— Ну вот. Можете сложить вещи здесь. Позвоните мне, как только будете готовы, и я провожу вас сюда.

Когда мы поднялись наверх, сил осталось только на то, чтобы рухнуть на две очень большие, очень удобные, совсем новые коричневые плюшевые кушетки, переглянуться, обвести глазами комнату и снова уставиться друг на друга. Мы не могли говорить.

Я начала первой:

— Похоже, нам здесь понравится. Идеальный вариант.

Сабрина не стала спорить:

— Мама, все просто великолепно. Я уже люблю эту квартиру.

В дверь позвонили. На пороге стоял Жан-Люк. Он заглянул внутрь.

— Приветствую вас, дамы. Не желаете пообедать? Я угощаю.

Мы рассмеялись, пораженные и тронутые его любезностью. Мы умирали от голода, и охотно согласились. В мгновение ока мы были готовы, снова набились в крошечный лифт и поехали вниз. По дороге нас осенило: а ведь Жан-Люк теперь — наш лучший друг. Прежде чем двери лифта успели распахнуться, мы поведали ему о своих чувствах, которые оказались взаимными. Мы весело направились к выходу, перешли через улицу и оказались перед итальянским ресторанчиком «Густо».

— Мы всегда едим здесь, — сообщил Жан-Люк, пропуская нас внутрь. Едва он появился на пороге, к нему подошла официантка и расцеловала в обе щеки — очень по-французски. Он представил нас:

— Регина, это Соня и Сабрина, мои новые жильцы. Надеюсь, вы будете часто видеться.

Регина была молодой серьезной девушкой, ее пышные и длинные ресницы придавали ей не вполне проснувшийся вид. Она поздоровалась: «Бонжур», махнула ресницами и, к нашему удивлению, расцеловала и нас в обе щеки. Через две минуты из задней комнаты появился хозяин ресторанчика и подошел поздороваться с Жан-Люком. Наверное, это был отец Регины, и выглядел он еще более сонным, чем дочь. Нас представили друг другу. Отец Регины учтиво поздоровался, но с поцелуями не полез — видно, придерживался консервативных взглядов. Зато прислал нам по бокалу красного вина.

Мы были очень рады такой теплой встрече и не могли поверить своему счастью, потому что подобный прием нельзя было списать лишь на французское радушие. Прожив три месяца в XVIII округе, мы знали всех по именам, но нас никто никуда не приглашал. Здесь же мы пробыли всего лишь полчаса — и на тебе, уже нашли новых друзей. Нас даже на обед позвали. Просто не верится!

Мы заказали пиццу, салаты, еще немного красного вина и приготовились выслушать историю Жан-Люка и его семьи. Со свойственным ему дружелюбием он рассказал про свою жену Алис и двенадцатилетнюю дочку Алекс — сейчас она уехала по обмену на две недели в Сент-Луис, штат Миссури. Он рассмеялся и сказал, что сами они не очень религиозны, а девочке предстоят две недели в строгой католической семье.

Например, вчера вечером его дочка позвонила и рассказала, что приютившая ее семья собирается к воскресной обедне, но она намерена остаться дома. Когда ее спросили, почему она не пойдет, она ответила: «Это не мой стиль». Я рассмеялась. Так по-французски!

Жан-Люк рассказал нам, что работал инженером, но потом получил в наследство два дома, уволился и сейчас понемногу ремонтирует в них квартиры и живет на ренту. За обедом он предложил нам помочь получить французские телефонные номера и открыть счет в ближайшем банке. Этим мы, собственно, и намеревались заняться. Я горячо поблагодарила его, но предупредила, что помощь с обустройством на новом месте может оказаться куда обременительнее, чем он думает.

— Ерунда, — отмахнулся он. — Главное, чтобы мои жильцы были счастливы.

Слухи о чопорности французов VII округа оказались ложными. Жан-Люк был искренен и великодушен, и я поняла, что всему причиной наша собственная энергетика — она меняется к лучшему, и все вокруг вместе с ней — ведь что внешнее всегда есть отражение внутренних процессов. И это воодушевляло.

После пиццы и вина нас разморило. Слава Богу, до дома было рукой подать, перешел улицу и вздремнул — еще один большой плюс ресторанчику. Нас радушно приняли, вкусно накормили, и мы были счастливы такому началу новой страницы наших приключений. Дома мы без стенаний втиснулись в лифт вместе с Жан-Люком. Еще бы — мы слишком устали, чтобы карабкаться по лестницам. Этот лифт скрепил нашу дружбу, и кроме того, теперь чесноком несло от всех троих.

Вернувшись в квартиру, мы с через силу принялись разбирать чемоданы. В голове крутилось одно: «Спасибо вам, ангелы». А как же иначе.

Но мы были слишком измучены, через пару минут все бросили и разбежались по относительно большим, теплым спальням, и громко пожелали через коридорчик друг другу сладких снов. После беготни последних месяцев приятно было расслабиться в атмосфере стабильности: каменная кладка пятнадцатисантиметровой толщины, массивная входная дверь, сверкающая винтовая лестница, широченные створчатые окна, тишина, покой и уют, невероятно дружелюбный и радушный хозяин, — нет, друг — в квартире напротив, всегда готовый прийти на помощь. Все было новое, с иголочки, и эта новизна доказывала, что я все делаю верно, что переехала именно сейчас — правильно, пусть поначалу я и строила другие планы. Похоже Господень план насчет меня куда лучше моего. Конечно я с головой кинулась в неведомое, но не испугалась, и теперь была этому безумно рада.

Проспав несколько часов, мы решили предпринять вылазку — успеть до семи, пока все открыто, пробежаться по бакалейным лавкам и купить кое-что для дома. Сперва вышли на балкончик — узнать погоду и осмотреться. Под нами простирался проспект Бурдоне, обсаженный большими пушистыми цветущими деревьями. Слева, в нескольких кварталах текла Сена, справа виднелась Военная школа — обширный комплекс зданий, где располагалась военная учебная база, построенная еще при Людовике XV и до сих пор действующая.

С нашего наблюдательного пункта мы не могли видеть Марсово поле — одно из самых красивых и известных мест Парижа. Оно начинается возле Военной школы и тянется до Эйфелевой башни, где и парижане, и сотни тысяч туристов собираются для отдыха и развлечений, устраивают пикники, смотрят спортивные соревнования на больших экранах и радуются фейерверкам в День взятия Бастилии. Ничего себе задний дворик мы отхватили!

Мы снова надели куртки. Стояла весна, но на улице было еще довольно прохладно. На сей раз мы не воспользовались лифтом, а спустились по винтовой лестнице. По дороге мы восхищались элегантностью здания. Нам казалось, что дед Жан-Люка идет рядом и с гордостью указывает на ту или другую деталь интерьера.

На каждом этаже располагались по две квартиры, точно, как наша, — с огромными двустворчатыми дверями темного дуба, с бронзовыми ручками, отполированными до ослепительного блеска. С их сиянием спорили натертые дубовые полы. На каждой площадке и по всей лестнице до самого низа лежал толстый красный ковер. Вот и слава Богу, мне больше не хотелось летать вниз головой. Крошечный лифт шел с первого этажа на шестой, лестница же продолжалась до седьмого. По словам Жан-Люка на последнем этаже была только одна квартира, где живет его мама. Возле дальней стены лестничного пролета на все семь этажей поднимался красивый витраж.

В восторге от всего увиденного мы весело прыгали со ступеньки на ступеньку. И вдруг поняли, сколько от нас шума. От избытка чувств мы едва не кричали, возбуждение клокотало в нас, мы еле-еле заставили себя успокоиться, чтобы не перепугать соседей и не испортить себе репутацию. Жан-Люк производил впечатление радушного и приветливого хозяина, его здание было весьма строгим, и наша неуемная энергия была здесь совершенно не к месту. Если мы не будем осторожнее, то прослывем среди соседей крикливыми американками. Впрочем, так оно и было.

На первом этаже нас остановила женщина — похоже, консьержка. Мы представились новыми жильцами с пятого этажа, и она вежливо поздоровалась: «Бонжур, сударыни», но не улыбнулась и не выказывала желания продолжать разговор. Это была элегантная пожилая дама в красивом сером кашемировом свитере, ее шея была обмотана шарфом, концы которого свисали до черной юбки, на ногах туфли на низких каблуках. Ее идеально уложенные волосы выглядели так, словно только что из парикмахерской. При взгляде на наши кроссовки и джинсы она позволила себе едва заметно улыбнуться, и я поняла, что она составила весь невысокое мнение о нашем вкусе. Справедливости ради надо сказать, что выглядели мы неряшливо. На долю секунды я пожалела, что на мне нет хотя бы белой рубашки с пуговицами. Как плохо, что еще в бытность нашу в Старухе я отдала ее женщине из прачечной.

«Ну и пусть, мы такие, какие есть», — думала я, направляясь к выходу. На улице огляделись по сторонам. Где мы оказались? Никогда еще не были в этом районе Парижа, и поэтому нам казалось, что очутились в другом городе — вовсе не в том, в котором прожили последние три месяца. Азарт первооткрывателей погнал нас через проспект Бурдоне и вывел на улицу Гренель — о местных рынках нам рассказывали еще в марте, когда мы только сняли квартиру. Пора было познакомиться с ними поближе.

Прогуливаясь по улице, мы заметили, что по обеим ее сторонам выстроились красивые магазины и продуктовые лавки. Всего в двух кварталах можно было найти зеленную, булочную, мясную, круглосуточный магазин, магазины сыра, вина, несколько итальянских лавочек со свежими домашними продуктами итальянской кухни на вынос, пару итальянских ресторанчиков, два восхитительных цветочных магазина, а также большую аптеку на углу проспекта Воске.

«Эх, знают же эти французы толк в стильной жизни», — думала я, чувствуя себя ребенком в магазине конфет, предвкушающим скорое пиршество.

Без красивой еды здесь как без красивых цветов. Вкусная еда — самая суть французской жизни. Я где-то читала, что французы проводят за едой в среднем семь часов в неделю, тогда как американцы — всего два. Здесь нет никаких фаст-фудов. Еще один принцип, которым парижане не собираются поступаться.

Казалось, мы вытянули счастливый билет в продуктовой лотерее и прогулка по улице Гренель — наш приз. Но стоило нам пересечь проспект Боске и выйти на улицу Клер…

Мы будто очутились на околице старинной деревни и диковинного рынка в самом сердце Парижа. Каблуки застучали по старым булыжникам, которые привели нас к пешеходной зоне в четыре квартала длиной. Какие здесь были продовольственные магазинчики узкой специализации: те же зеленные, рыбные, мясные лавки, магазины сыра, вина, цветочные, шоколадные и прочее, и прочее. Нам встретился даже магазин, где продавали одни только взбитые сливки — и в нем было полно народу.

На улице было просто не протолкнуться, вокруг сновали покупатели со своими колясочками и будто ищейки шли на запах свежих фруктов, овощей, сыров, свежей рыбы, горячих багетов прямо из духовки.

Среди этих очаровательных продуктовых лавок и магазинчиков были рассыпаны многочисленные французские кафе с большими уличными верандами. Там было не продохнуть от местных с сигаретами в зубах, студентов и туристов — последних выдавали фотоаппараты и палки для селфи. Люди прихлебывали кофе, потягивали вино из бокалов, глазели на круговорот покупателей и туристов, на детей, которые со свистом проносились мимо на маленьких скутерах. Следом катили их родители — тоже на скутерах, только побольше.

Мы были очарованы этой атмосферой и сразу поняли, что будем здесь как дома. Что касается покупок, то выбор был так велик, а еда выглядела такой свежей и восхитительной, что в голове не укладывалось.

Этот округ являл тот классический, стародавний Париж, Париж старинных открыток. Жизнь здесь была прекрасна, утонченна, элегантна и строга, но не настолько, чтобы не нравиться. В отличие от буйства красок XVIII округа, в VII ощущалась совсем другая, более строгая парижская энергетика. Здесь люди носили бежевое, говорили спокойнее и старались не встречаться взглядами на улице. Это было очаровательно, соблазнительно, очень дорого и сулило всякие вкусности и приятные мелочи в награду за хорошее поведение.

Очарованные всем происходящим, мы, хотя и уставшие, рискнули продолжить путь. Спустя несколько минут мы уже шли по улице Доминик, где расположены магазины независимых дизайнеров и бутики обуви, а еще прекрасные книжные магазинчики, где продавалась изумительная оберточная бумага, авторучки, журналы и газеты. Ресторанчики и кафе попадались на каждом шагу.

Мы, будто кладоискательницы, следовали за манящими вывесками и ароматами вниз по соседним улочкам и вскоре оказались среди художественных галерей, магазинов антиквариата и дизайнерской мебели — похоже, для очень состоятельных и знаменитых господ.

С узких улочек мы вышли на большую площадь, которую венчало грандиозное здание — Дом инвалидов, служивший госпиталем и домом призрения для французских ветеранов. Впрочем, он более известен тем, что в нем похоронен Наполеон Бонапарт. От Дома инвалидов вел мост Александра III, самый причудливый во всем Париже, который соединяет Елисейские Поля с нашим округом. Дух замирал от всей этой безумной красоты.

Через пять минут мы вышли к началу бульвара Сен-Жермен, который считается центром роскошного VII округа, и прошлись мимо кафе «Ле Дё Маго» и кафе «Де Флор», славными своими знаменитыми завсегдатаями — Жан-Полем Сартром, Эрнестом Хемингуэем, Пабло Пикассо, Симоной де Бовуар[11], другими прославленными художниками и писателями. Мне представлялось что я, писательница, тоже сижу среди них.

Это было непохоже на только что покинутый нами район — казалось, мы попали на съемки фильма. Захватывающий, насыщенный, соблазнительный и пугающий VII округ пленял наши чувства, и мы были пьяны от такого роскошного пира вкуса.

Наконец мы устали от прогулки, да еще после такого долгого перелета, и поэтому решили возвратиться домой. На обратном пути мы хотели, пока еще ноги держат, купить продукты на улице Клер, и таким образом «прописаться» на новом месте. Не зная толком, с чего начать, мы завернули в магазинчик «Клер Афер», где торговали товарами для дома. Там мы купили новую коляску для продуктов — старая-то осталась в Старухе.

Впрягшись в коляску № 2, мы принялись исследовать магазины по обеим сторонам улицы, заходя по очереди в каждый и неторопливо впитывая обаяние и настроение этой чудесной деревушки.

Здесь было все не так, как на улице Мучеников, — без той сутолоки, спокойнее, если угодно, буржуазнее. Другими словами, строже и консервативнее.

Пройдя улицу из конца в конец, мы одолели расстояние, равное четырем типичным американским кварталам. Пожалуй, хватит на сегодня, подумали мы и решили приготовить обед на скорую руку. Купили несколько свежих помидоров, свежие французские зеленые бобы и салат латук — все в магазине здоровой еды на углу улиц Клер и Гренель. Прихватили головку свежего сливочного бри из сырного магазина напротив и обжигающе горячих румяных жареных цыплят из мясной на улице Гренель. И направились к дому.

Ну и какой обед без хрустящего багета и бутылочки хорошего бордо? Мы заскочили в винный магазин «Николя» на углу Гренель, а оттуда перебежали на другую сторону за багетом и макаронами.

Нагрузив коляску всякой всячиной, пощипывая себя, чтобы убедиться, что это нам не снится, мы возвращались домой и едва не пели. Жизнь здесь будет куда проще, чем в XVIII округе, а именно такой жизни мне и хотелось теперь, после тревог последних месяцев.

Конечно, не просто решиться переехать в другую страну, тем более во Францию. Но только так можно было поскорее избавиться от прошлого и полностью погрузиться в прекрасное настоящее, целительное уже само по себе.

Мы вернулись домой и на скорую руку приготовили обед. Потом решили начать обживаться и принялись распаковывать вещи, что обернулось битвой за платяные шкафы. Наконец каждая отвоевала себе по шкафу и принялась забивать их одеждой и обувью.

Дом уже был нашим, но это все еще не укладывалось в голове. Мы разгружали сумки под музыку и все спрашивали друг друга, что это мы делаем. Неужели же переехали сюда насовсем?

К десяти часам вечера силы иссякли. Пора было ложиться спать. Разойдясь по смежным спальням, мы громко пожелали друг другу доброй ночи и выключили свет.

Через пять минут свет в коридоре загорелся снова.

— Сабрина, это ты? — спросила я, раздраженная бьющим в глаза светом. Заснешь с ним, как же.

— Нет, я думала, это ты, — ответила она.

— Странно, — я вылезла из постели и потушила свет.

Не успела я опустить голову на подушку и закрыть глаза, свет загорелся опять.

— Мама, это ты? — крикнула Сабрина.

— Да нет же. Я, наоборот, его потушила.

Тут уж мы обе вскочили и в замешательстве встретились в коридоре. Мы несколько раз включили-выключили свет, желая убедиться, что здесь нет никаких секретов и гадали, может ли свет выключаться как-нибудь не полностью. Наверное, все же нет. Я снова выключила свет, и мы отправились спать. Не успели мы дойти до кроватей, — щелк! — свет вспыхнул опять. Мы разом обернулись, столкнулись в коридоре и круглыми как плошки глазами в недоумении уставились друг на друга. У этих старинных светильников на потолке не было, да и не могло быть реле времени, так что они просто не могли сами включаться и выключаться. Мы ощутили присутствие потусторонней силы, и наши глаза раскрылись еще шире.

— Дедушка Жан-Люка! — вскричали мы в один голос.

— Говорит, что он здесь, с нами — прошептала Сабрина. Свет вспыхнул ярче.

— Думаю, ты права, — ответила я. — Может, просто хочет поздороваться?

Вопрос был адресован скорее ему, а не Сабрине.

Свет мигнул.

— Ладно, дедушка, хватит. Хорошо, что вы с нами, но сейчас мы хотим спать, — сказала я. От смеха Сабрина не могла говорить. — Нам у вас очень нравится. Да, кстати, благодарим вас за теплый прием.

Я опять погасила свет, и мы разошлись по спальням.

Через десять секунд Сабрина нервно крикнула:

— Мамочка, можно я сегодня посплю с тобой?

— Конечно, — хмыкнула я — Только побыстрее. Я очень устала.

Она схватила подушку и пулей проскочила коридор. Мы притихли в постели, в темноте, и все ждали, не загорится ли свет.

Пятнадцать минут. Темно.

Я успокоилась, решив, что дедушка тоже лег спать. Свет загорелся.

— Дедушка, да дайте же отдохнуть, — взмолилась я, в третий раз выбралась из постели и снова выключила свет. — Все, я иду спать.

И только легла, свет загорелся.

— Ну все, спокойной ночи, дедуля, — твердо сказала я и закрыла дверь в коридор. — Я слишком устала для ночных игр.

Свет горел, я спала.

Утром, когда я проснулась, свет уже не горел.

— Похоже, дедуля славно повеселился прошлой ночью, — сказала я Сабрине. — Поди умаялся, спит.

Я включила, выключила свет. Ждала, что он снова загорится, но не тут то было. Днем свет не загорался, и я не чувствовала дедушкиного присутствия. Я тревожилась: «Он только поздравил с приездом или явится опять?»

Ночью он снова зашел в гости. Мы погасили свет в коридоре, он через десять минут включился. Как и накануне, мы какое-то время развлекались. Гасили свет, он зажигал.

Наконец мы сдались.

— Спокойной ночи, дедуля. Мы хотим спать.

И мы закрыли двери от света.

Утром свет всегда был выключен. Это продолжалось несколько ночей кряду, и вскоре стало очередной странностью нашего нового дома. Так началось новое приключение в новой квартире, которую мы любя прозвали Дедушкой.

Мы обосновались в Дедушке, теперь надо было в первую очередь исследовать район и найти новое кафе. У каждого парижанина есть одно-два любимых кафе, и если в XVIII округе эту роль выполняло «КБ», то теперь мы хотели отыскать себе нового любимца в новом округе.

Хотелось найти здесь же, на улице Клер, поэтому мы каждый день выбирали новое и так продвигались вдоль улицы. Начали с классического кафе «Централь», расположенного точно посередине Клер, которая тянется от улицы Гренель к проспекту де ля Мотт-Пике. «Централь» — красивейшее заведение с широкой террасой, откуда открывается широкий вид на уличную суету, но кофе здесь ужасный. Скрепя сердце, мы отмели этот вариант и перебрались в соседнее кафе «Дю Марш». Оно много меньше, но у него тоже замечательная терраса, с которой можно поглазеть на прохожих Но там оказалось отвратительное обслуживание, а у нас не было настроения начинать день с официантских грубостей, так что этот вариант тоже не подходил. Затем мы попытали счастья в «Ле Пти Клер» — очаровательной кафешке с крошечной терраской прямо напротив нашей любимой овощной лавки и магазина здорового питания недалеко от улицы Гренель. К нашему восторгу, здесь подавали большие кружки прекрасного горячего кофе с молоком, отменные омлеты, и атмосфера была изумительнейшая. Мы были очарованы. Кафе немедленно получило звание нашего любимого. На следующие три месяца мы стали его утренними завсегдатаями. Хотя, когда через неделю после нашего прибытия (это было воскресенье), мы как всегда появились на пороге, нас остановил менеджер, лысый высоченный хмурый тип, эдакий цепной пес этого кафе. Он строго спросил, резервировали мы столик или нет?

Разумеется, нет, это же кафе! (Тогда мы еще не знали, что здесь места бронируют заранее. Не все, но многие). Мы покачали головами, лысый тип высокомерным и резким тоном заявил, что сегодня — День Матери и мест нет.

То ли преграда на пути, то ли презрительное отношение, то ли раздражительность от смены обстановки, отчего я болезненно реагировала на любой отказ, но его грубость была для меня как пощечина. Он оскорбил меня до глубины души, так что не придумала ничего лучшего, как вспылить.

— Месье, вы хам, — ляпнула я по-французски. — Я, между прочим тоже мать.

Он был так потрясен моим выпадом что растерялся. Очевидно, он составил о самом себе определенное представление, в котором хамству не нашлось места.

— Да разве я хамил вам, мадам? — попытался оправдаться он, внезапно осознав, что плохо поступил.

— Хамили, хамили, — уперлась я со смесью детской обиды и американского упрямства.

— И в мыслях не было, — не сдавался он.

— В таком случае прошу сбавить тон, — ответила я по-французски. — Это невежливо.

Мы что твои пятилетние дети выясняли, кто плохой.

Желая убедить нас, что он не хам, менеджер решил, что свободные места все же есть и проводил нас к столику на улице. Мы сели и успокоились. Моя вспышка озадачила меня, и обернувшись к Сабрине, я сказала:

— Ну вот мы и здесь, но очень может статься, что в последний раз.

Сабрина слушать не хотела:

— Глупости. Этот невежа не имел никакого права говорить с нами в подобном тоне. Будем ходить сюда, когда пожелаем.

Я прихлебывала восхитительный, горячий, дымящийся кофе с молоком и думала, что все не так просто. Я что, должна извиниться за мою вспышку ради того, чтобы прийти сюда снова? Но кофе был таким восхитительным, что я решила исправить ситуацию.

Прошло несколько дней, но мне все не доставало храбрости вернуться. Сабрина уехала к другу в Австралию, я оставалась одна, впервые за все время нашей жизни в Париже. Я вскочила, быстро оделась и уверенно пошла на улицу Клер за моим утренним кофе, втайне надеясь, что тот менеджер не работает.

Он встретил меня в дверях (размечталась!) неловким, холодным но вполне вежливым «Бонжур, мадам» и проводил к столику. Я ответила столь же неловким, еще более холодным но не менее вежливым: «Бонжур, месье». Ну вот, с этим, похоже, разобрались.

Я прихлебывала кофе, лениво ела яйца всмятку и смотрела, как неспешно оживает улица Клер. День начинался неторопливо — роскошь, недоступная в Америке. Такой неспешный темп жизни был полезен для моего здоровья, и я полагала, что именно он поможет влиться в эту жизнь и стать Соней моей мечты. Прошел час, опустела вторая кружка кофе, пора было расплачиваться и уходить.

Я полезла за кошельком, и тут, к своему ужасу, обнаружила, что забыла его дома. «Только не это, — запаниковала я. — Спустила на менеджера всех собак за хамство, а сама заплатить не могу». Хуже и придумать нельзя. Я попала в переплет и не знала, как из него выбраться.

На несколько минут я застыла, надеясь найти выход, но потом поняла, что придется набраться смелости, повиниться перед хамоватым менеджером и смиренно просить его отпустить меня домой за кошельком.

К моему удивлению и облегчению, он не только проникся ситуацией, но и настоял на том, чтобы я не спешила платить сегодня же. Сказал, что не стоит волноваться — заплачу в следующий раз. Он не нахамил (хотя мог бы), и я выдавила:

— Вы так любезны. Спасибо, что вошли в положение.

Несмотря на его уверения, что я могу заплатить, когда будет удобно, я бросилась домой, схватила кошелек и побежала обратно. Когда я протянула ему деньги, наши глаза встретились и мы улыбнулись друг другу, заключив негласный договор.

Очень скоро мы с Сабриной подружились со всем персоналом кафе — в том числе и с менеджером, хотя он оставался все таким же серьезным и неприступным. Гарсоны звали нас «американочками». Все изменилось, когда мы, к их большому удивлению, выспросили, как кого зовут — Пабло, Лилия и Шанталь, причем последняя была в интересном положении. Вскоре Лилия сказала нам по секрету, что идет работать в страховое агентство, о котором давно мечтает.

Мы тоже представились, с того дня завтракали среди друзей, и больше не были чужими в чужом городе.

Для нас это стало поворотной точкой, так как близкие отношения с парижанами оставались одной из наших самых главных задач. Мы одержали большую победу, когда впервые испытали чувство сопричастности, пусть и в малой степени. К тому же я укрепилась во мнении, что очень легко придумать себе других людей и самой в эти придумки поверить, да так, что они превратятся в живучий миф, который все прочие с готовностью примут на веру. Один из мифов, который я ни за что не хотела принимать, утверждал, что французы не желают дружить с чужаками.

Не верьте, что французы раскованнее и дружелюбнее американцев. Это неправда. Но люди есть люди, каждый хочет, чтобы его принимали с любовью и заботой — откуда бы он ни был. Вот миф, в который я хочу верить.

Теперь, стоило нам появиться у «Клер», нас провожали к «нашему» столику у окна — мы сидели за ним каждое утро.

Наш любимчик — новый гарсон Орельен, который заменил Лилию, всякий раз улыбнется и спросит: «Как обычно?» и принесет яйца и кофе с молоком. Если посетителей нет, он постоит рядом и поболтает с нами о своих путешествиях по миру которыми увлечен.

Теперь, когда мы поселились в прекрасном месте и прикипели к своему кафе, у нас оставалось еще одно дело. Предстояло явиться во французскую миграционную службу и получить регистрацию. Для этого необходимо было подать заявку на сайте и пройти медосмотр в канцелярии возле Бастилии, где врач должен был подтвердить отсутствие туберкулеза или другой инфекции. Мы поспешили развязаться с этим.

Наш визит в канцелярию был назначен через несколько недель на восемь утра, и мы явились радостные и сияющие, но обнаружили, что к восьми, кроме нас, явились еще двести человек. Похоже, они получили секретное предписание считать восемь утра половиной восьмого, и когда мы приехали без пятнадцати восемь, очередь в канцелярию уже растянулась на целый квартал.

Это было наше первое знакомство с французской бюрократией, и оно на многое открыло нам глаза. Офис открылся в восемь, мы входили по двое и по одному, предъявляя наши талоны женщине за конторкой. Когда подошла наша очередь, нам предложили подождать вызова в переполненном зале.

Мы прождали три с половиной часа. Затем нас вызвали, проверили зрение, пульс, вестибулярный аппарат, потом попросили раздеться до пояса для рентгена грудной клетки. После этих процедур и очередного долгого ожидания в зале нас по очереди позвали в кабинет врача, где на две минуты уложили сперва меня, а потом Сабрину на стол, измерили пульс, спросили про прививку от столбняка, посоветовали привиться и сказали, что делать потом. Мы вернулись в зал, и снова ждали, ждали, ждали пока нас не вызвали к стойке. Документы были обработаны, в паспортах стоял штамп миграционной службы. Нас с миром отпустили гулять по парижским улицам.

Ура! Свобода!

Выйдя в половине второго, мы ударили ладонью о ладонь и насладились видом печати. С этого дня мы — официальные мигранты и можем еще целый год вполне законно называть Париж своим домом — с правом ежегодного продления.

Со штампом миграционной службы в кармане мне уже ничто не мешало прочно встать на ноги, создать новую себя, как внутренне, так и внешне. И все это в Париже — вот что главное!

Вечерние прогулки по новому округу принесли новые открытия. Не пройдясь два или три часа вечером после работы и ужина, мы уже не могли сбросить напряжение. Мы прозвали сами себя «ночными прогулкоголиками».

Как и XVIII округ, этот новый звал своих кладоискательниц на поиски сокровищ. Нашим лучшим открытием была прогулка по оживленным набережным левого берега Сены. От нашего дома у Эйфелевой башни до проспекта Бурдоне в направлении Лувра и дальше, на всем своем протяжении река была сплошным праздником.

Чего там только не было — кафе-бистро, плавучие ресторанчики, дискотеки, точки для пикника, художественные инсталляции…

Недалеко от того места, где мы выходили к Сене, чтобы прогуляться по ее берегам, находится мост Альма, где стоит памятник принцессе Диане в виде пылающего огня. Это чуть выше подземного тоннеля, в котором она погибла в ту роковую августовскую ночь 1997 года.

Возле памятника туристы всегда оставляют много цветов, странных посланий, фотографий и писем Диане. В начале июня на ограде памятника стали появляться замочки с именами и сердечками, нарисованными несмывающимися маркерами. Их оставляют влюбленные пары, молодежь и старики, которые хотят поведать миру о своей бессмертной любви. Памятник Диане стал центром притяжения, потому что мост, где раньше вешали эти замочки раньше, оказался под угрозой обрушения в Сену — столько их там скопилось. Все замочки срезали и перед поручнями установили пластиковый барьер — чтобы больше туда ничего не вешали. Зато теперь весь Париж увешан замочками любви — доказательства бессмертной любви не сотрешь.

«Разве не этого мы, в конце концов, хотим?» — спросила я себя, ибо глядя на то, как быстро появляются новые замочки, почувствовала себя страшно одинокой.

Как-то вечером, перед прогулкой, мне вдруг захотелось повесить мой собственный замочек в знак нового романа с самой собой.

Я купила его в ближайшей лавке возле палатки под вывеской «Табак» сразу за мостом на проспекте Бурдоне и с гордостью повесила к остальным.

Я стояла у моего замочка, и он напомнил мне, как быстро может измениться (или, что хуже, закончиться) жизнь, и поэтому я решила, что всякий раз, к проходя мимо этого места, я буду благодарить за жизнь, пусть даже такую беспокойную.

Когда хотелось поддаться соблазну вернуться назад и окунуться в печаль и недовольство прошлым, я шла туда посмотреть на памятник и мой замочек, Боль в сердце была еще очень сильна, но в тоже время, я была благодарна, что живу и здравствую в Париже.

Париж выздоравливал — прошло уже полгода после первых терактов. Я наслаждалась биением жизни вокруг — благополучной, полноценной. И это важные урок.

Чем дальше в лето, тем бурливее, бесшабашнее кипела днем и ночью жизнь на набережных Сены.

Молодые, старые, влюбленные, одинокие, семьи, туристы, дружеские компании — они заполняли кафе, вытянувшиеся бесконечной вереницей вдоль набережных, наслаждаясь летом и друг другом.

Я была без ума от уличных музыкантов, мимов, поэтов, певцов, рэперов, барабанщиков и танцоров — всех тех, кому этот праздник жизни сулил монетку-другую.

Когда мне хотелось насладиться местными талантами, я шла на мост Парижской Богоматери, как раз за собором. Этот второй по древности мост Парижа ведет на левый берег. Здесь к моим услугам были лучшие уличные музыканты Франции, но более прочих я любила местный джазовый ансамбль. Всем музыкантам было под восемьдесят, они самозабвенно играли здесь каждое воскресенье, днем и вечером — похоже, уже с полвека.

И всякий раз неподалеку сидела чудаковатая, весьма эксцентричная, сухенькая женщина — наверное, ровесница джазистов. Выглядела она очень достойно — морщинистое лицо обрамляли свободные кудряшки, губы были накрашены ярко-красной помадой, щеки нарумянены, плечи обвивало длинное красное, изрядно общипанное боа. На ней было ветхое темно-зеленое бархатное платье, дырявые чулки в цветную полоску и потрепанные танцевальные туфли. Она самозабвенно раскачивалась в такт музыке. Когда бы я ни проходила мимо, она всегда была одета в одно и то же, и у меня сложилось впечатление, что она — поклонница группы с первых дней основания, и танец ее закончится в тот миг, когда навечно смолкнет их музыка. Ей не было никакого дела до толпы, она раскачивалась и замирала в такт звукам саксофона, кружась и приседая под голос вокалиста, шаркала вперед-назад ведомая воображаемым и, похоже, очень хорошим партнером. Как бы мне хотелось стать ею, вольно прожить жизнь в танце, забыв о мире вокруг.

Интересно, что бы было, решись я встать рядом и раскачиваться ей в такт? Верно, она бы меня и не заметила.

Чуть дальше, на том же мосту, сидел на складном стульчике не менее старый баянист и наигрывал для туристов «Жизнь в розовом цвете». Песенка, конечно, пошловатая, но мне нравились и музыкант, и его мелодия, и поэтому каждый раз, когда мне случалось бывать там, я останавливалась послушать. И всегда бросала ему несколько евро в благодарность за то, что музыка еще жива в моем сердце.

Это место особенно пьянило по ночам, когда загорались уличные фонари и в воде переливались лодочные огни. Собор Парижской Богоматери проглядывал во тьме таинственным готическим замком, по небу бежали легкие облачка — это место одно из самых красивых в Париже, оно всякий раз осыпало сердце и душу волшебной пыльцой.

Манят, влекут золотисто-розовые огни ночного Парижа. Это волшебное марево рождает мягкий свет, который скрадывает резкие, серые, острые углы города, сглаживает городской пейзаж, окутывает его романтическими чарами. Никакой другой город не пленяет так волшебством своего свечения. Оно смягчает сердце и обращает душу к мечтам и надеждам.

Но если хотите вкусить этой красоты, будьте готовы долго не спать. Париж расположен так далеко к северу, что летом здесь темнеет не раньше одиннадцати. И это прекрасно. Долгие светлые часы продлевают день, так что даже если мы засиживались за работой допоздна, все равно успевали насладиться неспешной вечерней прогулкой.

Эти ночные вылазки позволяют по-новому увидеть Париж. Особенно если пройтись по Иль Сен-Луи — крошечному островку за Собором Парижской Богоматери, где селятся коренные парижане из богатых. Среди их дворцов приютились старомодные маленькие бистро и сотни туристических магазинчиков.

Всякий раз, гуляя здесь, мы обязательно заворачивали в «Бертильон» полакомиться мороженым. Традиция. Очередь была полна туристов, которые начитались в путеводителях об этом прославленном мороженом. Мы словно маленькие дети, терпеливо ждали обещанного угощения. Впрочем, вместе с нами стояли и парижане. Кто же не любит «Бертильончик»!

Прогуливаясь по ночам, я удивлялась тому, что недавние теракты не поколебали французской жизнерадостности. Повсюду жизнь била ключом, люди брали от нее, что могли, несмотря на то, что о постоянной угрозе нового нападения напоминали мелькающие в толпе молодые солдаты с винтовками.

На вечерних прогулках я пристрастилась заглядывать в чужие окна. К моему удивлению, парижане не особо пекутся о приватности и не всегда задергивают на ночь шторы, по крайней мере, летом — видно не хотят в жару упустить ни малейшего дуновения ветерка. Стоит вытянуть шею, и многое можно увидеть — в основном, правда, голых парижан всех возможных форм и размеров, которые без тени стыда ходят взад-вперед по квартире.

Обнаженным телом здесь никого не удивишь, и знаменитые нудистские пляжи на юге Франции — очередное тому доказательство. Но не получается съездить на пляж в Сан-Тропе — не беда. Каждое лето пляж сам едет в Париж — в середине июля сюда завозят пять тысяч тонн песка и насыпают два пляжа вдоль Сены.

Мы с Сабриной видели, как на искусственных пляжах среди бела дня раскинулись нагие загорающие — ну просто Сан-Тропе какой-то. И отнюдь не одни только уверенные в своей привлекательности красивые двадцатилетние.

И женщины в возрасте, и младенцы ловили свою порцию солнечных лучей. Похоже, каждый был готов выставить себя напоказ на берегах Сены. Никто — ни мужчины, ни женщины — не стыдились своей наготы. После американской одержимости молодостью и красотой это было глотком свежего воздуха.

Здесь пожилая женщина не заложник своего возраста — в отличие от Америки, где солидные лета означают увольнение и забвение. Нежась в шезлонгах на песке, эти царственные тигрицы втирают крем от загара в лицо, грудь и ниже до самой талии, а затем, закрыв глаза, нежатся в солнечных лучах.

«Так держать, друзья! — молча приветствовала я их, проходя мимо, сама слишком стыдливая и беспокойная, чтобы лежать на солнце рядом с ними. — Сил и солнечных лучей всем вам!»

Я люблю танцевать, и, возвращаясь каждый вечер с прогулки по острову Сен-Луи, я с наслаждением заворачивала на пляжи, где под светом парижской луны местные группы играют рок-н-ролл. Во время долгих веселых прогулок из одного конца Парижа в другой мы чувствовали себя гостями огромных вечеринок. Ноги сами пускались в пляс, мы переходили от одного оркестра к другому, и музыка согревала наши души.

Эти непременные летние вечеринки очень помогли нам, — ведь друзьями мы — если не считать Жан-Люка — еще не обзавелись, и посему впору было начать жалеть себя. Мы были временными постояльцами в очаровавшем нас Париже, но, по правде говоря, я еще не была готова к новым встречам. Так что мы просто наслаждались обществом друг друга.

Засыпая после очередной долгой ночной прогулки, я думала о том, что посреди всей этой красоты я все никак не могла найти себе места. Переезд в новую страну помогает изменить обстановку, но внутри ничего не меняется — тридцать два года в браке не так просто стереть.

Я бы хотела забыть и жить дальше, но меня снова и снова настигали воспоминания о былых семейных поездках, рождественских праздниках, днях рождения, и прочем, и перед ними я была бессильна. Призраки прошлого преследовали меня повсюду, но куда хуже были те чувства, что они с собой приносили. От них не сбежать.

Более всего меня терзало сомнение в правильности моего решения сняться с насиженного места и переехать в другую страну. Да, мне здесь нравилось, да, я оторвалась от прошлого. «Но смогу ли я построить здесь полноценную жизнь? — недоумевала я. — Одна, без корней и близких?» Меня ничто не удерживало, мне нечего было терять, так что я уже была совсем не такой, как когда-то.

Я вольна стать, кем захочу. Никаких знакомых, никаких обязательств. Только старые иллюзии тянули назад, и мне предстояло трудное, мучительное избавление от них. Они вечным двигателем толкали меня вперед.

Чтобы развязаться с этим отжившим мировоззрением, приходилось снова и снова останавливаться, прислушиваться к своему телу, настраиваться на сегодняшние чувства и желания. Выбирала ли я, что съесть на обед, куда пойти погулять, какое платье купить (особенно отвечающее жестким требованиям парижской моды), я, к своему удивлению, часто совершенно искренне не могла ни на чем остановиться. Взвешенные решения стали непозволительной роскошью, равно как и порыв следовать первому побуждению.

Каждый вечер Сабрина готовила ужин, и это стало первым якорем нашей парижской жизни. Утренние походы по лавкам улиц Клер и Гренель, покупка свежих продуктов к ужину превратились в центральное событие каждого дня и важным ритуалом, который помогал чувствовать себя не просто постояльцами. И с каждым новым визитом в лавки мы все лучше узнавали продавцов и заводили с ними дружбу.

По крайней мере, с некоторыми из них. Юноша из зеленной лавки с улицы Гренель влюбился в Сабрину, и стоило ей зайти, дарил то яблочко, то сливы, то редис. Подарки становились все весомее, и вот она уже тащит домой целую сумку фруктов или овощей. Наконец дошло до того, что Сабрина не решалась заходить в лавку. Я посоветовала ей расслабиться и наслаждаться вниманием. Кто как, а я ценю щедрые подарки.

А вот булочницы через дорогу, казалось, не узнают меня, хотя я заходила к ним каждое утро — как часы. Зато были неизменно приветливы и утренними пташками щебетали: «Бонжур, мадам», так что к ним приятно было заглянуть.

Соседний сыродел не в пример им пугал своей грубостью и раздражительностью. Но без него было никак — его сырная лавка была не только лучшей, но и ближайшей. Всякий раз, когда мы заходили, он сперва будто не замечал нас, потом рявкал: «Что вам угодно?», и нетерпеливо дергал плечами, словно отвлекаем его от срочных дел. Мы для него всегда были копушами. Стоило попытаться расспросить его о сортах сыра, как он резко отмахивался, и поэтому мы просто указывали на первый понравившийся сыр и скрещивали пальцы в надежде на правильный выбор. С сыром всегда так — не знаешь, на что нарвешься. Но нам неизменно везло.

Как-то я на голубом глазу спросила его:

— Это какой сыр? — и указала пальцем на что-то очень привлекательное. Он огрызнулся:

— Мадам, вы что, не видите, написано же — «Козий».

Он был так груб, что я заподозрила его в особой нелюбви именно к американцам. Но вскоре убедилась, что он равно скверно обращается с французскими покупателями и поняла, что он просто-напросто мизантроп, и его поведение не стоит принимать на свой счет. Так что мы прозвали его Сырной вонючкой — как персонажа любимых детских книжек Сони и Сабрины. И с тех пор в ответ на его хамство и повышенный тон только сдавленно хихикали. Он стал мне постоянным напоминанием того, что в парижских магазинчиках никогда не угадаешь, как тебя обслужат. Невзлюбил тебя хозяин — считай, не повезло.

Пусть я ему не нравилась, но мне нравился его сыр, и поэтому я пересиливала себя и ходила в его лавку по нескольку раз на неделе. Оно того стоило! Берешь классику, как здесь называют багет, свеженькое зеленое яблочко от Сабрининого воздыхателя, туда же сырок от хама — и ты в раю. Да-да я не преувеличиваю.

Кулинарные таланты Сабрины превращали каждый ужин в пир. Дочь стояла у плиты, я убирала за ней. Она была такой неаккуратной стряпухой, что моя работа была, пожалуй, ничуть не легче, чем ее. Этим вечерние блюда венчали день. Они помогали нам почувствовать себя дома и успокаивали наши ранимые мятущиеся души. Готовя ужин мы постоянно ругались, не только потому что среди наших предков были румыны, но и потому, что впервые за семь лет мать и дочь жили вместе. Однако стоило нам сесть за стол, как начинались шутки, объятия, бокалы с красным вином или минералкой поднимались за наше приключение. Зла друг на друга мы никогда нет держали.

Однажды на лестничной площадке мы столкнулись с Жан-Люком. Слышит ли он наши ссоры? Конечно, слышит, а вы меня? Мы ответили, что слышим, и все трое в один голос рассмеялись. Жизнь в этом доме была похожа на жизнь в странной коммуне. На седьмом этаже жила мать Жан-Люка которая несколько раз в неделю, опираясь на палку, ковыляла за покупками. На третьем жила ее сестра, но нас с ней не познакомили. Мы никогда ее не видели, а вот с ее мужем встречались — он распоряжался ремонтом дома. Над нами жила многодетная семья из Ирана, ее постоянно навещали бесчисленные дядюшки и тетушки, они праздновали то одно, то другое — судя по едва ли не еженощному хоровому пению и прихлопам в ладоши у нас над головой.

Под нами жила грустная одинокая женщина лет пятидесяти, она время от времени звонила нам в дверь и жаловалась, что мы ее заливаем. Я сообщила об этом Жан-Люку, а он посоветовал не обращать внимания— она пятнадцать лет живет в доме и все пятнадцать лет жалуется, но протечек ни разу не было. Ее соседкой была вдова из Принстона с пятью дочерьми, она переехала в Париж, находясь примерно в том же расположении духа, что и мы, ей хотелось оправиться от тяжкой утраты и отвлечься от мыслей о прошлом.

И конечно, были еще консьержка с мужем. Я узнала, что они из Португалии и в конце года попросят расчет.

Постепенно к нам привыкли, и приветствия соседей, когда мы сталкивались на нижнем этаже, становились все теплее. Лифт наш был такой крошечный, что если мы входили в подъезд одновременно с кем-то, то затевали игру «Кто сегодня на лифте?» Я всегда предпочитала подниматься пешком, но иногда меня так и подмывало сказать:

— Сегодня моя очередь.

Ясное дело, я не поддавалась соблазну. Это было бы чересчур по-американски. Просто, идя по лестнице, я представляла, как сгорают калории, которые подло прокрались в мой организм вслед за сырами и круассанами, как я с каждым шагом все ближе к идеалу упругих ягодиц.

Я не могла не видеть, до какой степени повседневность овладела моим вниманием — что мне совершенно не свойственно. Большую часть своей жизни я была сосредоточена на духовном, незримом, и меня гораздо меньше занимала реальность тварного мира. Теперь я пронимала, что так было оттого, что мое существование в физическом мире было слишком предсказуемо и стабильно. Меня всегда окружали большая семья и старые друзья. Я много лет жила в знакомом городе, в знакомом окружении. Все это я воспринимала как данность. Сейчас, в новом городе, без знакомых, я осознала, как важно иметь в жизни подобные якоря.

Здесь проснулся, помедитировал, сбегал за продуктами, приготовил, постирал, поработал, прогулялся, лег спать. Вот и день прошел. Даже стирка требовала полного внимания. Кстати, о стирке. Французские сушилки коварны. Белья в них влезает мало, и весь процесс растягивается часа на три! Просто не верится, что сушка может занимать столько времени. Но даже после этого белье все равно сырое. И оно никогда — слышите, никогда — не будет сухим, потому что сушилка не оборудована вентиляцией. Впрочем, есть и хорошая новость. В Париже все ваши вещи должны быть тщательно выглажены — не только рубашки, штаны и шорты, но также кухонные и банные полотенца, простыни, наволочки, и даже нижнее белье. Так вот, сырой воздух прачечных идеально разглаживает складки. Вот бы и моя жизнь так — об этом я мечтала всякий раз, как раскладывала гладильную доску и доставала из корзины сырые вещи.

Возвращение к простым заботам приносило своеобразное умиротворение. Коль скоро эти простые дела требуют определенных усилий, полезно обратится к ним, чтобы начать жить настоящим. Любое занятие требует сил и времени и не дает безоглядно нестись вперед. Рутина не очень-то вдохновляет, но позволяет теснее почувствовать жизнь, что само по себе уже откровение.

Наши поступки, наши встречи не случайны. Приноравливаясь к новой культуре, новому языку, новым условиям жизни — хотя бы к той же стирке — мы постигали нелегкую науку жить настоящим. По большей части мы могли только сосредоточиться на сегодняшнем дне, оставляя завтрашнему позаботиться о себе. Интерес к насущным каждодневным нуждам пробуждал интерес к насущному во мне. Полные событиями дни сменялись рутиной, и постепенно начали рушиться стены психологической тюрьмы, в которую заточило меня замужество. Ни одна из моих прежних ролей более не годилась. «Сиделка», «домработница», «решатель проблем», «спасительница», «жертвенная женщина», «опекунша», «мотиватор», «гиперответственный трудоголик» и, стыдно признаться, «агрессор», каким я была в браке — все эти роли в новой ситуации оказались отыгранными. Устаревшая шелуха моих личностей постепенно осыпалась с меня, как старая штукатурка, которую мешками вывозят во время ремонта.

А еще я поняла, что многие из этих отживших моделей поведения и персонажей возникли отнюдь не благодаря замужеству. Они сформировались еще в детстве и были частью багажа, который я перетащила в мой брак.

Эти стороны моей личности, которые когда-то были мне отчаянно нужны чтобы выжить — в большой семье, в католической школе — давно потеряли свою актуальность и теперь стали моей душной тюрьмой.

Еще до моего первого похода по Камино де Сантьяго я принялась подпиливать невидимые решетки этого узилища. В Париже я наконец впервые ощутила вкус свободы.

О моем переезде в Париж узнала «подруга» из Фейсбука. Лично мы с ней никогда не встречались. В своем возбужденном послании она настаивала, чтобы я немедленно записалась к потрясающе одаренному (это ее слова) парикмахеру, который предлагает нечто необыкновенное — стрижку «Энергетик». По ее уверениям, это что-то такое потрясающее, оно исцелит мою жизнь. Ну разве можно было отказаться от такого предложения?

В назначенный день я пришла в крошечный салон. Меня проводили в зальчик и попросили присесть подождать. Через десять минут появился сам месье Стригаль, французик невысокого росточка. Он пропустил непременное «Бонжур, мадам» и сразу перешел к делу. Нацепив очки, стал пристально разглядывать мои длинные волосы до плеч, словно я кукла. Подхватывал их, взвешивал на руке, подносил к глазам, будто оценивал их стоимость, и при этом не переставая качал головой и хмыкал, едва ли воспринимая меня как живого человека.

Время шло. Я даже дышать боялась.

Наконец он засопел, удрученно вздохнул и отступил назад, будто собираясь с силами перед тем, как сообщить плохую новость.

— Мада-ам, — сказал он по-английски с сильным акцентом, — по печальному виду ваших волос я смею предположить, что вы пережили глубокую тра-авму.

Я чуть не разрыдалась, услыхав столь очевидное доказательства страданий моей души и кивнула в знак согласия. «Наконец-то нашелся тот, кто меня понимает!» — подумала я.

Он же продолжал:

— Я исцелю эту стра-ашную рану и избавлю вас от этого ужа-асного прошлого. С такой пло-о-хой энергией ваших волос жить невозможно. Вам всегда будет пло-охо.

Устрашенная тяжестью диагноза, благодарная за то, что он «постиг» мои переживания, я с готовностью согласилась с ним и сказала: «Работайте», даже не подозревая, на что согласилась, ради снятия «пло-о-хой» энергии.

Он укутал меня покрывалом. Вытащил длинную бритву из ящика бюро, взял ее в левую руку, а правой цапнул прядь моих волос. Я и глазом не успела моргнуть, как он срезал волосы чуть ли не до основания. От ужаса у меня перехватило дыхание.

Он ободряюще похлопал меня по плечу:

— Готово!

На его лице появилась самодовольная улыбка.

— Сейчас пло-о-хая э-энергия ушла-а.

И еще одну прядь долой. Я сидела ни жива не мертва от ужаса, не верила своим глазам но не могла слова сказать против. Впрочем, все равно было слишком поздно. Он продолжал увлеченно резать и кромсать мои волосы, не замечая, что у меня по лицу, а может, и по всей голове текут струйки крови. В пять минут мои волосы лежали на полу, а он с довольной улыбкой взирал на содеянное, будто только что спас мне жизнь.

Вслух похвалив себя за очередную успешную миссию спасения, он повернул мое кресло от зеркала к себе и уверенно произнес: «Теперь у вас все будет хоро-ошо». С этими словами он ловко крутанулся на одной ноге и пошел из зальчика. У самого выхода вновь повернулся и отвесил последний театральный поклон.

Выходя, он передал меня в руки подоспевшей помощнице, она подошла ко мне с таким лицом, будто я умалишенная после шоковой терапии и со мной следует обращаться крайне бережно. И правда — от случившегося впору было спятить. Дама осторожно повела меня к раковине, усадила к ней и все нашептывала по-французски, как мне повезло, что «месье» принял меня сразу — обычно к нему записываются за два года. Затем она втерла немного ароматного шампуня в мои волосы, — вернее, в то немногое, что от них осталось — выводя меня из ступора приговаривая, что хороший массаж полностью устраняет все негативные вибрации. Затем она окатила голову холодной водой и насухо вытерла. Закончив с этим, она отбросила полотенце и расчесала мои ощипанные кустики, утверждая, что без сушки головы или «очистки», как ее называют во Франции, вполне можно обойтись, тем более что волос на голове мало и они высохнут через пару минут. «Да чтоб тебя!» — думала я, еле сдерживая рыдания. А какой смысл плакать?

Затем она пошла за моей одеждой, и через минуту вернулась с пальто и чеком на двести евро за профессиональное оскальпирование. И сказала, что мне нужен профессиональный шампунь — именно такой, которым она только что мыла после «стрижки наголо» — для снятия остатков негативной энергии и сожжения последних мостов, которые могли связывать меня с прошлым. Прежде чем я успела что-либо возразить, она проворно опустила шампунь в мешочек который и протянула мне, попросив доплатить еще сорок евро.

Я была не в себе и заплатила. Едва я отдала деньги, как возник месье Стригаль собственной персоной — на случай, если я пожелаю еще раз поблагодарить его перед уходом. Будучи человеком не только огорошенным но и вежливым, я сказала: «Спасибо». Я шла по улице в смятении чувств, мне хотелось верить — я пыталась убедить себя — что все происшедшее к лучшему. Потом увидела свое отражение в витрине. Реальность как обухом по голове ударила. Я была похожа на стриженную пуделиху.

Понимая, что ничего исправить нельзя, я шла и все думала: а вдруг месье Стригаль причинил мне новую боль специально, чтобы она вытеснила старую? Всякий раз, когда видела свое отражение в витринах, я чуть не плакала. Шла, и меня не покидала надежда, что мои волосы чудесным образом отрастут, твердила себе, что нужно успокоиться, что ничего страшного не произошло…

Мы с Сабриной договорилась встретиться после парикмахерской на улице Клер. Она увидела меня, и глаза ее стали огромными, как плошки.

— Да что же я с собой сделала? — залилась я так долго сдерживаемыми слезами. — Как могла позволить этому случиться?

Сабрина попыталась меня утешить:

— Все вовсе не так плохо. Как знать, мама? Вдруг это именно то, что тебе было нужно, чтобы двигаться дальше?

Успокоившись, я показала ей шампунь, и мы весело рассмеялись.

Поклявшись, что это поражение пойдет мне на пользу, я решила не таить обиду. Напротив, я поверила, что мне повезло — срезанные волосы не содержали ничего кроме негативных вибраций и боли. Впрочем, закралась подлая мыслишка: вдруг в остатках моих волос живут те же негативная энергия и боль, что и в срезанных прядях?

Я извлекла два важных урока. Во-первых, боль прошлого так просто не вылечить. И, во-вторых, я никому не позволю себя оболванить как в прямом, так и в переносном смысле.

Гуляя по Парижу, я нередко видела, как пылко влюбленные посередине улицы или моста через Сену обнимаются, осыпают друг друга безумными поцелуями, в своем восторге забывая обо всем на свете. Я испытывала укол ревности, что все это не со мной.

Я чувствовала себя вуайеристкой — грезила о подобных объятиях, но боялась, что мое время прошло. Бывали дни, когда меня захлестывало чувство, что жизнь прожита напрасно, слишком много лет прошло в злополучном браке, уже поздно, я слишком стара для серьезной и нежной любви, для отношений, которых мне так не хватало, и осознавала, что их у меня толком никогда и не было.

Битвы между разумом и сердцем порой протекали неприглядно. Были дни, когда я искренне верила, что никогда вновь не полюблю. И тогда Вселенная неизменно нашептывала: «Пора уже влюбиться в себя, Соня».

Сабрина боролась с теми же страхами и проблемами, что и я. Мы поочередно вываливали их друг на друга за обеденным столом и за утренним кофе. Наши беды боролись за звание наигоршей. Для борьбы с нашими страхами и внутренней пустотой мы прописали себе повышенную дозу позитивных монологов, ежедневный прием помощи друг от друга, молитвы, обязательную порцию ежедневной красоты окружающего мира, вкусные блюда, бокал шампанского от случая к случаю и — не поверите — поход по магазинам!

Не было дня, чтобы мы не летели на зов умопомрачительных парижских бутиков как мухи на мед. Мы примеряли невероятные платья и туфли, и некоторые экземпляры были такими вычурными, что мы в голос потешались над их экстравагантностью. Этот бал-маскарад стал нашей любимой летней игрой, и мы бессовестно заходили в приглянувшиеся магазины и примеряли все, что нам нравилось, но было совершенно, совершенно недоступно.

Более других распалял нашу жажду роскоши проспект Монтень, где магазины всех известных модных домов очень кстати шли один за другим: «Шанель», «Дольче и Габбана», «Дом Диор», «Ив Сен-Лоран», «Нина Риччи», «Прада», «Живанши», «Маноло Бланик» и так далее. Дизайнерских бутиков здесь было столько, что глаза разбегались. Мы с головой погружались в модные авантюры.

Стоило нам войти в очередной гламурный модный дом, как мы с порога принимались нахваливать магазин, беззастенчиво восхищаться выставленными вещами, трещать, как мы очень-преочень влюбились прямо во все — и в платья, и в персонал. А потом просили у суровых консультанток примерить одежду.

Система работала без сбоев. Маски высокомерия летели на пол, и нас начинали обхаживать со всех сторон. Мы как дети перед маскарадом просили примерить и то и другое, и еще вон ту корону, пожалуйста. Повизгивая от восторга, примеряли пеньюары, платья, туфли, шляпы, солнечные очки а то и совершенно безумные наряды. Мы не могли остановиться. Наше веселье было заразительно, и чем больше оно разгоралось, тем сильнее им заражался персонал. Скоро к нам выплывали консультантки с шампанским, эспрессо или минеральной водой — только бы поглазеть на нас.

И вот что интересно: большинство сотрудниц этих бутиков носили белые рубашки с пуговицами и черные блейзеры. Я сказала, что у меня тоже есть такой наряд, но мне в нем неудобно и поэтому я его не надеваю. Они удивлялись:

— Да как же без белой рубашки! — И в один голос уверяли, что это последний писк парижской моды. Я обещала, что попробую еще раз. Все прекрасно понимали, что мы ничего не собираемся покупать в их дорогих бутиках, но все же учили нас парижскому шику, что было частью их работы.

Вскоре, к нашему величайшему удивлению, магазинные девицы стали завлекать нас в свои закрытые шоурумы, куда допускаются только самые состоятельные клиенты, где предлагали нам возмутительно дорогой товар. В некоторых бутиках мы дурачились вместе с сотрудниками — фотографировали друг друга, делали селфи, наряжались и расхаживали будто на подиуме — что не стоило нам ни гроша. Мы были пьяны от веселья.

Мы никогда не ходили в эти магазины в горячую пору, например, по субботам, так как знали, что персонал крутится ради комиссионных, и мы будем лишней обузой. Нет, мы ходили утром в будни, когда в магазинах пусто и мертво, покупателей не видно, и сотрудники подпирают стены, зевают и имеют бесконечно усталый вид. И тут появлялись мы!

Это было восхитительное лекарство от хандры, без побочных эффектов — бесплатно же. Мы оставляли кредитки дома, чтобы соблазн спонтанных покупок не мог одержать верх над здравым смыслом.

Хотя мы никогда ничего не покупали, нас стали приглашать на вечеринки для избранных. И пусть эти приглашения были лестны, мы ни разу ими не воспользовались. Нам вполне хватало развлечений. А вечеринки — вряд ли они будут такими веселыми, ведь богатеи — народ наверняка высокомерный и недоступный. Этим официальным мероприятиям мы предпочли наши костюмированные балы для узкого круга. Как-то во время одного из таких легендарных набегов наша новая приятельница Сара сказала нам, что многие меряют вещи, но не покупают, потому что французам их товар не по карману. По ее словам, одежду, обувь и аксессуары в их бутиках покупают в основном богатые арабы и русские, а остальные ведут себя точно так же, как и мы, только меньше веселятся и в их поведении меньше непосредственности. Она сказала, что ей пришлась по сердцу наша американская беззастенчивость, и спрашивала, из каких мы краев — из Нью-Йорка или Лос-Анджелеса — потому что именно туда она хочет как-нибудь слетать.

Мы рассмеялись и вздохнули с облегчением. В конце концов, гуляя по бутикам для развлечения, мы не могли знать наверняка, не переступаем ли границ приличия. Даже странно, что столько продавщиц с радостью поддержали нашу игру.

Мы радовались не столько изысканным нарядам, сколько самой атмосфере бала-маскарада, которая поднимала настроение и помогала не забывать, кто я на самом деле. После развода мне не слишком часто удавалось посмеяться и подурачиться, и такие моменты приносили радость.

Увы, развод подорвал мою веру в собственные силы и породил чувство глубокого стыда. Я знала, что это только еще одна грань глубокого исцеления, и душа была готова преодолеть ее, но стыд нелегко одолеть — я не сомневалась, что вступила на путь души, что пустилась в приключения, но этого всего мало, чтобы унять внутреннюю боль.

Примерка роскошных нарядов была праздником женственности, и она же унимала внутренние терзания. Одежда была лишь предлогом для более глубокого освобождения наших душ. Не одежду мы искали. Искали праздника.

Сабрина была идеальной спутницей в этих походах. Она бестрепетно примеряла платья за двадцать тысяч долларов, и форсила в них по магазину, смеялась и сияла от восторга.

— А что здесь такого? — спрашивала она, и персонал был с ней полностью согласен. — Платья надо носить, негоже им болтаться на вешалке.

Для моей надломленной и разбитой женственности она сделала больше любого актера на этих утренниках.

Наряжаясь в шикарные платья, я отгоняла тоску и снова чувствовала себя прекрасной и душой, и телом.

Эти модные забавы помогали заполнить ту эмоциональную пустоту, которая образовалась в каждой из нас после разрыва. Большую часть своей взрослой жизни обе посвятили серьезным отношениям, поэтому одиночество давалось нелегко. Оставшись одна, я поняла, как глубоко, еще с малых лет, укоренилось во мне предвкушение романа.

И еще я поняла, как сильно боюсь презрительных взглядов (в первую очередь своих): мол, у нее нет мужчины — неполноценная, ненормальная, отщепенка. Мне никогда не приходило в голову, что для самоуважения нужен мужчина. С другой стороны, как я могла знать наверняка, если с шестнадцати лет возле меня всегда были мужчины?

В глубине души я понимала, что раз и навсегда должна забыть об этих патриархальных предрассудках. И если мне как женщине суждено испытать по-настоящему длительный период эмоциональной свободы, счастья и покоя, то надлежит погрузиться в самые глубины моего существа, где таится любовь к себе, для которой отношения с мужчинами — лишь необязательный довесок. Мне отчаянно хотелось поскорее добраться туда. Увы, несмотря на мои старания, быстрее не получалось. Следовало научиться терпению, преодолевая эти застарелые, изнурительные, губительные для души слои в поисках любви к себе.

Я слышала, что многие парижане уезжают в отпуск в августе, но представить не могла, что город буквально обезлюдеет. В отличие от главных туристических центров притяжения, которые открыты в любое время дня и ночи, обычные парижские магазины отключают свет и вешают на дверях табличку «Отпуск» — то есть «До встречи в сентябре». Так поступили и все наши любимые кафе и магазины, и навалилось абсурдное чувство — нас бросили.

Но мы, во-первых, решили, что эти мертвые дни не должны пропасть зря, тем более что в июле в Париже от туристов не продохнуть — просто нашествие какое-то. Есть горожане, которые любят августовский Париж, и я их понимаю. Стоит прекрасная погода, и когда улицы пустеют от толп, чувствуешь себя полновластным хозяином города.

Но атмосфера города-призрака застала нас врасплох и нам это не понравилась.

Мы решили съездить во Флоренцию и начали срочно искать гостиницу. Как только нам улыбнулась удача, мы упаковали чемоданы.

Перелет стоил нам часа времени и ста евро. То, что мы без проблем оказались в другой европейской стране, было засчитано Франции в плюс.

Смена места и итальянские нравы пришлись нам по сердцу. Мы набросились на огромные тарелки превосходной домашней пасты, литрами хлестали итальянское эспрессо и кьянти и посетили все легендарные музеи в городе, в том числе галерею Уффици, где хранится волшебная коллекция старых мастеров — Боттичелли, Фра Анджелико, Леонардо да Винчи[12] и сотен других, а также галерею Академии, где застыли в онемении перед божественным Давидом Микеланджело.

Мы гуляли по извилистым улочкам и набережным, снова и снова возвращались к величественному, невероятному собору Санта-Мария-дель-Фьоре, удивляясь, как гении Возрождения смогли создавать подобные шедевры живописи и архитектуры без доступных нам сегодня возможностей.

Искусство, еда, кафе — все так воодушевляло, что, несмотря на огромные толпы (неужели в августе Париж со всей остальной Европой впридачу едут сюда?), это были сказочные десять дней отдыха.

Я понимала, почему мне было так важно выбраться из Парижа. Я будто без памяти влюбилась в грустного симпатичного юношу, к тому же отменного кулинара. Это не я придумала, а моя подруга Анита. Пока я была очарована и очень занята, мне было полезно отвлечься от попыток разобраться в непростой и во многом требовательной стране и просто отвлечься на какое-то время. Может быть, и парижане тоже так думают? Как знать…

Впрочем, пока мы наслаждались поездкой во Флоренцию, на Европу обрушились тревожные события, которые было тяжело наблюдать и осознавать. Миллионы жителей стран Ближнего Востока, особенно Сирии, с риском для жизни бежали от ужасов гражданской войны и экспансии Исламского государства[13], платили огромные деньги, чтобы нелегально переправиться в Европу на перегруженных утлых суденышках.

Это великое переселение народов, коснувшееся и нашего нового дома, было устрашающим. Америка видела все это на экранах телевизоров, но им было легко остаться равнодушными или переключиться на другой канал, потому что все происходило где-то там, далеко. А мы здесь, в Европе, не могли остаться равнодушными, потому что события разворачивались прямо у нас под носом. Эта иммиграционная катастрофа была главной темой новостных заголовков и бесед по всей Европе. Не было дня, чтобы в новостях не сообщалось, что мужчины, женщины, дети — целые семьи тонут в Средиземном море. Это была такая трагедия, что только самые толстокожие могли остаться равнодушными.

Наверное, во искупление грехов прошлого, Германия заняла твердую позицию и открыла свои границы, приняв сколь возможно много иммигрантов, и после этого поступка немцев более миллиона беженцев растеклись по всем странам Европы.

Некоторые государства не выказали немецкого гостеприимства, хотя странно было не проявить себя столь же человечно в подобной ситуации, тем более что это был самый массовый исход беженцев со времен Второй мировой войны. Но не все было так просто. Многие боялись, что вместе с беженцами из Сирии на территорию Европы проникнут исламские радикалы и организуют теракты против невинных, ни о чем не подозревающих европейцев. Элементарная застарелая ксенофобия тоже подняла голову. Некоторые страны недвусмысленно и враждебно заявили, что не желают проникновения чужаков в их культуру.

Но не все было так плохо. Миллионы великодушных европейцев распахнули свои сердца и двери перед беженцами и наглядно доказали силу любви. Они выстраивались вдоль дорог, протягивая одежду, обувь, еду, питье волнам изнемогающих от зноя иммигрантов, которые текли и текли многие километры, надеясь пробиться в Германию или другие страны. Здесь, в Европе, мы воочию увидели светлую и темную стороны человеческой природы — одни были готовы помогать и исцелять, других страх заставил ожесточить сердца.

Беженцы жили на улицах целыми семьями — с младенцами и малыми детьми — все ютились на куске картона с маленькой табличкой над головой: «Беженцы» или «Помогите семье из Сирии» на французском, английском и арабском языках.

Когда мы вернулись в Париж, то были просто убиты бедственным положением и страданиями этих людей. Их много теснилось на улице Гренель и у Военной школы — буквально в паре шагов от нашего дома.

Мы с Сабриной не знали, за что хвататься. Сходили в магазин спортивных товаров «Декатлон», купили маленькие и легкие спальные мешки и раздали нуждающимся. Накупили сэндвичей и бутылок воды и тоже раздали. Конечно, по сравнению с масштабами бедствия все это капля в море. Но все же лучше, чем просто проходить мимо или откупаться милостыней (ее мы, кстати, тоже подавали).

Обзвонили несколько благотворительных организаций и предложили помощь, но потребовалось непременное наличие свободного времени, а у нас его из-за нашего графика работы как раз и не было. Поэтому мы продолжали раздавать спальные мешки, еду и деньги людям на улицах и жертвовали организациям, которые действительно могли помочь.

Иммиграционный кризис этого лета пулей прошил мне сердце. Разум отказывался представить, что под раскаленным небом Европы неумолимо движется поток людей, которые ищут безопасности, но в которых порой видят лишь скотов.

Впрочем, проще всего было найти тех, на кого можно бы полностью переложить вину за творящийся вокруг ужас. Но это было бы неправильно. Я понимала, что часть вины за то, что проблема никак не решается, лежит и на мне — до тех пор, пока я не начну действовать, чтобы как-то ее решить. Ибо кризис был и не мог рассосаться сам собой.

Во мне с новой силой вспыхнуло желание встряхнуться и полюбить ближнего своего глубже, щедрее, безудержнее, чем когда-либо. Как я могла призывать к миру и тут же таить гнев и горечь в сердце? Вроде бы следовало развести одно с другим, но я не могла. Я нутром чуяла, что до сих пор во мне таится негатив, и негатив окружающего мира с ним заодно, хотя я не всегда могу различить линии, которые соединяют одну точку с другой.

Ради содействия миру во всем мире и устранению причины ужасов, которым я была свидетелем, мне пришлось признать, что в возрастании ненависти и равнодушия есть и моя лепта. Мне следовало очистить все закоулки моего сердца — в которых все еще таятся гнев и боль, равнодушие к ближнему, нежелание проявить сострадание, лицемерное возмущение, необоснованные упреки, неуместная субъективность в оценках или наслаждение жалостью к себе… Ведь такой и была моя прошлая жизнь.

Я знала, что не стоит надеяться на чудо, что такие завышенные ожидания только притягивают неудачи, но хорошо знала, что сердцем и душой хочу избавиться от всего этого. Я хотела стать истинно просветленным, великодушным человеком, чтобы помогать и наставлять других на истинный путь.

День за днем глядя, как все больше и больше отчаявшихся людей бегут с Ближнего Востока в поисках относительной безопасности, я размышляла: что если это и есть тот самый долг души, который сегодня должно принять на себя человечество? Сердце звало. И я готова была идти на его зов.

В сентябре Париж начал оживать. Парижане понемногу возвращались в город, снова вспыхивал свет, снова распахивались двери ресторанов и магазинов. Отпускники здорово загорели (у них что, кремов от загара нет?), отдохнули и были готовы к очередной битве за жизнь.

Школьники вернулись за парты, и я тоже была готова пойти учиться. Решила записаться на занятия боксом и йогой. Долгие прогулки не помогали — в августе я съела столько пасты и мороженого, что едва влезала в одежду, и поняла: пора снова войти en forme[14] как говорят французы.

Первым делом я отправилась на поиски студии йоги. К моему вящему восторгу нашла ее в пяти минут ходьбы от дома. Поте всех направлений и уровней там учили круглые сутки шесть дней в неделю. Идеально. А коль скоро занятия проходили на французском языке, это были еще и языковые курсы — надо же понимать, чего хочет инструктор.

Владел студией дружелюбный американец Оливер, который много лет назад покинул Штаты ради Франции, и меня приняли без вопросов. Его воодушевление и мой энтузиазм обеспечили неограниченный месячный абонемент. Коль скоро я намеревалась являться туда ни свет ни заря, сделка вышла выгодной.

Порывшись в гардеробе, я откопала одежду для йоги, коврик и на следующее утро в семь была готова начать. Когда-то мне хорошо давалась йога, но потом я бросила, так что теперь не долго думая, начала возвращение со среднего уровня.

Когда утром вошла в маленький зальчик, я ожидала услышать бодрую музычку и увидеть улыбчивого, приветливого, увлеченного инструктора, который движется ей в такт. По крайней мере, так заведено в Америке. Но в зале царила гробовая тишина. Чинные французские дамы смотрели строго перед собой, изо всех сил стараясь не встречаться взглядами. С ковриком под мышкой я бродила между одногруппницами, надеясь отыскать свободное местечко, но ни одна из них даже не шелохнулась. Несколько раз я безуспешно пыталась разложить коврик, и, наконец сумела приткнуться только в дальнем углу.

«Ну и намаcте[15] всем вам» — зло подумала я, раздраженная полным отсутствием малейших признаков дружелюбия и тепла.

Через несколько минут в зал вошла мрачная сорокапятилетняя француженка, молча прозвонила в колокольчик, и урок начался. Начались приседания. Я все время толкала соседку — всякий раз, когда пытаясь повторить за инструктором ее движения — и понять ее французский — кстати сказать, позы она меняла довольно резво. Не прошло десяти минут, а я уже пихнула трех учениц, нечаянно заехала в глаз четвертой, пыхтела как паровоз, чтобы не отстать, но инструкторше до меня и дела не было. В общем, я бесила и ее, и дам вокруг.

Было трудно не сбиться с темпа, а понять, что она говорит, еще труднее. Видя мои безуспешные попытки, инструкторша резко остановила урок, подошла вплотную ко мне и без тени улыбки спросила: я вообще занималась когда-нибудь йогой? Услыхав в ответ «да», она вскинула бровь, что очевидно должно было означать: «Так я и поверила». Затем отрезала, что я, мол, дотягиваю лишь до среднего уровня, и мне еще рано заниматься у нее. Похоже, что все в зале были с ней заодно, потому что синхронно вскинули брови, давая понять, что вовсе не рады, что какая-то корова сорвала урок. Затем она предложила досидеть до конца, а в следующий раз начать с моего уровня.

Сгорая от стыда, я сбежала в свой угол и только хотела сесть, как инструкторша гавкнула: «Non! Pas la!» то есть: «Нет, не там», и указала на место у самой двери. «La!» — гаркнула она как сержант-строевик. Я поднялась и нашкодившей первоклассницей покорно поплелась в угол.

«Йога успокаивает, йога успокаивает» — твердила я про себя, сворачивая коврик и пулей вылетая за дверь, в досаде от того, что оплатила месяц таких издевательств. Хотелось уйти и больше не возвращаться. Но не успела я хлопнуть дверью, как ко мне подошла инструктор и сказала по-французски: «Мадам, завтра я жду вас на уроке в восемь. Так будет лучше для вас».

Я ответила:

— Merci, Madame. Á demain, — что означало: «Спасибо, мадам. До завтра». И я знала, что приду.

Я была раздавлена. Но после кофе с молоком в кафе «Клер» за углом встряхнулась и решила, что нельзя быть такой чувствительной, надо дотерпеть хотя бы до конца оплаченного месяца.

Инструктор оказалась права. Я была не особенно хороша ни в беглом французском, ни в йоге. Нельзя было позволить самоуверенности помешать мне снова войти в форму. Стоило в очередной раз напомнить себе, что здесь все иначе, и дело вовсе не во мне. Это не Америка и учат здесь по-другому.

Назавтра я вскочила ни свет ни заря и явилась на десять минут раньше, чтобы занять свободное место на полу. Через минуту зал открыли, я вошла и завладела местом прямо напротив инструктора. Отсюда мне будет проще выполнять ее инструкции и понимать французский. Вскоре в зал зашли еще несколько женщин с ковриками и, как вчера, уселись и хмуро уставились перед собой. Уже не казарма, но еще не церковь. Я решила наблюдать, мотать на ус и надеяться, что сегодня повезет больше.

Инструктор появилась строго вовремя и опять прозвонила в колокольчик. Первые десять минут мы глубоко дышали, плавно растягивались и понемногу переходили к позам. Сегодня было куда легче — народу пришло меньше и у меня было больше простора для движений.

Было нудновато, но для тела хорошо начать день с таких движений и растяжек. Стала еще очевиднее разница между американками и француженками. Американки нередко напоминают игривых щенков, которые скачут, прыгают и шумно возятся. Француженки же больше походили на надменных старых кошек, заносчивых, необщительных и холодных.

Эти утренние занятия не только помогали осваивать французский и йогу, но и дарили возможность наблюдать француженок в обычной жизни. До сих пор мне не доводилось бывать в обществе такого количества местных дам. Надо сказать, мне тогда еще не довелось завести добрых друзей среди французов — если не считать Жан-Люка и персонала кафе «Клер» — и по большей части была либо одна, либо с Сабриной. Так что подобное общество было для меня внове.

Надо сказать, «дружелюбная» йога здесь была не в чести. Ладно бы дамы не улыбались мне, так ведь и друг другу тоже. Похоже, здесь к йоге относились непривычно серьезно.

Впрочем, я не склонна судить людей. В глубине души я надеялась завести здесь новых друзей. А на деле вышло, что знакомствами здесь не разживешься. Ну и ладно.

Поскольку йога не оправдала надежд на новое общение, я решила записаться на кикбоксинг, которым занималась несколько лет назад. Тогда я случайно докикбоксилась до травмы коленной чашечки, но все давно прошло, и я тосковала без радости спорта. Сабрину тоже грела идея кикбоксинга, так как она занималась им много лет назад, еще в Лос-Анджелесе, и тоже скучала без него.

Я полезла в Интернет. Нашла тренажерный зал возле Пале-Рояль, и мы отправились туда. Это было маленькое, но престижное местечко, приветливый сотрудник очень хорошо говорил по-английски. По его словам, здесь учили боксу двух видов — английскому и французскому, и занятия проводили как индивидуальные, так и групповые. Он сказал, что, разумеется, индивидуальные стоят намного дороже, но групповые чуть интенсивнее, так как там делают упор именно на бокс. Он добавил: чтобы записаться в тренажерный зал, надо заплатить членские взносы — неважно, какую программу занятий мы выберем. Я спросила, можно ли прийти на пробный сеанс, а уж потом принять решение, но оказалось, что согласно правилам все равно надо сперва внести деньги.

— Но, — добавил он, — можно для пробы записаться на месяц и, если не понравится, просто не продлевать членство.

Сабрину было не остановить, так что мы согласились. Ей не терпелось приступить к индивидуальным занятиям, и она записалась на завтра. Мне же пришлось подождать, так как индивидуальные занятия моего уровня (который я на сей раз оценила трезво) должны были начаться только через неделю.

Мы вышли оттуда возбужденные. Этот тренажерный зал открылся меньше года назад, в интерьере преобладали дзэн-мотивы, было там и маленькое кафе, в котором ученики собирались после занятий — и это тоже нас очень привлекало. Вдруг мы найдем здесь друзей?

Париж прекрасен, упоителен и бесконечно интересен, но вот вожделенные личные отношения — легкие знакомства в кафе «Клер» и краткие встречи с Жан-Люком не в счет — что-то запаздывали. Вдруг это новое безумное местечко все изменит…

На другой день Сабрина оделась и к шести вечера пулей полетела на урок, а я осталась дома и заработалась чуть дольше обычного. Она вернулась в восемь, и когда я поинтересовалась, как все прошло, она ответила: «Непривычно». Ну а как же иначе? Все теперь по-другому. Когда я спросила, в чем разница, она сказала, что инструктор был серьезным и вовсе не дружелюбным, но сеанс ей понравился, и она считала, что потренировалась что надо.

Я поняла, о чем она и испугалась нового разочарования. Сабрина поспешила заверить, что разочарований не будет и что попробовать стоит.

Назавтра она снова ушла к шести, на сей раз ее ждало групповое занятие. Вернулась в ярости. Я удивилась: что случилось? Оказывается на занятии одна из учениц раз за разом била ее в голову, так что пришлось ударом с ноги утихомирить ее. Выходило, что против всех ожиданий урок был не веселой разминкой, а настоящим боксерским поединком. Сабрина была в этом деле не новичком, так что смогла постоять за себя. Но прежде ее никогда не били в голову.

Сабрина была глубоко разочарована и говорила, что от бокса добра не жди, но интуиция мне подсказывала: нужно просто найти подходящее место. Через несколько дней поисков мне попался другой зал — «Хорошая команда» возле Северного вокзала. Название мне понравилось, и я сразу поняла, что это наш спортзал. Мы отправились туда утром до работы. Добрались до X округа и подошли к роскошному зданию в чисто французском стиле. По бокам от парадной двери стояли красивые полутораметровые фигуры ангелов. Хороший знак.

Войдя внутрь, мы поздоровались с самым очаровательным, забавным англоговорящим коротышкой Реми. Росту в нем было метра полтора. А также с его напарником Жюльеном — не столь искушенном в английском парне под метр девяносто. Мы рассказали о нашем опыте в боксерском клубе «Дзэн», в ответ они разом закатили глаза: «А-а-ах, нет. Э-э-то не для вас».

Ну да. Не для нас. Зато сразу стало ясно, что они — как раз то, что надо. И мы тут же записались. Поначалу занимались отдельно. Сабрина больше тренировалась с Реми, так как его занятия были чуть более интенсивными, со мной же работал Жюльен, который пусть и гонял меня как следует, но не повредил мне ни спину, ни колено, и, конечно, уж не бил в голову.

Занятия с Реми и Жюльеном приносили много радости. Казалось, парни необыкновенно счастливы видеть нас дважды в неделю. На занятиях они интересовались нашей жизнью, закидывали советами, вроде тех, в какие магазины ходить, какой кофе пить. Они проявили интерес к моей работе, достали французские переводы моих книг и все больше вели себя как настоящие друзья. Это был большой прыжок к более личному восприятию Парижа, совершенно новый якорь.

По утрам я по-прежнему занималась «торжественной йогой» — благо, недалеко — и дважды в неделю ходила на бокс.

В прошлом году я пережила период безжалостного избавления от «старой себя». Теперь же — с йогой, с боксом, с новой квартирой — я начала чувствовать, что понемногу вновь собираю себя, как духовно, так и физически.

Благодаря Реми и Жюльену я начала верить в то новое и прекрасное, что ждет меня впереди. Будто понемногу пробуждаюсь от долгого и мучительного сна. Не в чаяниях, не а молитвах — по-настоящему.

К концу октября наша парижская жизнь более или менее устоялась, и в цвете осенних листьев, в тепле бабьего лета все казалось на редкость прекрасным. Но той осенью мне пришлось несколько раз слетать из Парижа в США, где меня ждала насыщенная программа конференций и семинаров. На этих семинарах обе мои дочери были моими ассистентками, поэтому Сабрина тоже вынуждена была паковать чемоданы. Первая наша поездка была в Чикаго. Там мы встретились с Соней — и понеслось.

Завершив последний из запланированных чикагских семинаров — приходилось всякий раз летать в Париж и обратно — я должна была 13 ноября быть в Бостоне, где перед окончательным возвращением в Париж нужно было выступить на конференции. Сабрине ехать не хотелось. Она наконец завела себе в Париже хороших друзей, а день конференции совпал с днем рождения одного из них. Так что она вернулась в Париж, а я поехала в Бостон.

Стоило мне приземлиться и вырулить на арендованной машине на проспект, как пришло срочное сообщение из Парижа от Сабрины — рядом с местом их вечеринки только что произошел еще один теракт. Город оцеплен, все прильнули к телевизорам.

— Мамочка, со мной все хорошо, но это ужасно. Мне очень страшно. Я не могу вернуться в нашу квартиру. Нам запрещено покидать здание.

Страх за Сабрину. Облегчение оттого, что с ней все хорошо. Ужас и боль. Париж снова стал мишенью террористов. Я включила в машине радио, чтобы узнать последние новости, и в прямом эфире развернулся кошмар во всей его полноте. Террористы нанесли удар по стадиону, где в это время проходил футбольный матч, а также по нескольким ресторанам и кафе, — в том числе и по «Хорошей команде». При этом названии я помертвела. Я расслышала только его, но пропустила слово «ресторан», и никак не могла понять, зачем террористы атаковали мой тренажерный зал. Я боялась за Жюльена и Реми.

Через полчаса перезвонила Сабрина. Она говорила шепотом, и я чувствовала, что она на грани. По ее словам, парижанам запрещено выходить на улицу до окончания полицейской операции. Она оказалась в одной ловушке с чужими и просто хотела домой. Я лучше нее знала, что происходит, так как она боялась долго говорить по телефону, опасаясь, что аккумулятор сядет, а подзарядиться было негде. Она не могла в полной мере следить за телевизионными новостями, но увиденного ей было более чем достаточно. Я не сообщала ей подробности того, что слышала сама, так как не хотела пугать ее еще больше.

Оказалось, что дело не ограничилось нападениями на кафе и рестораны. Несколько вооруженных террористов захватили ночной клуб «Батаклан», где шел концерт при полном зале, и учинили там настоящую резню.

Я вела машину и вслух благодарила Бога за то, что Сабрина в безопасности. Разум отказывался принять происходящее. Террор еще никогда не подбирался к моему порогу. Происходящее казалось сюрреалистическим фильмом, разворачивающимся по ту сторону океана, на моей новой родине, по соседству с моей дочерью, и я могла только наблюдать этот ужас издалека, не в силах ничем помочь.

Вскоре телефон стал разрываться от звонков. Друзья и близкие хотели убедиться, что мы с Сабриной в безопасности, и все в один голос кричали, чтобы мы немедленно убрались из Парижа. Электронная почта буквально кипела сходными сообщениями.

Наконец Сабрина уговорила одного молодого человека подбросить ее домой. Они только что познакомились на вечеринке. У него была машина, и он сказал, что уезжает. Она потянула его за рукав:

— Пожалуйста, пожалуйста, отвези меня домой.

Он был пьян как раз настолько, чтобы согласиться, а она была в ужасе как раз настолько, чтобы сесть в его машину. Они улизнули с вечеринки и на удачу помчались по улицам, но, к счастью, Париж был пуст, даже полицейских машин не было видно, так что их никто не остановил, и они мигом домчались до места. Так Сабрина чудом в полчетвертого утра оказалась дома. Она была уверена, что этот парень — посланный ей ангел. Она позвонила мне сразу, как вошла в дверь. До сих пор, когда мы с ней разговаривали, ее голос звучал неестественно спокойно. Дома она сорвалась.

Сквозь слезы она говорила, что хочет уехать из Парижа как можно быстрее, что не может оставаться здесь одна. У нас были друзья в хорватском Загребе, так что она забронировала билеты на завтрашний рейс, на два часа дня.

Она уезжала из Парижа, я возвращалась. Я приехала, город был оглушен, закрыт и погружен в траур. На лицах людей страх. Тягостное чувство. Пробираясь по улицам за покупками, люди едва перекидывались парой слов.

За день до теракта приехали мои чикагские друзья со своими детьми на концерт U2[16], но концерт отменили.

Я встречалась с ними в день моего приезда, в гостинице. У них просто ум за разум заходил. Дочь моего друга хотела на следующий год продолжить учебу в Париже — отчасти поэтому они сюда и приехали, но теперь ей резко расхотелось.

Грустно, но вполне понятно. Париж больше не был прекрасным городом ее мечты. Здесь шла война, в крови и ранах, и концерт или посиделки в местном кафе могли стоить жизни. Нам оставалось лишь растерянно переглядываться. Все было понятно.

На следующий день друзья улетели. Я ходила по городу и пыталась осмыслить произошедшее. Куда ни глянь — полиция, военные. Чувствуешь разом и грусть, и облегчение.

После недавних злодеяний жизнь в Париже стала сложнее. Родные, знакомые — все спрашивали, когда я вернусь «домой», однако мне это даже в голову не приходило. Париж стал моей родиной.

После трехдневного траура будто подняли невидимый занавес. Город взорвался огнями праздничного фестиваля, улицы подсвечивались одна за другой, особенно Елисейские Поля. Там, между огромным, озаренными красными, белыми и синими огнями Колеса обозрения на площади Согласия и смотровой площадкой раскинулась одна из самых красивых рождественских ярмарок в мире. По обеим сторонам Елисейских Полей вытянулись палатки торговцев со всей Франции, сто шестьдесят маленьких домиков.

Здесь торговали любыми традиционными рождественскими подарками, какие только можно представить. Тут были остро-пряные винные стойки, магазины сладких пончиков, выпечки, свиных колбасок андуйет и всевозможных паштетов, кафе, устричные, бары шампанского, стойки с пивом и сосисками и многое, многое другое.

Эти продуктовые лавочки примостились между магазинчиками шляп, париков, рождественских гирлянд, детских игрушек, праздничных работ и поделок со всей Франции. Крутились карусели, играли дети, ряженые Санта-Клаусы раздавали конфеты, пели и играли музыканты, семьи катались в санях. Настоящая зимняя сказка!

Меня потрясла жизнестойкости парижан. Вопреки опасности люди заполнили рождественскую ярмарку. И хотя полицейских и солдат с винтовками здесь было не меньше, чем семей с детьми, толпа на площади была твердо намерена праздновать, а не сидеть в страхе по домам.

В такие мгновения яснее чем когда-либо понимаешь, отчего Париж называют Городом Света. Этот чудесный город, этих людей не сломить. Да, все были глубоко потрясены и уязвлены — но не сломлены. Они лишь укрепились в желании зажечь светоч.

За фасадом всех этих празднеств шла облава на оставшихся подозреваемых. Но яркие огни бесконечных гирлянд давали силы и осушали невидимые миру слезы. Воплощения самых ярких человеческих достоинств и пороков уживались рядом.

В последнюю неделю перед Рождеством я часто бывала на ярмарке, ибо ее волшебство отвлекало меня от пропитавшего самый воздух ужаса. Когда Сабрина вернулась из Хорватии, мы решили купить рождественскую елку и украсить квартиру. У цветочника в двух кварталах от нас мы нашли деревце в кадке. Хозяин лавки, индус нетрадиционной ориентации, был так мил и дружелюбен, что запер лавку, сам донес деревце до нашего подъезда, да еще подарил свежие венки и зелень к рождественскому столу.

Наверное, сердце его, как и сердца многих парижан сейчас, было открыто настежь, и ему хотелось вести себя с людьми как-то по-особенному. Нам тоже. Мы предложили ему посидеть по случаю праздника с шампанским, и он с удовольствием согласился. Несколько часов пролетели незаметно.

Пока мы потягивали шампанское, Арун рассказал нам, что цветочная — это его краса и гордость, хотя ему очень трудно держаться на плаву, потому что покупателей не так много, как хотелось бы. Мы убеждали его верить в свою звезду и посоветовали молиться о достатке.

Он признался, что хотя и индус, но человек вовсе не религиозный или. Его очень мучило то, что родители-индуисты не признавали его гомосексуализма. В ответ он отвернулся и от родителей, и от веры. И тем не менее он восхищался нашими алтарями и иконами со всего света и, ощутив комфорт в намоленной атмосфере нашего дома, засомневался в правильности своего решения.

Я подарила ему французский перевод одной из моих книг об интуиции, и он, по-моему, обрадовался. Арун ушел, унося с собой наши восторженные поцелуи в обе щеки. Все трое утешились порцией неравнодушия и доброты, которым нипочем безумие, на миг завладевшее прекрасным городом.

Купив елку, мы вернулись на рождественскую ярмарку, в поисках гирлянд и елочных игрушек. Здесь их было столько, что глаза разбегались. В память о недавних смертях мы выбрали лампочки-звездочки. Развесили их на елке, каминах, вокруг дверей и окон — вся комната озарилась светом. Украшая квартиру, мы слушали праздничную музыку, молились и громко пели во славу любви и света. Пусть парижская жизнь стала сложнее и даже страшнее, здесь был наш дом, и мы поклялись озарить любовью и его, и наши жизни. Мы отчаянно нуждались в этом.

Закончили украшать квартиру, взяли по бокалу шампанского, уселись у подножия нашей сверкающей рождественской елочки и спросили себя:

— Что же мы здесь делаем?

Кто бы знал… Настоящих друзей нет, город стал более уязвимым и хрупким, чем когда-либо. Угроза терактов росла, росло чувство одиночества, мое финансовое положение было, мягко говоря, непрочным, и никто из нас не имел планов на будущее.

Вглядываясь через окно в серый, хмурый, увечный холод зимнего неба и закусывая жареными каштанами с лотка за соседним углом, мы спросили друг друга, готовы ли мы остаться здесь?

Мы сидели в задумчивом молчании, прислушиваясь ко всему, что происходило внутри и вовне. И после долгого-долгого молчания подняли бокалы:

— Да черт с ним, остаемся!

На том и порешили.

За девять месяцев в Дедуле я поняла, что квартира эта, не в пример Старухе, пусть прекрасная, но страшно дорогая — и очень шумная. И коль скоро мы окончательно решили остаться в Париже навсегда, нового переезда нам не избежать.

Кроме того, была еще одна причина для переезда: я училась жить, не испытывая потребности ни в чем, кроме разве что одежды. Мне страшно не хотелось снова начать обрастать хламом. Не имея почти никакого скарба, легко в любой момент сняться с места и переехать. Это было так непривычно…

С другой стороны, хотелось не просто наблюдать Париж со стороны, а пустить корни и осесть в нем. Повертев эти мысли так и эдак до конца января, я окончательно решила: пора. Надо начинать искать новую квартиру без обстановки.

Сезон охоты был открыт. Началось все с сайтов аренды жилья. Там попадались сплошь просто отвратные квартиры, все без кухонь и освещения. Это было более чем странно.

Когда я поинтересовалась, в чем дело, мне объяснили, что по сложившейся традиции съемная квартира во Франции не предполагает этих совершенно необходимых вещей, что утварь, кухонные шкафчики и светильники арендатор приобретает сам, и он же нанимает работников, которые устанавливают все это. Более того, по словам одного риэлтора, если жилец, съезжая, не берет с собой утварь и шкафчики, хозяин выбрасывает на помойку даже новые вещи, чтобы очередной жилец мог начать с чистого листа.

Трудно было поверить в такую дичь. Еще одна непостижимая местная причуда, и мне совершенно не хотелось становиться частью этого. Самые необходимые вещи — вроде оформления банковского счета или регистрации мобильного телефона — были здесь донельзя запутанными.

Сама я новую кухню просто не потянула бы. Так что немедленно принялась молиться ангелам и пастырям о помощи в поисках квартиры со встроенной кухней и по приемлемой цене. И уповая на чудо, продолжила поиски.

И вот мне повезло найти новый сайт с предложениями прекрасных немеблированных квартир во всех районах Парижа. Изучив несколько объявлений, я воспрянула духом. По крайней мере, в нескольких квартирах были кухни, а то и светильники.

Я тут же послала запрос и заполнила онлайн-анкету, подробно описав мои пожелания. И скрестила пальцы на удачу.

Через два дня пришло письмо от некоего господина. Агент писал, что у него есть несколько вариантов на просмотр, все они соответствуют моим критериям и все находятся в XVI округе — если этот район не вызывает у меня сомнений.

С этой частью Парижа я была совершенно незнакома, но вполне готова познакомиться. В моем представлении Париж невелик, но весь он, или, по крайней мере, большая его часть был мне интересен. Впрочем, пешком или на метро можно было в полчаса добраться куда угодно, поэтому округ не имел значения. Главное, чтобы квартирка была хороша.

Я с готовностью согласилась встретиться с агентом назавтра в полдень по указанному адресу возле площади Виктора Гюго, где он обещал показать три подходящие квартиры — все недалеко одна от другой.

Я приехала заранее и прошлась по району, потому что хотела познакомиться с ним. Посередине площади изливался чудесный фонтанчик в окружении уютных ресторанчиков и кафешек. Через улицу расположились бакалейная лавка, частная пекарня, большая аптека, несколько магазинов одежды, лавка мороженщика — в целом то, что надо.

Вернувшись обратно по указанному адресу, я прождала моего риэлтора еще четверть часа — он опоздал на двадцать минут.

К моему удивлению, он буквально с ревом подлетел к тротуару. И вот он передо мной во всей красе — полтора метра с кепкой, в просторной черной кожаной куртке, черных кожаных штанах и черных же байкерских ботинках. На голове огромный черный сферический шлем. Он восседал за рулем здоровенного «Харлей-Дэвидсона», здорово напоминая мультяшного Атомного Муравья.

Заглушив двигатель и бросив сигарету на асфальт, он слез со своего чудовища, снял черный шлем, под которым оказалась на удивление маленькая головка, впрочем пропорциональная маленькому телу.

— Месье Тома? — спросила я по-французски, боясь обознаться. Я-то ждала солидного пожилого господина в бежевом пальто, в бежевом шарфе вокруг шеи — в типичном консервативном французском стиле, а тут лилипутская версия «Ангелов ада».

— Совершенно верно, мадам Чокет, — ответил он и перешел на английский — это свойственно многим французам, стоит обратиться к ним на их языке.

— Прошу вас.

Он повернулся к зданию, рядом с которым мы стояли, быстро набрал код на огромных двойных дверях и провел меня в чудесный внутренний дворик, облицованный серым камнем и мрамором.

Там нас встретила в высшей степени симпатичная, элегантно одетая консьержка, которая приветствовала нас так, будто мы знаменитости, въезжающие в пятизвездочный отель. Эта была другая сторона Парижа, разительно отличавшаяся от той, что я знала до сих пор. И она мне очень понравилась.

Я была так очарована тем, что открылось моему взору, что, увы, забыла глядеть под ноги. Месье Тома повел нас ко второму подъезду справа, я, увлекшись, не заметила низкую ступеньку, споткнулась и во весь рост растянулась на земле, не успев даже рук из карманов вынуть. Вот уж воистину потеряла почву под ногами.

В ужасе я перевернулась на спину и взглянула на месье Тома и консьержку. В их глазах застыл тот же смертельный страх. На раз-два я вскочила как заправская олимпийская гимнастка и вот уже снова стояла на ногах.

Месье Тома даже не спросил, все ли со мной в порядке — так его напугало то, как я рухнула будто подкошенная и тут же вскочила без помощи рук. Но я все же поспешала заверить их с консьержкой, что все нормально.

Благодарная месье Тома за молчание, я проследовала за ним в лифт чуть просторнее обычного, но все равно не больше банки сардин. Он нажал кнопку третьего этажа.

Я думала, что живу в хорошем доме, но здесь меня окружила роскошь совершенно другого уровня — и мне не терпелось узнать ее получше. Пока мы поднимались, месье Тома молча смотрел перед собой. Когда лифт остановился, он по-прежнему без единого слова распахнул двери, пропустил меня вперед и вышел следом.

Квартира ошеломила меня. Высокие потолки, окна во всю стену, из которых был виден собственный внутренний дворик, с паркетом из черного дерева — что необычно для Парижа. Сама квартира была очень большой — четыре спальни, отремонтированные по высшему разряду. Большая ванна на ножках, огромная кухня — рай для гурманов, и стены, стены, стены со — неслыханное дело! — встроенными шкафами из кедра. В общем, все, все — от шкафов до сантехники — было высшего качества.

Потрясающе! Беру без разговоров. Поскольку в Интернете я указала верхнюю границу платы за квартиру, было трудно поверить, что мне показывают эти апартаменты… Впрочем, стоп, кто я такая, чтобы спрашивать?

Предполагая, что арендная плата не выходит за указанные мною границы, я аж поперхнулась, когда месье Тома сказал, что она обойдется мне в одиннадцать тысяч евро в месяц:

— Месье Тома, о чем вы думали, показывая мне эту квартиру? Она стоит вчетверо против того, что я могу себе позволить. Мне и видеть-то ее не стоило. Я не могу ее снять, но теперь все, что я увижу впредь, померкнет в ее сиянии.

Он кивнул, полностью проигнорировав мой вопрос.

— Да, вы правы. Все, что будет дальше, наверняка покажется до неприличия плохим, — бесстыдно заявил он.

— Бога ради, месье Тома. Это нечестно. У меня нет слов, это лучшая квартира, что мне доводилось видеть.

— Одна из лучших квартир, что вам еще доведется увидеть, — ответил он. — Так вы окончательно отказываетесь? — продолжал он, совершенно игнорируя мои слова о том, что мне ее не потянуть.

— Я взяла бы ее, месье Тома. Но не могу себе этого позволить. Так что нам лучше уйти прямо сейчас.

— Месье Тома, — спросила я, пока он закрывал дверь, — вам понятно, что именно я ищу?

— Вполне, — ответил он.

— И за сколько я ищу?

— Да, — повторил он.

— И понимаете, что все это много дороже.

— Вполне.

— И это нормально — показывать людям то, что они не в состоянии себе позволить?

— По моему опыту то, что люди могут себе позволить, и то, что, по их мнению, они готовы себе позволить — вещи совершенно разные. Хотел показать вам эту квартиру так, на всякий случай.

— Да будет вам известно, месье Тома, что в моем случае мои слова совпадают с моими возможностями. Не мучьте меня попусту, договорились?

— Ладно, — ответил он. — Не вопрос. Прошу.

Лифт привез нас вниз, мы попрощались с консьержкой и вышли на улицу. Завернули за угол и пошли к зданию, где находилась вторая квартира из тех трех, про которые он говорил.

Мы набрали код, вошли в дом… ни величественной парадной лестницы, ни приветствия обаятельной консьержки. Темный вонючий подъезд. Месье Тома нажал вызов консьержки и в ответ получил поток брани от какой-то мымры, которая проорала, что у нее обед и какого черта ее дергать до половины второго?

Отступив назад, чтобы ненароком не попасться под тяжелую руку, месье Тома рассыпался в извинениях и попросил ключ от квартиры, которую собирался мне показать. Тем временем я обвела взглядом окружающее убожество. Это было непросто, потому что лампочки на потолке перегорели, а в темноте много не разглядишь.

Вооружившись ключом, мы отыскали маленький лифт и поднялись на четвертый этаж. Там мы чуть ли не носом уткнулись в переднюю дверь квартиры. Поковырявшись несколько секунд в замке, месье Тома распахнул дверь и пригласил меня в самую ужасную и загаженную квартиру, какую мне только доводилось видеть.

На стенах — почерневшие от грязи обои, которые в свои лучшие годы были бежевыми. На полу — куски осыпавшейся штукатурки. Кухни нет и в помине, комнатки крошечные, ободранные.

По сравнению с этой квартирой наша Старуха — просто отель «Ритц».

Я сделала два шага и замерла:

— Месье Тома, это ужасно. Ни за что.

— Не сомневаюсь, — сказал он и, ловко повернувшись на каблуках, пропустил меня вперед. В пять минут мы вылетели из здания, получив напоследок от консьержки наказ впредь не отрывать ее от обеда.

На улице я посмотрела на месье Тома и спросила:

— Неужели дальше все так и будет.

Он кивнул:

— Возможно. Вы уверены, что не хотите эту квартиру?

— Не то слово, — кивнула я.

Тогда он предложил встретиться через пятнадцать минут возле третьей квартиры в полукилометре и махнул рукой в сторону стоянки такси. Потом напялил гигантский шлем, вскочил в седло своего мотоцикла, словно Клинт Иствуд[17] в седло вороного коня, и с ревом умчался прочь.

Я поплелась на стоянку и села в такси. Мне не хотелось торопиться, так как внутреннее чувство подсказывало мне, что меня ждет глубокое разочарование. И оно не обмануло.

Здание было таким же запущенным, что и последнее, здесь не было даже консьержа, а это тоже дурной знак. Не было и лифта, так что мы потащились на пятый этаж.

Когда месье Тома открыл дверь, в проем хлынули лучи света, и на долю секунды мне показалось, что, может, эта квартира подойдет. Она была большая, ничего не скажешь. Четыре спальные комнаты, две гостиные, но планировка была слишком тесная и какая-то бестолковая.

Снова ни кухни, ни светильников, одна ванная комната — старая и грязная. Оглядевшись, я вынесла вердикт:

— Мне жаль, месье Тома, но и этот вариант не для меня.

Он заранее знал ответ. Когда мы вышли из здания и остановились у его гигантского мотоцикла, я сказала:

— Дело в том, месье Тома, что мне нужна такая же квартира как та первая, но поскромнее. Столь же чистая, нарядная, с кухней, с позитивной атмосферой, но за мою цену. Я знаю, такая квартира есть. Я чувствую. Вы должны ее найти.

Он покачал головой:

— Сомневаюсь.

Французы по своей природе склонны к пессимизму, так что я не обратила внимания на его слова:

— Возможно. Но я жизнерадостная американка и верю в чудеса».

Он удивленно поднял бровь и посмотрел на меня как на сумасшедшую. Я сделала вид, что не замечаю, и гнула свое:

— Уверена, что если кто и может найти такое место, так только вы, месье Тома. Я наберусь терпения и подожду, когда подвернется что-то подходящее.

Он вновь поиграл бровями и повторил:

— Сомневаюсь. Впрочем, посмотрим.

Потом я сказала:

— Поеду-ка я домой — займусь ноющим бедром и опухшей лодыжкой. Болят после того, как я потеряла равновесие и лестнице.

Он вздрогнул:

— И не мудрено. Потеря равновесия всегда болезненна.

Я только рассмеялась.

Мы пожали руки, он снова напялил шлем, взревел двигателем и унесся в зимнюю мглу.

Я захромала по проспекту Раймона Пуанкаре к площади Виктора Гюго, вышла на Елисейские Поля, спустилась по проспекту Монтень к мосту Альма, пересекла Сену и поднялась на проспект Бурдоне. Всю дорогу я гадала: «Найдет ли он квартиру?» За Дедушку было уплачено на три с половиной месяца вперед, так что время было на моей стороне.

По пути домой я заскочила в магазин «Агнес» и огляделась в поисках точки опоры. Надо было успокоиться. На глаза мне попалась белая рубашка, которая так и звала примерить.

— Опять ты, — сказала я вполголоса, гладя рукой ткань. — Ты верно считаешь, что я готова к белой рубашке и настоящей французской квартире?

Примерила — мой размер.

— Похоже, на оба вопроса — «да»», — сказала я, доставая кошелек. — По крайней мере, я на это надеюсь, — продолжала я, складывая рубашку и чек в сумку. — Сейчас ни ты, ни квартира — ничто меня не радует, но так будет не всегда.

Но стоило мне подойти к дверям Дедушки, как меня одолели сомнения: «Правильно ли я поступаю?» В известном смысле, было бы намного проще оставить все как есть. Но сердцем я чуяла, что нужда в настоящем доме — и более низкой арендной плате — гнала меня вперед. Мы переезжаем. Вот только куда?

Деловые поездки в Соединенные Штаты, в Мексику и обратно спасли нас с Сабриной от хмари последнего месяца парижской зимы. Нам даже выпало счастье провести неделю в Коста-Рике с Соней и старыми друзьями. Я сперва удивилась: сколько ж здесь французов! Но потом вспомнила, как неприятен Париж в это время года, и все стало понятно.

Поиски квартиры топтались на месте. Вернувшись в Париж, я смотрела по две-три квартиры в неделю, но все они были почти такими же унылыми, как и предыдущие. Наконец пришло сообщение от месье Тома — он нашел то, то нужно и предлагает срочно встретиться, а то квартира уплывет.

Потрясающая новость. Квартира находилась неподалеку от Триумфальной арки, и уже на другой день мы с Сабриной помчались туда. Сердце замерло — вдруг это именно то, что нужно?

Подходя к дому, я еще издалека увидела месье Тома. Он ждал, опираясь на свой тяжелый мотоцикл, в одной руке шлем, в другой — сигарета. Я сказала Сабрине, что это наш риэлтор, но она не поверила:

— Ты что, шутишь? Этот коротышка с головы до ног в коже?

— Именно. Он блюдет стиль, Горошинка. Пусть его, — ответила я.

— Вот уж верно, мама. Он определенно блюдет свой внешний вид.

А вот сама улица, не в пример месье Тома, была не столь колоритна. По сути, это был район офисных зданий и кафе, причем последних было куда меньше первых. Зато буквально в шестидесяти метрах отсюда находились Елисейские Поля, а там главная линия метро до любой точки города.

Подойдя ближе, мы поздоровались с месье Тома, и он пригласил нас зайти в дом, на сей раз без домофона. Стоило ему нажать кнопку, как дверь открылось в красивый холл. Слева поднималась широкая лестница с лифтом почти нормальных размеров. Уже впечатляло.

По словам месье Тома, квартира была на втором этаже, поэтому мы с Сабриной не стали ждать и поднялись пешком, а месье Тома — на лифте. Наверху мы увидели огромные двойные двери, единственные на этаже. Месье Тома открыл дверь и пропустил нас в еще один холл поменьше с двумя квартирами слева и справа.

Он отпер правую дверь, и нашему взору предстала огромная прихожая, видно, только после ремонта — в квартире еще не выветрился запах свежей краски. Потолки были даже выше, чем в роскошных апартаментах на проспекте Виктора Гюго. Квартира была залита светом и потому казалась больше — уже отлично. Здесь были традиционные французские двери от пола до потолка, две большие спальни, рабочий кабинет, простая, но очень функциональная кухня с новехонькой техникой — даже с магазинными бирками, и две новенькие ванные комнаты, а одна еще и с джакузи. Еще в квартире была стиральная машина и сушилка (что сильно подняло ее в моих глазах) и в обеих спальнях — огромные встроенные шкафы от пола до потолка.

Огромные двери вели на балкон на всю длину квартиры, просторный, хоть пляши, и с него, если высунуться подальше, можно было увидеть Триумфальную арку.

По словам месье Тома, во всех подобных этому зданиях девятнадцатого века, построенных по проекту барона Османа[18], в квартирах второго этажа самые высокие потолки и балкон, потому что они проектировались для знати того времени.

Когда я открыла дверь балкона, то увидела внизу несколько шумную улицу с четырьмя полосами движения, но, когда я закрыла дверь, в квартире стало совершенно тихо. Месье Тома заверил нас, что ночью на улице машин меньше, куда тише, и шумно не будет. Но даже несмотря на оживленное движение и скучный район, это была фантастическая квартира — чудо, о котором я молилась.

Я с подозрением взглянула на месье Томас.

— И мы можем себе это позволить?

— Да, — ответил он. — Арендная плата на пятьсот евро меньше вашего верхнего лимита. Поверить не могу. Поразительно. Вы просто обязаны взять эту квартиру, ничего подобного за такие деньги мне видеть не доводилось.

Я спросила, в чем подвох — ясно же, что у эдакой красоты должны быть скрытые изъяны.

— Признаюсь, я тоже насторожился, когда услышал сумму, потому что за такую квартиру можно и нужно просить больше. Но никогда нельзя спрашивать, почему так дешево. Только почему так дорого.

Затем он рассказал, что почти все жильцы дома, не считая консьержа, расходятся по домам в шесть вечера, так как квартиры здесь арендованы фирмами, и ночами здесь не будет никого кроме нас.

— Тут спокойно, хоть вечеринки устраивай, — уговаривал он.

Посулы были страшно заманчивыми, ведь наши соседи что ни день сильно шумели. Дальше — лучше.

Я спросила, кто будет нашими соседями по лестничной клетке. Месье Тома сказал, что квартира принадлежит молодой румынской паре с шестилетней дочерью, но они живут в Бухаресте и в Париже бывают наездами — это их французская студия. Национальность решила дело. По крайней мере, если они вдруг услышат из-за дверей наши шумные скандалы, они поймут, и можно будет спокойно отвести душу.

Еще месье Тома рассказал, что в доме живет потомственная консьержка, весьма добрая и приветливая женщина. Это было приятно слышать, поскольку нашу нынешнюю консьержку при всем желании нельзя было назвать ни доброй, ни приветливой. И верно, по пути обратно месье Тома познакомил нас с консьержкой. Мадам Тоте попросила звать ее Селин и сказала, что и она, и муж Давид будут счастливы видеть нас жильцами дома и сделают все возможное, чтобы все здесь тоже были счастливы. Мы простились и вышли на улицу. И когда месье Тома спросил, беру ли я квартиру, я ответила:

— Разумеется.

— Вот и правильно, — сказал он. — Вам крупно повезло — место исключительное.

— Месье Тома, я верила в вас. Так мне подсказала интуиция. Отличная работа. Спасибо большое. Очень вам благодарна.

Мы пожали друг-другу руки, и он сказал, что немедленно займется документами. Затем надел черный шлем, и его вороной с ревом унесся вдаль. А мы пошли домой.

По пути Сабрина обернулась ко мне:

— Видишь, мама? Чудеса случаются. Идеальная квартира. Красивая, светлая, солнечная и тихая, новая и недорогая. В ней есть все, о чем мы мечтали. Мы ее обязательно полюбим.

— Ты права, — ответила я. — Трудно поверить, что после всех тех развалюх, что мы видели в последние месяцы, нам показали такое чудо.

Мы немного погуляли по округе, но далеко не пошли — работа звала. Мы решили вернуться вечером и тогда уже изучить все поподробнее. По дороге нам попалась церковь, мы зашли и поставили свечку за свершившееся чудо. Это было важно.

— Спасибо вам, ангелы, Спасибо Тебе, Господи, — шептала я, ставя самую большую свечку и опуская в свечной ящик десять евро. — Стоит мне потерять надежду, вы указываете путь и осыпаете благодеяниями. Я так вам благодарна! Вы напоминаете мне, что всегда надо надеяться на хорошее, даже если на него рассчитывать не приходится.

С искренним «аминь» я обернулась к Сабрине, и мы не сговариваясь вышли на улицу.

Мы опаздывали и пришлось почти бежать.

Я шла домой, и меня вновь стали одолевать сомнения, главным образом потому, что, по словам месье Тома, хозяин сдавал квартиру не менее чем на три года. Не хотелось принимать на себя обязательства больше чем на год. Я снова спросила Сабрину насчет правильности решения.

— Мама, ты что, куда-то собираешься? — спросила она. — Мы окончательно порвали Чикаго. Соня не в счет, она и так приезжает. Здесь жизнь прекрасна, несмотря на все неприятности, и мое мнение: прорвемся.

Она была права. После развода я жила по правилу «бей или беги», но теперь бегство заканчивалось, пора было остановиться. И по правде говоря, как бы ни манила перемена мест, тревожило отсутствие самого понятия «дом». Ведь какими бы забавными и колоритными ни были те две квартиры, что мы сменили за пару лет, они были лишь временным пристанищем, никак не домом.

Если внешнее есть отражение внутреннего, то это новенькая чудо-квартира предвещала наступление лучших времен. В новом доме было спокойно, и этот покой обещал покой души, в котором я отчаянно нуждалась. В конечном счете, я знала, что эта квартира — подарок судьбы, и мы обязаны без оглядки принять его.

Расставание с Жан-Люком было нелегким, потому что за последний год он стал нашим лучшим домовладельцем и другом. Прощаться было грустно — мы ему так и сказали. Жан-Люк не разделял наших чувств — сказал, что мы все равно остаемся друзьями и будем часто видеться. Ему было понятно наше желание снять более приличную квартиру по более выгодной цене, и он был очень рад, что такое жилье нашлось, да еще поблизости.

Сборы и переезд были нелегкими. Просто удивительно, сколько за год набралось всякой всячины — чемоданов не хватало. Поэтому мы решили переезжать в несколько приемов — собирали чемоданы, быстро везли вещи на новую квартиру, разгружали чемоданы и возвращались с пустыми. И так несколько раз. Утомительно, зато эффективно. К концу второго дня, когда последние чемоданы исчезли в багажнике последнего такси, мы расцеловались по местной традиции в обе щеки с Жан-Люком, Алисой и Алексом, покинули улицу Белград и отбыли в новый дом.

Добравшись до места, мы поняли, что предстоит новая работа — превратить квартиру с голыми стенами в уютный дом. Когда мы наконец-то закрыли дверь и увидели груду барахла посредине гостиной, задача показалась непосильной.

— Вот мы и дома, — сказала я, и голос загулял звонким эхом по пустой гостиной. Покупать надо было буквально все — от столового серебра до полотенец, кастрюлей-сковородок и прочего. Удрученная этой перспективой, я добавила:

— Надеюсь, мы все сделали правильно.

Тут Сабрина выглянула на проспект под окнами и крикнула:

— Мама, смотри. Там стоят в ряд сотни красивых лошадей, а возле них гвардейцы.

И верно. Прямо под нашим окном выстроились по мастям чуть ли не тысяча полковых лошадей: в первом ряду — от белых до рыжих, затем игреневые, и, наконец, вороные, и возле каждой застыли гвардейцы в красивых мундирах и касках с конскими хвостами.

И откуда только взялись — мы провели в квартире от силы минут двадцать.

— Похоже, Париж выслал королевскую гвардию поприветствовать нас, — сказала Сабрина, стараясь найти в айфоне, кто они и откуда — раньше ей не приходилось видеть такого великолепия — ни в Париже, ни где-то еще.

— Бог мой! И правда, — улыбнулась я впечатляющему зрелищу под нами — лошади как на подбор: статные, красивые, гвардейцы вытянулись во фрунт. Мы вышли на балкон. Накрапывал легкий дождик, но мы были очарованы великолепным видом полка, открывшемся со второго этажа. Его ряды, надо сказать, растянулись на полтора километра.

— Вот оно, начало новой жизни. Спасибо, ангелы, за такой сказочный прием! — прокричала я.

Движение на улице перекрыли, и мой крик был слышен всем — некоторые гвардейцы посмотрели вверх и улыбнулись. Сломав строй, они принялись чистить и расчесывать гривы лошадей. Зеваки защелкали фотоаппаратами.

Явление Республиканской Гвардии, как называются эти конные войска, вытесняло тревожные мысли о устройстве дома. Благодаря неожиданной торжественной встрече я успокоилась, сердцем чувствуя, что все наладится.

Через несколько минут гвардейцы сели на лошадей и поскакали к Триумфальной арке в конце проспекта, словно выполнили задачу поприветствовать нас.

Мы ушли из-под дождя и ударили ладонь о ладонь.

— Выпьем за начало нового парижского приключения, — сказала я Сабрине, откупоривая бутылочку шампанского, припасенную к этому случаю. Мы пили из пластмассовых стаканчиков, которые пришлись очень кстати — других-то не было.

— У меня тост, — возбужденно сказала она. — Мы не знаем, что ждет впереди. И это здорово.

В результате пары визитов в роскошный мебельный универмаг «Би-Эйч-Ви» в Марэ и одной отвратной поездки в пригородную «Икею», разжились лишь двумя диванами. Мы заказали их сразу, как только нашли квартиру, но нам сказали, что доставка займет восемь недель, потому что они едут из Бельгии.

А потом в Париже воцарился ад — весь апрель шли бесконечные забастовки. Бастовали водители, студенты, мусорщики, заправщики бензоколонок, авиадиспетчеры, няни и Бог весть кто еще — за новостями мы не следили. Только видели вокруг полный хаос, потому что по улицам шли толпы демонстрантов.

Поначалу от них не было вреда, мы занимались своими делами и надеялись, что в Париже вскоре снова воцарится мир. Но потом мне позвонили и сказали, что доставка задерживается, потому что забастовка водителей и заправщиков остановила поставки из Бельгии.

Когда я поинтересовалась, когда нам ждать диваны, дама из магазина сказала, что знает не больше моего. Но, как истинная француженка попыталась меня обнадежить, что за пару недель, если повезет, все утрясется, но потом снизила градус оптимизма, подчеркнув: если повезет.

Повесив трубку, я сообщила плохие новости Сабрине. Мы решили, что этой неприятности нас не одолеть и расстелили в гостиной матрас, договорившись считать его отныне диваном. Зная, что раздражаться попусту глупо, мы решили отдаться на волю случая и поберечь мир в душе. Значит, какое-то время будем обустраиваться, забыв о диванах. Мы начали с кухни и ванной. Навели порядок в шкафах и отправились за светильниками.

В поисках светильников наткнулись на парижские антикварные и блошиные рынки и с удивлением поняли, что за все время ни разу здесь не были. Это оказался мир в себе — километры диковин на продажу — от старинных картин до зеркал, от канделябров до кружевных скатертей, от роскошной старинной мебели до каких-то невообразимых вешалок. Я все больше и больше убеждалась, что, прежде чем идти в «Икею», надо было заглянуть сюда.

Нашими самыми замечательными находками стали две фантастические старинные люстры из горного хрусталя — я сразу увидела, как эффектно они будут смотреться на наших высоких потолках. Я сказала антиквару, что купила бы их, вот только не знаю, кто бы мне их повесил. Продавец заверил меня, что это не проблема — он договорится со своим рабочим, тот придет завтра и повесит люстру. То, что нужно. Я привыкла руководствоваться порывами, так что взяла и купила люстры. Мы пожали друг другу руки, и продавец сказал, что придет к девяти утра.

Он появился на следующий день, час в час. За ним рабочий волок стремянку, инструменты и разобранные люстры в коробках. Позади шла его жена. Она тоже хотела помочь.

Женщина переступила порог, увидела меня и обомлела. Встревожившись, что ей стало дурно, я спросила, все ли в порядке, и предложила присесть на матрас на полу. Вдруг она разрыдалась и сказала, что знает меня, уже много лет читает мои книги, я изменила ее жизнь. Это было поразительно, так как мои книги не пользуются большим спросом во Франции — строго говоря, заказали их всего пару раз через AppleStore и крупнейший англоязычный магазин «Шекспир и К0». Потом она попросила мужа расстараться ради такого случая и повесить люстры за полцены — ведь я так ей помогла. Это было для меня еще одним знаком того, что мы определенно на верном пути.

Через несколько часов люстры висели под потолком. Они отлично освещали комнаты. У одной на стеклянных подвесках были выгравированы маленькие звездочки, которые я сразу и не заметила, так что, когда люстру зажигали, по стенам разбегались красивые тени-звездочки. В этом чуде со звездочками я почувствовала вдохновляющее ангельское присутствие.

Собираясь уходить, Амели, новая знакомая, сказала, что я могу звонить ей и ее мужу Кристофу в любое время, когда мне потребуются рабочие руки, протянула свою визитку и заверила, что они примчатся по первому зову.

Теперь, когда мы знали, что в любой момент можем рассчитывать на помощь, нам стало легче. Еще один ясный знак того, что мы на верном пути.

Новая квартира была прекрасна, и мы, пусть и без диванов, чувствовали себя дома. Общий стресс и затаенная тревога после третьего переезда мало-помалу сошли на нет. Мы с Сабриной были в восторге от того, как вольно дышится в этой новой квартире. Риэлтор не обманул: по ночам в доме царила мертвая тишина.

Я и забыла, когда в последний раз пребывала в таком умиротворенном состоянии — к нему нужно было привыкнуть. По сравнению с прошлой квартирой эта была просто камерой сенсорной депривации[19].

В итоге мне позвонили (всего-то прошло четыре недели) и сказали, что диваны привезут через несколько дней в восемь утра. Услышав эту новость, я так обрадовалась, что в день доставки вскочила и оделась уже к шести.

Восемь, девять, десять…

В половине одиннадцатого я позвонила в магазин и спросила, где же доставка?

Магазин связался с экспедитором и попросил его связаться со мной самостоятельно.

Через несколько минут он позвонил. Сказал, что приезжал в восемь, но у него не было кода домофона, так что он не знал, как войти, и уехал.

Я объяснила: нужно только нажать на кнопку, дверь не заперта, и я жду его. Экспедитор сказал, что не вернется, у него другие заказы. Когда поинтересовалась, когда его ждать, он сказал, что через четыре недели.

— Какие четыре недели! — вскричала я. — Так не пойдет! Вы все равно уже в Париже, дверь открыта! Жду вас сей же час.

Спросила, где он. Оказалось, в километре от нас.

Он возразил, что вернуться никак не возможно.

В пору было кричать от безысходности.

Впрочем, это бы ничего не изменило, к тому же я уже начинала понимать, что во Франции в таких случаях спорить бесполезно.

Это было не первое подобное разочарование — мне уже приходилось подписывать договор аренды и обзаводиться домашним хозяйством — и поэтому я знала, как себя вести. Сделала глубокий вдох. Второй. Десятый. На двадцатом позвонила в магазин.

Никогда не звоните в раздражении. Без толку. Работники французской сферы услуг, как правило, не отвечают за подобные казусы, и если вы имели наглость разозлиться или наорать, просто бросят трубку — если это телефонный разговор, или откажутся иметь с вами дело — если разговор шел лично. Скажем, в телефонной компании «Orange», с которой я имела счастье познакомиться, когда я получала мобильный номер и проводила Интернет в новую квартиру, висит большая табличка, где сказано, что если вы хотя бы раз позволите себе грубый тон в адрес их сотрудника, они позвонят в полицию и вас арестуют.

Я и сегодня убеждена, что у сотрудников компании это своеобразный вид спорта — сперва грубостью и нерадивостью выводят клиента из себя, а потом звонят в полицию, чтобы та его арестовала. И подсчитывают очки.

Когда я пожаловалась сотруднице мебельного магазина, что экспедитор приехал и уехал, даже не попытавшись войти в здание или позвонить — хотя я говорила, что дверь не заперта и дала ему свой номер телефона, в ответ я услышала лишь равнодушное:

— Мне жаль, что кто-то допустил оплошность.

На вопрос, что можно сделать, мне ответили: ничего. Сидеть и ждать следующей доставки, и тогда есть надежда, что мне повезет.

Я сдалась.

Пришлось вспомнить молитву о душевном покое, потому что была очень, очень раздражена:

— Господи, дай мне смирение принять то, что нельзя изменить, и дай мне мудрость помнить, что я во Франции, где изменить нельзя ничего!

Можно было спятить, но я знала, что из всего следует извлекать урок.

И еще одно. Я понимала, что в отношениях с другой страной — как и во всяких отношениях — есть как плохие, так и хорошие стороны. До сих пор я переживала головокружительный роман с «хорошим» Парижем.

Очевидно, этот период подошел к концу, и сейчас начинались мои отношения с Парижем настоящим.

Я должна была проглотить эту горькую пилюлю, если можно так выразиться, потому что только в этом случае имела право назвать эту страну своей родиной — с ее бюрократизмом, строгим регламентом, нежеланием признавать свою вину. Нерасторопностью. Кое-где демонстративным равнодушием и даже презрением к своим клиентам.

С осознанием собственной беспомощности.

Я созрела смириться со всем.

— Ладно, Господи, — сказала я вслух, переводя дыхание. — Сдаюсь. Я не в состоянии изменить все это, значит надо измениться самой. Не злиться. Набраться терпения. Признаю, что в ситуации с диваном я бессильна, поэтому выбираю покой.

Коль скоро я все равно уже проснулась и оделась, я решила пойти в кафе и насладиться зрелищем мира вокруг. В то утро кофе с молоком был само совершенство. Как и круассан. И яблочный пирог, и мини-багет с джемом.

Что еще нужно, чтобы обрести душевный покой!

Это было неизбежно. Только я закончила с квартирой, то есть потратила во имя этого целое состояние и остатки разума, общаясь с французскими бюрократами, только собиралась вместе с Сабриной окончательно осесть в настоящем парижском доме — как она вместе с друзьями переехала в Лондон.

Хотя я в ее присутствии надевала счастливую маску, хотя моя душа и правда пела от радости за нее, на самом деле у меня было чувство, что она меня бросает. Я стыдилась этого и ни за что в жизни не открылась бы ей. Но ее переезд просто убил меня.

Не успели просохнуть чернила на трехлетнем договоре аренды, а моя сообщница, моя конфидентка, мой единственный друг в Париже оставила меня, бросила одну в моей клетке.

Я сама не ожидала, что меня так обескуражит, так сломит ее переезд. Особенно потому, что в глубине души я знала: для нее так будет лучше. Ведь она уже покидала дом шесть лет назад. Так что мне не впервой.

Но в перерывах между рыданиями становилось все очевиднее, что я не просто оплакиваю расставание с Сабриной. Я проливаю последние слезы по своему разводу и концу прежней жизни. До сих пор я все спасалась и спасалась бегством, и с первого дня в Париже держала самые сокровенные чувства в узде. Теперь же, когда я замедлила бег, а Сабрина уехала, я лицом к лицу столкнулась с тем, отчего действительно бежала: гибель моей прошлой жизни, и страх полного одиночества в новой.

Я оказалась в таком нелепом положении, что хоть смейся. Меня никто сюда не тянул, я сама так решила. Я изо всех сил цеплялась за этот город. С готовностью подписывала договора аренды. Отдавала состояние на обустройство дома. И оказалась в тупике. И, как всегда, должна была осознать, что именно это нужно моей душе, — пусть и было мне ненавистно. Мой худший страх накрыл меня. Я одна, и некому облегчить мою боль. Паскудство какое!

Я очень хорошо понимала, что какая-то часть меня следит, ведет и обнадеживает тем, что это обязательный этап странствий моей души, и хотя я свято верила в свою интуицию, в это качество моей души, моя эмоциональная человеческая сторона билась в истерике.

Мне было больно, и я стыдилась своей боли. Я знала, что именно в этот период жизни мне суждено было оказаться совершенно одной в прекрасном непростом городе. Но легче от этого знания не становилось. Более того, я была глубоко разочарована тем, что все мое духовное знание, все мои молитвы не уберегли и не оградили меня от моей боли. А что я еще могла? Только молиться, медитировать и снова молиться. И терпеливо ждать перерождения.

И будто мало этого, на другой день после отъезда Сабрины я заболела. Очень серьезно. Слегла с необычным видом бронхита, перед которым спасовала отменная французская медицина. Температура падала и снова поднималась до тридцати девяти, и я шесть недель, с конца мая до конца июня, провалялась в постели совершенно без сил. Приходилось собирать всю волю в кулак, чтобы просто вылезти из постели и поесть. Несколько дней я и этого не могла. Думать о еде и то было противно. Стоп машина. Никакого движения. Никаких развлечений. Никакого интереса к тому, что вокруг. Ни-че-го. Я просто лежала в постели наедине со страхами, горем и всепоглощающим одиночеством. Без друзей мне ни за что не выкарабкаться. Я сердцем это чувствовала.

Нас у родителей было семеро, мой муж был в семье девятым ребенком, так что одна я не оставалась никогда. У меня никогда не было своей комнаты, я всегда донашивала одежду старших, даже собственного имени у меня не было, потому что меня назвали в честь матери. Я привыкла жить в окружении людей. Даже мое призвание экстрасенса вынуждало меня каждый день анализировать энергетику других людей. И вот беспросветное одиночество оглушило меня.

Новая миссия души окончательно и бесповоротно укоренилась во мне — Соне — в моей душе и моей связи с Божественным и другими человеческими существами, с родственными душами. Мне нужны были друзья, которые не нуждались бы в моих наставлениях, помощи, ободрении и духовном руководстве — не то что те, кто так долго был частью моей жизни. Нет, я хочу, чтобы меня просто любили и уважали потому, что я сама по себе достойна любви и уважения. Моими друзьями должны стать люди, которые поняли бы и приняли бы меня без условий и оговорок и просто получали бы удовольствие от общения со мной. Дело было за малым: набросать образ таких друзей, поверить в них — и найти.

К счастью, после нескольких недель страданий вирус бронхита, атаковавший мои легкие, начал понемногу сдавать позиции. Стоило мне встать на ноги, как меня потянуло на йогу. Я полазила по Интернету, нашла студию в трех кварталах и купила дневной абонемент в группу для начинающих.

Удача продолжала улыбаться мне. Мой легкий класс вела очень милая японка. Со мной занимались еще трое: две молоденькие француженки и бразилец средних лет.

Стоило мне после занятий выйти в коридор, как бразилец увязался за мной и сказал, что если я хочу попробовать особый бразильский мед, то он даст одну баночку бесплатно. Он уверял, что мед — это натуральный антисептик с уникальными целебными свойствами. Называл его волшебным. Он хотел вывести его на парижский рынок, и поэтому дал баночку на пробу.

— Это нечто, — настаивал он. — Вот увидите.

Я с радостью приняла удивительное подношение, так как понимала, что ангелы наверняка подняли меня с постели и привели в этот класс йоги, чтобы мне достался этот прекрасный дар. Бразилец сказал, что чудодейственная сила меда столь велика, его надлежит принимать помалу — по чайной ложке в день. Я пошла домой и влила в себя почти всю баночку.

Невероятно, но назавтра мне стало гораздо лучше. Прибавилось сил и даже появился аппетит. Настроение, правда, не улучшилось, но я хотя бы не чувствовала, что умираю. Это был знак. Пора возвращаться в поток.

Взбодрившись, я решила погулять по Булонском лесу — красивому и обширному парку на окраине Парижа. До него от моего дома было рукой подать.

Такое счастье было оказаться в этом густом, убаюкивающем, тихом лесу вдали от городского бетона, в двадцати минутах ходьбы от подъезда. Я случайно набрела на озеро, которое дышало умиротворением: вдали катались на катамаранах, у берега плавала стайка молодых лебедей. Когда я присела у кромки озера отдохнуть и полюбоваться бесконечной красотой, мне стало ясно — не к чему бежать, не от чего убегать. Мне нужен только долгий душевный покой. И болезнь подвигла меня на это.

Несмотря на мой затянувшийся тяжелый душевный голод, я опять начала радоваться лету и вскоре возобновила ежедневные прогулки вдоль Сены и по городу, впитывая охватившее летний город праздничное настроение.

Оказалось, что в Париже в ближайшие шесть недель должен пройти Кубок Европы по футболу, и сюда собиралось все мужское население Европы, и не только. Мне еще никогда не приходилось видеть столько веселых мужчин и парней, разгуливающих по городу целыми компаниями. Они заполнили все — тротуары, метро, автобусы, машины, все улочки и закоулочки, и на их шляпах, рубашках, кроссовках, из окон машин и автобусов, буквально изо всех щелей развевались флажки всех стран. Это было любопытное зрелище и хорошая возможность понаблюдать за тем, что делает людей счастливыми.

И я наблюдала. И вдруг со смехом обнаружила, что напеваю себе под нос песенку «Дождик из парней» группы «Девушки из прогноза погоды» — а в Париже дождь (что, впрочем, здесь нормально), и толпы этих самых парней валили к стадиону или на Марсово поле перед Эйфелевой башней, чтобы посмотреть очередную важную игру — кто вживую, а кто на экране.

Я волей-неволей прониклась духом Еврокубка, хотя до переезда сюда единственными играми с мячом, которые я видела, были субботние забавы моих тогда еще маленьких дочерей в парке. А сейчас я и сама не заметила, как начала следить, когда и какие страны играют, я болела за французскую сборную, и вместе со всеми ликовала по поводу ее побед. Кто бы ни выиграл очередную игру, после матча на парижские улицы высыпали толпы болельщиков: бурлили, дули в дуделки, размахивали национальными флагами и громкими криками возвещали о своей победе. Веселье было заразительным. Когда выигрывала Франция, что случалось нередко, весь Париж содрогался в припадке безумия. Праздничная атмосфера засасывала, и я шесть недель кряду пребывала в приподнятом настроении.

С каждой прошедшей ночью Франция облегченно вздыхала — еще один день прошел без терактов, хотя из-за массовых скоплений народа угроза постоянно оставалась красной, и нас призывали всегда и везде быть настороже. Правительство выпустило бесплатное приложение для смартфонов, быстро ставшее популярным, которое предупреждало о потенциальных терактах и правильном поведении в подобных условиях. Каждому парижанину постоянно настоятельно советовали установить это приложение. Трудно было не заметить, как серьезна угроза, скрытая до поры за всем этим весельем. Я не могла не восхищаться людьми, которые шли целыми толпами, наплевав на возможность теракта. Для всех нас жизнь продолжалась.

В финале играли Франция и Португалия[20], и вся страна бесновалась в предвкушении этого грандиозного события. Перед вечерней трансляцией я включила телевизор. Игра была долгой и скучной, и в итоге Франция проиграла. Если до сих пор каждый человек в течение каждого вечера на протяжении последних шести недель пребывал в радостном возбуждении, то в тот вечер парижские улицы погрузились в безмолвие. Проигрыш стал страшным ударом по французскому самолюбию, никто и не думал веселиться. Я радовалась за португальцев, но была глубоко разочарована, что не праздную с французами в этот вечер. После всех терактов, пережитых за прошлый год, я надеялась, что победа в финале Кубка Европы возместит нации ее страдания. Это же всего лишь игра, кроме того, есть еще следующий год. Но не все французы согласились бы со мной.

Несмотря на проигрыш, Франция облегченно вздохнула, что Еврокубок обошелся без террористических атак, которые могли бы омрачить футбольный праздник. Вздохнула и я. Кроме того, близилось празднование 14 июля, дня взятия Бастилии — собрата нашего Дня независимости. Когда мои девочки были маленькими, мы непременно старались побывать во Франции в это время года и всегда отмечали день взятия Бастилии пикниками на Марсовом поле под расцвеченным фейерверками небом.

Помня об этом, а также о подавленном настроении, в котором я находилась после ее отъезда, Сабрина на два дня приехала из Лондона. В день Бастилии мы купили продукты для пикника и собирались часам к девяти пойти в парк к началу фейерверка, но изрядно вымотались от беготни по городу, и к назначенному времени так устали, что идти куда-то уже не хотелось.

Мы рассмеялись: вот устроили суету ради встречи по старой традиции. Решили, что пикник устроим прямо в квартире, на полу, потом сядем на балконе и будем смотреть фейерверк — правда, придется изо всех сил вытягивать шеи. Ну и ладно, мы вместе, а это главное.

В полдвенадцатого, когда погасли последние искорки, мы рассудили, что день удался на славу и пора спать — от потрясающих огней фейерверков над Эйфелевой башней остались лишь дымки в небе.

Перед сном отчего-то потянуло посмотреть Си-эн-эн на экране телефона. Я обычно не смотрю этот канал перед сном, и сама не понимала, отчего мне приспичило.

Стоило мне войти на сайт, как меня оглушил срочный выпуску новостей: несколько минут назад на набережной Ниццы, когда зеваки с семьями, налюбовавшись на фейерверки, расходились по домам, произошла трагедия. Обезумевший террорист на девятнадцатитонном грузовике пробил дорожное ограждение и на большой скорости выехал на тротуар Английской набережной, давя сотни ни в чем не повинных людей. В результате восемьдесят четыре человека погибли, четыреста тридцать четыре были ранены, а самого террориста застрелили. Это была настоящая кровавая мясорубка. Разум отказывался верить. Только что мы с Сабриной наслаждались огнями фейерверков, и эти люди на набережной тоже, и вот их жизни трагически оборвались. Нож в спину.

От дикой жестокости этого нападения прервалось дыхание. В голове не укладывалось. У меня прихватило сердце, я была потрясена и раздавлена, могла только молча откинуться на подушки, пытаясь переварить услышанное. Тут вбежала Сабрина.

— Мама, еще один теракт. Чудовищный, — выдохнула она.

— Знаю, Горошинка, — ответила я. — Только что видела в новостях.

Мы обнялись и заплакали, еще не умея полностью осознать весь ужас произошедшего. Какой-то до небывалый, безумный, мутный кошмар. Стоило мне начать расслабляться и успокаиваться — и вот тебе. Я лишь могла молиться: «Господи, помоги нам всем».

Через несколько минут зазвонили наши мобильные телефоны — семья и друзья в Штатах хотели убедиться, что мы живы. Стоило нам ответить, как мы снова и снова слышали, что следует немедленно уезжать из Франции. «Вот еще», — думала я, потому что чувствовала себя в новой квартире в полной безопасности. Несмотря на события этого лета, я не хотела бежать. Здесь мой дом, здесь моя жизнь — что плохая, что хорошая. Я приняла и ту, и другую. Здесь я оказалась по причине, сокрытой глубоко в моей душе. Я чувствовала ее сердцем. Я должна остаться.

Как-то раз мне пришло в голову получше изучить новый район, и я, чтобы отвлечься от разлитых в воздухе страданий, отправилась на прогулку За несколько кварталов от дома я нашла гостеприимное «Ателье де Сурсиль». Здесь женщина могла подчеркнуть контур бровей, и в витрине висели портреты таких красавиц — молодых и не очень — что я застыла на месте. Пока я рассматривала вывеску, на пороге возникла хорошенькая девушка и предложила зайти подровнять брови — они только открылись и сегодня у них акция. Очарованная ее милыми манерами, я, сама того не ожидая, согласилась. Мне не хватало заботы и общения с людьми.

Дальше помню стол. Я лежу на нем плашмя, в глаза бьет яркий свет, надо мной склонилась женщина с таким торжественным лицом, будто собралась делать серьезную хирургическую операцию. Она рьяно взялась за мои брови. Выщипывала пинцетом, теребила, причесывала и снова выщипывала. Через двадцать минут, очень довольная собой, она поднесла к моему лицу зеркало и показала результат.

— Ну… вот и все! — заключила она.

Брови напоминали ярко-красные тонкие стрелочки. Женщина быстро отвела зеркало от лица и сказала по-французски:

— Теперь немного их подтемнить для максимального эффекта. Не возражаете?

— Нисколько, — ответила я, не имея ни малейшего понятия, о чем это она. Потом я помню атаку приборчика, который «вжик-вжик-вжик!» проехался по одной брови, по другой. Дама не умолкая уверяла, что все, что она ни делает, «потрясающе!»

Я была в ужасе от происходящего, но не знала, как ее остановить. Пока я собиралась с силами, чтобы сказать: «Довольно!», она расправилась с одной бровью, и я позволила ей перейти ко второй в надежде, что на вид все будет лучше, чем по ощущениям!

Через десять минут атака захлебнулась, и вдохновенная Люсиль (я прочла ее имя на бейджике, пока она трудилась надо мной) сияя от гордости за дело своих рук, объявила:

— Отлично! Очень по-французски!

Я улыбнулась, хотя меня «пестовали» гораздо меньше, чем мне хотелось полчаса назад. Я схватила зеркало в надежде, что увижу в нем натуральную Брижит Бардо[21], только брюнетку. И аж задохнулась от ужаса, когда увидела вместо Брижит Бардо старую бровастую цыганку.

— Что вы со мной сделали? — взвыла я. Вместо то бровей у меня теперь тянулись две темные, красновато-коричневые, похожие на гусениц припухлости.

— Не волнуйтесь, — ободряюще улыбнулась Люсиль. — Я сделала татуаж бровей, чтобы уже наверняка. Красиво ведь, правда?

— Нет! Некрасиво. Ужасно, — расплакалась я. Передо мной встал мрачный призрак стрижки «Энергетик».

«Почему со мной вечно так?» — стонала я про себя. Мне просто хотелось поднять настроение и выглядеть красивой.

— Не беспокойтесь. Я обещаю. Это не постоянный татуаж. В первые пять дней он выцветет, и вам понравится, — безапелляционно заявила Люсиль. — Сейчас это самый модный парижский стиль. Вот увидите.

Ужаснувшись тому, что позволила с собой сделать, но сохраняя хладнокровие, я немного выждала и сказала:

— Ладно, Люсиль. Не знала, что сегодня в Париже носят цыганские брови, но я привыкну, — И чуть погодя. — Вы совершенно уверены, что они выцветут?

— Совершенно, — теперь она говорила по-английски, потому что я, когда волнуюсь плохо говорю по-французски, и уже пять минут как бросила бессмысленные попытки этого рода. Люсиль продолжала:

— Татуаж всегда резок поначалу, но потом вы влюбитесь в него навсегда. Это так по-французски, так красиво.

— Ну что же, — я нацепила неискреннюю улыбку. — Сколько я должна вам за этот м-а-аленький, такой французский подарочек?

— Сто евро, — ответила она.

Я так и села.

— Шутите?

— Нисколько. Сегодня акция. Обычная цена — сто пятьдесят евро. Так что вам повезло.

— Вот уж точно, — сказала я, вытаскивая кредитку. Хотя очень, очень сомневалась насчет везения.

— Кстати, я совсем забыла сказать, что двадцать четыре часа вам нельзя мыть брови, и тогда они будут идеальными. Краска должна высохнуть, — вспомнила Люсиль, когда я в смятении выходила за дверь. Стоило мне убедиться, что она меня не видит, как я опрометью бросилась домой.

Через минуту я была в квартире. И метнулась к зеркалу. По лбу пролегли два тоненьких красновато-коричневых червячка.

— Да чтоб меня, — вскричала я. — Когда ж я поумнею!

В который раз я, презрев здравый смысл, доверилась незнакомой женщине и позволила ей отвести меня в ад для модниц.

Я запаниковала и набрала номер Сабрины на Фейстайм.

Через минуту она ответила.

Меня прорвало:

— Сабрина, я случайно сделала татуаж бровей. Я не хотела. Оно как-то само собой получилось.

— Само? Такое само не бывает, мама, — она была в шоке.

— Я зашла в модное ателье подровнять брови, девушка предложила их высветлить: мол, будут красиво смотреться, и теперь я похожа на старую цыганку. Представляешь?

Сабрина постаралась выглядеть спокойной — но я-то видела, что она понимает мое состояние:

— Все не так плохо, мамочка. Твои брови немного заметные, но ничего ужасного нет. Может, смыть краску?

Точно! Смыть. Люсиль запретила прикасаться к бровям двадцать четыре часа, пока они не схватятся. А если вымыть их сейчас, краска не успеет высохнуть.

— Горошинка, я перезвоню. Пошла пробовать.

Я вскочила как ужаленная, метнулась в ванную, схватила тюбик зубной пасты и щеточку для ногтей и принялась яростно оттирать брови. Боль была адская, потому что эта дурацкая тату-машинка пробила в коже миниатюрные дырочки, но плевать я хотела на боль. Было кое-что поважнее. Я терла добрых десять минут и каждую секунду щедро накладывала отбеливающую зубную пасту. К моему немалому облегчению, брови стали намного светлее. Не совсем светлыми, но я уже не впадала в бешенство, как тогда со стрижкой «Энергетик».

После череды выщипываний, дерганий, накалывания и оттираний зубной пастой брови пылали огнем, и я напоминала вареного рака.

Опять позвонила Сабрина с вопросом:

— Ну и как? Покажи.

Я пошла в прихожую, где было светлее, встала к окну и приблизила лицо к экрану, давая ей получше разглядеть.

С минуту она вглядывалась и наконец вынесла вердикт:

— Вот теперь намного лучше.

— Правда? — спросила я. Мне было нужно доказательство. Лучше десять.

— Да, сейчас они гораздо светлее, — уверяла она. — Все еще чуть темнее обычного, но, слава Богу, уже не так плохо, как раньше. Повезло.

Последнее слово я сегодня уже слышала. А Сабрина добавила:

— Никогда больше так не делай, мамочка. Я серьезно!

— Шутишь? Да ни за что, — плакала я. — Ян сейчас-то не собиралась. Все вышло из-под контроля. Было плохое настроение, хотелось заботы и ласки, только и всего. Я надеялась, что меня будут холить и лелеять.

— Мамочка, в следующий раз сходи на массаж и никогда — слышишь, никогда — даже не заглядывай к этим…

— Хорошо, — плакала я. — То есть плохо. Наверное, мне надо прилечь. Я слишком устала.

На прощание Сабрина обнадежила, что все будет хорошо, и мне показалось, что это она — мама, а я — ее ребенок. Стыдно-то как…

Я подняла глаза от телефона и увидела вторую дурацкую белую рубашку, которая так и висела в гардеробе ненадеванная с того дня, что я ее купила. Я сорвала ее с плечиков и закинула в мусорное ведро.

— В гробу я видела французские штучки! — проорала я в пустоту.

Пошла в спальню и захлопнула за собой дверь. На сегодня с меня хватит. Отдыхаю.

Лежа в постели, я увидела все в смешном свете. Ну как могут новые брови поднять настроение. А вот и могут. «Я ведь женщина хочется же немного побаловать себя, и мне нравятся красивые брови», — оправдывалась я неизвестно перед кем. Вот только в этом Париже надо все время быть на чеку. «Ну да ладно, рано или поздно разберусь, — пообещала я сама себе. — Надо только перестать быть такой доверчивой и чертовски наивной. Себе дороже.»

— Вот так, Вселенная! — громко объявила я.

Я знаю, что дело не в бровях. Это урок того, что любовь и заботу о себе не стоит перекладывать на чужие плечи. Внешнее — отражение внутреннего. Вселенная, прошу тебя, останови меня, если мне вдруг захочется опять наделать глупостей.

Довольно выглядеть «так по-французски» — думала я, проваливаясь в сон. — Хватит пытаться стать «настоящей француженкой». Надо быть самой собой.

Наступил август, а вместе с ним ежегодные летние отпуска. В этом году у меня интуитивно повлекло на Мальту — в государство, о котором я ничего не знала. Я предложила дочерям поехать со мной в надежде, что в их обществе у меня поднимется настроение.

Мы с Сабриной встретились в Париже дальше поехали вместе. В международном аэропорту Мальты мы приземлились за день до Сони, которая летела из Чикаго. Когда мы вышли из самолета, меня удивило то, что в аэропорту яблоку негде упасть. Я-то считала, что Мальта — это глушь да тишь. Впрочем, мы быстро убедились, что это одно из самых популярных туристических направлений в Европе — пока мы ждали багаж, мимо прошли тысячи человек.

Мы подхватили сумки и взяли такси до залива святого Юлиана, где мы забронировали жилье — по словам таксиста, место было «самое оно». Вьющаяся серпантином дорога была битком забита машинами, едущими бампер в бампер — тут-то и стало ясно, что все наши мечты о спокойном, целительном отдыхе пошли прахом.

Стоило нам войти в квартиру, как наши органы чувств получили очередной удар. К своему разочарованию, мы обнаружили, что это далеко не то райское местечко, которое мы видели на сайте, а довольно грязная нора. Такое впечатление, будто мы въехали после семейки диких орангутангов — пол был покрыт слоем всевозможного мусора, в том числе остатками еды и грязными подгузниками. Бардак был фантастический. Горничная подошла за минуту до нас и с отвращением на лице вполне разделила наше негодование.

Десять минут мы топтались перед комнатами и думали, что делать. Решили, что оставаться нельзя. Невозможно расслабиться. Мы позвонили, сказали, что уходим — и ушли. Взяли сумки и отправились за несколько кварталов к морю чтобы найти ресторанчик, перекусить и подумать, что делать дальше. Надо было все спланировать получше, но это не мое. Как правило, я стреляю навскидку — это работает уже много лет.

Впрочем, эта заминка не выбила меня из колеи, и после обеда я заверила Сабрину, что мы разберемся и что-нибудь да придумаем.

За обедом я открыла Интернет и стала искать гостиницу. Свободных мест не было. Наконец, я нашла отель «Интерконтиненталь». Неподалеку, и там свободный номер. Мы расплатились за обед, взяли такси и поехали в «Интерконтиненталь».

До гостиницы было три километра, но мы добирались почти полчаса — пробки. Пешком бы быстрее дошли.

Мы оказались в районе с такой плотной застройкой — со стрип-клубами до небес, с барами и торговыми центрами, что сначала показалось, что мы в Токио. Залив святого Юлиана, тихая гавань моих фантазий, превратилась в разгульный город.

— И куда это нас занесло? — растерялась Сабрина. — Что за странное место!

— Понятия не имею, Горошинка, — ответила я. — Впрочем, разберемся.

Гостиница оказалась прекрасной, и очень вежливый, симпатичный высокий молодой джентльмен проводил нас до номера. Маленького, уютного… и с масштабной стройкой напротив. Там на двадцатом этаже плыли краны, гремели отбойные молотки и сновали строители, которые заглядывали к нам в окно и весело нам махали.

— Неудивительно, что здесь было свободно, — сказала я. — Что же нас не предупредили заранее, что придется делить номер с десятком строителей со шпионскими наклонностями?

Мы плотно задернули шторы и остались в темноте размышлять о том, что делать дальше. Решили выйти на улицу и исследовать район. Надо было собраться с силами, ведь завтра приезжала Соня. Я пообещала себе, что отдых выйдет на славу, хотя и сама не знала, каким образом — пока что меня от него с души воротило.

На улицах были толпы, но мальтийцы оказались очень милыми людьми, и везде мы встречали теплое и дружелюбное отношение. Мы обошли вокруг залив святого Юлиана и наслаждались видами. По пляжу, поигрывая мускулами, расхаживали табуны молодых жеребцов — что геев, что натуралов. Словно меня занесло нс на тот сеанс в кино — но зрелище завораживало.

Мы нашли прекрасный ресторанчик на берегу залива и зашли поужинать. Взяли шампанское и выпили за престранное приключение. Но на сердце все равно лежала необъяснимая тяжесть.

Соня объявилась на следующий день около двенадцати, она была смущена и растеряна не меньше нашего.

— Что это за место? — спросила она. — Нью-йоркая Таймс-сквер какая-то, а на Европа.

Мы согласились и решили, что, когда она отдохнет, мы переедем в другое место. После недолгих поисков наш выбор пал на столицу Валлетту в нескольких километрах отсюда. В Валлетте казалось спокойнее, она была больше похожа на европейский город Старого Света.

Мы нашли по Интернету гостиницу в Валлетте, но, сколько бы не звонили, телефон не отвечал. Беря быка за рога и следуя своей интуиции, я отрезала:

— Ну все! Поеду и узнаю, есть ли у них номера.

— Я с тобой, — предложила Соня.

Сабрина решила остаться и поваляться у бассейна.

В гостинице милый молодой человек с ресепшена, извинился, что свободных мест нет, так как на Мальте высокий сезон, и все номера на острове забронированы.

Но от меня так просто не отделаешься. Я потребовала связаться с администратором и попросить того найти нам номер. Он ничем не выдал своего удивления, но согласился. Через минуту появился администратор и спросил, чем может быть полезен. Я объяснила, что наш отдых под угрозой, так как залив святого Юлиана нам решительно не подходит и поинтересовалась, не будет ли он так любезен и не подыщет ли комнату в тихой и красивой столице страны?

Администратор вошел в наше положение и, поискав пять минут в компьютере, объявил, что завтра освобождается номер и предложил посмотреть. Гостиница была огромная, но когда мы увидели саму комнату, то поняли, что он идеален. Наш отдых был спасен, и на другой день мы переехали.

Валлетта — очаровательное место, я была в разных местах, но нигде не видела ничего подобного. Огромные яркие флаги с крестами свисали со стен домов живописного приморского городка — видно, люди готовились к грядущему религиозному празднику.

Позже консьерж рассказал, что у каждого города есть свой святой-покровитель, что эти праздники представляют собой элемент местной самобытной культуры и празднуются чуть ли не ежедневно. Деревни соревнуются между собой, отмечая праздники святых шествиями, фейерверками и концертами. Здесь к этим праздникам готовились долго и тщательно и в них принимало участие все население городков.

Но как ни очаровательна была Валлетта, жизнь здесь усугубила мою внутреннюю тревогу. Я надеялась, что отдых избавит меня от этого дурного чувства, но оно лишь усилилось. Оно накрыло меня, когда мы на другой день после приезда вошли в кафедральный собор и музей святого Иоанна в центре Валлетты. Поразительный шедевр барочной архитектуры, этот собор был построен между 1573 и 1578 годами как храм для средневековых рыцарей святого Иоанна, тесно связанных с тамплиерами.

Это тревожное чувство удивило меня, так как у меня всегда была тесная духовная связь с тамплиерами, я даже писала о ней в своей книге «Неудержимая». Я уверена, что в прошлой жизни сама была тамплиером и охраняла пилигримов на Камино де Сантьяго. Я всю жизнь смутно осознавала и мечтала об этом. Я никогда четко не понимала, о чем, собственно, грежу, но после первого похода по Камино все стало совершенно ясно. И вот я оказалась в соборе, где храмовников почитали, наверное, как нигде в мире. В центре собора под полом, выложенным цветным мрамором, под резными ангелами и пляшущими скелетами находилось более четырехсот пяти могил этих средневековых рыцарей.

Как бы ни было прекрасно это здание (а это одна из самых красивых барочных церквей в мире), тяжесть под сенью собора душила меня. Да, у меня перехватывало дыхание от этой красоты, но это был и памятник старине, смерти и войне. Я продержалась внутри с четверть часа, слушая рассказ аудиогида, а потом вышла — больше не выдержала.

На улице я сделала глубокий глоток свежего воздуха. Почувствовав облегчение, я села на скамейку дожидаться девочек, которые должны были скоро выйти. И все же негативная энергия нависла черной грозовой тучей. Я пыталась ее разогнать.

Город вовсю готовился к большому празднику своего покровителя — святого Доминика, и накануне большого шествия огромные яркие флаги были развешаны в обширной пешеходной зоне и по окружающим улицам, а вечером планировались фейерверк и праздничный концерт. Необыкновенное зрелище.

В моем пребывании здесь был какой-то парадокс. Мне полюбились это великолепие и эта красота. Восхитительно, когда толпы людей сошлись на праздник, но сегодня торжественная средневековая атмосфера (не самые лучшие годы католической церкви, надо сказать) слишком сильно давила на меня.

Я не посвящала дочерей в свои мысли, но через несколько часов каждая из нас сама призналась в таком же бремени и беспокойстве. Соня проговорилась первая:

— Я могу оценить здешние искусство, красоту и людей, но чувствую разлитую в воздухе затаенную скорбь.

Сабрина согласилась. Мы принялись гадать, отчего нас одолели эти чувства.

— Может быть, здесь мы просто закрыли тяжелую главу в истории нашей семьи и переходим к новой — более легкой и радостной. Здесь завершилась история средневекового рыцарства, так пусть же закончится и наша тяжелая и мучительная история. Не будем оглядываться назад. Страдания остались в прошлом. Так давайте же беречь себя и просто радоваться жизни.

Ее слова сорвали тяжелую завесу депрессии, с которой я боролась с отчаянием кошки, которая пытается выбраться из сумки. Они коснулись струн моей души в правильном месте и в правильное время. Пора было избавиться от страха перед будущим, от страданий прошлого, а кстати, и от любой тяжелой ноши, которая давила на меня.

Я ясно поняла, что бояться нечего. Я не одна. Все только в моей голове. Я принадлежу жизни, я часть ее. Патрик не бросал и не отвергал меня. Это я сбежала. Не жду чьих-либо одобрений и позволений — что от мужчин, что от Бога — ни от кого.

Я постоянно терзала себя: я неполноценна. Я — отщепенка и неважно, как велики мои старания и как много добра я сделала. Я одинока и никому не нужна. Все страхи, из-за которых рухнул мой брак, ожили и вылезли наружу.

Но теперь-то жизнь была прекрасна. Я жива, любима и могу любить. Меня не остановить. Я приехала на Мальту, чтобы усвоить этот урок. Была дописана последняя строчка в старой-престарой истории. Пора была похоронить ее — как похоронены рыцари в склепе собора. Я воздам должное прошлому и навсегда отпущу его. Оно печальное, оно тяжелое, но его более нет. Скорее, скорее отпустить. Пора в Париж, счастливо влиться в ту жизнь, которую до сих пор я могла наблюдать лишь со стороны.

На другой день после моего возвращения с Мальты ко мне приехала Патти Гифт, мой редактор из нью-йоркского издательства «Хей Хаус». Мы с ней знакомы много лет, но раньше нам не приходилось общаться в непринужденной обстановке. Я звала ее к себе в Париж с тех пор, как переехала сюда, так как знала, что она любит этот город не меньше моего, и была страшно рада тому, что она наконец приняла мое приглашение. Особенно теперь, в начале нового периода жизни в Париже.

В день ее приезда мне нужно было поработать до двенадцати, потом мы договорились пообедать вместе, у нее были дела, но она согласилась встретиться со мной, вечером того же дня, когда я закончу работу.

Едва я повесила трубку после разговора с очередным клиентом, как тут же натянула сапоги и рванула к дверям. Я так торопилась, что даже забыла надеть носки. Я села на метро до Марэ. Этот старый еврейский квартал — некогда один из самых моих любимый парижских районов — но сейчас его заполонили гламурные бутики, гей-бары, и он превратился в красочную смесь парижской эклектики, шика и великолепия.

Мы встретились в одном из ее любимых кафе, взяли по бокалу вина с аппетитными закусками и принялись наблюдать за прохожими. Редкое удовольствие — делиться Парижем с человеком, который напоминал обо всем том прекрасном, что здесь есть. Общество Патти поднимало и закаляло дух. Ее горящие глаза вновь показали мне, какая я счастливая, что живу в Париже, и мой роман с этим городом вспыхнул с новой силой.

Был чудный летний вечер, и поэтому мы решили не спускаться в метро, а пройтись до моего дома пешком — пусть и на другой конец Парижа. Путь был неблизким, и я стерла ноги до кровавых мозолей, что не мудрено — носки-то я забыла надеть.

Пришлось признать, что боль победила, и пешая прогулка закончилась. Мы спустились в метро. Выйдя на улицу, я неуклюже поковыляла к дому — боль в ногах стала невыносимой. Время близилось к полуночи, и я мечтала только о том, чтобы скинуть сапоги и дать отдых измученным ногам. Патти тоже была на пределе. Она с утра крутилась как заведенная, да и усталость после перелета давала о себе знать. Нам отчаянно хотелось лечь спать.

Когда мы подошли к дверям квартиры, я повернула ключ в замке, но дверь не открылась. Я пыталась снова и снова, но замок не поддавался. Мы стояли под дверью, грязные, беспомощные. Невероятно.

Я не знала, как быть. К счастью, в телефоне еще осталась зарядка, и я позвонила хозяйке. Набрала несколько раз — тщетно. Может быть, она в отпуске. Но я не опустила руки. У меня не было других вариантов, потому что консьержка Селин точно была в отпуске, и связаться с ней было невозможно, а ее обязанности исполняла донельзя странная женщина, которую я встречала только раз. Она жила в другом месте и телефона не оставила.

К моему огромному облегчению и радости, я в конце концов дозвонилась до Бенджамина. Помощник хозяйки сжалился над моей бедой, но сказал, что ночью ничего сделать нельзя, так как они — хозяева арендуемой мной квартиры, но не самого здания (маразм, согласна), он не может пригласить слесаря, чтобы тот вскрыл двери без разрешения хозяев. Сказал, что может лишь посоветовать провести ночь в ближайшей гостинице (хозяйка возместит расходы), а он придет утром.

Едва передвигая ноги от усталости, смеясь над дурацким положением, в котором мы оказались, я поплелась в отель «Рэдиссон», а Патти семенила за мной. К сожалению, свободных мест не было. Оставался «Интерконтиненталь» в паре кварталов — туда я еще, пусть и трудом, но доковыляла.

Ситуация была бредовая. Я была в полном замешательстве, потому что не так хорошо знала Патти — а тут такое. Менеджера «Интерконтиненталя» звали Мохаммед, и он оказался очень приятным господином.

Мы объяснили ему наш плачевное положение. Он сказал, что у него есть два свободных номера, но они очень и очень дорогие, и мы и ему будет неприятно видеть, как мы выкладываем уйму денег за одну-единственную (да еще и близящуюся к концу) ночь.

Я попыталась объяснить, что хозяйка квартиры обещала возместить расходы, что сейчас далеко за полночь, у меня страшно болят ноги, Патти совершенно без сил после авиаперелета и насыщенного первого дня в Париже — и две измученные женщины просто хотят получить ключи от номера и лечь спать.

Он не хотел ничего слышать. Сказал, что пришлет своего «специалиста», и тот откроет квартиру. Мы долгие десять минут прождали специалиста с инструментом. Явился паренек лет двадцати, который даже не знал, зачем его вызвали. Мохаммед приказал ему идти с нами и вскрыть дверь. Он равнодушно поглядел на нас и бросил:

— Сделаем.

Когда мы вышли за двери, и направились к моему дому, я, взглянув на его очевидно пустые карманы спросила, есть ли у него тайное приспособление для вскрытия дверей.

Он сказал, что нет и никогда не было. Мы повернули назад. Больше я не намерена была издеваться над своими больными ногами и хотела только лечь. Мы дошли до гостиницы, объяснили Мохаммеду, что его специалист гроша ломаного не стоит и потребовали ключи от номера.

По-прежнему утверждая, что хочет нам помочь, он сказал, что знает дешевую гостиницу в десяти минутах отсюда, и нам надо туда. В другое время я оценила бы его рыцарское желание помочь двум прекрасным девам в беде, но сегодня оно бесило. Я еще раз объяснила ему, что со стертыми в кровь ногами и до номера-то едва доберусь — какие гостиницы в десяти минутах отсюда. И снова потребовала выдать эти «гребаные» (этого я не произнесла, хотя хотелось) ключи немедленно! Мы страшно устали и хотели только добраться до кровати.

Наконец, убедившись в том, что мы в любом случае проведем здесь ночь, он протянул ключи и пустился в рассказы о прелестях номеров и Интернет-доступа за отдельную плату… Мы перебили его:

— Мохаммед, у нас нет ноутбуков, наши телефоны практически сдохли, рано утром мы съезжаем, и эта информация нам ни к чему.

Он пропустил наши слова мимо ушей и всю дорогу к лифту во всех красках расписывал гостиничные красоты. Лифт открылся, мы вошли, а он все бубнил. Мы нажали на кнопку нужного этажа, и двери лифта закрылись перед самым его носом, оборвав поток слов.

Мы с Патти посмеялись над ситуацией, мы радовались, что наконец-то получили ключи от номера. Я открыла двери, осторожно стянула сапоги с окровавленных ног и в изнеможении рухнула на постель, пытаясь осмыслить произошедшее.

Через десять секунд зазвонил телефон.

Я была уверена, что это Патти и взяла трубку. Звонил Мохаммед. Ему не терпелось закончить так беспардонно прерванный гимн Интернету и прочим удобствам.

— Мохаммед, — сказала я. — слушайте меня внимательно. Мне нечего подключать к Интернету. Телефон сдох. Ноутбука нет. Благодарю вас и спокойной ночи!

— О безумный непостижимый Париж, вот я и вернулась к тебе, — произнесла я в полудреме. — Я люблю тебя всем сердцем, ты же, как никто, умеешь расстроить и вывести из себя!

Потом я закрыла глаза и отключилась. Успела лишь подумать: «Будем надеяться, что завтра все уладится».

Я проваливалась в сон и просыпалась опять, мне снилось, что я плаваю в садке с аллигаторами, которые кусают меня за пятки. В семь я проснулась. Оделась и запихнула сапоги в сумку. Было еще рано утро, и я рассчитывала добежать до дома, не мучая больше израненные ноги.

Патти я будить не стала. Спустилась в холл, выписалась из гостиницы. И пошла домой босиком, надеясь, что никто меня не видит. К счастью, дверь моего подъезда запиралась только на ночь, днем же всегда была открыта. Слава Богу, женщина, замещавшая консьержку, была уже на месте.

Вздохнув с облегчением, я, прежде чем спуститься вниз и рассказать о пережитом ночью кошмаре, приняла душ и вернула себе в человеческий облик. Приведя себя в порядок, я сунула ноги в шлепанцы и спустились поговорить.

Я объяснила ситуацию и была немало удивлена ее бурной реакцией:

— Я не виновата! — воскликнула она.

Я уверила, что никоим образом не виню ее, но факт в том, что, явившись вчера поздно ночью, я не смогла открыть двери. Может быть, сломался электронный цилиндр замка и ключ не срабатывал. Ей следует вызвать слесаря, чтобы тот до конца дня починил замок. Я должна иметь возможность попасть квартиру, и не потерплю повторения вчерашнего.

Она смущенно заявила, что не может никого вызывать, потому что она всего лишь исполняет обязанности консьержки и не имеет права решать такие проблемы. Не веря ушам своим, я вежливо настаивала, снова и снова повторяла, что она не может бросить меня в этой ситуации и просто обязана найти слесаря, который пришел бы сегодня и все починил. Коль скоро она единственная консьержка, то на ней и только на ней лежит обязанность решать всевозможные проблемы.

Она, с каждой минутой все больше впадая в истерику, причитала что не может с этим разобраться, снова и снова упирая на то, что лишь исполняет обязанности. Я же со своей стороны категорически настаивала, что не только может, но должна снять вопрос сегодня же, ведь другой консьержки у нас нет.

Не желая спускать этого на тормозах, я позвонила помощнику хозяйки Бенджамину и сбросила ему на автоответчик просьбу, срочно связаться с консьержкой и убедить ее вызвать слесаря и положить этим глупостям конец.

Тут уж временная консьержка разошлась не на шутку — она орала в голос и обзывала меня американской фашистской свиньей — что было так удивительно и так странно, что я едва удержалась от смеха. Но сделала вид, что не услышала и просто еще раз заявила (при этом едва сдерживаясь, чтобы не вытряхнуть из нее дурь), что она срочно, пока не исчезла на все выходные, должна вызвать слесаря. Я единственный жилец в доме, кто уходит и возвращается ночью, и мой приказ должен быть выполнен.

Истеричка сказала, что Селин в Испании, и она не может ей звонить. Я настаивала, что позвонить Селин можно и нужно. Она снова подняла крик, и черт побери, как мне хотелось наорать на нее в ответ! Но я знала, что ничего хорошего из этого не выйдет.

В конце концов, она сердито согласилась попробовать позвонить мастеру, который придет и посмотрит замок, но не обещала, что его починят сегодня же.

Хотя и раздраженная сверх меры, я собрала остатки самообладания, мерсикнула, тихо поднялась в квартиру, закрыла за собой дверь и выпустила ярость в крике. Чушь какая! Я опять позвонила Бенджамину и настояла, что консьержку надо дожать, чтобы я была уверена, что замок починят сегодня же, пока у него тоже не начались выходные.

Вскоре появилась Патти, и я сообщила ей последние новости. Через несколько минут позвонила временная консьержка. Она сообщила, что слесаря надо ждать сегодня — надеяться, что до он успеет ее ухода, но опять же, она ничего не обещает. Затем она уведомила меня, что понедельник — праздничный день, и ее здесь не будет.

Патти уже приняла душ, и мы принялись обсуждать ситуацию. Пока мы говорили, до меня вдруг дошло, что, если дверь не починят, мы не просто не сможем открыть замок, мы будем заперты в доме на все эти долгие выходные. Еще чего не хватало!

И две напористые американки решили, что так дело не пойдет. Тут же на месте был составлен план: покупаем рулон скотча, замазку и фиксируем язычок замка на тот случай, если вконец одуревшей временной консьержке вздумается уйти до того, как замок починят. Так как скоро мне нужно было снова приниматься за работу, мы выскользнули за дверь и наперегонки побежали к метро. Вперед, перед нами цель!

Через час мы с рулоном скотча и замазкой вернулись домой, готовые втайне обделать грязное дельце. Через полчаса я должна была выходить на работу. Патти сказала:

— Схожу на разведку.

Я предупредила ее, что консьержка не в себе, и поэтому надо быть готовой к любым неожиданностям. Она отмахнулась:

— Я же из Нью-Йорка. Неужели не справлюсь.

Через пять минут от Патти пришла эсэмэска: «Бог мой, она спятила! Я не уйду, пока замок не починят».

По-видимому, Патти не сообразила, что дверь консьержки ведет в ее квартиру, а не в служебное помещение, поэтому просто вошла без стука. От такой дерзости временную консьержку чуть не хватил удар.

— Как вы смеете! — орала она и требовала, чтобы Патти немедленно убиралась вон. Патти сказала:

— С места не сдвинусь, пока замок не починят.

Ну просто дуэль из вестерна! Патти стояла на своем, консьержка не отступала.

Я разговаривала с клиентами по телефону, а последние сводки с поля боя поступали ко мне в режиме реального времени в виде эсэмэсок.

Патти стояла насмерть. Вскоре объявился слесарь. «Все равно, — написала Патти. — Пока не починят замок, с места не сойду».

Электромонтер начал копаться в замке, а временная консьержка крыла Патти на чем свет стоит. Та и ухом не вела. Мастер подивился тому, что творится у него под боком, затем стал проверять контроллер электронного замка. Покопавшись в нем, он заявил, что проводка уже очень старая и поэтому перегорела — всего-то и делов. Но он не знает, сколько времени уйдет на ремонт.

Бессильная злоба консьержки сменилась плачем, и она вдруг начала жаловаться Патти на свою тяжелую жизнь. Рассказала, что больна раком, что была дизайнером, но ее погнали из-за возраста. Сетовала, что кругом враги, американцы — конченая мразь. И пошла, и пошла, и пошла…

Потрясенная Патти принялась на плохом французским языком утешать и ободрять консьержку, одновременно отправляя мне эсэмэски, что драма под лестницей все более и более запутывается, зато ремонт двери приближался к счастливому финалу. Ура!

Тем временем я разговаривала по телефону с клиентами, и до меня доходили только обрывки этого абсурдного конфликта. Впрочем, когда я услышала, что замок почти исправлен, я отправила сообщение: «Путь свободен, Патти! Оставайся там, пока мы не убедимся окончательно, что вольны приходить и уходить, когда вздумается».

Часом позже, когда моя работа была закончена, вернулась с победой Патти. Она доложила, что дверной замок отремонтирован, а временная консьержка — ее лучший друг. Это надо было отпраздновать! Я схватила кошелек, ключи, и мы направились к выходу.

— Добро пожаловать в настоящий Париж, — сказала я Патти. — Здешний образ жизни настолько абсурден, что иногда не знаешь: смеяться или сбрендить.

Мы решили смеяться, смеяться и еще раз смеяться. Теперь, когда все закончилось, мы пожалели временную консьержку, которую прозвали мадам Шиза. От таких ежедневных порций разочарований кто хочешь спятит. Мы купили ей кофе эспрессо, который, по ее признанию, она любила не меньше своих сигарет. Коль скоро мне жить с ней в одном доме и встречаться еще не раз, придется заключить мир и принести знак благодарности за исправленный замок — хотя его ремонт и не обошелся драм и настойчивых уговоров. В конце концов, это Париж, здесь так принято.

Засыпая той ночью, я размышляла о том, как в этом событии отразился страх перед потенциальной ловушкой. Я едва не осталась перед закрытой дверью от съемной квартиры и эмоционально оказалась за закрытой дверью у парижан. Но потом поняла, что благодаря моей решительности (и бесценной помощи Патти) передо мной открылись все двери Парижа. Я вольна приходить и уходить, когда захочу, никто и ничто не может остановить меня — ни на пороге моего дома, ни на путях моей жизни. Аллилуйя!

После поездки на Мальту и визита Патти я дала себе слово, что отныне непременно стану встречаться с людьми и заводить друзей. Я решила: пришло время общаться, даже ходить на свидания, хотя мое сердце было еще не вполне готово. Я искала не любовника, а приятеля, с которым можно было бы вместе наслаждаться Парижем. Так что я только ждала подходящего случая.

Так я и познакомилась с Виктором. Это был знакомый моей нью-йоркской подруги. Он француз, работал в Париже на телевидении, был примерно моих лет. По словам подруги, он любил танцевать, так что ему будет интересно со мной познакомиться. Что еще нужно! Мы списались и договорились встретиться в ближайшем ночном клубе «Матиньон» недалеко от Елисейских Полей и потанцевать. Сто лет я не была в ночном клубе, и поэтому с нетерпением ждала нового приключения.

Французы ходят на свидания очень поздно, так что мы встретились в полночь. К этому времени мне хотелось только надеть пижаму и отправиться на боковую, но я не дала слабину. Это шаг к тому, чтобы избавиться от старой себя и позволить появиться мне новой. К тому же выспаться можно и завтра. С этой мыслью я собралась и пошла.

Мы встретились в баре над танцполом. Виктор был вылитый Роуэн Аткинсон — британский комик, он же мистер Вин из уморительных британских комедий. Правда, скоро стало ясно что, в отличие от мистера Вина, Виктор не столь забавен.

Прежде чем пойти на танцпол мы решили заказать по бокалу шампанского и получше узнать друг друга. Я попыталась завязать легкую беседу, но он был слишком напряжен. В каждом моем замечании — хоть глупом, хоть легкомысленном — он видел лишь повод блеснуть интеллектом, поминутно перескакивал с темы на тему, сыпал историческими, политическими фактами, скучными суждениями, смысл которых в шумном зале уловить было мудрено. Вот только друга-мыслителя мне не хватало — подумала я. Я просто люблю потанцевать, он тоже вроде бы не прочь, поэтому меня сюда и занесло.

Через час диалога с самим собой он наконец-то предложил спуститься на танцпол, и я с готовностью согласилась, так как часы показывали половину второго ночи и я начинала потихоньку засыпать.

К моему удивлению, танцпол был практически пустым. Заметив мою реакцию, Виктор наклонился ко мне и сказал, что для танцев еще слишком рано. Дискотеки в Париже открываются не раньше двух часов ночи. Впрочем, не беда. Он вышел на танцпол и принялся изо всех сил самовыражаться.

К моему восторгу, танцором он оказался превосходным и показал настоящий класс. Я люблю танцевать и сразу присоединилась к нему. Минута — и я бодра и весела. Ночь обещала стать забавной! Она и была — ровно пять минут. Потому что скоро я поняла, что Виктор танцует не со мной и даже не в самозабвении, он выпендривается передо мной и раздражается, что я им не любуюсь.

Он снова и снова извивался передо мной, стараясь привлечь мое внимание, а то вдруг выделывал бешеные па, чтобы вызвать мое восхищение и сорвать аплодисменты.

Поначалу я смеялась и хлопала в ладоши. Но вскоре все это начало сильно раздражать. Я пришла сюда расслабиться и потанцевать, а не представлять в своем лице зрительный зал.

Я решила не обращать на Виктора внимания и просто получить удовольствие, танцуя сама по себе. Но не тут-то было. Его кунштюки становились все более назойливыми, он снова и снова тщился привлечь мое внимание, и вскоре был готов расшибиться в лепешку, только бы я не сводила с него глаз.

«Какого черта он делает? — удивлялась я, а сама пыталась не сбиться с темпа и получить удовольствие. — Он это серьезно или это такое французское озорство?»

Когда на танцпол набилось побольше народа, я попыталась «оттанцевать» от Виктора подальше, но он буквально преследовал меня походочкой Джона Траволты из «Лихорадки субботнего вечера»[22]. Бред какой-то. Вскоре я оказалась притиснута в угол возле бара у задней стены. Торжествуя победу, он остановился передо мной, сорвал с шеи шарф и принялся размахивать им в воздухе, как будто выкрикивая во весь голос: «Посмотри же на МЕНЯ!», но теперь я решила, что, хоть убей, но любоваться им не стану.

Коль скоро я строптиво танцевала свой собственный танец, его борьба за мое внимание становилась все яростнее, а ужимки все более дикими. Над баром была натянута веревка для занавесок, на которую он умудрился налететь. Он запутался в занавесках, выбрался и запутался вновь. Я рассмеялась над его судорожными попытками, но он расценил мой смех как знак одобрения. Поэтому принялся скакать у другого конца бара, исчез на ним, выскочил с противоположной стороны и снова запутался в занавеске. Вот тут-то я поверила, что действительно танцую с мистером Бином!

Наконец мне надоело намекать ему на то, что я пришла сюда просто потанцевать, а не рабски восхищаться им. Я отошла к стойке бара и заказала «Перье». После всего этого идиотизма я вспотела и сильно устала. С меня было довольно. Но мистер Бин наотрез отказался понимать мои намеки — он пританцевал к стойке бара и танцевал, танцевал вплотную ко мне, а я пристально смотрела на него и допивала минералку Затем я отставила стакан, сказала:

— Спокойной ночи, Виктор. Я пошла домой, — и направилась к выходу.

Он танцевал за мной до выхода, танцевал за мной по лестнице и танцевал за мной на улице. С ума сойти. Затем он сказал, что проводит меня до дома, но я представила, что он протанцует всю дорогу и запаниковала. До дома было пятнадцать минут, но я и секунды бы не выдержала. Я отговорилась усталостью и сказала, что не пойду пешком, а поймаю такси — благо их здесь много. И пока он не нашелся, что возразить, я быстро чмокнула его по-французски в обе щеки, протараторила «спасибо», «спокойной ночи» и захлопнула за собой спасительную дверь такси. Я не обернулась — боялась, что стоит ему заметить блеск моих глаз, как он затанцует вслед за авто.

Как же я смеялась по дороге!

— Спокойной ночи, мистер Бин, — сказала я вслух, прыгая в постель. — Славно поплясали.

Вскоре после того как наши пути с мистером Бином разошлись, еще одна моя подруга (вернее, британская знакомая) настояла, чтобы я непременно встретилась с Виллемом. По ее словам он был то, что мне надо. Француз, холостяк, истинный джентльмен, преуспевающий, повидавший жизнь человек. И очень хочет встретиться.

— Соня, это настоящий клад. Тебя ждет нечто.

Я насторожилась, но охота пуще неволи. Я согласилась, но с одним условием. Чтобы он смотрел на нашу встречу не как на «романтическое» свидание, а как на приятное знакомство. Он позвонил на следующий день, мы мило поболтали, не в последнюю очередь благодаря безупречному английскому моего собеседника. Мне это очень понравилось.

Он рассказал, что работает в области электротехники, но в глубине души всегда мечтал быть танцовщиком. «Ну вот, — подумала я. — Еще один плясун!» Но скоро разговор перескочил на творчество, сочинительство, путешествия и любовь к жизни. Он был легок в общении, и поэтому, когда пригласил меня отобедать в ближайшую субботу, я охотно согласилась. Мы договорились встретиться в восемь вечера в «Марэ».

Погода была изумительная, и я решила прогуляться до ресторана пешком, чтобы не терять зря такой прекрасный вечер. Он сидел за столиком на улице один-одинешенек, на плечах небрежно наброшен розовый свитер — такой стиль может себе позволить только пожилой, консервативный француз, который не боится выглядеть женоподобно.

Он был небольшого росточка, и когда поднялся поздороваться, оказалось, что я здорово выше его — ну да это ерунда. Я села, он заказал два бокала шампанского — по моему мнению, очень шикарно и «французисто». Мы выпили за знакомство и приготовились узнать друг друга получше.

Когда нам принесли салаты (Виллем настоял, что заказывать будет он), мой новый знакомый сказал, что меня ждет «большой сюрприз». Новость уже сама по себе была большим сюрпризом, мы же только познакомились, так какой же, интересно, может быть сюрприз?

Он сказал, что до него дошли слухи, что я — экстрасенс, а он, между прочим, тоже не чужд интуиции. Поэтому, когда после нашего первого разговора он узнал, что мы оба писатели (хотя он и начинающий) и любим танцевать, то прислушался к своей интуиции и на весь октябрь снял виллу в Тоскане, потому что уверен — это будет праздник для нас обоих.

Я чуть не подавилась салатом. Подумала, уж не ослышалась ли я, и попросила повторить. Он рассмеялся и сказал, что угадал верно — он сумел не только поразить меня, но и восхитить. И повторил, на сей раз взяв меня за руку — очень неловко, надо сказать — что снял тосканскую виллу на весь октябрь, и это станет для нас обоих незабываемым отдыхом.

Я скептически посмотрела на него:

— Виллем, мы едва знакомы. Ни в какую Тоскану я с вами не поеду.

— Но почему? — ответил он, отметая мои возражения. — Мы уже не молоды. Вы же сами вечно советуете вверять себя интуиции — так дадим же любви шанс.

Я по достоинству оценила безумно романтичные, оптимистичные, но совершенно бредовые фантазии Виллема.

— Мне очень жаль, — ответила я. — Но ничего не получится. Не только потому, что мы едва знакомы, но и потому, что в октябре я еду в Америку У меня семинары. Даже если ваша идея увлекла бы меня всерьез, у меня все равно нет ни единого свободного месяца.

— Может, в другой раз? — настаивал он.

— Нет, Виллем. Нет. Мы чужие люди.

— Ну, может, хотя бы сегодня, — он улыбнулся и снова взял меня за руку.

Я с улыбкой высвободилась из его хватки:

— Виллем, мне жаль. Очень щедрое предложение, но я вынуждена отказаться.

Похоже, мой отказ ошеломил его.

— Вы уверены, что не хотите принять мое предложение? — настаивал он на своем.

— Уверена.

Ситуация вдруг стала очень щекотливой, а ведь еще не принесли главное блюдо, так что мне еще долго предстояло терпеть эту неловкость. Я залпом допила шампанское.

Весь вечер я восхищалась его смелостью и втайне гадала: выгляди он чуть привлекательнее, согласилась бы? Я поспешила попенять себе за легкомысленность и усилием воли вернулась к разговору. Похоже, мой отказ выпустил из него воздух, он сник и подрастерял словоохотливость, точно так же, как я после его предложения, так что мы безуспешно пытались создать за столом непринужденную атмосферу.

После ужина Виллем предложил подвезти меня домой, но я отговорилась желанием пройтись в такой чудесный вечер. Признаюсь, мне не хотелось садиться в его машину, вдруг показавшуюся мне западней. Может быть, я сгущала краски, но, судя по всему, он совершенно не чувствовал границ дозволенного. Так что я решила прислушаться к внутреннему голосу. Он слишком торопил события, а я хотела самостоятельности.

Но его вдруг озарила новая идея. Он настаивал, что, прежде чем пожелать друг другу доброй ночи, мы должны прогуляться до Иль Сен-Луи и полакомиться мороженым в его любимом ресторанчике «Аморино».

Чувствуя неловкость после отказа от тосканской виллы, я сжалилась и согласилась. Не хотелось показаться жестокой, он же был симпатичным, хотя и немного самоуверенным. Было еще не поздно, и я убедила себя, что прогулка не повредит — хотя на самом деле была польщена его напористостью.

Мы пошли в «Аморино», но оказалось, что он уже десять минут как закрыт.

— Не судьба нам полакомиться мороженым, — нарочито бодро сказала я, решительно выдернула руку и сунула в карман. Похоже, он здорово расстроился, что «Аморино» его подвел, но я чувствовала: дело вовсе не в этом. Пошли прахом сладкие грезы.

Вечер становился утомительным, так что я мечтала только о том, чтобы он поскорее кончился. Виллем вызвался проводить меня до дома, но мы уже были возле метро, так что я отказалась. Кажется, он и сам был рад отказу, но не подал виду.

Я чмокнула его в обе щеки и сказала:

— Спасибо за чудесный вечер. Творческих успехов в Тоскане. И доброй ночи.

Я сбежала по лестнице и села в поезд.

По дороге домой я пыталась осмыслить случившееся. Я не винила Виллима ни за оптимизм, ни за щедрые романтические поползновения. Он был одинок и, понятное дело, искал компанию. А кто не искал? Но я не могла представить себя рядом с ним.

— А все-таки немного жаль, — сказала я, выходя из метро. — Месяц на тосканской вилле — это так романтично.

Чтобы поспешить с поисками друзей в Париже, я ни с того ни с сего решила вступить в группу по интересам, которая в воскресенья проводила экскурсии по объектам уличного искусства в районе, в котором я еще не бывала. В XIII округе неподалеку от парка Бют-Шомон.

Группа договорилась встретиться в классическом старомодном парижском кафе, которое полюбилось мне с первого взгляда.

Здесь были красивые окна травленого стекла в стиле Прекрасной эпохи, вдоль крашеных стен стояли красные банкетки, по всему помещению были расставлены маленькие кофейные столики. Тихо звучала запись Эдит Пиаф[23]. Во всю стену вытянулась традиционная оцинкованная барная стойка со стульями, а за ней стоял удивительно приветливый молодой человек. Едва завидев меня, он улыбкой указал вправо. Там сидели люди — скорее всего, моя группа по интересам. Они сдвинули столики посередине кафе, чтобы поболтать друг с другом, пока не подойдут опоздавшие. Приятно было видеть, как люди всех возрастов собираются вместе и мило беседуют.

Свободное место нашлось рядом с молодой китаянкой из Нью-Йорка. Луиза была легкой в общении. Ей было двадцать с небольшим, она только что приехала в Париж и сразу же сообщила мне, что давно мечтала о переезде — и вот наконец-то сбылось. Луиза намеревалась найти молодого человека, к которому могла бы переехать, и с первого дня с завидной регулярностью посещала два-три собрания в день. Она провела в городе две недели, и уже два молодых человека предложили жить вместе. И она никак не могла решить: какой из двух кандидатов лучше? Мы беседовали, и все это время она мучительно пыталась выбрать кого-то из двух, и, наконец, еще до начала экскурсии остановилась на парне у которого квартира была получше. Правда, она еще не видела ее, так как все эти собрания отнимают слишком много времени. Впрочем, Луиза добавила, что не собирается решать на ходу. Хотя оба молодых человека казались очень даже ничего, она собиралась посетить еще не меньше десяти собраний в поисках еще нескольких соискателей на роль молодого-человека-в-свободной-квартире, и только потом сделать выбор.

— Никогда не знаешь наверняка, кого встретишь, — доверительно сообщила она мне, ни на минуту не задумываясь над тем, что, прежде чем съезжаться с человеком, неплохо бы получше его узнать.

— Мужчины падки на секс и лесть, а у меня очень хорошо получается и то и другое. Мне нравятся удовольствия и комфорт, так что просто надо понять, кто из молодых людей может предложить больше.

Я даже зауважала ее за такой прямолинейный, но очень поверхностный и немного рискованный подход к жизни в Париже. Он выглядел куда проще моих старомодных ты-сперва-исцели-свои-глубокие-душевные-раны-и-только-потом-ищи-друзей-и-начни-заново взглядов. Я слушала ее и только диву давалась: неужели жизнь может быть такой простой? Луиза производила впечатление счастливой, но немного болезненной девочки. Затем она предложила прислать список групп по интересам для «пожилых» на тот случай, если мне вдруг захочется попробовать ее подход к поискам нового друга. Она ничтоже сумняшеся решила, что я тоже подыскиваю себе мужчину Луиза перепробовала несколько групп по интересам в надежде, что они ей подходят, но оказалось, что она все время ошибалась с возрастом.

— Соня, там куча замечательных мужчин. Конечно, много чудаков, коротышек, лысых и толстых, но все же… Рада буду поделиться с тобой этим богатством.

Я поблагодарила ее за щедрость.

— Почему бы и нет, — сказала я и дала свой электронный адрес. Впрочем, экскурсия уже начиналась.

Я шла рядом с Луиджи — уличным художником из Флоренции лет пятидесяти, который специализировался на так называемом трэшевом искусстве. Он объяснил, что рисует на всем, что оставляют на улицах для мусорщиков.

— Так меня не арестуют, — хохотнул он, довольный, что знает, как победить систему. Он готовился «наследить» в Париже и продемонстрировал свой арсенал — из карманов его пиджака торчали десять цветных несмывающихся маркеров.

Это был удачный день. По дороге мы нашли много мусора. На одной улице валялся старый матрац, на второй — пирамида деревянных коробок, на третьей — огромный разломанный шкаф с ящиками. Стоило ему увидеть что-то подобное, он издавал боевой клич и лихорадочно принимался за работу.

И как он только ухитрялся выхватывать маркеры, наносить каляки-маляки на встреченном мусоре, при этом не отставать от группы и даже время от времени слышать экскурсовода.

Ведя свою собственную экскурсию, он объяснял любому желающему (то есть мне одной), что кодекс настоящего уличного художника требует работать молниеносно — чтобы не поймали. Его рисунки были беспомощными, но мне нравилась его преданность делу, и я как могла поддерживала его мечту.

Наша экскурсия началась буквально на пороге кафе — на одном углу наша гид показала сразу все — образчики мозаичного панно, граффити, трафарета и плаката, причем последним были залеплены стены домов, а также рисунки на дорожных знаках, мусорных баках и даже на тротуаре. Я была ошарашена тем, что никогда раньше просто не замечала большую часть того, что она нам показали.

Чтобы видеть, надо поднимать глаза, осматривать тротуары, заглядывать в подворотни — проникать взглядом повсюду, куда, идя по улице, вы и не думаете смотреть.

Границы моего восприятия раздвинулось.

Наша экскурсия прошла еще пару километров. Большинство увиденных нами образчиков были просто фантастическими, многие смотрелись одновременно нелепо и комично. Но все меня крайне впечатлило.

Наш гид Аурели, сама более двадцати лет уличная художница, была великолепна, забавна и очень сведуща. Она показала нам работы самых известных уличных художников в этом районе.

— Они все работают украдкой, по ночам, — сказала она. — Рисунки на стенах зданий — что в Париже, что в большинстве других городов — считаются правонарушением, и у уличных художников с полицией вечная игра в кошки-мышки, что во многом объясняет романтический флер уличного искусства.

Она рассказала нам, что у полиции на всех заведены дела — толстые папки с фотографиями работ уличных художников Парижа, и дела эти хранятся много лет, поэтому, если художника поймают, то оштрафуют за все работы, а не только за задержание с поличным на месте преступления. Сумма штрафа может составить сотни тысяч евро, так что этот вид творчества очень опасен.

Узнав об уличном искусстве и о то, где чья работа, я начала все больше и больше замечать эти творения по всему Парижу.

После экскурсии я почувствовала себя «знатоком Парижа», ощущала свою сопричастность разным слоям реальности. Стоило только поднять голову, и перед глазами открывается новый мир.

Этот урок учил не только наслаждаться уличным искусством, но замечать и чувствовать все, что происходит в Париже здесь и сейчас. В том числе и людей.

По дороге домой меня вдруг накрыло чувство восторга: как же мне повезло оказаться здесь. Город был красив и чарующ, и эти нюансы только прибавляли ему интриги и тайны. И что важнее, теперь мои дни расцветились живыми красками. Я не слепа. Я не на автопилоте. Я не потеряна. Я в полном сознании. Я здесь, в настоящем, любила жизнь, а из всех даров этот — величайший.

Лишь только я назвала Париж моей настоящей новой родиной, лишь только позволила себе понять, что я сопричастна — хотя я и американка, которая воздушным поцелуям предпочитает крепкие объятия, любит громко смеяться и не терпит фальшь, прислушивается к интуиции, верит в чудеса и регулярно обращается к Богу, не носит черных блейзеров и белых рубашек на пуговицах, только иногда не забывает о красной помаде, гуляет по городу в кроссовках Адидас, а не на опасно высоких каблуках, широко улыбается людям, а не выглядит надутой занудой, пьет шампанское без кубиков льда и просто остается самой собой в этом восхитительном и волшебном городе — лишь теперь дверь для настоящих знакомств пусть со скрипом, но отворилась.

Моей первой настоящей подругой стала Лилу Мейс — правда шапочно мы с ней уже были знакомы. Она видеоблогер, снимает сюжеты на эзотерические темы и за последние восемь лет несколько раз брала у меня интервью.

Большую часть времени Лилу жила в Америке, но теперь последовала моему примеру и переехала в Париж. Вскоре после этого на разыскала меня, и мы сразу подружились. Лилу была идеальной подругой, потому что родилась во Франции, но выросла в Америке, и поэтому впитала в себя лучшее из культуры обеих стран. Лилу не меньше меня была предана осознанной духовной жизни, и поэтому мы коротали время за глубокими беседами и разгадкой тайн души, а также за изумительными французскими блюдами, шампанским и чисто американскими взрывами смеха.

Но высасывая устрицы и потягивая белое вино мы прикидывали, как бы пробудить во французах интуицию. Лилу предложила вместе написать учебник и открыть онлайн-курсы. Интересная задумка, и я согласилась. Мы назвали наше детище «Курс по развитию интуиции за сто дней» — по одной методике в день. Лилу нашла французского издателя, и буквально через несколько месяцев книга была напечатана. Вскоре после этого Лилу организовала нам турне по городам Франции, и мы вместе продвигали наши курсы и организовывали семинары.

Пока мы призывали французов расслабиться и поверить в позитивные вибрации, дальнейшая программа вырисовывалась сама. Вскоре мантра наших семинаров звучала так: «Libérez les fesses», что в буквальном переводе означает «Свободу зажатым ягодицам».

Мы с Лилу маршировали по сцене как забастовщицы и скандировали: «Свободу зажатым ягодицам!» Аудитории нравилось, нам вторили, и где бы мы ни появлялись с семинарами, они вызывали бурю веселья и смеха.

Лилу оказалась не только незаменимой подругой и единомышленником, ее общительность привлекла новых друзей. Я ходила за ней хвостиком и благодаря ей познакомилась со многими замечательными людьми. Например, с Марион Росс. Марион тоже была писательницей и духовной наставницей из Америки. Она жила на две страны — в Америке и во Франции, причем то в Париже, то на юге — в Грассе. Ростом полтора метра с небольшим, родом из Роджерс-парка в Чикаго (и я жила там неподалеку), женщина позитивная и успешная — с чем нельзя было не считаться. Она оказалась понимающей, целеустремленной, любящей, щедрой, духовной соратницей, между нами сразу установилась прочная связь. Мы с ней быстро подружились, и она часто звала с собой на долгие прогулки и грандиозные ужины с разговорами по душам — за что я очень благодарна ей.

Как ангел, спустившийся с небес, Марион быстро стала для меня опорой и поддержкой, рупором и поверенной, наставником и целительницей. Она больше двадцати лет прожила здесь и потому прекрасно понимала особые и нередко нелепые затруднения, с которыми сталкивается в Париже чужак, который намерен назвать этот город своим домом. Она знала, как тяжело и одиноко бывает здесь поначалу и при этом понимала — игра стоит свеч. Она, подобно мне, любила красоту, еду, более размеренный, обаятельный, изысканный и эстетический образ жизни, воплощенный в этом прекрасном и непростом городе. Ей был понятен культурный шок, и то, как легко сплоховать, когда пытаешься найти друзей, построить жизнь и найти близких по духу — тем более при замкнутости и неприветливости парижан.

Особенно Марион помогла мне перестать корить себя за летнюю депрессию.

— Соня, такое бывает, — сказала она. — Париж манит к себе, но здесь так непросто найти и удержать возле себя людей с духовными запросами. Тут нужны время, молитва и упорство — и все это у тебя есть, так что просто будь собой. Ты справишься.

— Спасибо тебе за поддержку и приятные слова, — ответила я.

— Люди потянутся к тебе, — сказала она. — Поверь. Ты сейчас сильно изменилась и в твоей жизни появятся те, кто будет соответствовать твоей новой энергетике. Так всегда бывает.

Марион была права. Я окончательно рассталась не только со старой жизнью, но и со старой собой, и подобно гусенице, которая медленно превращается в бабочку, так же понемногу обретала форму. Я была очень благодарна Марион, что она напомнила мне, что я не обезумела, не застряла в трясине, не осталась чужой, не потеряна для духовности. И, самое главное, о том, что трансформация личности — всегда хлопотный и долгий процесс, так что не стоит судить себя слишком строго.

Марион напомнила, что под милой нам «жизнью в розовом цвете» скрывался другой Париж — в котором мудрено пройти внутреннюю трансформацию. Душа Парижа вовсе не сентиментальна. Она груба, прямолинейна и порой сурова, но предельно честна.

Мы обсуждали трудности парижской жизни, но вместе с тем говорили, что надо ценить эту жизнь, потому что, чем дольше ты здесь, тем больше раскрывается твоя истинная суть. Париж не терпит и не признает фальши, дешевки или уродства, которые могут скрываться в тебе. Я уверена, что в этом и есть секрет Парижа, и именно поэтому город манит людей со всего мира. Он требует найти и принять самую прекрасную форму жизни — как в себе, так и вокруг. Жизнь в Париже — как огранка алмаза — счищает с тебя тени и выявляет твой истинный свет. Это мучительный процесс.

Пока я вникала в тонкости здешней жизни, Марион стала мне надежной опорой и верной подругой. К тому же она подвигла меня на поиск приятных для общения людей. Теперь в своих молитвах я просила, чтобы в моей жизни появились новые, оптимистичные люди. И эти молитвы, пусть не сразу, но были услышаны.

Вскоре после того как Лилу познакомила меня с Марион, я встретилась с замечательным человеком. Дэвид Брауэр был моим соотечественником, который в двадцать лет переехал в Париж да так и осел во Франции, женился на француженке — Агнес — и теперь считал Францию своей родиной. У Дэвида был талант находить все прекрасное, эстетическое, изысканное и творческое. Он прекрасно готовил, отлично умел собирать вокруг себя людей и дарил им истинную радость. Дэвид устраивал пиршество для чувств, прямо в духе цирка «Дю Солей», то есть организовывал изумительные короткие развлекательные программы, которые называл «Чувственным восприятием». Они с женой выступали с ними не только в Париже, но и в других странах. Эти представления длились весь день и, по замыслу организатора, должны были обогащать тело, ум, сердце и душу Дэвид был настоящим конферансье, он приглашал людей не только насладиться изысканными яствами и вином, но и попробовать голос — в пении, чувство ритма — в танце, изобразительные таланты — в искусстве и умение радоваться — в живых беседах с творческими и вдохновенными людьми.

Нас с Дэвидом быстро сдружили чаепития на задней террасе его изумительной квартиры в XV округе. Познакомились мы, кстати сказать, случайно. Он прислал мне приглашение на электронную почту, адрес которой ему дала наша общая британская подруга, давно мечтавшая нас свести. Я догадывалась, что Дэвид — это еще один ангел, ниспосланный Господом, который призван украсить мою жизнь и помочь почувствовать себя как дома.

Через месяц на званом ужине у Дэвида я познакомилась с Буци. Это близкий друг Дэвида, невероятно творческая личность, профессиональный фокусник, писатель, режиссер и творческий пламень. Познакомилась я и с его подругой Дианой, ослепительной красавицей. Диана — общепризнанный виртуоз своей национальной камбоджийской кухни. Буци был уморителен, смешил меня до упаду. Нас свело общее отвязное чувство юмора.

Потом возник Доминик — необыкновенно открытый человек. Он работал на ответственной должности в крупной европейской инженерной компании и несмотря на это успевал воспитывать троих детей, которых после развода оставила ему жена. Мало того, он воспитывал еще и троих сыновей своей сестры, которая тоже пережила тяжелый и мучительный развод. Доминик и сам вырос в большой католической семье — прямо как я. Мы с ним много говорили о вытекающих из этого испытаниях и мытарствах, нас объединила горячая любовь к молитве, Богу, ангелам и Деве Марии. Надо сказать, у Доминика была еще одна страсть: мотоциклы. Однажды вечером, когда мы собирались в ресторан, он показал мне фотографии двух мотоциклов на своем телефоне и сказал, что никак не может выбрать, какой купить? Я сказала, что в следующий раз, когда мы встретимся, он будет сидеть на неважно каком из двух мотоциклов, но с запасным шлемом для меня, и мы как следует погоняем. На том и порешили.

Доминик понимал меня, мои духовные устремления, мой юмор и мою искренность. Мало того, ему была понятна моя боль, так как ему тоже пришлось после неожиданного развода заново выстраивать жизнь. Я узнала, что ему довелось пережить после крушения прежней жизни и как он снова стал на ноги. Как-то вечером, провожая меня после восхитительного ужина и прогулки по Сене, он сказал:

— Соня, просто ты порой вдруг решаешь стать счастливым.

Со мной такое произошло на Мальте, но было приятно услышать это из чужих уст.

И еще одна удивительно одаренная женщина, Карла, стала моей подругой. Она австралийка, но живет в Париже. Нас познакомила Сабрина, которая как-то искала в Интернете безглютеновые диеты и случайно наткнулась на блог Карлы о безглютеновой жизни в Париже. Прочитав блог, Сабрина узнала, что Карла фотограф, и зашла на ее сайт с замечательными фотографиями. Мне как раз были нужны фотографии для моего сайта, так что Сабрина скинула ее контакты. Я и позвонила.

Карла была не только необыкновенно талантливым фотографом, но и милым, обаятельным экстрасенсом. Нас окончательно сдружила наша с ней необыкновенно забавная фотосессия. Она тоже знала, как трудно чужаку в Париже, и мы хохотали до слез, делясь историями о нашей попытках адаптироваться в этом замечательном и вместе с тем безумно сложном городе. И особенно близки мы стали после мытарств, которые нам выпало претерпеть ради получения carte de séjour[24] в префектуре полиции, без чего нельзя оставаться во Франции после истечения срока виз. Бумажки, бумажки, тысячи бумажек — а в придачу сотрудники префектуры, ненавидящие всех и вся. Я рассказала ей, как сотрудница наорала на меня за то, что я, мол, стоя в очереди, глазею на нее — а я только мимоходом бросила на нее взгляд. И Карле тоже крупно повезло нарваться на ту же самую сотрудницу, которая наорала на нее совершенно по той же причине. Я сказала, что в следующий раз, когда истечет срок carte de séjour, я надену темные очки, чтобы никто, не дай Бог, не проследил за моим взглядом.

Не успела я оглянуться, а осень уже была в самом разгаре, и чаша моя была полна до краев всеми этими новыми, на удивление творческими, дружелюбными и искренними людьми со всего света. После хождений вокруг да около расцвели ростки настоящей дружбы, и я начала замечать, что моя жизнь в Париже наконец-то стала удивительным приключением, в котором я так отчаянно нуждалась, когда впервые приехала сюда без малого два года назад.

Чем больше я сбавляла шаг, тем больше убеждалась, как верно решила похоронить прошлое и полностью отдаться настоящему. И чем шире открывала сердце навстречу людям, тем более мне везло на новые знакомства. Наконец мне удалось повернуть за угол, за которым я могла принадлежать Парижу, а Париж — мне.

Быстро пролетело время, и пришло очередное Рождество. Праздничная лихорадка чувствовалась во всем — в дивной иллюминации улиц и бульваров, в рождественских ярмарках, вытянувшихся до самых окраин Елисейских Полей, в рождественских песнях, льющихся изо всех магазинчиков, в толпах туристов, бродящих взад-вперед по улицам с фотоаппаратами и покупками, по-журавлиному вытягивающих шеи, чтобы не упустить из виду ни одной из призывных вывесок.

Никогда еще Париж не был столь великолепен. На каждой площади стояла украшенная рождественская елка, и каждый цветочник счел своим долгом выставить на тротуар елочки, венки и праздничные букеты. Если в прошлым году и я, и Париж были слишком уязвимы, в этом нас с ним переполняло счастье.

Всякую свободную минуту я одевалась потеплее и наслаждалась долгими прогулками по городу. Заново влюблялась в Париж. Планировала исследовать новые районы. Что-то в последние недели я погрязла в довольстве и ленилась выходить за границы моего округа, и теперь чувствовала, как неумолимо сжимается мой мирок.

Пора было его расширить.

Однажды я шла домой по освещенной праздничными огнями торговой улице Монторгей во II округе, куда я захаживала довольно редко, и по дороге залюбовалась вкусными рождественскими блюдами в витринах и открытых прилавках. И вдруг решила: созову-ка я друзей на Рождественский пир.

Сперва я сама испугалась этой идеи, так как понимала, что ничего не знаю о множестве негласных, но весьма строгих правил традиционных развлечений в Париже. Хотелось отметить Рождество, но не было ни малейшего желания какой-нибудь глупой оплошностью поставить себя в неловкое положение.

А потом я вспомнила еще об одной проблеме. Я совсем не умела готовить — что я предложу гостям? Из-за этой загвоздки я, поклявшись записаться в новом году на кулинарные курсы, сразу благоразумно отбросила мысль о званом ужине. Идя домой, окутанная праздничной атмосферой, я обдумывала проблему так и эдак и поняла, что мои друзья вовсе не требовательны, и их вполне устроит простая вечеринка с коктейлями, шампанским и закусками. Вот это мне по силам — уж что-что, а развлекать гостей я умею.

И мне не придется краснеть, потому что я знала, что парижане без зазрения совести заказывают мороженые продукты в магазинах «Пикар» и подают их на коктейльных вечеринках. А если еще предложить закуски не от «Пикара», выйдет очень стильно.

Да, идея устроить вечеринку все больше грела мое сердце. Я любила Рождество и хотела как следует его встретить. Еще несколько кварталов — и идея вызрела окончательно.

Я задумала вечеринку с закусками, но только теперь поняла, как трудно будет найти правильную фирму по обслуживанию мероприятий и заказать идеальные закуски. Но уж коли я что решила, меня ничто не остановит. Я отправила электронное письмо Дэвиду, который был в этом деле мастак и попросила помочь с поисками самой лучшей компании и правильным меню.

Дэвид сразу предложил подключиться и сделать все, как надо. Пока он занимался столом, я начала составлять список гостей из моих новых друзей. Дэвид и Агнес, Буци и Дайан, Марион, Доминик, Карла и ее муж-итальянец Франческо, Лилу и ее жених Микаэль — я надеялась, что все они смогут прийти. Я записывала имена и удивлялась: как же изменилась моя жизнь!

Я назначила рождественскую коктейльную вечеринку на четверг с восьми до десяти вечера. Соберемся после работы, это не расстроит ничьих планов на выходные, которые наверняка есть у всех, тем более в конце года. Дэвид подтвердил, что мысль отличная, потому что его праздничные выходные тоже заняты.

Я уговорила Дэвида пригласить на «коктейль» кое-кого из его друзей. А что в этом такого? Хотелось открыть сердце людям, распахнуть пошире двери дома, хотелось созвать как можно больше людей, чтобы отметить Рождество и насладиться сказочным временем года.

Итак, Дэвид вызвался помочь, день был назначен, приглашения разосланы, идея начала воплощаться в жизнь. Узнав о моих планах, Сабрина, к моему удивлению, заявила, что приедет из Лондона помочь мне устроить настоящий праздник.

Она примчалась за день до вечеринки, и мы вместе обставили квартиру по правилам дзэн, то есть украсили ее цветастыми подушками, зелеными растениями, рождественскими фонариками и ароматными свечами. Мы слушали рождественскую музыку, развешивали лампочки, напевали рождественские песенки и облазили весь Париж в поисках сластей, сыров, шампанского и шоколада.

Просто не верилось, какой долгий путь я проделала. Минуло едва четыре месяца с той поры, как я ночи напролет рыдала в подушку оттого, что совершила чудовищную ошибку, переехав сюда. А сегодня устраиваю вечеринку. Это ли не чудо?

В шесть вечера привезли заказанную еду. Я даже не знала, что в пакете — это было дело Дэвида. Оказалось, я заказала семь маленьких блюд, в том числе крохотные сэндвичи с лососем, горшочки со свежими овощами в сметане, креветки на шпажках, миниатюрные рулетики с начинкой из баклажанов и помидоров, крохотные мисочки с супами, овощные бургеры и пироги с малиной на десерт. К закускам прилагались крошечные сервировочные вилочки, ложечки, салфетки и подносы — знай себе подавай. По словам курьера, мне оставалось только выносить блюда одно за другим и радоваться жизни. Вот это я могу!

Гости должны были собраться к восьми. Мы с Сабриной спешно нанесли последние штрихи, нарядились в лучшие выходные платья и переглянулись: «Прорвемся!»

Без пятнадцати восемь приехали Дэвид с Агнес и его друг Марк из Марселя. Марк был замечательным парнем и тут же устроил из обеденного стола бар, открыл шампанское и поставил в ведерко со льдом. И все это время весело болтал о себе, семье, жизни в Марселе и знакомстве со мной. Через пару минут мне уже казалось, что мы знакомы целую вечность.

После восьми подтянулись остальные — мои друзья и друзья Дэвида. Поначалу я нервничала, так как большинство собравшихся не знали друг друга, но все эти страхи развеялись в два счета. Под приглушенную музыку, шампанское и восхитительные закуски все быстро расслабились, и с каждой минутой вечер все более и более оживлялся.

К полуночи вечеринка была еще в самом разгаре — а ведь собирались посидеть всего пару часов. Это был грандиозный успех, никто не хотел уходить, и я наслаждалась каждой минутой.

Разошлись к часу ночи. Все по-американски обнимались, слали воздушные поцелуи, пожелания доброй ночи. Проводив гостей, мы с Сабриной побрели в гостиную, упали друг напротив друга на диван и уставились в окно. Мы были счастливы, что всем понравилось, что мы нашли столько новых знакомых. Я вздохнула с облегчением — да, я все-таки организовала мою первую парижскую вечеринку. Даже Буци сказал перед уходом, что вечер был «pas mal», то бишь неплохой. По его утверждению, во Франции это высшая похвала.

Каких-то два года назад я, без малого не в себе, бежала в безумный Париж, въехала в Старуху, жалась к Сабрине в поисках тепла и утешения в ледяной квартире, а сегодня у меня красивый дом, Рождество в компании друзей со всего мира — ну как тут не крикнуть во весь голос: «Благодарю Тебя, Иисусе!»

Моя старая жизнь и старое Я были мертвы, лишь их пепел все еще стучал в сердце и бередил воспоминания. Минули самые темные ночи. Наконец-то я возродилась к совершенно новой жизни, стала совсем новой собой, и это было прекрасно. Я словно пробудилась после долгой темной ночи души и снова шагнула навстречу свету.

Сидя вместе с Сабриной и размышляя о том, что принесли нам перемены последних двух лет, я поняла, что преображение не происходит в одно мгновение. Даже если оно вызвано серьезной встряской (как это было в моем случае), оно случается в одночасье, после какого-то незначительного события, одного маленького «вот оно!», одного честного размышления, одного маленького прощения — и все это вместе с морем смеха и слез. Преображение еще далеко не закончено. Будущее весьма размыто. Но сейчас, в эту минуту, жизнь была прекрасна, и я интуитивно понимала, что если задержусь в этом мгновении, то дальше все будет просто отлично.

И еще я глубоко благодарна Парижу за пристанище, которое он подарил моей истомившейся за долгие годы душе и внутри понимала, что мы с ним прожили вместе многие и многие жизни исцеления. Несмотря на все его причуды, заносчивость и капризы, он стал моей безопасной гаванью, сывороткой правды, моей твердой опорой…

В бутылке еще оставалось немного шампанского. Я взяла два бокала, наполнила их передала один Сабрине:

— За светлое завтра. Пусть воплотятся наши мечты.

— Да будет так, мама, — откликнулась она. — За твое здоровье.

Однако, прежде чем лечь в постель, я поделилась с ней новостью.

— Кстати, Сабрина, — сказала я, улыбаясь от уха до уха, — хочешь посмотреть мою новую белую рубашку? Похоже, я наконец нашла ту, что мне нравится.

Она рассмеялась:

— Ах, оставь, мама. Никакой белой рубашке на пуговичках не сделать тебя француженкой.

— Что верно, то верно. Я это уже поняла. Не нужна мне французистая белая рубашка на пуговицах. А теперь закрой глаза. Та-да-дам! — выкрикнула я, надев новенькую, фантастически удобную белую футболку «Джей Крю» без пуговиц, которая ждала своего часа в гардеробе.

— Ух ты! — оценила Сабрина, открывая глаза. И рассмеялась. — Мама, а тебе идет!

Она была права. Сказать по чести, я чувствовала, что, по крайней мере, сейчас все в моей жизни, как изнутри, так и вовне стало настоящей, абсолютной, серьезной, любящей и подлинной мною.

Изумительное ощущение!

Весна медленно вступала в свои права, рассеялась серая зимняя парижская хмарь… Город взорвался красками и вновь ожил. На деревьях парков и бульваров проклюнулись яркие светло-зеленые листочки, балкончики вспыхнули ярко-огненными тюльпанами в ящиках на витых бронзовых решетках, типичных для Парижа. Город был счастлив, полон надежд — а вместе с ним и я.

Я потягивала кофе с молоком в кафе «Философ» на улице Тампль в Марэ, наблюдала за проходящим перед моими глазами парадом великолепных парижан и чувствовала себя как рыба в воде.

Я уже не та сломленная женщина, которая сбежала в Париж, содрогаясь от эмоциональных бурь, потеряв вместе с развалившимся браком чувство собственного достоинства. Прежняя я исчезла без следа.

Я чувствовала себя живой и бесконечно завороженной миром, частью которого стала, меня переполняло чувство благодарности удочерившему меня Парижу.

Этот великолепный город заставил встряхнуться и зажить жизнью куда более прекрасной, настоящей и стать собой куда в большей степени, нежели я мечтала до переезда сюда.

Я все еще пытаюсь постичь тайну людей, культуры и самой души Парижа, но перестала гадать, отчего я чувствую себя такой несчастной. Это чувство растаяло как серые облака в зимнем небе.

Размышляя о последних двух годах я пришла к выводу, что здесь моя душа поступила на курсы священного исцеления, и на глубочайшем интуитивном уровне я поняла, что пора выучить некоторые важные уроки, которые до сих пор не мне не давались. Но, Боже мой, какая это была крутая и извилистая дорога!

Воистину, мое старое Я размоталось, как клубок, и из этих нитей была сплетена новая я.