© Ермилова П. В., перевод на русский язык, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Доктор Бийон Каттилату — сын индийских иммигрантов, переехавших в Германию. Является дипломированным инженером-экономистом, доктором наук в области клиентской психологии, специалистом по мотивации в цифровом пространстве. «Сделай мир чуть лучше, чем он был до твоего прихода», — именно эта фраза, которую так любили произносить его родители, сделала Бийона тем, кто он есть. Он убежден, что каждый человек способен раскрыть свой истинный потенциал, независимо от возраста, происхождения, прошлого и социального статуса.

Подробнее об авторе книги вы можете узнать на сайте biyon.de

Большое путешествие начинается с одно го маленького шага.

Я рад тому, что ты сейчас читаешь эти строчки. Это и есть твой первый шаг к нашему общему приключению. Не буду рассказывать тебе о нем во всех подробностях. Для начала лишь поясню, зачем, собственно, я написал эту книгу.

Когда миллионы пользователей в социальных сетях оценили мои видеоролики, посвященные жизни, человеческим ценностям, чувствам и переживаниям, я понял, что все мы, люди, мечтаем об одном и том же: о счастье и независимости, о самореализации и настоящей любви.

У меня для тебя есть хорошая новость — все эти желания легко исполнить. Главный секрет спрятан в нас самих.

Героя этой книги зовут Рахул. Он — веселый и чуткий рикша из Нью-Дели[1], который дарит своим пассажирам счастье. Люди садятся в его тук-тук, загруженные личными проблемами, переживаниями и несбывшимися мечтами… Но, выходя на своей остановке, они уже чувствуют себя гораздо счастливее.

Почему? Потому что все они пережили необычное путешествие.

Эта книга даст ответы на многие жизненные вопросы. Она вдохновит тебя, рассмешит, наведет на определенные раздумья и напомнит о вещах, которые ты наверняка когда-то знал, но успел забыть.

Мы с тобой отправимся в мою родную страну, в Индию. Устраивайся поудобнее, наше путешествие вот-вот начнется. Оставь чемодан, на этом пути тебе нужен только ты сам и готовность впустить в свое сердце все, что увидишь, услышишь и почувствуешь.

Я счастлив, что ты решился на это путешествие, и благодарен за оказанное доверие. «Рикша, который приносит счастье» — это не просто книга. Она — мое сердце, обещание, вся моя жизнь. И вот она лежит перед тобой. Дорога, как известно, возникает под шагами идущего… В нашем с тобой случае — едущего.

А теперь — в путь. Дорога у нас неблизкая…

Многие сравнивают этот город с лабиринтом, иные жалуются на мусор и грязный воздух, но для меня Дели — самое прекрасное место в мире.

Здесь мирно соседствуют узкие переулки Старого города и базар Чандни Чоук, широкие проспекты правительственного квартала и река Джамна — приток Ганга, змейкой вьющийся сквозь жилые районы. Больше всего мне нравится уличная суматоха: крошечные прилавки, с которых продают изысканные блюда, толпы людей, чьи яркие одежды сливаются в восхитительную мозаичную картину… Какофония гудков спешащих водителей и тех, кому просто нравится жать на клаксон. Иногда такие уличные концерты звучат даже громче, чем ежегодный военный марш у Национального музея. Повсюду — рекламные плакаты отбеливающих кремов, которые так и стремятся внушить потребителям: чем белее ваша кожа, тем вы красивее! Здесь повсюду кричат, ссорятся, празднуют и смеются.

В этом гаме мы и живем — я и мой черный тук-тук с желтой крышей. На первый взгляд он ничем не отличается от других 80 000 повозок, которые разъезжают по Дели. Но на самом деле мой тук-тук — особенный. Его внутреннее убранство — предмет моей гордости. В кабине ярко светит гирлянда, оттенок которой я могу менять с помощью специальной кнопки под рулем. Я всегда спрашиваю своих пассажиров, какой их любимый цвет, а потом устраиваю для них настоящее световое шоу, чтобы путешествие в Нанни пришлось им по душе.

Да, у моего тук-тука есть имя — Нанни, то есть «спасибо». Это слово маленькими белыми буквами написано на левом заднем колесе. Каждый день, глядя на него, я вспоминаю, как важно быть благодарным. С годами я понял, что благодарность — одно из важнейших человеческих чувств.

В моем тук-туке всегда играет хорошая музыка. Нет, не классика и не тяжелый рок, а бойкие ритмы Болливуда. Многие считают болливудские фильмы полной безвкусицей. Может, так оно и есть, но вот саундтреки у них что надо. Они насыщены эмоциями и романтикой, громкие, яркие, пронзительные, очень грустные и очень радостные.

Именно поэтому я так люблю музыку Болливуда. В мире, где мы ограничены сомнениями, страхами и навязчивыми мыслями, должно быть больше романтики, доверия и радости.

День с самого утра выдался невероятно жарким. Я сажусь в свой тук-тук и слышу голос соседа Малика:

— Доброе утро, Рахул!

— Сейчас посмотрим, каким оно будет, — смеюсь я в ответ, смотрю вдаль и вновь перевожу взгляд на Малика.

— Ты прав, я проверил — сегодня отличный день, чтобы стать совсем прекрасным!

Я завожу мотор, газую и отправляюсь в путь. Гирлянда в кабине светится зеленым, из небольшой колонки доносятся первые аккорды популярной болливудской песенки «Хай хо», которой я подпеваю по пути в центр города. Друзья говорят, что Оптимист — мое второе имя. Я не возражаю. Быть оптимистом гораздо лучше, чем пессимистом, разве нет?

«Ха-а-ай хо-о-о, ха-а-ай хо-о-о». Не хочу хвастаться, но я лучший поющий рикша во всем Дели. Ну хорошо, только в его восточной части, вплоть до пересечения улиц Ганди[2] и Неру[3]. Если я и преувеличиваю, то совсем чуть-чуть. Такой уж я талантливый.

Светофор передо мной загорается красным, и я притормаживаю вслед за стареньким автомобилем. Сквозь его заднее стекло виднеется шляпа, которая покачивается туда-сюда в такт музыке из магнитолы. Приблизившись к автомобилю слева, я с любопытством заглядываю в салон. Водитель лет пятидесяти подпевает радио так эмоционально, будто эта песня — его последнее послание всему человечеству. Внезапно он поворачивает голову, замечает меня, тут же умолкает и застывает как истукан.

«Чего это он?» — удивляюсь я про себя.

Мне в голову приходят два объяснения. Первое — он узнал во мне лучшего певца Дели и замолчал из уважения к моему таланту. Второе — ему стало стыдно. Хотя я нисколько не сомневаюсь в своих вокальных данных, второе объяснение кажется мне более правдоподобным.

Ему действительно стало стыдно. Но почему? И главное — перед кем? Минуту назад он был полон радости и вдохновения, просто наслаждался собой. А теперь? Сидит навытяжку и переживает, что я о нем подумаю, хочет понравиться мне, незнакомцу. И, судя по всему, он уверен, что в образе восковой куклы с удавкой на шее у него это получится лучше.

Мы, люди, в большинстве своем стадные животные, нам необходимо взаимодействовать друг с другом. В Дели, где на один квадратный метр пространства приходится около шести тысяч человек, это ощущается особенно остро. Время от времени каждый здесь чувствует себя как селедка в бочке. Но даже это не обязывает нас угождать каждому встречному. Мне, например, искренне нравится наблюдать, как люди поют и пританцовывают за рулем.

На повороте я делаю музыку громче. Даже после стольких лет радио для меня — настоящая роскошь, и я наслаждаюсь на полную катушку.

Рос я в бедном квартале. Мои родители, бабушка и дедушка, братья, сестры и я все вместе жили в маленькой лачуге, построенной из гофрированного железа. Наше нехитрое имущество состояло лишь из самого необходимого, для других вещей просто не было места. Сквозь тонкие стены мы прекрасно могли слышать соседей, а они — нас.

Моя мама каждый день пыталась придумать, чем нас накормить, а мы, дети, шатались по улице после школы, которую посещали далеко не всегда. Частенько мы играли со сверстниками, иногда копались в отдаленной помойке в поисках чего-нибудь полезного, надеясь, что находку удастся продать или выменять на еду.

Мой отец мастерил шлепанцы из старых покрышек и продавал их соседям. Платили ему чем придется: рисом, гвоздями, брезентом, одеялами, спичками, рыбой. Иногда с ним расплачивались песнями, историями, деревянными фигурками животных и божеств. В детстве мне это нравилось, но сытым я бывал редко. Настоящий голод невозможно забыть. Лишь гораздо позже я понял, что человеческие истории — тоже богатство.

В это утро, как и во все остальные, я направляюсь в свое любимое кафе. Широкими шагами преодолеваю три ступеньки в «Кухню Дели» и встаю у маленькой барной стойки. Здесь подают чай, можно заказать даже с молоком — британская традиция, которая сохранилась после их почти векового колониального господства. Пахнет здесь, впрочем, совсем не по-британски. Мне в нос ударяет восхитительный аромат досы — блинов из чечевицы, кокоса и картофеля.

— Дай угадаю, Рахул, досу и чай? — раздается у меня за спиной низкий голос. На плечо ложится тяжелая рука.

— Ты просто ясновидец, Сантош! Иди купи лотерейный билет. Выигрыш обеспечен! — отвечаю я, и мы оба смеемся.

Я действительно заказываю одно и то же на протяжение последних лет, каждый божий день. Сантош всегда уговаривает меня попробовать что-то новенькое, но я твердо стою на своем. Мне нравятся проверенные вещи. Верность тому, что любишь, — отличный рецепт счастья. Нежные, хрустящие досы приносят мне радость, поэтому я их и заказываю. Одному нравится смотреть на небо, другому — целовать в нос свою собаку. Не стоит отказывать себе в маленьких удовольствиях.

Официант подает мне мой чай.

— Нанни, Бринти, — киваю я. Бринти мне нравится. Он уже давно работает у Сантоша, здесь его считают почти что членом семьи.

Сантош как-то рассказал мне об их первой встрече. Бринти пришел в маленькое кафе и потребовал чая, хотя денег у него не было. Шейла, жена Сантоша, по доброте душевной уже хотела налить ему кружку, но Сантош сделал по-своему.

Он принес Бринти свежезаваренный горячий чай, а рядом поставил пустой стакан. Бринти так обрадовался бесплатному напитку, что не обратил на это никакого внимания. Он торопливо сделал глоток и, конечно, тут же обжегся. Поразмыслив, он взял второй стакан и начал переливать в него чай. Он так нервничал и спешил, что расплескал добрую половину, но постепенно справился с задачей.

Когда Бринти опустошил стакан, Сантош позвал его работать в кафе на полставки, а в качестве оплаты предложил бесплатную еду и питье. С тех пор Бринти и «Кухня Дели» — одно целое. Он всегда вежлив и дружелюбен с гостями и уже получает стабильную зарплату.

Мне нравится эта история. Сантош преподал Бринти довольно суровый урок терпения, но, вообще, он человек добрый. Вот почему «Кухня Дели» занимает особое место в моем сердце и в моих мыслях о родном городе.

Мою жизнь в трущобах сложно назвать счастливой. Впрочем, и в ней были свои плюсы, например, время, которое я проводил с дедушкой.

Я любил его больше всех и искренне радовался, когда он забирал меня на «экскурсию» — так он называл наши прогулки. В молодости он работал проводником в горах Непала и до конца жизни сохранил любовь к горным походам. Время от времени он исчезал на несколько дней, но всегда возвращался. Когда его спрашивали, где он пропадал, дедушка только улыбался и молчал.

На прогулках я крепко держал дедушку за руку и возбужденно подпрыгивал. Когда он оказывался в полном моем распоряжении, я засыпал его вопросами, не дававшими мне покоя. Грустят ли деревья? Существовал ли мир, когда в нем не было меня? И, наконец, откуда в моей голове берутся все эти вопросы?

Дедушка ценил каждый мой вопрос. Иногда он отвечал мне загадкой или спрашивал что-то в ответ, чтобы заставить меня подумать. Порой, очень редко, дедушка лишь с улыбкой отмахивался: «Когда-нибудь ты замучаешь меня своими вопросами, Рахул. Чудо, что я еще стою на ногах». И тогда я понимал, что какое-то время лучше помолчать.

Я не переставал размышлять, даже когда оставался один. Новый вопрос приводил меня к следующему, в сознании крутились картинки, и я неизбежно начинал путаться в собственных мыслях и соображениях. Когда мама замечала, что я снова смотрю куда-то вдаль и беззвучно шевелю губами, она гладила меня по волосам и вздыхала: «Ох, Рахул… Какая же каша у тебя в голове».

Каша — это уж точно. Более подходящего слова для моих мыслей не найти.

Я сижу в кафе Сантоша, когда неожиданно громкое «Эй!» возвращает меня к реальности. Подняв глаза, я замечаю рядом со своим Нанни мужчину лет сорока. Он осматривается в поисках рикши, а я рассматриваю его в ответ: серый костюм, аккуратно повязанный красный галстук, портфель, чистые кожаные ботинки, нервный взгляд на часы. Все ясно — важный бизнесмен ждет, когда же я наконец-то приду в себя. Я с наслаждением впиваюсь зубами в свою досу.

Очередное «Эй!» звучит гораздо требовательнее. Нетерпеливо взмахнув портфелем, бизнесмен делает несколько шагов по тротуару.

Понимая, что в следующий раз мне удастся попить чаю лишь через несколько часов, я опустошаю свою кружку и подхожу к мужчине в костюме.

— Здравствуйте, — окликаю я.

— Вы — водитель? — спрашивает он.

В его взгляде так и читается: «Ах, вот ты где! И ты заставил меня ждать! Я спешу! Тащи-ка свою смуглую задницу сюда поскорее!»

— Прямо сейчас — нет, но как только вы сядете в тук-тук, я тут же им стану, — отшучиваюсь я.

Мужчина закатывает глаза и залезает в кабину.

— Какой у вас любимый цвет? — интересуюсь я.

— Голубой, — отвечает он.

Нанни тут же освещается голубым светом гирлянды. Кажется, я замечаю мимолетную улыбку на лице моего пассажира, но она быстро исчезает.

— Скорее в налоговую инспекцию Южного Дели!

И мы отправляемся в путь.

Если этот мужчина и дальше будет вести себя так пренебрежительно, эта поездка точно войдет в мои «хроники рикши» как одна из самых неприятных. Я решаю дать ему еще один шанс:

— Меня, кстати, зовут Рахул.

В зеркале заднего вида я вижу его лицо, освещенное голубоватым сиянием. В его глазах практически светится бегущая строка: «Вообще-то, у меня нет никакого желания разговаривать с водителем. С другой стороны, грубым тоже не хочется показаться. Хм… И что теперь делать? Тянуть с ответом точно нельзя, иначе он подумает, что я чокнутый…»

— Я… Меня зовут Гибу. Рад знакомству, Рахул.

«Радуйся, друг мой, дай себе волю!» — думаю я.

— Красивый у вас костюм, Гибу. Помню, моя мама мечтала, что однажды я буду ходить в таком на работу. Ей было неважно, на какую именно. Лишь бы костюм был.

Гибу усмехается.

— Кстати, а чем нужно заниматься, чтобы заработать на такой костюм? — любопытствую я.

— О, поверьте, он не такой уж дорогой. Я работаю консультантом. Анализирую работу компаний и даю рекомендации по экономии и эффективности, — отвечает Гибу.

— Эффективность, — повторяю я. — Звучит солидно. А что это, собственно, значит?

— Что ж, — с удовольствием тянет Гибу. — Я оптимизирую рабочие процессы. Улучшить ведь можно все что угодно. Возьмем, к примеру, ваш бизнес.

— Мой бизнес?

— Да, вашу работу на тук-туке. Вы, например, можете обновить мотор.

— Зачем мне новый мотор? — потрясенно спрашиваю я.

— Так вы можете экономить бензин и при этом ездить быстрее, — объясняет он.

— Ладно, а потом?

— Вы начнете экономить время и деньги. А значит, перевозить больше пассажиров.

— Ладно, а потом? — повторяю я, коротко взглянув в зеркало заднего вида.

— Затем на сэкономленные деньги вы купите еще один тук-тук и наймете водителя, — уверенно отвечает Гибу.

— Ладно, а потом?

— Потом вы наймете еще несколько водителей и быстрее, чем думаете, станете владельцем самого большого в Дели автопарка.

— Ладно, а потом? — в который уже раз повторяю я.

— Затем… Вы сможете тихо и спокойно пить чай в кафе, кататься по городу в свое удовольствие и слушать музыку.

После короткой паузы я оборачиваюсь к Гибу, смотрю ему в глаза и говорю:

— Но ведь именно этим я сейчас и занимаюсь!

Наступает тишина. Я не уверен, что знаю, о чем именно думает Гибу в этот момент, но почти слышу, как копошатся мысли в его голове.

Помолчав, я осторожно спрашиваю:

— Так вот, получается, чем занимаются консультанты, — думают о будущем?

Гибу кивает и радостно со мной соглашается.

— Да, именно! Хорошо сказано. Консультанты думают о будущем.

Выглядит он при этом крайне довольным.

— Но это же грустно, — бормочу я.

— Почему это?

— Потому что жизнь проходит мимо.

Гибу хмурится.

— Получается, что вы не живете настоящим, — поясняю я.

Взгляд Гибу напоминает мне об отце. Тот раньше тоже частенько так на меня смотрел, будто думал: что не так с этим мальчишкой? Почему он ведет себя не так, как все, и вечно у него какие-то безумные идеи?

— А что, по-вашему, значит «жить настоящим»? — угрюмо спрашивает мой пассажир.

— О чем вы думали в начале нашей поездки? — задаю я встречный вопрос.

— Если честно, о встрече, которая у меня назначена в налоговой инспекции.

— Хорошо. На следующие вопросы можете не отвечать. Вы заметили новые клумбы у торгового центра, мимо которого мы проезжали? А свадьбу у храма видели? Или огромного украшенного слона, который переходил дорогу на предпоследнем светофоре, заметили его? Как я и сказал, можете не отвечать, ваш ответ я уже знаю, — говорю я.

— Но я был занят! — уязвленно парирует Гибу и с чувством собственного достоинства поправляет галстук.

— Знаю. И в занятости нет ничего плохого. Но, видите ли, Гибу, большинство людей верят, что думать стоит только о будущем. Или о прошлом. Хотя на самом деле заботиться нужно только о настоящем. О том, что происходит с нами прямо сейчас.

Кажется, мои слова его не убедили. Я ненадолго замолкаю, лавируя в плотном транспортном потоке.

— Хорошо, как переводится английское слово present? — наконец спрашиваю я, гадая, удастся ли мне втянуть его в свою игру.

— Present значит… Настоящее, — отвечает он и тут же уверенно добавляет:

— И подарок! Второе значение — дар!

— Именно. Настоящее и дар. В этом и заключается весь секрет — настоящее нужно воспринимать как дар.

Я сам стараюсь жить по этому правилу. Я часами могу представлять себе, как настоящее, упакованное в подарочную обертку, делает счастливыми людей, которые его разворачивают. Иногда я воображаю огромную, яркую и наполненную до краев коробку, перевязанную красной ленточкой, а иногда — ничем не примечательный спичечный коробок. Подарок не всегда легко узнать с первого взгляда…

Тут я быстро одергиваю себя, чтобы совсем не утонуть в своей «мысленной каше» — на дороге это опасно.

Гибу, кажется, тоже задумался — сидит, мечтательно глядя на оживленную улицу. Видимо, моя мысль о даре настоящего что-то в нем затронула.

Какое-то время мы едем в тишине.

Иногда молчание — это здорово, хотя мне, прирожденному болтуну, раньше оно давалось нелегко. Тишина всегда меня напрягала, и я постоянно что-нибудь брякал, чтобы поскорее ее разрушить. Только за годы работы рикшей я осознал, что в молчании скрыта огромная сила.

Я наконец-то понял, почему иногда тиши на кажется нам невыносимой. Она заставляет нас заглянуть в себя. В такие моменты ничто не способно нас отвлечь: ни шум транспорта, ни громкая музыка, ни гомон на рынке… Мы остаемся наедине со своими мыслями. Зачастую они нам совсем не нравятся, но и обойтись без них нельзя.

— Но ведь… — начинает было Гибу и тут же замолкает, как будто сам не до конца уверен, что именно хочет сказать.

Наконец он справляется:

— Но ведь будущее и прошлое тоже важны.

— Ну, строго говоря, их вообще не существует. Время — это иллюзия, — отвечаю я.

Да уж, не каждый день слышишь такое от рикши.

Мы с моим дедушкой часто говорили о времени, это была одна из наших любимых тем.

Мы часами обсуждали, почему дни тянутся по-разному и как на время влияют природа и звезды. Тогда меня поражало, что временные обозначения постоянно меняются и их, прямо как скользкую рыбу, невозможно ухватить.

— Дедушка, как так получается, что стол останется столом и сегодня, и завтра? А вот «сегодня» на следующий день станет «завтра», хотя это один и тот же день?

В такие моменты глаза моего дедушки теплели.

В этот момент Гибу важно смотрит на свои часы и вскидывает голову.

— В каком смысле «время — это иллюзия»? Если так, я мог бы хоть сейчас выкинуть свои часы в окно, разве нет? — усмехается он.

В его голосе вновь появляются деловые нотки, он включает бизнесмена, у которого все разложено по полочкам.

— Я не говорил, что часы — бесполезная штука, я имел в виду лишь то, что время иллюзорно. Помните, мы говорили о слове present?

— Да, конечно, воспринимать настоящее как дар… — кивает он.

— Точно. Альберт Эйнштейн развил эту теорию. Он тоже утверждал, что настоящее следует воспринимать как драгоценность. А еще сказал, что настоящее — это все, что у нас есть, — объясняю я, стараясь не звучать совсем уж занудно.

Для меня действительно важна эта тема. Внезапно мне кажется, что мои слова могут как-то помочь Гибу, хотя он пока и сам не знает, как именно.

И действительно, вдруг он взволнованно обращается ко мне:

— Вы и правда, как Эйнштейн, или как там его… Правда считаете, что существует только настоящее?!

— Я тоже не сразу понял, когда услышал об этом от своего дедушки. Но подумайте сами, строго говоря, для нас, людей, существует только «здесь и сейчас». Мы постоянно говорим о завтрашнем дне, но ведь завтра — это сегодня, только в будущем. А вчера — это сегодня, только в прошлом. Знаю, звучит довольно странно, — признаю я, но после короткой заминки заканчиваю мысль:

— Но помнить об этом важно!

В ответ — молчание.

— Выходит, вся наша жизнь — это сплошное настоящее, — заключаю я.

В ответ все так же — тишина.

Выражение лица Гибу хорошо мне знакомо — у меня появляется такое же, когда я пытаюсь осмыслить что-то новое. В такие моменты чувствуешь себя глупо и неуверенно и замолкаешь — дискуссия тут не поможет.

И вдруг… Мы оба начинаем смеяться. А вот почему, я и сам не до конца понимаю.

Возможно, этот смех — смесь облегчения, стыда и иронии. Как бы то ни было, атмосфера в кабине меняется к лучшему, и это самое важное.

— Рахул, вы в курсе, что вы — настоящий зануда? — улыбается Гибу, подтверждая мои опасения, но тут же быстро поправляется:

— Хотя и довольно приятный.

Я улыбаюсь в ответ, и наши взгляды встречаются в зеркале заднего вида. Мне хочется поделиться с ним еще парочкой моих любимых загадок о времени, но тут Гибу замечает на обочине человека на огромных ходулях.

— Вы это видели?! На такой высоте и без всякой опоры! — его глаза восторженно блестят. — Даже не знаю, осмелился бы я на такое…

— Я тоже не рискну, — поддакиваю я, радуясь, что Гибу наконец-то наслаждается настоящим.

И тут мы прибываем на место.

— Сколько с меня? — оживленно спрашивает Гибу.

— Проезд бесплатный. Вы платите только за впечатления, — говорю я. Тут вспоминаю, что Гибу опаздывает на встречу, и быстро добавляю:

— 160 рупий.

Он протягивает мне 200 и благодарит:

— Нанни.

— Нанни, — эхом отзываюсь я.

Гибу выходит, на ходу пряча кошелек в портфель. Через пару шагов он оборачивается.

— Мне очень понравилась поездка, Рахул.

— Спасибо, Гибу, — улыбаюсь я. — Мне тоже.

Я газую и еду дальше.

Красивое бежевое такси едет по трехполосной трассе на полной скорости — как минимум 130 километров в час. Я присматриваюсь и не верю собственным глазам. Эта машина — «мерседес» С-класса, модель не просто новая, а самая что ни на есть последняя на рынке!

На дороге на удивление спокойно, автомобили едут организованным потоком. Я слежу за тем, как водитель такси заблаговременно включает левый поворотник, прежде чем пойти на обгон. Никаких бешеных гудков, никакой спешки. Кажется, машина вот-вот как следует разгонится, и тут… Видео останавливается, и на экране появляется иконка загрузки.

Мы замираем в надежде, что видео вот-вот возобновится, но уже через пару секунд понимаем, что произошло.

— Смени уже своего мобильного оператора! — кричит кто-то.

— Смотрел бы меньше дурацких фильмов в своем тук-туке, хватало бы трафика! — поддерживает еще один голос.

Я стою с другими водителями на главной стоянке рикш в Северном Дели и смеюсь над своим хорошим приятелем Джанамом — это его телефон не дал нам насладиться роликом до конца.

Нам с ребятами нравится смотреть видео про такси в других странах на YouTube. Забавно видеть, какой разной может быть наша сфера. Иногда мы представляем себя на месте иностранных таксистов и обсуждаем, на каких бы машинах мы тогда ездили, какую музыку включали и о чем вспоминали после поездок. Я, кстати, заметил, что многие водители за рубежом даже в дороге постоянно смотрят в свои мобильные телефоны. Может, они тоже включают ролики про индийских рикш и воображают себя на нашем месте…

— Тук-тук свободен? — слышу я мужской голос с немецким акцентом. Обернувшись, вижу молодого светловолосого человека около тридцати, одетого в синие джинсы и рубашку в красно-белую полоску с короткими рукавами. Он нервно поправляет очки, оглядывая наш кружок из водителей.

— Да, вот этот свободен. Садитесь и поезжайте. Только не забудьте заправиться, — отвечаю я.

— Я имел в виду, что… То есть, если кто-то из вас… — растерявшись, запинается он.

Мы с Джанамом и другими рикшами начинаем смеяться, и я с удовольствием замечаю, что после короткого замешательства потенциальный пассажир присоединяется к нашему веселью — тихо и очень несмело.

Я шагаю ему навстречу, протягиваю руку и представляюсь:

— Меня зовут Рахул. Рад, что мы поедем вместе.

И жестом приглашаю его в кабину.

Молодой человек немного неуклюже забирается назад.

— Взаимно. Меня зовут Стефан, но все зовут меня Стивом.

— Что ж, Стив, куда держим путь? — завожу я мотор.

На первый взгляд Стив — обычный турист, приехавший посмотреть достопримечательности, но — вот сюрприз! — при себе у него нет ни камеры, ни рюкзака.

— К Тадж-Махалу[4], пожалуйста.

Я тут же глушу мотор, медленно разворачиваюсь к Стиву и пару секунд смотрю ему прямо в глаза.

— Дорогой Стив, — с расстановкой говорю я. — Добро пожаловать в Нью-Дели, столицу Индии. Тадж-Махал, который ты так желаешь посетить, находится в Агре. Путь туда займет от восьми до девяти часов. Поезд привезет тебя туда за три, и заплатишь ты гораздо меньше. Конечно, машинист поезда вряд ли окажется таким приятным собеседником, как я, но он вообще вряд ли станет с тобой разговаривать.

Я чувствую, как увязаю в своей «мысленной каше», и тут же умолкаю. Впрочем, судя по лицу Стива, моя речь его совсем не смутила.

— Спасибо за такие слова, Рахул, мне приятно. Я, разумеется, заранее узнал обо всех трудностях такого путешествия. Если поездка для тебя слишком дальняя, я пойму, — безмятежно говорит он.

Он даже не делает попытки вылезти из Нанни, как будто на сто процентов уверен в том, что я его повезу. И в этом он чертовски прав. Во-первых, деньги мне пригодятся, а во-вторых, мне уже интересно услышать историю Стива. Почти у каждого моего пассажира есть своя удивительная история. Ну, за исключением людей, которые всю дорогу молчат. Впрочем, глаза и тело все равно их выдают.

— Ну ладно, — улыбнувшись Стиву, я снова завожу мотор. У Тадж-Махала я был всего однажды, с тех пор прошла целая вечность. В предвкушении этого непредвиденного путешествия мое сердце начинает биться быстрее.

— Я к Тадж-Махалу! — подмигиваю я на прощание остальным водителям.

— Легкой дороги, береги себя, — откликается Джанам.

Что я люблю в своих коллегах, так это их бесценное умение искренне желать другим чего-то хорошего. Конечно, зависть нам не чужда. Но мои друзья довольно рано научили меня, что радость другого человека тоже способна стать твоей, как и горе.

Я трогаюсь с места и отправляюсь на Южное авеню в сторону шоссе.

— Какой у тебя любимый цвет, Стив? — спрашиваю я, чтобы отвлечь своего пассажира от мыслей, которые практически высвечиваются у него на лбу.

Взгляд у него отрешенный. Люди часто вот так пристально смотрят вдаль, не понимая, что именно они видят.

— У меня такого нет… Хотя, пусть будет красный. Красный мне нравится, — отвечает он, не глядя на меня.

Я тут же меняю освещение в Нанни на нежный оттенок красного, который украшает лицо Стива румянцем.

Стив — один из тех пассажиров, которых в начале путешествия лучше не трогать. Такие люди молчат и без слов дают понять водителю, что заговаривать с ними не стоит. Я погружаюсь в режим радиомолчания. Подо мной стелется ухабистое шоссе, вдоль дороги мелькают указатели, подсказывающие, что ехать нам еще о-о-очень долго.

Чтобы не чувствовать себя совсем уж одиноко, я включаю музыку на минимальной громкости. Проследив за реакцией Стива в зеркало заднего вида, осторожно делаю ее громче. Какое-то время мы втроем — Стив, я и голос из магнитолы — едем в направлении Агры — города, известного каждому благодаря расположенному в нем Тадж-Махалу.

Я частенько подпеваю радио — в конце концов, кто тут лучший певец Дели аж до пересечения улиц Ганди и Неру? Не отказываю себе в удовольствии и в этот раз и тихо мурлычу себе под нос. Тук-тук наполняется веселой музыкальной мешаниной из классических индийских песен, современных саундтреков Болливуда и европейских и американских поп-хитов.

Звучат первые ноты очередной песни, вступает трепетный голос одного из национальных героев Индии. В мире нет ни одного исполнителя не индийского происхождения, которого бы уважали так, как Майкла Джексона[5]. Его песни знают даже дети из крошечных деревушек.

Помню, как моему отцу однажды подарили кассетный альбом «Триллер» и настоящий магнитофон. Один из его клиентов нашел все это в коробке у мусорной кучи на обочине. Я охранял эту пленку и проигрыватель как самые дорогие сокровища и знал все песни из альбома наизусть. Ту кассету я до сих пор храню в ящике под кроватью.

— Ты не мог бы переключить песню? — голос Стива вырывает меня из воспоминаний.

— А мне нравится You are not alone, — возражаю я и тихонько подпеваю припеву. — «Ты не одино-о-ок, я всегда с тобо-о-ой…»

— Пожалуйста! — настаивает мой пассажир. Я переключаю станцию. Стив, потупившись, добавляет: — Это была наша песня…

Тут-то до меня и доходит.

— Где она сейчас? — осторожно спрашиваю я. А вдруг девушки, оставившей такую пустоту в сердце Стива, уже нет в живых?

— Алиса где-то в Берлине… Это все, что я знаю. Она в Берлине… А должна была быть здесь, — бормочет он и переводит взгляд на свободное место рядом с собой.

Красные огоньки гирлянды отражаются в его глазах, и я вижу, как они наполняются слезами.

Какое-то время я молчу. Во-первых, просто не знаю, что сказать, а во-вторых, я давно уяснил, что нельзя отрывать людей от болезненных воспоминаний. Именно в такие моменты мы становимся сильнее.

— А когда вы… В смысле, вы… Я хочу сказать, ваше расставание… — неловко запинаюсь я.

— Вот как все было, Рахул. Мы с Алисой расстались пару месяцев назад, но я помню все до мелочей. Если честно, это она меня бросила. До этого мы мечтали о совместном путешествии в Индию. Мы уже все распланировали: прилет в Дели, путешествие на тук-туке к Тадж-Махалу…

В его голосе сквозит такая тоска, что мне хочется его обнять. Теперь я понимаю, почему он так настоял на поездке до Агры на тук-туке и не рассматривал другие варианты.

— Там я хотел сделать ей предложение, — продолжает Стив, вынимает из кармана маленькую черную коробочку и показывает мне красивое блестящее золотое кольцо.

— Сколько вы были вместе?

— Почти шесть лет. Мы познакомились в техническом университете Берлина. Несмотря на расставание, я все-таки решился на это путешествие. Точно не знаю почему. Каждый метр дается мне с трудом. Но я просто должен там побывать, Рахул.

— Мне тоже непросто ехать, но в этом виноваты только плохая дорога и ужасная подвеска, — рискую пошутить я.

Стив мягко улыбается, и меня с головой накрывает облегчением от того, что его чувство юмора не пострадало от горя.

— Что ж, зато я стану сильнее, — вздыхает он.

— А что такое для тебя сила? — любопытствую я.

— Не ныть. Жить дальше, стать увереннее… Не плакать, — мгновенно отвечает Стив, как будто рассказывая выученный назубок урок.

— А я вот уверен, что сильные тоже плачут, — говорю я. Стив отвечает таким недоверчивым взглядом, что мне приходится объяснить.

— Индийцы тоже считают, что слезы — это проявление слабости. Но отказаться от эмоций — все равно что умереть.

Тут я вспоминаю своего отца. Для нас, своих детей, он всегда хотел самого лучшего. Но каждый раз, когда я плакал, он бросал мне лишь презрительное: «Не будь девчонкой!» Эти слова повлияли не только на мое отношение к женщинам, но и на самооценку.

С тех пор я понял: важно давать волю своим чувствам. Как часто нам приходится улыбаться, хотя хочется только выть в голос? Как часто мы отвечаем «да», когда хотим сказать «нет»? Как часто мы говорим «у меня все хорошо», а дела идут из рук вон плохо?

Почему-то стало модно постоянно угождать окружающим и при этом пренебрегать самым важным человеком в жизни — собой. Моя мама всегда говорила, что только сильный человек не стесняется своих чувств. Когда эмоции успели стать слабостью?

В очередном маленьком городке с нами равняется старенький джип. Стив поглощен своими мыслями, так что мне остается только разглядывать машину. За рулем — ухоженный молодой человек, а на заднем сиденье в детском кресле в голос плачет мальчик. Вот уж кто точно не стесняется выражать свои чувства, думаю я. Большинство детей даже не задумываются о том, насколько это правильно. Но в жизни рано или поздно наступает момент, когда приходится надеть маску.

Отец поворачивается к сыну и начинает корчить безумные гримасы, чтобы его развеселить. Судя по сморщенному от визга личику малыша — старания напрасны. Но отец, словно профессиональный клоун, не сдается и продолжает кривляться.

Клоун — отличный пример. Он носит маску постоянно, его улыбка — подделка. Если ему станет грустно, этого никто не заметит. Это ужасно. Человек под маской всегда одинок.

Подняв глаза, я смотрю в зеркало на Стива. Он не отрывает взгляда от пейзажа вдоль дороги.

— Ты знаешь, что на самом деле означает слово «депрессия»? — спрашиваю я, чтобы вернуть Стива на землю.

— Депрессия… — вслух размышляет он. — Это как… Нет, если честно, то четкого определения я не знаю.

— «Прессия» — это давление. Есть похожее английское слово pressure. А «де» обозначает «обращенное внутрь». Так что депрессия — это буквально внутреннее давление, — немного гордо поясняю я. Об этом я сам узнал от преподавателя латыни, которого подвозил несколько недель назад.

Именно это всегда поражало меня в языке. Каждый день мы используем огромное количество разных выражений, но стоит взглянуть на них чуть пристальнее, и открываются невероятные истины! Я могу часами размышлять над какими-нибудь формулировками, поэтому мне не скучно сидеть в своем тук-туке, когда нет пассажиров.

Но Стива, похоже, беспокоит другое.

— Знаешь, Рахул, я ведь сделал для этой девушки все. Все! — неожиданно восклицает он.

Я мельком смотрю в зеркало заднего вида на его приятное лицо. Стив кусает губы.

— В этом вся проблема. Ты делал для нее все. И что теперь? Этим ты заслужил ее любовь? Мол, я сделал для нее это и вот это, и теперь она обязана ответить мне тем же! Я признался ей в любви, теперь ее очередь… Так не бывает, Стив.

Он молчит. Возможно, почувствовал, что эта тема задела меня за живое.

— Да, но если бы поженились и у нас родились дети, то мы стали бы самыми счастливыми людьми на земле, — возражает он наконец.

— Конечно, а если бы у меня была хорошая машина, было бы чем хвастаться, — хмыкаю я. — А если бы у меня была хорошо оплачиваемая работа, я бы чувствовал себя достойным членом общества. Если, то… Вот это мышление по принципу если, то и делает нас несчастными, Стив. Каждый раз, когда мы связываем какое-то конкретное чувство с достижением определенной цели, мы проигрываем еще не старте.

— Ладно, Рахул, логика в этом есть. Но, согласись, если я выиграю в лотерею, точно стану по-настоящему счастливым! — с полной уверенностью говорит Стив.

— Я читал одно интересное исследование. Там говорилось, что эффекта от любого значительного переживания — будь то выигрыш в лотерею или смерть друга, — хватает всего на три месяца, — отвечаю я так, как будто сам принимал участие в этом исследовании. На самом деле о нем мне рассказал профессор Деви из университета Дели, которого я регулярно подвожу. — В жизни нет определяющего момента, после которого все вдруг меняется раз и навсегда. Не от этого зависит наше счастье, и уж точно не от других людей.

Когда профессор Деви рассказал мне об этом, я тоже был совершенно потрясен. Я засыпал его сотнями вопросов, а он был настолько мил, что даже задержался в тук-туке на несколько минут, чтобы ответить на некоторые из них, и только после этого отправился на лекцию. С тех пор я довольно много об этом размышлял и в какой-то момент понял: то, о чем мне поведал профессор, очень похоже на слова моего дедушки…

Мы останавливаемся перед одним из редких переходов на шоссе. Несколько пешеходов и двое велосипедистов на обочине какое-то время выжидают — не вздумается ли мне внезапно нажать на газ? В Индии совсем не много дорожных знаков и «зебр», да и водители относятся к ним не как к правилам, а как к рекомендациям. Спустя пару недоверчивых секунд пешеходы трогаются с места, а велосипедисты снова ставят ноги на педали. Они едут рядом и перебрасываются шутками. Через несколько мгновений я внимательно осматриваю обочину, чтобы избежать неприятного столкновения с каким-нибудь затаившимся велосипедистом-камикадзе, и только потом еду дальше.

— Заметил тех двух велосипедистов, Стив?

— Тех, что смеялись?

— Да, их самых.

— Не-а, не видел, Рахул.

Я удивленно вскидываю брови, глядя на него в зеркало. Он отвечает такой хитрой улыбкой, что наступает мой черед смеяться.

— Отношения прекрасны, если оба партнера едут каждый на своем велосипеде, — возвращаюсь я к своей мысли. — Мой старший брат очень любит приводить этот пример, а он женат уже много лет. Когда каждый сидит в своем собственном седле, обоим легче ехать. Сначала кто-то один показывает дорогу, потом — второй. Такое путешествие приносит удовольствие. А вот многие пары, по словам моего брата, едут на тандеме[6]. Педали крутит только один, а второй не прикладывает никаких усилий и просто позволяет себя везти. Если тот, кто за рулем, поворачивает налево, его пассажиру надо наклониться в ту же сторону. На тандеме партнеры зависят друг от друга, — подытоживаю я жизненную мудрость своего брата.

— А еще двое велосипедистов могут смотреть друг другу в глаза, — добавляет Стив. — Они ведут беседу на равных. На тандеме это затруднительно.

Я улыбаюсь, внутренне ликуя, что Стив наконец понял, к чему я веду. Какое-то время мы едем в тишине.

Стив определенно наслаждается видом из тук-тука: древними храмами, обезьянками, бегающими по улицам, громкой музыкой, доносящейся из старых домиков…

— Рахул, что ты такое пережил, чтобы понять все это? — спрашивает Стив, не глядя на меня.

Я понимаю, что Стив уже давно меня раскусил, и потому не стесняюсь рассказать ему о самом сокровенном:

— Мою Алису звали Джамуна, мы готовились к помолвке. Долго колесили по миру на тандеме, и я не заметил, как сильно стал от нее зависеть.

— И почему вы расстались? — в лоб спрашивает Стив.

— Знаешь, Стив, жизнь — это ведь череда неповторимых мгновений. И в ней нет ничего само собой разумеющегося. Я не могу взять пассажира и не сделать его путешествие особенным. Вот ты, например. В лучшем случае доберешься до Тадж-Махала недовольным, а в худшем — сойдешь на ходу, если поймешь, что мне на тебя плевать. И я пойму. А Джамуна… Собственно, она сошла на середине нашего общего пути.

Как часто я об этом думал! Как часто размышлял, что мог бы изменить и чего избежать. А потом понял, с этой проблемой сталкиваются все без исключения. Не в том смысле, что все люди любили мою Джамуну — это было бы странно.

Мы, люди, совершенно удивительные создания. Очень быстро ко всему привыкаем — и хорошему, и плохому, к новому автомобилю и потере друга. Слишком часто мы привыкаем к любви, несправедливости и везению. И, к сожалению, чаще всего все эти переживания бывают накрепко связаны с одним конкретным человеком.

Когда-то я знал Джамуну только в лицо, любовался ее улыбкой, длинными черными волосами, подвижной мимикой… Все это ужасно меня привлекало, и я хотел во что бы то ни стало узнать ее поближе. Тогда она была для меня высшей ценностью.

Я делал все возможное, чтобы Джамуна не забывала о моем существовании. Каждую среду и воскресенье я привозил ей на работу свежий нут с рынка, потому что знал, как она его любит. Я мечтал лишь о том, чтобы Джамуна ценила меня хотя бы частично так же, как этот самый нут. Когда это наконец случилось, я стал самым счастливым рикшей… Да нет, просто самым счастливым человеком в мире.

Мы стали парой и вместе пережили огромное количество восхитительных моментов. Поначалу я никак не мог осознать, что на самом деле иду по городу рядом с этой женщиной, у которой такие восхитительные ямочки на щеках!

Но в какой-то момент стал воспринимать это как должное. Сначала я радовался каждому ее волоску, который находил в своем доме, а потом меня начало раздражать, что ее волосы забивают слив душа. Я перестал ее ценить.

Я больше не радовался, как раньше, просто глядя на нее. А ведь в отношениях необходимо наслаждаться каждой минутой, проведенной вместе. Мы постоянно ждем подходящего момента и разочаровываемся, когда он не настает. Но такого момента просто не существует. Только от нас зависит, каким будет наше настоящее.

День за днем я переживал за наши отношения все меньше, а потом и вовсе перестал за них переживать. И вдруг оказался совсем один, с пустотой внутри. Я перестал общаться со своими пассажирами и день за днем просто смотрел на дорогу. Любое, даже самое короткое путешествие, казалось мне немыслимо долгим.

Внезапно ценность Джамуны снова выросла в моих глазах. Чувствуя себя болезненно одиноким, я начал делать все, чтобы вернуть ее в свою жизнь. И под словом «все» я имею в виду не только регулярную доставку нута на работу.

Усилием воли я отгоняю воспоминания.

— Я перестал воспринимать ее как подарок судьбы и начал относиться к ней как…

— Как к должному, — подхватывает Стив.

Видимо, он тоже сталкивался с чем-то подобным.

— И кто кого бросил? — после паузы спрашивает он.

— Видишь ли, при расставании оба партнера бросают друг друга и отказываются от общих планов и мечтаний. Да, о решении говорит кто-то один. В нашем случае это была Джамуна.

Несколько километров мы едем, беседуя о том и о сем, о нашей молодости и любовных переживаниях. О еде мы не заговариваем, потому что уже успели зверски проголодаться. Так как у моего Нанни есть только одно стекло — лобовое, со всех сторон — из маленьких ресторанчиков и с уличных прилавков — до нас доносятся запахи еды.

— Может, остановимся и перекусим? — предлагает Стив.

Я тут же отвечаю радостным «да!» — как водитель, я постеснялся намекнуть на перерыв первым.

Мы как раз проезжаем мимо небольшого прилавка, с которого продают рыбу с рисом на маленьких банановых листьях, и я, не спросив Стива, устраивает ли его такая пища, съезжаю на обочину. Моему голоду не до дискуссий о кулинарных предпочтениях.

Я встречаюсь взглядом с продавцом и жестом заказываю две порции. Он отвечает мне типичным индийским кивком. Эта забегаловка по праву носит название «Быстрая еда» — уже через пару минут коренастый индиец с широкой щербатой улыбкой ставит перед нами готовую рыбу.

Мы отходим к столику, у которого стоит пожилой господин, и приступаем к еде.

— Обожаю рыбу, — делюсь я, вгрызаясь в поджаристую мякоть.

Я, как и все индийцы, ем руками, а вот Стив колдует над своей порцией ножом и вилкой. Внезапно наш сосед поворачивается ко мне:

— Ты абсолютно точно не любишь рыбу!

Я сглатываю, перевожу на него взгляд, склоняю голову и интересуюсь:

— С чего вы это взяли?

Лицо у него дружелюбное, и я уверен, что он не хотел меня задеть.

— Ты не любишь рыбу, мальчик мой. Если бы любил, не хотел бы, чтобы ее ловили, убивали, привозили сюда и жарили. И ты бы точно не стал ее есть, если бы действительно любил. Моя мать всегда говорила, что любит меня, но никогда не пыталась меня съесть, — смеется старик, от чего его красивые седые усы слегка подрагивают.

Мне хочется засмеяться в ответ, хотя я и чувствую себя загнанным в угол. Но с губ срывается что-то невнятное:

— Ну да… Но… Вы же понимаете, что я имел в виду…

— Ты любишь не рыбу, мальчик, — мягко перебивает он. — Тебе нравится чувство, которое возникает в процессе поглощения этой пищи. Ты любишь себя.

Его слова вызывают такую бурю мыслей в моей голове, что я не нахожусь с ответом.

Доев рыбу, мы со Стивом снова садимся в Нанни и двигаемся дальше в направлении Агры. По лицу Стива я вижу, что он тоже думает о словах старика.

— Знаешь, Стив, возможно, Джамуна, я и Алиса, да и ты тоже — все мы в какой-то момент испытали эту «любовь к рыбе». Может, нам с тобой и нравилось признаваться в любви, но на самом деле мы любили эмоции, которые пробуждали в нас наши женщины, — размышляю я, когда мы проезжаем дорожный знак «Тадж-Махал — 32 км». Примерно через час мы будем на месте.

Любовь к рыбе — отличное выражение, которым я точно дополню свой словарный запас. Так ведь оно и есть: если мы ждем от партнера чего-то, что не можем дать себе сами, у отношений нет шанса. Мы должны прежде всего любить себя и быть верными себе. Только так мы сможем двигаться вперед со своим партнером на равных, на двух разных велосипедах. При другом раскладе отношения обречены. Они превратятся в эту самую любовь к рыбе.

Интересно, кстати, кто-нибудь когда-нибудь видел двух рыб на одном велосипеде?..

Еще через четверть часа я бросаю взгляд в зеркало заднего вида. Стив все еще не выглядит счастливым, но черты его лица заметно смягчились по сравнению с теми, что были в начале нашего путешествия.

— Знаешь, Стив, — снова завожу я разговор. — Есть у меня друг, Джанам. Он тоже рикша. Мы как-то с ним стояли на стоянке тук-туков на вокзале и с другими водителями смотрели ролики про самые быстрые и современные такси в США. Мы часто так делаем. Вот когда ты к нам подошел, кстати, этим же и занимались… Мы представляем, как бы мы развозили пассажиров в крутых такси. И как-то Джанам поделился со мной буддистской мудростью о пути, которую я никогда не забуду: «Неважно, куда я отправлюсь, я всегда возьму в дорогу себя. Неважно, на чем я поеду, я всегда возьму в дорогу себя».

Стив смотрит в глаза моему отражению, кивает и с улыбкой говорит:

— Я действительно рад, Рахул, что в этот раз ты и меня с собой захватил.

Еще через двадцать минут мы выезжаем на оживленную улицу Агры, которая ведет прямо к Тадж-Махалу.

Год за годом тысячи людей со всего мира приезжают сюда, чтобы посмотреть на сооружение из списка «Семь чудес света». Возможно, они хотят почувствовать магию, которая окружает это место. А может, как и Стив, они приезжают сюда за ответами даже на те вопросы, которые не осмеливаются себе задать. Многие ищут здесь любовь — настоящую и искреннюю. Вот почему в это место следует приезжать с тем человеком, с которым надеешься прожить всю оставшуюся жизнь.

А вот Стив приехал сюда один. Но ведь он, как и другие одиночки, и есть тот самый человек, с которым ему предстоит жить до конца своих дней.

Мы в последний раз заворачиваем за угол, и перед нами вырастает сооружение из белого мрамора. Солнце уже клонится к закату, и кажется, что большой купол светится нежно-розовым цветом. Хотя я часто видел Тадж-Махал на фотографиях в Интернете, от этого зрелища перехватывает дыхание. Стив тоже тронут. Открыв рот, он во все глаза смотрит на мавзолей, который великий могол Шах-Джахан повелел построить в XVII веке для покойной супруги Мумтаз Махал.

Я улыбаюсь и ненадолго оставляю Стива наедине с его мыслями. Я могу только предполагать, что он чувствует. Парень так часто представлял себе этот момент, планируя поездку в Индию. И вот он здесь, а его чувства — совсем другие.

— Сколько я тебе должен, Рахул?

— Поездка бесплатная, ты платишь только за впечатления, Стив, — ухмыляюсь я и добавляю:

— С тебя 1200 рупий и обещание.

Он платит мне 1300.

— Все верно. Спасибо за это путешествие.

Он протирает очки платком и высаживается. Кладет руку на крышу Нанни, склоняется ко мне и спрашивает:

— И что именно я должен пообещать, Рахул?

— Пообещай мне, что всегда будешь беречь самые важные отношения в своей жизни, — говорю я.

Он сжимает мое плечо и с улыбкой заканчивает:

— Отношения с самим собой.

Я коротко киваю, кладу деньги в нагрудный карман и смотрю Стиву вслед, пока он идет к Тадж-Махалу — сначала нерешительно, а потом — широкими, уверенными шагами.

«Бип. Бип. Бип». Этот сигнал будильника никогда мне не нравился, а поменять его лень. Но сегодня все-таки придется это сделать, иначе опять забуду — уж я-то себя знаю. Будильник снова противно пищит, и я делаю себе мысленную пометку на будущее.

Нечто подобное мы переживаем каждый день. И нет, я не про ненависть к будильнику, а про желание изменить то, что давно не дает покоя. Но чаще всего мы оставляем все как есть. Со временем, отвлекаясь на другие дела и занимаясь более важными вещами, мы забываем о том, что именно хотели поменять.

Я остаюсь в постели и погружаюсь в свои мысли. Забавный факт: человек — единственное живое существо, чей сон регулярно прерывает будильник. В моем случае — вот этим противным «Бип. Бип. Бип». Другие существа засыпают и просыпаются вместе с природой.

Ладно-ладно, вся беда в том, что большинство зверей просто не способны понимать время, не говоря уже о том, чтобы ставить будильник…

«Много дрыхнешь — много теряешь! — так всегда говорил мой дядя, который в молодости долгое время работал в Америке. — Если ты хлопаешь по будильнику и остаешься в постели, многого в жизни не добьешься». Звучит, конечно, логично, но никто из нас, кроме дяди, в жизни не видел будильника, который выключается хлопком.

У моего дяди, как и у отца, были густые усы, за которыми он тщательно ухаживал, ими очень гордился. Тогда мне казалось, что усы есть у каждого индийца. Да и вообще, я был убежден: растительность на лице — исключительно под носом.

Что ж, пора и вставать! Я рывком поднимаюсь с кровати. «Не мечтай, живи мечтой». Эта надпись на постере — первое, что я вижу каждое утро. И сколько бы я ни размышлял об этом изречении, оно не теряет актуальности. Одни люди предпочитают валяться в кровати и бесцельно мечтать. А другие встают по первому сигналу будильника и воплощают свои желания в жизнь. Есть и третий тип людей, которым сначала нужно немного раскачаться, прежде чем отключить будильник, встать и начать исполнять свои мечты.

Я мечтаю посетить Непал, как мой дедушка. Нет, оставаться в другой стране навсегда мне не хочется, скорее просто посмотреть, каково там жить. В детстве дедушка много рассказывал мне о местной природе и людях, о покрытых снегом горах, чистом воздухе и чувстве, которое испытываешь, глядя вдаль с большой высоты. Когда-нибудь я тоже обязательно так сделаю!

Став старше, посмотрел фильм о группе австралийцев, которые путешествовали по Непалу. И хотя я понимал далеко не все, о чем они говорили (английский у них был довольно странный), я видел их улыбки, блеск в глазах, чувствовал их восторг. Дело было не в том, что они говорили, а в том, как они это делали.

Я направляюсь в свою маленькую ванную, чтобы почистить зубы. Любопытно, что в детстве мало кому нравится эта обязательная процедура. Но чем чаще мы ее повторяем, тем быстрее она становится привычкой. И если уж у нас получается привыкнуть к этому утреннему ритуалу, почему бы не применить аналогичный принцип к другим, не менее важным вещам? Я прикидываю, что мог бы изменить в своей жизни. Например, рацион, чтобы избавиться от живота. Или отношение к спорту, чтобы вернуть себе форму. А еще — к чтению, чтобы все время идти вперед…

Покончив с умыванием, я кладу щетку на место, одеваюсь и выхожу на улицу к своему Нанни. Отъехав совсем не далеко от дома, я вижу на обочине женщину в красном сари, которая подзывает меня рукой. Приблизившись, я замечаю рядом с ней мальчика лет двенадцати с гитарой в чехле.

— Моего сына нужно отвезти в музыкальную школу, — кричит женщина, не дождавшись, пока остановлюсь рядом.

Я бросаю пакетик с арахисом, который успел частично опустошить, в бардачок и отвечаю:

— Тогда поехали.

Парнишка садится на пассажирское место и сжимает гитару между коленей. Его мать наклоняется ко мне:

— Сколько до музыкальной школы в Нью-Дели?

— Видите ли, сама поездка бесплатна. Вы платите только за впечатления, которые ваш сын получит во время путешествия, — объясняю я.

— Ах, вот как, хорошо… Но как же… То есть, сколько будет стоить все вместе? — настойчиво спрашивает она снова.

— Девяносто рупий хватит.

Она отдает мне деньги и просит ехать осторожнее. Затем наклоняется к сыну и целует его в щеку.

— Хорошего дня, Джобин, наслаждайся впечатлениями за девяносто рупий.

Что ж, по крайней мере, у нее есть чувство юмора…

Я завожу мотор и улыбаюсь ей:

— Не беспокойтесь. Я поеду аккуратно и прослежу за Джобином.

Она отвечает кивком, и мы трогаемся с места. В боковое зеркало я вижу, как она машет сыну вслед.

— Ух ты, а эти лампочки работают? — спрашивает Джобин, обнаружив на потолке Нанни гирлянду.

— Конечно. Какой у тебя любимый цвет?

Он ненадолго задумывается.

— Наверное, голубой.

Я щелкаю кнопкой и кручу маленькое колесико, перебирая цвета: желтый, зеленый, голубой.

— Так пойдет, Джобин?

— Ага, круто.

Восхищение звучит немного по-другому, как мне кажется, но раз уж он сказал «круто», значит, все не так плохо.

— Как вас зовут? — любопытствует Джобин.

— Рахул.

— А что это значит? — тут же задает он следующий вопрос.

— Победитель горя.

— И вы правда такой? — не отступает Джобин.

Ух ты! Хороший вопрос. Достоин ли я своего имени? Для начала нужно понять, что такое для меня горе. Считается ли горем отсутствие материального достатка? А может, настоящее горе — это ужасные боли или смертельная болезнь? И что делать с богатыми, здоровыми, но одинокими людьми? Горюют ли они? Четкое определение подобрать очень сложно.

— Знаешь, Джобин, у меня есть девиз… То есть основное правило: мне бы хотелось, чтобы каждый человек, которого я встречаю, пережил что-то хорошее. А еще, чтобы пассажиры выходили из моего тук-тука, став немного счастливее, — объясняю я.

— Окей, — сухо отвечает Джобин. — И зачем вам это?

— Просто мне нравится, когда люди вокруг меня счастливы.

— А почему вам это нравится?

Почему? Еще один хороший вопрос.

И очень простой, хотя об этом я никогда не задумывался. Разве это не естественно — желать окружающим счастья? И разве есть на свете люди, которые желают обратного? Или такие, кому вообще все равно?

— Когда я был примерно в твоем возрасте, Джобин, мои родители часто говорили мне: «Сделай мир чуть лучше, чем он был, когда ты в него пришел». И мне кажется, что у меня это неплохо получается.

Я уже готовлюсь к следующему вопросу Джобина, но он, к моему удивлению, молчит.

Да, я уверен, что моя главная мотивация — это желание подарить своим пассажирам хорошие впечатления. Немало гостей в моем Нанни тоже искали свою мотивацию: для работы, отношений, спорта, мотивацию, чтобы просто просыпаться по утрам.

Ответ кроется в самом слове — мотивация. Это мотив, который мы должны обнаружить внутри себя. В триллерах, например, часто упоминают мотив убийства. Специалисты пытаются ответить на главные вопросы: почему произошло преступление, почему убийца его совершил?

Каждый из нас должен осознавать свой мотив, внутреннее «почему». Если человек понимает свою мотивацию к работе, он способен качественно выполнять свои обязанности. Осознавая, зачем ему спорт, он старается заниматься им регулярно. Мне кажется, всем, кто еще только ищет мотивацию, нужен маленький Джобин, который постоянно будет спрашивать: «Почему?»

— А почему вы тогда стали рикшей, Рахул? — возвращает меня Джобин к разговору.

Ох, парнишка и правда задает очень много вопросов. Я совсем недавно читал исследование о том, что дети, оказывается, задают около 400 вопросов каждый день. Этим, кстати, объясняется их способность к быстрому обучению за достаточно короткий промежуток времени. А вот интересно, сколько вопросов каждый день задают взрослые?

Вопрос Джобина заставляет меня задуматься. Наша лачуга стояла на границе трущоб, недалеко от улицы, где была стоянка рикш. Водители меня восхищали. Я частенько забирался на небольшой заборчик и просто наблюдал, как они приезжали и уезжали. Я мог заниматься этим часами. Один из рикш особенно мне запомнился. Он небрежно сидел за рулем и всегда был в хорошем настроении. Тогда я и решил для себя — когда вырасту, хочу покинуть трущобы и стать первым рикшей в семье Кумар!

Конечно, путь к мечте был нелегким, но в итоге у меня все получилось. И вождение — далеко не единственное, что радует меня в моей работе.

— Мне нравится свобода, Джобин. В моем тук-туке я ощущаю ее постоянно. Я чувствую свободу, когда до меня доносится запах свежей выпечки. Слышу ее в шуме улиц Дели. Ощущаю ее солью на языке, когда еду вдоль океана… Даже улыбка пассажира в зеркале — тоже свобода.

Я медленно перевожу взгляд на зеркало и точно — Джобин широко ухмыляется.

— А вот я, когда вырасту, хочу играть в группе. На большой сцене, перед тысячами фанатов, — от этих слов его глаза начинают сиять. — Но мама постоянно говорит, что я должен освоить какую-то нормальную профессию… Адвокат там или врач.

Он опускает голову и хватается за свою гитару, словно за спасательный круг.

— А ты знаешь, что такое призвание? — спрашиваю я.

После короткой паузы он качает головой:

— Нет, а что это?

— Это… Хм… Это когда ты чувствуешь тягу к чему-то… В общем, это как внутренний огонь. Пока он горит в тебе, ты не можешь думать ни о чем другом, — немного путано объясняю я.

— Да, но работать-то должен каждый, — отмечает Джобин.

— Ты прав, — соглашаюсь я. — Но если любишь то, что делаешь, ты не работаешь ни дня.

Мне хочется развить свою мысль, но вместо этого я решаю помолчать и дать ему переварить мои слова. Иногда можно обойтись без объяснений.

— Тебе нравится в музыкальной школе? — интересуюсь я, наблюдая, как Джобин теребит чехол гитары и постукивает ногой.

— На самом деле не очень, Рахул, — отвечает он с таким лицом, как будто я вот-вот посажу его под домашний арест.

— Но ты же хочешь выступать на большой сцене, ты сам говорил, — немного удивленно говорю я.

— Конечно, хочу! Но учеба — не очень-то приятная штука.

Мы подъезжаем к светофору, который тут же меняет свет с зеленого на оранжевый и наконец на красный. Светофоры в Дели переключаются довольно медленно, поэтому я глушу мотор.

— Глянь-ка сюда, Джобин, — зову я и, когда он чуть подается вперед, указываю пальцем вперед.

Между машинами стоит худощавый мужчина без рубашки, с повязанным вокруг бедер платком. В руках он держит пять бутылок, наполненных песком. Он подбрасывает первую в воздух, вскоре за ней следуют вторая и третья… Какое-то время он эффектно жонглирует всеми тремя, а потом добавляет к ним четвертую и пятую. Его руки двигаются так быстро, что кажется, будто у него их четыре, как у Лакшми, индуистской богини любви. Без видимых усилий он пробрасывает бутылки между ног в воздух и улыбается так, словно его забавляет сама мысль о том, что мы, обычные смертные, так не умеем. Я поворачиваюсь к Джобину.

— Ну, что думаешь? Всегда он так умел?

— Думаю… Думаю, нет, — отвечает Джобин, не сводя глаз с жонглера.

— Разумеется, он не с рождения обладает таким талантом. Может, когда-то сам увидел такого же жонглера и решил попробовать стать таким, как он. И только спустя много лет разочарований и неудач, спустя множество разбитых бутылок, пройдя через злость и гнев, он оказался здесь.

Джобин отвечает на мою тираду молчанием. Ему и не надо ничего говорить. Думаю, он меня понял.

Многие вещи в жизни требуют усилий. Мой Нанни, как любой поезд или самолет, расходует большую часть топлива в самом начале пути. Птицы тратят огромное количество энергии на взлете. И в нашей жизни — то же самое. Даже в самых банальных и стандартных ситуациях мы четко понимаем, что без усилий не обойтись. Сделать первый шаг навстречу новому человеку, впервые позвонить по телефону, прочитать первую страницу новой книги… Нам остается только надеяться, что потраченные силы окупятся и все будет гладко. Любое начинание — это не только усилие, но и настоящее волшебство.

Бутылка, еще бутылка… Этот жонглер точно знает, как вызвать восхищение публики. Ну, по крайней мере, мое точно — многие водители даже не смотрят в его сторону. Почему? Возможно, они думают, что за такое шоу придется платить. А вот мне так не кажется. Я уверен, что этот жонглер просто любит свое искусство. И платой за его выступление могут быть не только деньги, а еще и признание — добрый взгляд, теплые аплодисменты.

Неважно, что мы делаем, чтобы чего-то достичь, мы должны отдаваться процессу целиком. Отдача и есть основа достижений. Если я хочу получить плату за свою работу, должен обслуживать пассажиров в своем Нанни, уделять им время и внимание. Я служу им, выслушивая их или помогая дельным советом. А этот человек служит людям своим искусством.

Он достоин того, чтобы на него смотрели, заслуживает уважения и почестей за свой вклад.

Я улыбаюсь жонглеру, он отвечает мне тем же и подкидывает вверх две бутылки. Ловит первую, тянется за второй… Но она падает на землю. Впрочем, его выражение лица от этого не меняется, даже наоборот. Он наклоняется за бутылкой и дарит водителям еще одну ослепительную улыбку.

Так же и в жизни: неважно, насколько гладко идут дела и какое наслаждение мы от этого получаем. Что-то всегда может пойти наперекосяк. И это вовсе не плохо, ведь жизнь должна быть не идеальной, а настоящей.

Закончив, жонглер начинает обходить машины со старенькой кружкой и просить монетки за свое представление. Большинство водителей просто отворачиваются от него, как будто не видят, хотя он стоит совсем рядом. Когда он подходит к нам, я смотрю ему прямо в глаза, вынимаю из кармана купюру в 50 рупий и кладу ему в кружку.

— Нанни, — радостно благодарит он.

— Нанни, — отвечаю я, и даже Джобин тихо, но четко говорит «нанни» с заднего сиденья.

Жонглер слегка наклоняется, видит Джобина и кивает ему. Он отходит к другой машине, и тут светофор загорается зеленым. Мы отправляемся дальше — оба с легкими улыбками на губах.

— Знаешь, Джобин, — нарушаю я тишину. — Я очень хорошо помню, как учился водить. Один приятель показал мне, что нужно делать. По ночам я ездил на тук-туке на старый аэродром в Южном Дели. До этого мне никогда в жизни не приходилось так концентрироваться. Завести мотор, дать газу, повернуть, посмотреть в зеркало заднего вида, притормозить, переключить передачу, потом снова нажать на газ… А сейчас я делаю не задумываясь. Эти процессы стали частью меня. И так происходит со всем, что мы делаем постоянно.

Джобин слушает с неподдельным интересом, поэтому я продолжаю:

— Мастерство требует времени. Но если ты не пройдешь этот путь — или, как в моем случае, не проедешь по нему, — ничего не получится. Я часто вспоминаю, как впервые вы ехал на настоящую городскую дорогу. Мне пришлось оставить знакомый, безопасный аэродром и окунуться прямо в дикие джунгли Дели, где водятся огромные фуры, рычащие моторы и скоростные автомобили, а ночью фары светятся в темноте как глаза диких зверей. Короче говоря, я жутко перетрусил. Стоило мне только представить, что со мной может произойти на этой жуткой дороге, меня сковывал страх, который я сам же и подпитывал.

Джобин сдвинулся еще немного вперед, чтобы не упустить ни одного моего слова.

— Но страх и смелость — не настолько разные понятия, как нам кажется. Они во многом схожи. Без страха нет и смелости. Если бы я не боялся, не понял бы, что такое храбрость. Если бы не знал, что такое страх, у меня не было бы никакого шанса стать смелым. Страх идет из головы, как и смелость.

В салоне становится тихо. У Джобина такое выражение лица, какое бывает у детей, когда они понимают нечто важное, но никак не могут сформулировать, что именно.

Через несколько минут мы сворачиваем на узенькую улочку. Я достаю из бардачка пакетик с арахисом и предлагаю Джобину угоститься, но он лишь качает головой. Странное дело — как можно отказаться от лучшего, вкуснейшего и свежайшего арахиса во всем Дели? На обочине мелькает знак, указывающий, что до музыкальной школы всего два километра.

— Рахул… Думаете, это и есть рецепт? — голос Джобина отрывает меня от поглощения арахиса.

Я быстро проглатываю все, что успел закинуть в рот.

— Рецепт?! Какой еще рецепт, Джобин? — потрясенно переспрашиваю я.

— В смысле, ваши слова — это то, что поможет маме и папе гордиться мною и любить меня? Если я буду прилежно учиться, каждый день стараться в школе и на уроках музыки, ну и вообще, — поясняет Джобин, крепко сжимая свою гитару и широко открытыми глазами глядя на меня в зеркало.

Я глубоко и медленно вздыхаю.

Его потерянные глаза напоминают мне о поиске самого себя в детстве, о знакомой жажде признания и любви. Глубоко внутри каждый из нас не уверен в себе, поэтому мы постоянно спрашиваем себя, действительно ли чего-то достойны. Мы очень рано понимаем, что наша ценность зависит от внешних факторов: школьных оценок, достижений и даже внешности.

В какие моменты Джобин чувствует себя по-настоящему счастливым? Видимо, когда понимает, что его любят, чувствует себя нужным. Если хвалят за особенно сложную композицию, которую он выучился играть на гитаре. Когда кто-то говорит ему: «Отличная работа, Джобин!»

Именно в такие моменты мы понимаем, что чего-то стоим. Вот только проблема: чувство напрямую зависит от внешнего мира и от отношения окружающих.

Я снова смотрю в зеркало на Джобина. В двенадцать лет он уже спрашивает, что ему нужно сделать, чтобы стать любимым. Еще год назад он наверняка даже не задавался таким вопросом. Он мог делать все что угодно и чувствовать себя нужным — просто потому, что он есть.

— Ты не обязан ничего делать, Джобин! Любовь нельзя заслужить, — уверяю я.

— Что вы имеете в виду, Рахул? — недоверчиво спрашивает Джобин.

— Именно то, что сказал, — улыбаюсь я. — Любовь нельзя заслужить. Играй на гитаре, старайся в школе, будь прилежным, занимайся всем, что приносит тебе удовольствие… Но быть любимым — это твое право по рождению!

— Оу… Рахул, а с вами все в порядке?

— Да, со мной все прекрасно, — говорю я. — И с тобой тоже! С тобой тоже все великолепно! Ты понимаешь меня?

— Ну-у-у… Да, — он выглядит немного потрясенным, но это абсолютно нормально.

Я очень хочу, чтобы он действительно понял меня правильно, осознал: родители не должны стремиться растить детей идеальными. Они уже идеальны, сами по себе. Нужно только следить, чтобы они такими и оставались.

Наконец мы поворачиваем к музыкальной школе. Джобин выпрямляется на сиденье и, кажется, мысленно уже готовится к уроку.

Остановившись, я достаю из кармана три монетки по рупии и начинаю ими жонглировать. Первая монета, которую я подбрасываю, со звоном падает справа от меня, за ней следуют вторая и третья.

— Надо еще немножко попрактиковаться, — смеюсь я.

Джобин дарит мне очаровательную улыбку и хватает свою гитару.

— Спасибо за крутую поездку, — немного смущенно говорит он и высаживается.

Я подмигиваю ему и жду у обочины, пока за ним не закрывается дверь музыкальной школы.

Я очень хорошо помню, как однажды отец подарил мне маленького деревянного слоника с высоко поднятым хоботом, из-под которого виднелись бивни.

— Говорят, такая фигурка приносит счастье, — сказал отец. — Поставь его так, чтобы хобот всегда указывал на дверь, и счастье не заставит себя ждать.

И я точно знаю, что именно в тот день слон стал моим любимым животным.

Припарковавшись у вокзала, я рассматриваю фигурку слона на приборной панели. Она неплохо сохранилась, правда, один бивень сломан, да и древесина немного выцвела от солнца, которое каждый день светит сквозь лобовое стекло моего Нанни.

Хобот слона, разумеется, направлен точно на пассажирскую дверь моего тук-тука.

— Можно?..

Я рассеянно перевожу взгляд и замечаю рядом даму около сорока.

— Можно сесть? — снова спрашивает она.

— Как я могу вам отказать, — с улыбкой отвечаю я.

Улыбка, впрочем, не производит на нее никакого впечатления. «Ладно, ее еще можно развеселить», — думаю я про себя, не переставая улыбаться.

Дама уже устроилась сзади. На ней фиолетовое сари, на лбу — красная точка, традиционный знак, в прошлом обозначавший принадлежность к касте. Сегодня это скорее модный аксессуар.

— Улица Гандара, дом 12, пожалуйста, — выпаливает она быстрее, чем я успеваю спросить, куда поедем.

— С удовольствием. Меня, кстати, зовут Рахул, — представляюсь я и трогаюсь с места.

«Рахул? О, какое славное имя! Очень подходит такому вежливому и миловидному мужчине!» — ее ответ мне приходится придумывать самому, потому что спустя пару сотен метров она продолжает молчать.

— Вы не против радио? — интересуюсь я, чтобы хотя бы как-то оживить обстановку.

И снова молчание. Моя пассажирка просто смотрит на запруженную машинами улицу.

«Не обижайтесь, мадам, но так и шейные позвонки вывихнуть недолго», — думаю я. Неожиданно суровый взгляд, который она бросает на меня в зеркало, на секунду выбивает меня из колеи — а вдруг она умеет читать мысли? Я включаю радио и еду дальше.

Остались ли на свете люди, которые не любят слушать музыку? Я, по крайней мере, таких не знаю. Хотя… Нет, знаю! В детстве одна из наших соседок постоянно ругалась, когда я включал Майкла Джексона на своем старом проигрывателе. Пожалуй, она была единственным известным мне человеком, который ненавидел музыку.

Я еще могу понять, если кому-то не нравятся определенные музыкальные направления: хип-хоп, например, музыка Болливуда, классическая или популярная. Но ненависть к музыке в целом — явно признак глубокой душевной травмы. Я вспоминаю свою соседку из трущоб, затем украдкой смотрю на даму и не могу не думать об их схожести.

«Да-да, я про тебя!» — говорю мысленно, снова заметив ее строгий взгляд в зеркало заднего вида, в ответ на который я лишь дружелюбно улыбаюсь.

Мы стоим на светофоре на трехполосной трассе, и я наблюдаю за группой молодых туристов из Европы. Они щелкают селфи на фоне памятника Альберту Эйнштейну перед научным музеем. Я любуюсь ими и посмеиваюсь над тем, как они делают «утиные губы» для фотографий.

«Утиные губы» — это такое специальное выражение лица, которое люди принимают в кадре. При этом они так вытягивают губы, что их рты становятся похожими на утиный клюв.

Если честно, я пока так и не понял, что именно делает человека привлекательным, когда он изображает утку. Думаю, самим уткам никогда бы не пришло в голову притворяться людьми, даже если бы это было им по силам. Хотя, забавно понаблюдать за попытками утки сымитировать движения человеческих губ…

«Би-и-ип! Би-и-ип!»

«Упс, опять увяз в собственных мыслях», — прихожу я в себя и продолжаю движение. «Вот тебе и занимательное путешествие с интересной пассажиркой по Дели».

В даме на заднем сиденье моего тук-тука нет ничего радостного… Ну, разве что ее яркая одежда. Я, конечно, не разбираюсь в сари, но по изящной отделке и качеству ткани догадываюсь, что стоит такой наряд недешево.

Мы сворачиваем в узкий переулок, и я замечаю, как дама ковыряет пальцем в ухе.

«Еще и невоспитанная… Но богатая. А богатые могут позволить себе отсутствие манер».

Все же я обязан отдать ей должное — цвет ее сари восхитителен. Когда на нее падают солнечные лучи, кажется, что узоры на одежде переливаются золотом.

— Какой у вас… — заикаюсь было я, но тут же обрубаю себя, не договорив «…любимый цвет?» Честно говоря, мне абсолютно все равно, какой цвет она предпочитает. Все равно мне не скажет. А может, будет специально пялиться на улицу, как будто не слышала вопроса.

Я щелкаю маленькой кнопкой под рулем и долго кручу колесико, пока Нанни не освещается теплым фиолетовым цветом. Через пару секунд я решаюсь посмотреть в зеркало заднего вида. Дама поднимает голову и рассматривает яркие лампочки. Встречается со мной взглядом, нахмуренные брови слегка расходятся, и в уголках ее глаз собираются морщинки. Она приоткрывает рот, и я мельком замечаю ее зубы.

Это что, улыбка? «Тебе так сложно порадовать меня малюсенькой улыбкой?», — с досадой думаю я, но все равно скалюсь ей в ответ.

Мы молча наслаждаемся подсветкой Нанни и солнечным днем. Возможно, я несправедлив к своей пассажирке. В конце концов, она улыбнулась вполне искренне — так мне, по крайней мере, показалось. И хотя улыбка была совсем скромной, она меня порадовала.

«Важно ценить мелочи, Рахул!» — всегда говорила мне бабушка.

Я и ценю. Правда ценю. Каждый день.

И уж совсем откровенно: если бы она улыбалась мне на протяжении всей дороги, вряд ли эта ее крошечная усмешка понравилась мне так сильно.

Поэтому я начинаю мысленно мириться с этой дамой, которая доверилась мне и села в мой тук-тук. Возможно, у нее был тяжелый день… Может, ее кто-то бросил. Или у нее проблемы. А может, сегодня утром ей не досталось в пекарне любимых булочек. Тысячи причин могли испортить ей настроение. И кто я такой, чтобы ее за это осуждать?!

«Никогда не осуждай человека, в чьей шкуре ты не пробыл ни дня». Я никогда не забуду эту фразу своего учителя. Он сказал ее мне, когда однажды в школе я смеялся над очень тихим мальчиком, который никогда не отвечал ни на один вопрос и не реагировал на провокации. Только потом я узнал, что он потерял обоих родителей, и поклялся себе, что навсегда запомню слова учителя.

После всех этих мыслей я слегка успокаиваюсь и пытаюсь еще раз наладить контакт с дамой.

— А вы знали, что рикши изначально появились в Японии, а не в Индии? — спрашиваю я.

Пару секунд я жду ответа. Перед нами грохочет грузовик, поэтому я на всякий случай повторяю вопрос громче:

— А вы знали, что рикши изначально появились в Японии, а не в Индии?!

Тишина. Но она не могла меня не услышать. Возможно, она просто обдумывает ответ. Может, этот факт ей давно известен. Почти не дышу, но ответа все нет, и я аккуратно смотрю в зеркало.

С улыбкой я ищу ее взгляда… Но она снова упрямо смотрит на улицу. Ничего! Никакой реакции!

Видимо, она просто не считает нужным смотреть на меня или вообще как-то реагировать на мои слова. Хотя бы кивком, хотя бы улыбкой… Я-то ждал она меня поправит или даже начнет спорить, говоря, что я ничего не знаю о Японии.

То, как упорно она меня игнорирует, доводит меня до белого каления. Я изо всех сил стискиваю руль, чтобы как-то справиться со злостью, и понимаю, мои глаза уже превратились в узкие щелочки, а зубы скрипят.

В полном молчании мы едем дальше по Западной улице, и теперь мне хочется лишь побыстрее доставить эту немую «посылку» по адресу. Спустя пару минут хватка моих пальцев ослабевает. Вспышка злости проходит.

Я могу смириться со всем, но терпеть не могу равнодушия. Меня, как и большинство людей, сводит с ума, когда на меня не обращают внимания. Особенно остро это чувствуется в отношениях — ответит ли предмет воздыхания на твой звонок или проигнорирует его? Второе — самое худшее. Это пытка, которая вызывает в голове миллионы мучительных мыслей.

Мы, люди, подпитываемся энергией, будь то любовь, симпатия, объятие, поцелуй, рукопожатие, улыбка… Но и злость, ярость и даже ненависть заставляют нас чувствовать прилив энергии… Негативная эмоция — тоже эмоция. Многие чувствуют себя ценными, только когда взаимодействуют с окружающими. Внимание, которое мы получаем от других, будто бы делает нас живыми.

Это происходит даже тогда, когда мы остаемся в одиночестве, наедине со своими мыслями. Если мы не находим смысла жизни в других, начинаем искать его в себе. Нередко мы приходим к заключению: «Я ничего не стою». Или даже: «Я недостоин того, чтобы мне отвечали… писали… смотрели на меня… кричали… прикасались ко мне… любили меня…». И мы начинаем себя обесценивать, вместо того чтобы отвергать небрежное отношение окружающих.

Несмотря на все эти рассуждения, меня все еще беспокоит равнодушие со стороны дамы. Приближаясь к перекрестку, я тайком смотрю в зеркало заднего вида и вижу, что она сидит с закрытыми глазами, приоткрыв рот. Я смотрю на приборную панель. Там лежит пачка бумажных платков, которыми я вытираю пот со лба. На короткий миг я представляю, как засовываю салфетку ей прямо в рот. Обычно я так себя не веду.

Мы проезжаем еще один перекресток. До конечной цели остается всего несколько минут, но движение застревает из-за парада. Он проходит в честь тех жителей Дели, которые 15 августа 1947 года приняли участие в мирном протесте против британской оккупации. Участники парада бегут по улице с фанфарами и трубами, дети восторженно аплодируют музыкантам. Красочное зрелище, пронзительное, а главное — громкое! А что там дама у меня на пассажирском сиденье? Спит себе спокойно, как ни в чем не бывало.

«Да проснись ты уже, черт возьми!» — думаю я и тут же себя затыкаю, потому что желаю ей зла, а это не в моей природе. Почему-то ее способность дремать в таком шуме раздражает меня почти так же, как то обстоятельство, что она меня игнорирует. Как будто она королева Елизавета, которая вообще не обращает внимания на такие банальные вещи!

Мы въезжаем на улицу Гандара, и я рассматривают номера, вычурно, если не сказать пафосно написанные на домах: 4… 4а… 6… 8… 10… 10а… 10б… 12!

Наконец-то мы на месте. Желтая цифра 12 красуется на красном фасаде. Когда-то она наверняка была покрыта позолотой. Табличка явно знавала лучшие времена, а теперь под слоем лака просматривается серебристый металл. Да уж, хорошие вещи быстро исчезают из нашей жизни, а вот неприятные, наоборот, задерживаются. Я устало потираю глаза. Казалось, эта поездка никогда не закончится.

— На месте, — безучастно сообщаю я. Эта дама изрядно потрепала мне нервы.

Я оборачиваюсь к ней, вижу, что она еще спит, и аккуратно прикасаюсь к ее левому плечу. Она вздрагивает и выпрямляется. Смотрит на меня, и ее большие карие глаза вдруг кажутся мне блестящими и ласковыми.

Говорят, глаза — зеркало души. Мы можем сколько угодно растягивать губы в улыбке, но наши глаза не врут. И как так только получилось, что я ни разу за время нашего путешествия не заметил ее прекрасных глаз?!

— Поездка бесплатна, — немного нервно говорю я. — Вы платите только за впечатления. 178 рупий, пожалуйста.

— Сколько… сколько с меня? — слегка удивленно спрашивает дама, видимо, еще немного сонная.

— 178 рупий! — повторяю я и замечаю, что она внимательно следит за моими губами.

Она вынимает 200 рупий из фиолетового кошелька, идеально подходящего по цвету к ее сари, кладет их мне в ладонь и накрывает ее своей рукой.

— Спасибо, — неожиданно сердечно благодарит она.

Осторожно выходит из Нанни и направляется к красному дому. На ходу она оборачивается ко мне, легко улыбается, а потом открывает дверь и скрывается в здании.

— Уф-ф-ф! — я вылезаю из Нанни, чтобы немного подышать свежим воздухом, как бы парадоксально это ни звучало — воздух в Дели почти всегда пропитан смогом. Я облокачиваюсь на свой тук-тук, смотрю в землю и пинаю маленький камушек в сторону красного дома. Слежу за его полетом, пока он с легким стуком не врезается в дверь, за которой скрылась дама.

Хочешь по-честному, Рахул? Ты вообще не заслужил эту победу! — сердится Сантош.

Мы обсуждаем последнюю игру в крикет между командами «Дели Рустерс» и «Мумбаи Олстарс».

Сантош родился в Мумбаи[7] и всем сердцем болеет за местную крикетную команду. Если точнее, родился-то он в Бомбее — так город нарекли британские колонисты, и только в 1996 году ему вернули историческое название.

— Арбитр точно подсуживал! Его решения в конце игры вообще никто не понял! С сегодняшнего дня вход в «Кухню Дели» ему заказан!

О как, судья получил высшее наказание! А это значит, что Сантош заведен не на шутку.

Честно говоря, я до сих пор не совсем понимаю правил игры в крикет, и уверен, что я такой не один. Но остальных фанатов это, кажется, совсем не смущает. Когда я вижу, как искренне они болеют во время матчей, то каждый раз удивляюсь: почему они не направят эту энергию на отношения, работу, воспитание детей, и просто на самих себя?

— И футболку Саджина Бандула я тоже никогда больше не надену! Просто позор, а не игра!

Сантош распаляется все больше, а я лишь смиренно киваю в ответ. Меня даже забавляет, насколько ему сейчас плевать на мое мнение — ему просто важно выговориться. Многие уверены, что монолог становится диалогом, когда рядом появляется вторая пара ушей.

Я делаю большой глоток чая — идеального по температуре, в отличие от кипящего Сантоша.

— Извините, вы еще не освободились? То есть… Простите, тук-тук свободен?

Я оборачиваюсь, все еще держа стакан с чаем в руке, и вижу молодую девушку, стоящую перед кафе. Темно-синяя юбка, голубая блузка, а к ней — темно-синий галстук. На рубашке вышит герб с книгой и слоном. Этот рисунок мне хорошо знаком — герб университета Дели, а юбка, рубашка и галстук — студенческая униформа.

Я ставлю чай на стол и отвечаю:

— Мы еще не знакомы, а ты уже дважды извинилась.

Этот феномен я называю «извинития». От нее страдают многие мои пассажиры, друзья и знакомые. Они постоянно извиняются. К счастью, эта болезнь излечима. Она проходит, когда мы перестаем принижать себя перед окружающими.

— Запрыгивай, — говорю я и указываю на Нанни. Потом кладу на стол двадцать рупий и с улыбкой обращаюсь к Сантошу:

— Выиграете в следующий раз.

И направляюсь к своему тук-туку.

Заведя мотор, я поворачиваюсь к девушке и спрашиваю, куда мы поедем.

— К университету Дели, — отвечает она так тихо, что и я понижаю голос:

— Не вопрос, сделаем, но почему мы шепчем? За нами следят?

Она бросает на меня испуганный взгляд, но молчит.

Я выезжаю на Центральную улицу и привычно громким голосом говорю:

— Меня, кстати, зовут Рахул. Можно поинтересоваться, какой у тебя любимый цвет?

Она осторожно поднимает взгляд, который до этого был приклеен к смартфону, и немного увереннее отвечает:

— Меня… меня зовут Сурья, а цвет… Мне нравится желтый.

Ее глаза снова перебегают на телефон, лежащий на ее коленях. Салон Нанни освещается теплым желтым светом, так что голубая рубашка Сурьи становится оранжевой. В зеркало заднего вида я вижу, как она слегка улыбается, замечая перемену освещения, но все еще не отрываясь от телефона.

Я ненадолго замолкаю — только ради того, чтобы немного погодя удивить ее своей чисто рахуловской просьбой:

— Что ж, Сурья, опиши мне грустного человека.

Все, что я получаю в ответ, это короткое: «Хм?..»

Приходится пояснить.

— Представь себе смущенного, грустного человека: его плечи будут энергично расправлены или бессильно опущены?

— Хм… Пожалуй, бессильно опущены, — говорит Сурья, проводя пальцем туда-сюда по экрану смартфона.

— Окей, — продолжаю я. — Такой человек уверенно смотрит вперед или опускает глаза?

— Он… он опускает глаза, — отвечает Сурья.

— А теперь посмотри на себя. Ты опустила плечи, чтобы удобнее было держать телефон, и с самого начала поездки не поднимаешь головы от экрана. У тебя осанка грустного человека.

— И что вы… хотите этим сказать? — спрашивает Сурья и впервые за все время поднимает глаза. Она откладывает телефон в сторону и беспомощно поводит плечами.

— Наша осанка посылает подсознанию знаки, и оно их прекрасно считывает, — спокойно отвечаю я. — У меня есть друг, Рони. Он работает на телефоне доверия здесь, в Дели. И как-то он рассказал мне, что в первую очередь спрашивает у людей, которые звонят ему с суицидальными мыслями…

— И что же это? — любопытствует Сурья.

— Он задает простой вопрос: «Что вы видите перед собой?»

— Что они видят перед собой? — непонимающе переспрашивает Сурья.

— Ага. Большинство звонящих удивляются так же, как и ты. Но потом поднимают глаза и описывают, что видят: потолок, голубое небо, кроны деревьев, птиц, облака, самолеты или лампу на потолке. И тут им становится немного легче. Взгляд наверх — это самый быстрый способ запустить выработку организмом гормонов счастья. Вот как сильно наша осанка влияет на самочувствие.

— Но ты и сам сутулишься, — возражает Сурья.

Я смотрю на свои руки, лежащие на руле Нанни, кошусь на плечи — сначала на левое, а потом на правое. Как молнией пораженный, я выпрямляюсь, вздергиваю подбородок и свожу лопатки вместе.

Мы с Сурьей обмениваемся ухмылками — теперь мы оба сидим неудобно, но очень ровно. В таких позах мы едем еще пару минут, пока не приходится сбросить скорость из-за знака ограничения.

— Ты спешишь? — спрашиваю я, мысленно прикидывая, что ехать нам еще минут пятнадцать.

— Нет, сегодня занятий уже нет. Я встречаюсь с подружками в библиотеке, мы там позанимаемся, — отвечает Сурья.

— Что изучаете?

— Мы скоро будем писать сочинение о роли Джавахарлала Неру в принятии в 1949 году Индией решения сохранить независимость, но остаться при этом в Британском Содружестве федераций, — говорит она.

Вау, непростая тема, я впечатлен. Честно говоря, от этой скромной девчушки я ждал чего-то другого.

— Да… Это он умел как никто, — рассеянно бормочу я.

— Что он умел? — Сурья сужает глаза, не совсем расслышав меня.

— Принимать решения, — отвечаю я уже громче.

Неру, первый министр-президент Индии, всегда меня восхищал именно тем, как он принимал решения и справлялся с их неизбежными последствиями. Да, на его долю выпали нелегкие времена.

— А ты умеешь, Сурья? Умеешь принимать решения? — любопытствую я, поворачиваясь к ней.

Она, такая застенчивая, окутанная желтым свечением, сидит и просто смотрит. Хотя девушка не сводит с меня глаз, взгляд у нее отрешенный.

— Мне… Мне часто страшно принимать решения, — говорит она, нервно перебирая пальцами.

— Мне это знакомо, Сурья. Я тоже долго этого боялся. Именно из-за этого страха мы часто говорим себе: «Я тут ничего не решаю». Это полная чушь.

Я притормаживаю, смотрю налево, куда уходит наша дорога, потом направо, где она упирается в большую площадь, и спрашиваю Сурью:

— Решай, куда поедем — направо или налево?

Короткий путь к университету ей явно не знаком, потому что она пожимает плечами и отвечает:

— Все равно.

— То есть, ты не будешь решать? — подкалываю я.

Она кивает.

— А теперь ты думаешь, что ничего решать не пришлось, но на самом деле это и было твое решение — остаться на месте, — говорю я и действительно не двигаюсь с места.

Сурья в панике оборачивается — видимо, ей некомфортно наблюдать, как за нами начинает скапливаться транспорт, который и так еле едет.

Первые машины, стоящие сзади нас, начинают сигналить. Я снова трогаюсь с места и сворачиваю налево. Сурья расслабляется, но в зеркало заднего вида я замечаю, что она хмурится.

— Значит, можно решить ничего не решать! — резюмирует девушка.

Я согласно улыбаюсь ей в зеркало.

Мы снова набираем скорость и наслаждаемся проникающим в тук-тук ветерком. У меня не слишком-то длинные волосы, но даже их ласково треплет ветер. Волосы Сурьи от бриза спасает тугой хвост.

Через мое плечо она смотрит вперед, на улицу, и с легким сомнением произносит:

— А что, если… Вдруг я приму неправильное решение?

Я недолго размышляю над ответом — этот вопрос я и сам не раз себе задавал. Многие боятся решений, но еще больше боятся принять их неправильно.

— Ты смотрела фильм «Крриш»[8] с Ритиком Рошаном[9], Сурья?

— А… ну да, — слегка удивленно отвечает она.

«Крриш» — это болливудский фильм с одним из самых знаменитых индийских актеров, который играет героя типа Супермена или Бэтмена. Но в этом фильме, как и во всем индийском кинематографе, он гораздо круче, чем Супермен и Бэтмен вместе взятые. Я люблю кино, а Болливуд — особенно, ведь, как я уже и говорил, его картины гораздо пронзительнее, чем западные.

— Тебе понравилось?

— Честно говоря, нет. Я смотрела фильм в кинотеатре, обычно это круто. Но фильм шел слишком долго, там все было преувеличено, а конец оказался предсказуемым.

— То есть ты зря решила пойти на этот фильм?

— Думаю, да, — неуверенно отвечает Сурья.

И тут мы проезжаем мимо щита, на котором наклеена реклама нового торгового центра, косметики, машин, а еще — плакат с надписью «Крриш-2: Возвращение легенды».

— ХА!!! — громко восклицаю я. — Ты это видела? Это же афиша…

— …Фильма «Крриш-2»? — с улыбкой подхватывает Сурья.

Это совпадение веселит нас обоих. Жизнь вообще часто подкидывает такие фокусы.

— Ну что, пойдешь смотреть? — спрашиваю я Сурью, хотя ее ответ и так мне известен.

Она смеется, качает головой и говорит:

— Нет. Точно нет.

— Хорошее решение.

— Хм… Иногда ты говоришь странные вещи, — морщит она нос.

— Вот видишь, как быстро ты сама поняла, что неправильных решений не бывает. Ты посмотрела первый фильм и поняла: «Черт, плохой выбор!» Сегодня мы увидели плакат с рекламой продолжения, и ты тут же решила: «Больше я на это не пойду!» Получается, твое плохое решение привело тебя к хорошему. А из этого следует, что твое первое решение вовсе не было неправильным.

При этих словах лицо Сурьи светлеет, поэтому я продолжаю:

— Когда мы вспоминаем о своих плохих решениях и понимаем, что они не принесли нам никакой пользы, относимся к ним как к ошибкам. С течением времени они превращаются в опыт, входят в нашу плоть и кровь. А этот опыт, в конце концов, становится залогом наших правильных решений.

Сурья снова пожимает плечами и смеется:

— Думаю, я позаимствую это для моего доклада по Неру. Ты не против, Рахул?

— Нет, совсем не против. Хотел бы я понимать все это, когда был в твоем возрасте.

— Что именно? — быстро спрашивает Сурья.

— Что принимать решения и делать ошибки — это нормально… У меня была девушка. Ее звали Джамуна, и она была прекрасна. Но я так и не выбрал ее. Я не выбрал нас. Я не мог избавиться от мысли, что меня ждет что-то еще, что-то получше… Решение — это ведь еще и отречение, отказ от других альтернатив. Ну что уж тут… Такова жизнь. Иногда ты выигрываешь, а иногда…

Я многозначительно поднимаю брови, давая Сурье шанс закончить мою мысль.

— Проигрываешь? Выигрываешь в чем-то другом? — начинает гадать она.

— А иногда ты учишься, — с улыбкой заключаю я. — Иногда выигрываешь, а иногда учишься.

Мы уже в десяти минутах от университета, и я включаю радио. Из колонки начинает играть моя любимая станция, звучит песня «Тухи гам» — «Все имеет смысл».

Я снова вхожу в роль лучшего певца Дели и начинаю подпевать:

— Тухи-и-и гам, о-о-о, тухи-и-и гам… Давай, Сурья, подпевай!

Она покачивает головой в ритм, но губы остаются плотно сжатыми. Она открывает их лишь на миг, чтобы сказать:

— Нет, я стесняюсь…

— Ох, так ты еще и застенчивая! Когда ты это для себя решила?

— В смысле… решила? — удивляется она.

— Ну, в какой-то момент ты должна была решить, что будешь застенчивой. Или ты сразу после рождения всем сообщила: «Э-э-эй, вот она я! Меня зовут Сурья, и я рада быть очередным человеком на этой земле. Ах да, скажу сразу — я скромница!»

Сурья смеется.

— Я раньше тоже был застенчивым, — рассказываю я. — Ничего хорошего из этого не вышло. Мне было двенадцать, а по соседству жила красивая девочка. У нее были прелестные кудри, удивительные карие глаза и очаровательная улыбка. Ее звали Джулья, и я был по уши в нее влюблен.

— Видишь, какие у меня здоровые уши? А значит, я был о-о-очень влюблен! — улыбаюсь я. — У нас неподалеку каждое первое воскресенье месяца устраивали кинотеатр под открытым небом. Там, на желтом от сигаретного дыма полотне, показывали классику кинематографа. Вход был бесплатным, прийти мог любой желающий.

Я долго набирался смелости пригласить Джулью в кино, но все никак не получалось. Я знал, что Джулья с подружкой по пятницам помогали ее матери носить воду. А мы с друзьями неподалеку играли в футбол. И вот как-то в очередную пятницу я наконец решил пригласить ее на свидание.

Мы пинали жестянки, и я каждую минуту осматривался, чтобы не пропустить, когда они пройдут мимо с канистрами воды. «Не может быть, чтобы сегодня она не пришла!» — со страхом думал я.

И вот, наконец, я услышал девчачий смех. Тут же повернулся, увидел Джулью с подружкой и пропустил пас от другого мальчишки.

— Блин, Рахул, следи за игрой! — закричал он.

Я сказал друзьям, что мне нужно ненадолго отлучиться, и побежал от них к девочкам. Там я собрал всю свою храбрость в кулак, подошел к ним и спросил Джулью, пойдет ли она со мной в кино. Она сначала ничего не сказала, потом посмотрела на свою подружку, и они обе рассмеялись.

— Конечно, нет! — выпалила она, и они снова покатились со смеху.

Мои друзья к этому моменту уже успели подойти к нам. Я так нервничал, что не заметил их. Они подобрались ко мне со спины и начали смеяться.

Я в слезах убежал домой и несколько часов проплакал на кровати. Я никому об этом не рассказал и больше не заговаривал с Джульей, да и вообще перестал общаться с девочками. Боль засела слишком глубоко. И потом я очень долго отказывался, когда мои друзья пытались познакомить меня с какой-либо девушкой, отвечал: «Не могу. Я слишком… стесняюсь». Я сам сделал это с собой, это я решил быть застенчивым. Решение было моим щитом, который защищал меня от боли.

Сурья зачарованно смотрит на меня, будто чувствует, что в моей душе проснулись давно забытые эмоции.

— И как тебе удалось это побороть? — очень осторожно спрашивает она, словно боясь меня ранить.

— Сначала понял, что застенчивость выбрал для себя сам. А потом осознал, что это решение всегда будет мне мешать. Оно причинит мне такую же боль, как Джулья. Когда начинаешь понимать, делаешь маленькие шажки к себе, настоящему. Все вокруг меняется.

— Но… — начинает Сурья.

И тут я ее обрываю:

— И никаких «но». Кто хочет, ищет возможности. Кто не хочет, ищет отговорки. Как говорится, ничто не случается сразу. Большое путешествие начинается с одного маленького шага.

Под музыку мы приближаемся к нашей цели. В зеркало я вижу, как Сурья постукивает ногой в такт. К следующей песне она уже качает головой, и я могу поклясться, что слышу, как она тихонько подпевает. Ее губы смыкаются в ту же секунду, как только мы поворачиваем к университету. Я торможу перед красным зданием недалеко от главного входа. Затем поворачиваюсь к Сурье и вижу ее лицо. Оно сияет.

— Сколько с меня? — спрашивает она, и я с радостью отвечаю:

— Поездка бесплатна. Ты платишь только за впечатления.

— И все же?

— 150 рупий будет достаточно, — киваю я, и она протягивает мне купюры по 100 и 50 рупий. Я беру деньги и прячу их в карман.

Сурья высаживается и уже бежит к входной двери, когда я окликаю ее:

— Сурья, подожди!

Она оборачивается и возвращается ко мне. Я отклоняюсь назад, хватаю ее смартфон и возвращаю ей со словами:

— Не забывай.

Она со смехом хлопает меня по руке:

— И держи осанку!

Я нервно проворачиваю ключ в замке зажигания. Такого просто не может быть, только не сейчас! Мой Нанни еще никогда меня не подводил. А мне, в свою очередь, не хочется подводить профессора Деви, моего постоянного клиента. Я с самого утра с нетерпением ждал, когда мы с ним отправимся в очередную поездку и он расскажет мне о результатах своего нового исследования.

Наконец-то! Сначала мотор неуверенно тарахтит, но вскоре Нанни издает старый добрый рык…

Недавно прошел дождь, и теперь в лужах на асфальте отражается солнце. Индийцы любят дождь. Фермеры — те так вообще его боготворят: «нет дождя — нет и риса!» Дождь жизненно необходим сотням миллионов людей.

Мы с Нанни переезжаем лужу, и вода брызжет на тротуар, прямо на штаны проходящего мимо человека. Упс! Мужчина смотрит на свои ноги, достает платок и просто стирает брызги с ткани. На меня он даже не глядит.

Я часто замечаю эту простоту в жителях Дели. Про себя я называю ее геном пофигизма, если можно так выразиться. Благодаря этому гену люди не переживают о пустяках, а просто отмахиваются от них. Честно говоря, я не уверен, что такой ген существует, но ученым точно следует заняться его поисками. Факты говорят сами за себя: одни люди из любой мухи делают слона, а вот другие вообще не обращают внимания на мелочи и просто наслаждаются жизнью.

Конечно, этот мужчина мог бы зло на меня зыркнуть, выругаться в спину и потом еще долго сердиться. Но он просто смахнул воду и пошел по своим делам. Он промок. Точка. Как он отнесся к этому и что с этим сделал — исключительно его выбор.

Интересно, а есть ли у меня такой ген? Отношусь ли я к неприятностям так же легко, как этот пешеход? Хм… Сложно сказать, как бы я повел себя в такой ситуации.

Но ладно! Пора подумать и о более важных вещах.

В самом начале своей карьеры рикши как-то застрял в ужасной пробке.

Я находился тогда недалеко от вокзала и уже оттуда видел, что мост загружен транспортом.

«Ну, здорово…», — пронеслось у меня в голове.

Я сбросил скорость и поехал навстречу затору. Как только встал, сразу же заметил нескольких водителей, стоявших у своих автомобилей прямо на дороге. Кто-то из них вел беседу, кто-то разговаривал по телефону. Я вышел из тук-тука и подошел к мужчине, который стоял, облокотившись на свою ма шину.

— Привет, а что случилось? — спросил я.

Мужчина зевнул:

— Какая-то серьезная авария… Кажется, три или четыре машины столкнулись. Улица перекрыта, весь мост встал.

Тут он вынул пачку сигарет из кармана и протянул мне.

— Нет, спасибо, — вежливо отказался я и мед ленно побрел по мосту.

Я притормозил рядом с пожилым господином около шестидесяти, поздоровался с ним легким кивком головы и посмотрел на Джамну, протекавшую под мостом.

Какое-то время мы с ним молча смотрели на воду.

Тогда я еще не переносил тишины, поэтому поспешил ее нарушить:

— Дурацкая пробка. Бесит!

Старичок даже не отвел взгляда от воды. Он как будто размышлял над моими словами. Для меня это всегда знак, что меня по-настоящему слушают, а не просто хотят побыстрее отделаться банальным ответом.

Наконец он посмотрел на меня и негромко сказал:

— Парень, тебе станет лучше, если я скажу, что меня все это тоже раздражает?

«Это точно вопрос с подвохом», — подумал я.

— Думаю… думаю, вряд ли. Хотя, говорят, разделенная беда — уже не беда, а? — неуверенно ответил я.

— Если ты поделишься со мной своим горем, я приму его часть на себя, просто тебя выслушав. Но пробка? Умоляю, парень…

Он посмотрел на реку. Его голос напоминал мне голос отца. Такой же спокойный, уверенный и немного снисходительный.

— Да, но пробка… — начал было я.

— Парень, я тут наслаждаюсь видом, а ты все бубнишь про пробку, — перебил он.

Я отвернулся к реке. Не глядя на меня, старичок продолжал:

— Жаловаться — все равно что сидеть в кресле-качалке, парень. Ты качаешься вперед-назад, вперед-назад, но все равно стоишь на месте.

Через пару секунд я рассмеялся. И, если меня не подвело зрение, на лице старика я тоже заметил легкую улыбку.

— Я не так хорошо знаком с качалками, — ухмыльнулся я.

— Не зарывайся, молодой человек, — погрозил старичок. — Из любой ситуации всегда есть три выхода.

— Это какие же?

— Принять ситуацию такой, какая она есть. Изменить ее или свое к ней отношение. Или отпустить ее. А нытье не приносит никакой пользы, — ответил он.

— Принять, изменить или отпустить, — тихо пробормотал я себе под нос.

— Я в своей жизни слишком часто слышал жалобы: слишком жарко, слишком холодно, меня не уважают, печенье упало в молоко, аккумулятор сдох, дурацкая пробка… — с болезненной гримасой продолжил старичок.

Его выражения лица я не понял, но при этих словах тут же подумал о своих друзьях и знакомых… и о себе тоже.

А он продолжил:

— Видишь, повернись — пробка все еще никуда не делась. И тут у нас три варианта: принять, изменить или отпустить. Покинуть ее мы не можем. Ну, разве что прыгнуть в реку и переплыть на другой берег, — с улыбкой предложил он.

— Нет уж, обойдусь без этого, — усмехнулся я в ответ.

— Что ж, в таком случае нам остается только принять ситуацию такой, какая она есть, и изменить свое к ней отношение.

Я посмотрел на него с благодарностью. Все звучало так просто… и, возможно, так оно и было на самом деле. Может быть, жизнь действительно исключительно простая штука, а сложной делаем ее сами.

Мы с отцом во многом не сходились во взглядах. Я мог бы просто принять наши различия, изменить свое отношение к нему или просто отпустить ситуацию. Помню, как много и часто я ругал свою первую работу в ресторане. А стоило бы просто принять ее или попробовать что-то изменить: сказать управляющему, что именно меня не устраивало, уволиться…

— Нанни, — я пожал старичку руку и пошел к своему тук-туку. Прежде чем забраться в салон, я обернулся и поймал его взгляд, а он лишь улыбнулся в ответ.

Принять, изменить, отпустить… Размышляя о том случае, я беру в руки открытку, которая хранится под лобовым стеклом — горный хребет в Непале в лучах закатного солнца. Я вспоминаю о своей мечте отправиться туда в путешествие, совсем как мой дедушка.

Непал — это как раз та ситуация, которую следует изменить. В одиночку я туда точно не доберусь. Чтобы исполнить эту мечту, мне придется что-то придумать.

Из-за всех этих мыслей я и не замечаю, как подъезжаю к университету. Профессор Деви стоит на тротуаре и улыбается мне. Я уже собираюсь извиниться за опоздание, но тут он мне подмигивает:

— Без паники, Рахул, вы не опоздали. Это я пришел рано. Заседание, впрочем, было ужасно скучным, поэтому я с него улизнул.

Он радостно забирается на заднее сиденье, закидывает ногу на ногу и вытаскивает из кожаного портфеля трубку и табак.

— Сегодня я, к сожалению, не смогу рассказать тебе про результаты нашего нового исследования, Рахул, — с улыбкой извиняется он. — Надо подготовиться к следующей лекции.

Мне слегка досадно, но я этого не показываю. «Тогда буду ждать нашего следующего путешествия», — решаю я про себя.

Как и всегда, я переключаю гирлянду на красный свет, на что профессор Деви одобрительно кивает, не отрываясь от своих записей.

На следующем светофоре собирается небольшая пробка. От дыма из трубки профессора пахнет гвоздикой.

Я не люблю табачный дым, но этот аромат мне нравится. Он всегда напоминает мне о профессоре.

— Сэр… — слышу я вдруг тихий детский голосок. — Сэр, пожалуйста…

Я смотрю налево и вижу маленькую девочку. Малышке, наверное, около шести-семи лет, у нее черные спутанные кудряшки. На ней надета рваная грязная футболка. Девчушка смотрит на меня огромными миндалевидными глазами.

— Сэр, пожалуйста… — снова говорит она и жестом дает понять, что хочет пить.

После дождя город накрыл настоящий зной. Внезапно я понимаю, что и у меня во рту сухо, как в пустыне.

— Сэр, пить хочется… — говорит девочка, и от вида ссадины на ее губе горло у меня сжимается еще больше.

— Да, сейчас… — выдавливаю я и слепо шарю в поисках бутылки с водой, которая обычно лежит в бардачке. Я уже собираюсь отдать ее девочке, как замечаю, что она наполовину пуста… Или же наполовину полна. Что ж, идеальный пример для оптимистов и пессимистов.

Я бы назвал себя оптимистом — не потому, что для меня бутылка с водой всегда наполовину полная. Просто в моей жизни было много моментов, о которых я вспоминаю с улыбкой. В конце концов, оптимист живет столько же, сколько и пессимист. Только удовольствия от этого получает гораздо больше.

Мне стыдно отдавать девочке эту помятую бутылку. Нет! Я так не могу. То есть… Я отсюда совсем недавно пил… Нет, так тоже не пойдет. Я еще раз проверяю бардачок — там пусто. Шарю в другом ящичке — тоже ничего.

— Профессор Деви, сзади нет воды, случайно? — в панике спрашиваю я.

Он смотрит направо-налево, оборачивается и осматривает маленький багажник, но и там ничего, ни одной полной бутылки.

Я виновато смотрю на девочку. Ее огромные глаза не отрываются от моей наполовину полной или наполовину пустой… Да неважно, она просто не сводит взгляда с этой несчастной бутылки. Я медленно протягиваю ее и вижу, как на детском личике расцветает сияю щая улыбка. И хотя мне стыдно, я не могу не ответить ей тем же.

В тот самый момент, когда я вижу ее радость, все мои ничтожные, стыдливые мысли улетучиваются.

Девочка прижимает бутылку к груди и дарит мне еще одну, самую прекрасную улыбку. По крайней мере, мне она кажется именно такой. Девочка громко кричит: «Нанни-и-и!» и убегает обратно на тротуар.

Там стоят несколько ребятишек — видимо, ее друзья. Она приближается к ним и делает большой глоток из бутылки. Потом передает детям и те по очереди пьют.

Оторвав от них взгляд, прямо перед собой я вижу хмурого сотрудника дорожной полиции, который нетерпеливо показывает, что мне пора трогаться с места. Я жму на газ.

— Какая милая! — говорит профессор Деви, когда мы отправляемся в путь.

О да, еще какая! Но очарование — не единственное, что мне подарила эта девочка. Полупустая или наполовину полная бутылка натолкнула меня на мысль об оптимистах и пессимистах и вызвала стыд. А девчушка? Она об этом даже не задумалась. Ее ничего не смутило. Девочке было важно лишь одно.

— Благодарность, — срывается у меня с губ.

— Ты о чем? — спрашивает профессор Деви, наклоняясь ко мне.

— Благодарность, — повторяю я. — Эта девочка только что открыла мне глаза на нечто прекрасное, профессор Деви. Видите ли, мы часто думаем о счастье, судьбе, оптимизме, пессимизме и так далее. Но ведь важнейшее чувство из всех — благодарность.

— Я с тобой согласен, но… — начинает профессор, и я тут же вспоминаю слова своего старого учителя истории, господина Сингавантама. Он говорил: все, что идет после «но», уже неважно.

Впрочем, профессор со мной согласился, так что я решаю его не перебивать.

— Я с тобой согласен, но все не так просто, как кажется на первый взгляд. Когда человеку хорошо и у него в жизни все в порядке, он, разумеется, будет благодарным — он посмеивается. — Только не спрашивай меня теперь, есть ли этому научные доказательства.

— Но это ведь самое главное, — возражаю я. — Счастье не делает нас благодарными, но благодарность приносит счастье.

— Счастье не делает нас благодарными, но благодарность приносит счастье… — тихо повторяет профессор мои слова. Он вынимает трубку изо рта, внимательно смотрит на меня и говорит:

— Ездить с вами — одно удовольствие, Рахул. Истинное удовольствие.

Приятный ветерок обдувает мое лицо, пока Нанни катится по дороге. Мы на пути от Ворот Индии[10] к Храму Лотоса[11]. Мы — это я и очаровательная пожилая пара, которая теснится на заднем сиденье. У дамы к тому же в руках трость, и в кабину она входила очень осторожно. Но настроение обоих это ничуть не портит. Они с любопытством оглядываются по сторонам, указывают друг другу на что-то на улице и оживленно беседуют на незнакомом мне языке.

«Возможно, французы или португальцы», — думаю я. Кем бы они ни были, я не понимаю ни слова, но суть разговора улавливаю. Мы не можем не говорить. Наши глаза, тело, все, что в нас есть, постоянно находится в контакте с окружающим миром. Вопрос только в том, стремятся ли окружающие считывать эти знаки.

Для меня любой язык — это музыкальное произведение. Каждая песня по-своему красива, будь она быстрая или медленная, радостная или грустная, в каждой есть свой понятный мотив. В любом языке эта гармония тоже присутствует. И хотя я не понимаю, о чем говорят мои пассажиры, я вижу, что им хорошо в Нанни. А это для меня главное.

Так как я не могу спросить, какой у них любимый цвет, то выбираю оранжевый. Смена освещения вызывает у них восторженное «О-о-о!».

Меня самого порой забавляет, как чутко мы, люди, реагируем на цвета, и как легко они делают нас счастливыми…

— БИ-И-ИП!

Громкий звук вырывает меня из собственных мыслей, я испуганно дергаюсь. Только через пару мгновений понимаю, что светофор, на котором мы остановились, переключился на зеленый, и машина передо мной уже уехала вперед. Она всего в паре метров от нас, значит, светофор загорелся лишь две-три секунды назад.

— БИ-И-ИП! — снова раздается сзади.

Я, конечно, лучший певец в Дели, но вот гонщиком «Формулы-1» не был никогда. Хотя мой Нанни, несмотря на свои жалкие 52 лошадиные силы, не раз оставлял другие тук-туки далеко позади.

— У меня нет времени! — зло орет водитель старенького джипа, объезжая меня.

— Временем нельзя обладать! Это оно нами владеет, — кричу я в ответ.

Его удивленное лицо — последнее, что я вижу, и мы наконец трогаемся с места.

— Нет времени, нет времени…

Как часто я слышал это от своих друзей, знакомых и членов семьи. И каждый из них получал в ответ ту же фразу, которую я успел бросить водителю джипа.

Это ведь правда. Если я занимаюсь чем-то важным, то уделяю этому столько времени, сколько потребуется. Кто-то тратит время на пение, кто-то без спешки ухаживает за усами. Одни рисуют восхитительные картины, другие внимательно выслушивают друга, попавшего в беду. Мы сами выбираем, ради чего жертвовать своим временем.

Мы все постоянно чем-то заняты. Из «людей разумных» превратились в «людей действующих». Но нам вовсе не обязательно постоянно чем-то себя занимать — мы можем просто наслаждаться жизнью. А ведь «люди действующие» в вечной спешке никак не могут понять, почему они постоянно куда-то опаздывают, устают и грустят…

Внезапно я чувствую, что сзади что-то не так. Тон беседы моих пассажиров изменился, и тут они начинают озабоченно копаться в сумках. Мужчина выглядит встревоженным, и только сейчас замечаю, как много морщин бороздит его приятное лицо. Должно быть, он гораздо старше, чем мне показалось на первый взгляд.

В конце концов, он наклоняется вперед и пытается сказать мне что-то на ломаном английском.

— Другое… — с запинкой произносит он. — Отель!

Я внимательно смотрю на него в зеркало заднего вида, пытаясь понять, что ему нужно. Подсказать отель?

Мужчина, кажется, чувствует мое замешательство.

— Не Храм Лотоса… Пожалуйста… Наш отель.

Он запускает руку в карман и вытаскивает помятую визитку, на которой написано «Империал Палас».

Вот оно что, им нужно в отель! Все понятно. Я с улыбкой киваю и сворачиваю на следующем перекрестке.

Мужчина все еще немного волнуется, но жена нежно берет его за руку и что-то успокаивающе говорит. Вскоре он расслабляется, и они продолжают наслаждаться поездкой в Нанни.

Вот уж по-настоящему прекрасный день! Небо над Дели часто облачное, от смога или тяжелых облаков, но сегодня оно ярко-голубое. Мне жутко нравится эта пожилая пара, и я радуюсь, что они хорошо проводят время в моем родном городе, который дает им абсолютно новые впечатления.

«Они прекрасно выглядят, — думаю я. — Если они из Европы, наверняка проделали немалый путь на самолете, несмотря на возраст и проблемы со здоровьем…»

Мы приближаемся к подъездной дорожке, ведущей к представительному зданию, окна которого украшают ярко-желтые шторы. Я включаю поворотник и радуюсь, что мои пассажиры поселились в таком чудесном месте, а я — получил возможность здесь побывать.

Мужчина помогает жене высадиться и делает знак, что они скоро вернутся. Дважды мне повторять не нужно.

На входе он коротко переговаривается со швейцаром, тот понимающе кивает и оборачивается ко мне:

— Наш гость потерял бумажник. Он предполагает, что оставил его в номере, и просит вас немного подождать.

Ох, какая досада. Мне искренне жаль дружелюбного господина. Я понимающе смотрю на него и киваю в знак согласия. Швейцар и я смотрим на пожилую пару, пока они медленно поднимаются по ступенькам.

Швейцар предлагает мне стакан воды, на что я с благодарностью соглашаюсь.

— Это совершенно удивительные гости, — говорит он, наливая мне воды, пока я с тихим восторгом рассматриваю его форму. — Им уже за восемьдесят, и они впервые в Индии. У дамы проблемы со здоровьем, но они оба всегда улыбаются и делают комплименты всем подряд.

— Я это тоже заметил, очень активные и приятные, — соглашаюсь я.

— Ага, живее многих, — посмеивается швейцар. — Сюда приезжает так много молодых и здоровых людей… И многие из них по-настоящему успешны: адвокаты, врачи, предприниматели, инженеры и IT-специалисты. Но знаете, кого я вижу перед собой, когда они заселяются?

— Я бы сказал, адвокатов, врачей, предпринимателей, инженеров и IT-специалистов, но, думаю, ваш ответ не так прост, — шучу я.

Швейцар отвечает мне смехом.

— Но вы правы, именно адвокатов, врачей, предпринимателей, инженеров и IT-специалистов! Совершенно верно! Они бы с легкостью выиграли вопрос на десять тысяч рупий в «Кто хочет стать миллионером», — улыбается он. — Но знаете, что еще я вижу, глядя на них? Пустые лица. Этим людям всего по двадцать пять, а они уже мертвы.

— Мертвы? — немного испуганно повторяю я.

— Да. Они умерли в двадцать пять, а в девяносто их похоронят.

Ух, вот это фразочка! Я всегда считал, что в жизни нужно попробовать как можно больше всего, превращать каждое мгновение в особенное событие. Во всяком случае, я сам стараюсь жить именно так. Но история швейцара выбивает у меня почву из-под ног.

Я сглатываю и вспоминаю свой разговор с Гибу. Так все и начинается — если мы не наслаждаемся настоящим, то рано или поздно становимся ходячими мертвецами на автопилоте.

Я думаю о Непале. В одиночку я никогда не попаду в этот пейзаж с открытки в моем Нанни…

Швейцару, кажется, нравится наш разговор. Он наклоняется к открытому окну.

— Я хотел бы задать вам вопрос.

— Да? — мне уже любопытно.

— Где, по-вашему, самое роскошное место в мире?

Он выжидающе смотрит мне в глаза. Закусив губу, я напряженно размышляю. В голову ничего так сразу не приходит. Ситуация непривычная — обычно это я озадачиваю своих пассажиров вопросами.

— Дубай! Нет, возможно, в России… Или какой-нибудь город в США? — собрав мысли в кучу, выдаю я варианты.

Поняв, что на большее я не способен, швейцар довольно ухмыляется:

— Это кладбище. Там лежат погребенными миллионы, если не миллиарды мечтаний. Под землей лежат идеи, видения, планы, желания, цели. Бесчисленное множество людей забирают эти богатства с собой в могилу. Их так много, а в жизни так мало времени, чтобы исполнить все. Только вот всем этим людям было невдомек, что важна не продолжительность жизни, а ее целостность…

— Умение воспринимать настоящее как дар, — вставляю я.

— Именно! Красиво сказано, — одобряет швейцар. — Не стремитесь жить как можно дольше. Проживайте отведенные вам годы по-настоящему.

— Многим удается и то и другое, — улыбаюсь я. — Например, паре, которую я сюда привез.

— Точно! — смеется швейцар.

В этот момент пожилой господин выходит из дверей и устремляется к нам. Еще издалека он с облегчением машет нам найденным бумажником.

Приблизившись, он просит швейцара спросить меня, во сколько обошлась поездка. Тот переводит мой ответ: проезд бесплатный, вы платите только за впечатления от нее. Мужчина смеется, одобрительно хлопает меня по плечу и протягивает тысячу рупий. Сначала мне кажется, что он ошибся. Я пытаюсь вернуть ему купюру, но он возвращает ее, прикладывает ладони к груди и легко мне кланяется. Я смущенно отвечаю ему тем же, и мы благодарим друг друга в традиционной индийской манере.

Ты что, права в лотерею выиграл? — кричу я водителю автобуса.

Тот в ответ лишь качает головой, что заводит меня еще больше.

— И нечего тут башкой трясти! Давай! Езжай уже! — ору я ему вслед, пока он не заворачивает за угол.

Он только что специально меня подрезал!

В полном раздрае я останавливаюсь на светофоре и оглядываюсь. Справа — оптика со стеклянной витриной. Только через пару секунд я понимаю, что смотрю прямо на свое отражение. В такие моменты человек выглядит совсем не крутым, а таким, какой он есть на самом деле, без привычной маски. Из витрины на меня глядит расстроенное, даже бледное лицо, хотя при моей смуглой коже так выглядеть непросто.

Я с усилием расслабляю брови и примеряю на себя дружелюбное выражение. Поднимаю голову и выпрямляю плечи, вспоминаю о Сурье и действительно начинаю чувствовать себя лучше.

На обочине стоит молодая девушка и активно подзывает меня взмахами руки. Я перестраиваюсь в левую полосу и сбрасываю скорость, подъезжая к ней. Она все еще машет мне, хотя я уже в паре метров от нее. Если бы тот водитель автобуса сейчас проезжал рядом, ее рука оказалась бы в серьезной опасности!

Девушка выглядит очень по-современному: светлые джинсы, серые кроссовки, черный топ, челка, как у пони, очки на голове и элегантная сумочка. Она садится в тук-тук, распространяя по кабине фруктовый аромат духов. Запах вызывает у меня улыбку. Обычно в этом районе пахнет только горелым мусором.

Хотя улыбаюсь я заразительно, на мою пассажирку это не действует.

— На площадь Дживар, пожалуйста, — говорит она, хмуро взглянув на меня. Выражение ее лица не враждебное — скорее напряженное и недовольное. Оно появляется и у меня, когда перед сном я прокручиваю в голове прошедший день и досадую, что не использовал его по полной.

— С удовольствием, мадам! — говорю я своим самым радостным тоном и трогаюсь с места.

Когда мы выезжаем на главную улицу, она лезет в сумочку, достает телефон и делает селфи. В зеркало заднего вида я вижу, как она растягивает губы в красивой (и крайне фальшивой) улыбке и делает пару снимков. Через секунду ее лицо снова становится каменным, и она начинает стирать неудачные кадры. Понравившееся фото она обрабатывает настолько тщательно, что заканчивает, только когда мы минуем жилой сектор.

— Ну как? Хорошо получилось? — немного неуклюже интересуюсь я.

— Ну да… Пойдет, — бормочет девушка. Неудивительно, с селфи всегда так.

Она рассматривает свое фото, крутя телефон то так, то сяк, и ее голова вертится вслед за ним. Потом всматривается в него так пристально, что ее очки почти касаются экрана.

— Хм… Все-таки этот прыщик меня бесит… — бормочет она себе под нос и трогает прыщ на лице кончиком пальца, будто от этого он тут же исчезнет.

— Угу… Охотно верю, — отзываюсь я, вкладывая в голос максимальный градус сочувствия.

— Такие слова не доведут тебя до Болливуда, — со смехом говорит она.

— Меня, кстати, зовут Рахул, — быстро меняю тему я.

— Джоли, приятно познакомиться, — отвечает она и высовывает руку с телефоном из Нанни, фотографируя дорогу.

— Знаешь, что мне в тебе сразу понравилось, Джоли? — спрашиваю я, глядя в зеркало заднего вида.

— И что же? — быстро интересуется она, заканчивает снимать, тут же с поразительной скоростью обрабатывает ролик и выкладывает его в социальные сети.

— 99 % тебя без прыща, — говорю я и не утруждаюсь объяснениями.

В зеркало я вижу, как она поднимает глаза и смотрит на меня в отражении.

— А что… что ты имеешь в виду?

— То, что сказал, — улыбаюсь я.

Моя улыбка на этот раз действует, и уголки ее губ неуверенно поднимаются.

У нее вырывается вопросительное «спасибо?» — значит, она все-таки не поняла истинного смысла моих слов.

— Смотри, Джоли. Мы так часто в жизни смотрим на то, что нам не нравится. Тебя расстраивает твой прыщик, но ведь на твоем теле полно мест без угрей. На них ты, правда, не смотришь, а прожигаешь взглядом только этот несчастный прыщик, — объясняю я. — Вообще-то, ты должна быть ему благодарна.

Джоли смеется и рассматривает в зеркало свой прыщ морща нос.

— Это еще с чего вдруг?

— Ну, видишь ли… Он просто пытается тебе сказать: следи за тем, что ешь, не волнуйся по пустякам. Даже маленький прыщик может стать большим знаком. Но я тебя понимаю. Я сегодня утром тоже сердился на свои морщины вокруг глаз.

— Но они милые, — возражает она. — Они значат, что ты много улыбаешься. Это морщины настоящего оптимиста!

Мы едем по главной улице, когда с нами равняется большой красный туристический автобус. На корпусе над лобовым стеклом большими буквами написано КАЛЬКУТТА.

Когда я вижу или слышу что-то об этом городе, мне на ум сразу приходит одно имя — мать Тереза. Будучи монахиней, она посвятила жизнь беднякам из трущоб Калькутты и десятилетиями жила среди них, пока не умерла в 1997 году.

— Энергия всегда следует за вниманием, Джоли, — говорю я, подозревая, что эта фраза вызовет у нее недоумение.

И точно.

— В каком смысле, Рахул?

— В самом прямом, — киваю я. — Я точно не могу объяснить, что такое энергия. Но она всегда оказывается там, куда ты направляешь внимание. Поэтому важно концентрироваться не только на прыщиках, но и на том, что ты любишь. Как мать Тереза в Калькутте…

— Мать Тереза? — удивленно повторяет она.

— Да. Она однажды сказала очень мудрую фразу. Я точно не вспомню, но она звучала как-то так: «Я бы никогда не пошла на антивоенную демонстрацию, но на мирную — в любое время».

По глазам Джоли я вижу, что в целом она меня понимает, но пара вопросов у нее все еще осталась.

Поэтому я продолжаю:

— Для многих антивоенная и мирная демонстрации — одно и то же. Но не для матери Терезы. Она знала, что энергия следует за вниманием. На антивоенных демонстрациях в центре внимания — война. А на мирных — мир.

— То есть мне лучше сходить на демонстрацию за чистую кожу, а не на пикет против прыщей? — радостно восклицает Джоли, и мы смеемся.

Все еще смеясь, я тянусь к кнопке под рулем, и в одно мгновение салон Нанни освещается нежным зеленым цветом.

— Можешь сделать пару селфи с зеленым прыщиком. Таких фоток точно ни у кого нет.

Я включаю радио, слышу монотонный голос новостного репортера и быстро переключаю станцию. Раньше я всегда слушал новости, пока не заметил, что мои пассажиры с каждым сообщением о военных действиях или терактах, обмелении нашего моря или людской ненависти все больше закрываются в себе. Такого я не хочу, поэтому в Нанни играет только музыка.

Джоли, снимая видео на повороте, говорит:

— Круто, здесь живут такие классные люди! Я раньше никогда в этом районе не бывала.

— Я это тоже заметил! И кстати, мы с тобой только что об этом говорили.

— Да ладно, Рахул, что может быть общего у матери Терезы, прыща и крутых людей?

Сам того не ведая, я навел Джоли на правильную мысль.

— Подумай о своей сумке.

Ее лицо приобретает недоуменное выражение.

— Подумай о сумке, — повторяю я.

Джоли рассматривает свою бежевую сумку с золотыми вставками.

— Вспомни момент, когда решила ее купить. Потом вышла с ней на улицу… И что ты увидела?

— Девушек с такими же сумками, — мгновенно отвечает Джоли. — Просто безумие, они были на каждом углу.

— А до этого они там тоже были?

— Да…

— И до покупки ты их тоже видела? — подсказываю я.

— Нет, — кратко отвечает она.

— В жизни все точно так же. Она сама указывает нам на вещи, которые стоят внимания. Жизнь показывает тебе сумку, которая тебе нравится, машину, что ты хочешь купить, а еще классных людей…

— А иногда — стоп-знаки! — громко восклицает Джоли.

Я даю по тормозам, и мы в последнюю секунду останавливаемся перед этим самым стоп-знаком. Телефон Джоли падает на пол. Она поднимает его и вытирает дисплей о джинсы.

— Прости, пожалуйста, — тихо говорю я.

— Ничего страшного, — кивает она, рассматривая экран.

— И почему только эти девчонки получают так много лайков под своими фотками?! Чем они лучше моих? — тихо ворчит она.

Мы сворачиваем налево, в небольшой переулок, где стоят прилавки с одеждой. Продавцы окликают проезжающих мимо рикш — на этом отрезке пути ехать можно только с черепашьей скоростью.

— Эй, красавица! Будь счастлива! — кричит один из продавцов, размахивая белой футболкой, на которой яркими буквами напечатана эта же фраза.

Я сворачиваю и еду дальше.

— Будь счастлива… Да… Каждый из нас может быть по-настоящему счастливым, — философствую я себе под нос.

Джоли отвечает мне согласным кивком.

— И никто не хочет быть несчастным. Есть две вещи, которые точно делают нас такими, — я бросаю взгляд в зеркало. — И ты, кажется, только что описала обе.

Джоли смотрит на меня с немым вопросом.

— Сравнения и ожидания лишают нас счастья, — объясняю я. — Сравнивая себя с другими и ожидая чего-то от окружающих, ты всегда будешь несчастна.

— С чего ты это взял?

— Ты смотришь фотографии девушек в социальных сетях и сравниваешь себя с ними. У них ты видишь идеальность, а у себя — зеленый прыщик, — улыбаюсь я. — И ты постоянно ждешь чего-то… Лайков, признания от людей, которых ты почти не знаешь. А вот что было по-настоящему неожиданно, так это реакция водителей на наше торможение у того знака. Видела, как они все подняли свои большие пальцы?

Джоли усмехается, но уже через несколько секунд снова опускает взгляд на экран смартфона.

Я многозначительно кашляю. Она поднимает голову и выглядит при этом так, будто я застиг ее врасплох.

— Я… Я всего лишь смотрю, как это делают другие, — запинается она.

— Но при этом видишь только то, чего у тебя нет. Идеальная стрижка, отпуск, парень… И спрашиваешь, почему всего этого у тебя нет.

— Да, но люди же должны к чему-то стремиться?! — нетерпеливо возражает она.

— Верно, — соглашаюсь я. — Если ты ищешь в других вдохновение, все в порядке. Но если начинаешь в себе сомневаться и перестаешь себя ценить, становишься несчастной. Это происходит, когда перестаешь считать себя красивой, а видишь лишь прекрасную стрижку другой девушки. Когда не гордишься собой, потому что не можешь позволить себе шикарный отпуск. Когда не чувствуешь себя любимой, просто потому что у тебя нет партнера…

— Хм-м-м…

Это выражение мне знакомо. Какое-то время она смотрит в окно, а потом ловит мой взгляд в зеркале.

— Сравнения и ожидания делают нас несчастными. Ладно! Но если бы я ничего не ждала от других, могла в одиночестве жить на Марсе.

В ее голосе слышится плохо скрываемая брезгливость.

— Знаешь, Джоли, мой дедушка всегда говорил: «Не теряй надежды, но ничего не жди. И тогда вместо разочарований ты познаешь чудеса». Когда ты села ко мне, я надеялся, что окажешься симпатичной… Но я этого не ждал. Я надеялся, что мы хорошо пообщаемся… Но я не ждал этого.

— И стоп-знака ты тоже никак не ожидал! — поддразнивает она с улыбкой.

Я не могу удержаться и смеюсь в ответ — каким-то образом Джоли умудряется раз за разом перехватывать у меня преимущество. В зеркало заднего вида я вижу, что она все еще улыбается. До этого момента я не замечал, какие у нее красивые и ровные зубы. Мы проезжаем мимо рекламы табака, на плакате — известный, элегантный актер выходит из спортивного автомобиля, держа в руке сигарету. Внизу мелким, но четким шрифтом значится: «Правительство Индии предупреждает: курение вызывает зависимость».

Я перевожу взгляд с плаката на дорогу, включаю левый поворотник и тихо бормочу:

— Ожидания тоже вызывают зависимость.

— Слишком пафосно, тебе не кажется?

— Вовсе нет. Ожидания действительно делают нас зависимыми, Джоли. Пока мы ждем чего-то от человека, мы полностью зависим от него и его действий. Протяни-ка палец.

Джоли пару секунд оценивает меня недоверчивым взглядом, но все же протягивает указательный палец со словами:

— Вот… Только, пожалуйста, следи за дорогой.

— Конечно! — уверяю я и хватаю ее за палец левой рукой, не сводя глаз с улицы.

— Представь, о ты ждешь от меня лайк, но его все нет и нет…

С этими словами я коротко, но сильно тяну ее за палец.

— Представь, ждешь от меня признания в любви, а его нет.

Я тяну ее за палец сильнее, так что она чуть сдвигается вперед.

— Представь, ты ждешь, когда я сделаю тебя счастливой… А мне просто не до того.

Я тяну ее за палец в последний раз, и она с изумленным смехом отнимает у меня руку.

— Тебе смешно, но ведь все так и есть, — отмечаю я. — Когда ты ждешь чего-то от других, становишься их марионеткой. Они держат тебя в руках. Возможно, звучит слишком драматично, но, в конце концов, тебе решать, хорошо это или плохо.

Джоли трясет рукой и снова смотрит на оживленную улицу. Она просто глядит в окно — не снимает видео, не копается в телефоне. Кажется, будто она хочет сохранить этот момент своей жизни только для себя. До площади Дживар остается пять километров. Я улыбаюсь и наслаждаюсь тишиной.

Не отдавая себе отчета, почти автоматически Джоли снова берет телефон в руки и так же механически открывает приложение для загрузки фото. В следующий миг она хмурится.

— Что случилось? — спрашиваю я. — Что ты там увидела?

— «Будь я тобой, не стала бы выкладывать фотки в купальнике, не набрав перед этим хотя бы десять килограммов!!!», — это пишет мне под фоткой какая-то Сара06. Что за гадость! Кем она себя возомнила?! — почти кричит Джоли и с ненавистью швыряет телефон на сиденье.

На мой взгляд, у Джоли потрясающе женственная фигура. Очень естественная и красивая.

Я жду, пока она немного расслабится. Как уже говорил ранее, убежден, не стоит пытаться отвлечь других от неприятных переживаний. Даже худший опыт действует нам на руку и учит нас.

Мы сворачиваем к площади Дживар, и я уже сбрасываю скорость, когда Джоли спрашивает:

— Сколько за поездку?

— Поездка бесплатна. Ты платишь только за впечатления. Семьдесят две рупии, если точнее, — отвечаю я, останавливаюсь и оборачиваюсь к Джоли.

Она вытаскивает из сумочки восемьдесят рупий и протягивает их мне со словами:

— Сдачу оставь себе, дорогой.

Перед выходом она надевает солнечные очки. Полуденное солнце и правда слепит.

— Нанни, — тихо говорит она и через пару минут растворяется в толпе.

Я смотрю на стаканчик с чаем, который стоит на приборной панели Нанни. От темно-коричневого напитка с плавающими чаинками поднимается парок. Слишком горячо, чтобы пить, пусть еще немного постоит.

По поверхности напитка то и дело пробегают короткие волны и расходятся от центра стакана к его краям.

«Бу-у-ум…»

И снова волна.

«Бу-у-ум… бу-у-ум… бу-у-ум». Мой чай будто пляшет — так сильно грохочет музыка из «Танцующего монаха», крупнейшего ночного клуба во всем Нью-Дели.

Я стою рядом с огромным зданием, в котором сейчас бешено танцуют не меньше пятисот молодых людей. В начале 2000-х старую велосипедную фабрику реконструировали под современный клуб, и каждую пятницу здесь проводят дискотеки с электронной музыкой под девизом «Болливуд — вчерашний день» — своего рода протест против романтической болливудской классики. Теперь молодые индийцы растут с Интернетом, все больше слушают американскую и европейскую музыку и стесняются традиционных индийских мотивов.

Я беру стаканчик в руки, присматриваюсь к нему, на всякий случай еще раз дую на содержимое и делаю глоток.

Высадившись из своего тук-тука, здороваюсь с водителями, которые стоят передо мной в очереди. По моим подсчетам, у клуба дежурят около трехсот рикш в ожидании, когда подвыпившие молодые люди начнут разъезжаться по домам. Через равные промежутки времени от здания отъезжает очередной тук-тук. Со стороны кажется, будто по улице ползет длинная змея.

До тех пор, пока мы с Нанни доберемся до головы этой змеи, пройдет еще немало времени, и десятки рикш уедут от клуба с пассажирами.

Я прохожу несколько метров до переулка и одним глотком опустошаю стаканчик. Сминаю его и уже хочу выбросить на тротуар, но передумываю и оставляю в руке.

«Клац».

Глухой металлический звук привлекает мое внимание. Я осматриваюсь, но не могу понять, откуда он доносится. Крепче сжимаю кулак, так что стаканчик полностью скрывается у меня в ладони. Слишком уж много в последнее время было новостей о нападении на рикш. Бывает, этим промышляют наркоманы, иногда — преступные группировки, которые хотят завладеть бизнесом.

«Клац… клац…» и снова «клац», но теперь я хотя бы понимаю, откуда доносится этот звук. Осторожно прохожу дальше в переулок, все еще сжимая кулаки. Наверное, было бы разумнее просто вернуться к своему Нанни, но я слишком любопытен.

«Клац!» — очередной, неожиданно громкий звук заставляет меня дернуться, но я не останавливаюсь.

Заглядываю за угол и вижу молодого парня, который возится у припаркованного автомобиля. У него в руках ключ, который он пытается вставить в замок. Тот соскальзывает и чертит по двери — «клац».

Разжимаю кулаки и подхожу ближе.

— Все в порядке? — осторожно зову я.

Парень оборачивается ко мне. У него ухоженная борода и очень маленькие глаза. Возможно, они только кажутся такими — судя по усталому взгляду и тому, как парнишку шатает, он явно очень пьян.

— Конечно, в порядке! — ревет он в ответ и смотрит на меня так мрачно, как будто именно я виноват в том, что он не может попасть ключом в замок с двадцать восьмой попытки.

— Я просто спросил… — говорю я. — Я могу чем-то помочь?

Враждебность в его взгляде неожиданно сменяется удивлением.

— Почему-то ключ к замку не подходит…

Я делаю пару шагов ему навстречу, протягиваю руку и киваю на ключ. Парень неуверенно отставляет левую ногу в сторону и наконец-то обретает равновесие. Он внимательно смотрит мне в глаза. Ну ладно, старается посмотреть — правый глаз все норовит съехать куда-то в сторону. После минуты молчаливых гляделок (точно не знаю, о чем он думал в этот момент и думал ли вообще) он протягивает мне ключ от машины.

Я без проблем вставляю его в замок, проворачиваю, и тут меня обдает запахом алкоголя, от которого почти физически неприятно. Не раздумывая дергаю ключ со словами:

— И правда не подходит.

— Вот видишь! А я что говорил? Или ты слишком тупой, чтобы сразу понять, — громко говорит он прямо мне в лицо. Алкогольное амбре снова атакует мое обоняние.

Я незаметно прячу ключ в карман и покорно киваю, якобы соглашаясь с его словами.

— Меня зовут Рахул, — говорю я, протягивая ему ладонь.

— Приятно познакомиться, Расул, — он пожимает мне руку так крепко, что мне становится больно. — А я — Ханнан.

— Рахул. Меня зовут Рахул, — пытаюсь поправить я, но он меня даже не слушает.

— Что за чертовщина, а, Расул? Вообще не понятно, чем занимаются эти производители замков. Как можно вставить в машину замок, к которому не подходит ключ?!

— О да, — вот и все, что я могу ему ответить. — А куда тебе надо?

— Во-первых, друг мой, никуда мне не нужно. Во-вторых, если бы ты спросил, куда бы мне хотелось, я бы ответил — домой. А если бы ты спросил, где я живу, тогда-а-а я бы сказал тебе — улица Гранд Форт, дом 18! — нараспев отвечает Ханнан.

— Вот оно что, — живо откликаюсь я. — А знаешь, мой тук-тук припаркован в конце переулка, — и показываю ему пальцем направление.

— А-а-а, хочешь содрать с меня деньги, хитрый ты лис! — восклицает он, покачивая указательным пальцем у меня перед лицом. Наверное, это должно пугать, но его так шатает, что выглядит смешно.

— Нет-нет… Мне все равно ехать в том направлении, как раз мимо Гранд Форта. Ты можешь просто сойти по пути, — вру я и направляюсь в сторону тук-тука.

Ханнан не отстает, что не может не радовать. Перед Нанни уже образовалось пустое место — рикши разъехались с клиентами. Водитель за мной недовольно кричит из своего тук-тука:

— Что с тобой не так, парень?! Как будто правил не знаешь!

Я поднимаю ладонь и опускаю голову, молча прося прощения.

— Разобраться с ним? — спрашивает меня Ханнан и уже сжимает кулаки, как заправский боксер, который вот-вот уйдет в нокаут.

— Все в порядке. Садись, пора смываться отсюда, — успокаиваю его я, сажусь сам и завожу мотор.

— Расу-у-ул! — громко зовет Ханнан.

Я прикидываю, стоит ли поправить его в очередной раз, но он принимает решение за нас обоих.

— Скажи мне, Расул, почему жизнь так несправедлива?

Я щелкаю кнопкой под рулем, и Нанни освещается теплым желтым светом гирлянды. Подкручиваю колесико, приглушая свечение, чтобы Ханнана не слепило.

Такие разговоры мне хорошо знакомы. Пьяные люди в моем тук-туке часто говорят правду — возможно, это единственный плюс алкоголя. Он помогает людям говорить о своих чувствах.

В зеркало заднего вида я смотрю на лицо Ханнана и слышу, как он тихо шмыгает носом.

— Ох, Расул… Если бы ты только знал, что со мной было! Жизнь мне даже шанса не дала! В детстве меня били, а в школе дразнили! И только попробуй мне завернуть, что все не так уж плохо.

А я ведь я только собирался сказать что-то подобное. Конечно, все может быть плохо, но плохо ли прямо сейчас? Вот прямо сейчас, в 1:26, в теплой делийской ночи, в моем Нанни, на пересечении улицы Харешна и площади Урду?

Для Ханнана — безусловно. Фильм, в котором он играет главную роль, был снят еще в его детстве и юности, но только сейчас в его голове и сердце идет премьерный показ.

— Мне жаль. Мне правда жаль… — я пытаюсь сформулировать свои мысли, но он быстро меня перебивает.

— Ну да-а-а, многим жаль… Но мне-то что с этого? Вам всем с этим не жить.

И тут он тоже прав. Нам с его проблемами не жить.

Но должны ли матери, держа на руках своего ребенка, переживать болезненные роды? Должны ли дети, которые только учатся ходить, испытывать боль от падения? Должны ли влюбленные переживать боль от разбитого сердца? Да, должны. Но вопрос не в том, хотят ли они с этим жить, а как именно они с этим справляются.

Мы останавливаемся на светофоре и ждем, пока пешеходы спешно перейдут дорогу. Прохожие в такое время — это нормально, ведь Дели — один из городов, которые никогда не спят. Среди людей — девушка, которая несет на голове корзину, полную ананасов. Не теряя равновесия, она переходит на другую сторону дороги и ставит ношу на землю. Глубоко вздыхает, но уже через секунду снова поднимает корзину на голову и идет дальше.

— Бремя прошлого… — негромко говорю я, пытаясь понять, слышит ли меня Ханнан.

Слова, кажется, попадают прямо в цель, потому что мой пассажир тут же отзывается невнятным «чего-о-о?».

— Видел эту девушку?

— Которая с ананана… Ана-а-ана… Асанана… С корзинкой?

— Ее. Знаешь, Ханнан, именно так мы ведем себя по отношению к нашему прошлому, — делюсь я.

— Едим его?!

Мне приходится подавить смех, потому что я на сто процентов уверен, что вопрос он задал со всей серьезностью.

— Да, но… Не в прямом смысле, — слегка запинаясь, поясняю я. — Но у нас всех есть такая же корзинка, которую мы несем всю свою жизнь. И все, что случилось с нами в прошлом, мы туда складываем.

— Прямо как ананана… Ананас? — спрашивает он, и я широко улыбаюсь от радости, что Ханнан меня понимает.

— Точно! Мы кладем в свои корзинки ананас за ананасом. Когда расстраиваемся — хоп! И ананас в корзинке. Нам разбивают сердце — хоп! И следующий летит туда же. К нам плохо относятся…

— И еще один ананас в корзинку! — подхватывает Ханнан.

— Совершенно верно! И при этом мы почти не замечаем, как тяжелеет наша ноша, — киваю я. — Не проще было бы поставить ее на землю и оставить позади?

— И что, просто оставить кучу вкусных ананасов кому-то другому? Да ты с ума сошел! — кричит он, как будто его с нашими воображаемыми фруктами связывают самые близкие отношения.

Но его аргумент хорош! Черт возьми… Как бы ему объяснить, что я имею в виду?

— Ладно, Ханнан, представь, что тебе хочется ананасового сока. Не будет ли логичнее поставить корзинку, выдавить немного сока и пойти дальше без корзинки, но со стаканчиком?

Тут я замолкаю, позволяя Ханнану обдумать мои слова. Или надо было сказать что-то покороче, чтобы он понял?

Я пытаюсь объяснить ему еще раз:

— С нами все точно так же. Да, иногда жизнь дарит настоящие ананасы, а иногда — тяжелые переживания. И часто мы склонны просто складывать все в корзину, делая груз на плечах тяжелее и тяжелее. Вместо этого нам следует избавиться от него и просто выдавить сок — извлечь урок, опыт. И потом, попивая его, мы будем ценить свои переживания гораздо больше.

Ханнан меряет меня мутным взглядом, недолго размышляет и наконец говорит:

— Кажется, я тебя понял… Но теперь мне хочется сока!

Я чуть сбавляю скорость, чтобы осмотреть улицу, заполненную прилавками и лотками. Досы, чай, орехи, маисовые лепешки… Ананасы!

Я притормаживаю и кричу из тук-тука молодому человеку без футболки в зеленой набедренной повязке, который продает фрукты с лотка:

— Два ананасовых сока, пожалуйста!

Он выжимает сразу четыре спелых ананаса, наполняет соком два прозрачных стаканчика, вставляет в них по желтой трубочке и приносит к моему тук-туку.

Прежде чем он успевает что-то сказать, я его опережаю:

— Дайте угадать: сок бесплатный, мы платим только за его вкус!

Вот и очередной из тех неловких моментов, которые я постоянно переживаю в долгие ночные смены. Ну, серьезно, с чего бы вдруг этому парню меня понять?!

Он удивленно смотрит, а потом сухо говорит:

— С вас 38 рупий.

Я отдаю ему 40 и трогаюсь с места.

Ханнан с наслаждением хлюпает соком на заднем сиденье. Я только собираюсь сделать глоток из стакана, а он уже сминает свой и на ходу выбрасывает на дорогу.

Я смотрю через плечо и притормаживаю у тротуара.

— Подними стаканчик, Ханнан, — спокойно, но твердо прошу я, глядя ему в глаза.

— Сам поднимай! — как-то неуверенно отзывается он и сбивчиво добавляет: — Тут повсюду мусор валяется. Какой вред от одного маленького стаканчика?

— Что я могу один? — спрашиваю я и выжидаю несколько секунд. — Этот вопрос себе задает половина человечества.

Я высаживаюсь, пробегаю пару метров и вижу стаканчик Ханнана. Поднимаю его и на обратном пути к Нанни выбрасываю в урну.

Какое-то время мы едем в тишине, прежде чем достигаем моста через Джамну.

Честно говоря, она довольно грязная и совсем не похожа на чудо природы. И тем не менее жители Дели любят Джамну.

В детстве мы с братьями часто просили родителей сходить к реке. Джамна находилась довольно далеко от нашего дома, и в одиночку мы бы никогда до нее не добрались. Периодически нас туда отводил дедушка, и это были особенные дни. Мы с братьями часами плескались в воде, пытались построить плотину, устраивали битвы…

— Тебе-то хорошо, Расул! — подает голос Ханнан, как будто почувствовал, что я думаю о чем-то приятном. — Но то, что было в моей жизни… Такого я никому не пожелаю! — грустно заключает он.

Я думаю, как объяснить ему, что каждый из нас в своей жизни прошел через многое. Стоит ли рассказать ему о трущобах и муках, которые я испытал, прежде чем стать рикшей. Потом мне хочется сказать ему, что без горя не бывает радости. Или что миллионы жителей Индии с радостью поменялись бы с ним жизнью…

Я молчу.

Вместо этого вспоминаю день, когда не стало моего дедушки, — самый печальный в моей жизни. Днем мы с ним разожгли костер и жарили рыбу для всей семьи. Он двигался медленнее, чем обычно, ронял ветки, пока мы собирали дрова, и мне до сих пор больно вспоминать, как я нетерпеливо кричал ему:

— Дедуль, ты идешь?

Наутро мой дедушка не проснулся. Он спокойно заснул вечным сном.

Я не мог в это поверить, просто не хотел. Я тряс его за плечи в надежде, что он откроет глаза. Мои родители мягко уговаривали меня успокоиться, но я это не помогало. Я плакал, кричал и бил кулаками своего отца, который в итоге увел меня от тела дедушки.

Я горевал неделями и едва замечал, что происходило вокруг. Так продолжалось до тех пор, пока мой дядя не рассказал мне одну историю, и только тогда я смог отпустить свое горе.

Я до сих пор вспоминаю его рассказ.

Я молча торможу и паркую свой тук-тук у обочины. Это тот же самый мост, на котором тот старичок сказал мне, что из любой ситуации есть три выхода: принять ее, изменить или отпустить. Забавно, думаю я, но мост теперь кажется мне идеальным местом, чтобы поделиться советом.

— Пойдем, Ханнан, посмотрим на Джамну. Хочу рассказать тебе историю.

Я высаживаюсь и краем глаза вижу, что он беспрекословно следует за мной, хотя на выходе из кабины ему и приходится опереться на Нанни для равновесия. Я облокачиваюсь на перила моста и смотрю на реку. Через мгновение Ханнан встает рядом со мной и опускает глаза.

— 1400 километров, — тихо говорю я.

— Что?

— 1400 километров. Протяженность реки.

— Ты это мне хотел рассказать? — недоверчиво спрашивает он.

Я слабо улыбаюсь и начинаю свой рассказ.

— Каждый раз, когда я пересекаю Джамну, вспоминаю историю о двух монахах.

— Монахах? — теперь уже нетерпеливо спрашивает Ханнан.

— Да… Жили как-то два монаха, однажды им понадобилось переплыть Джамну. Они пришли на берег и встретили там женщину, которая никак не могла перебраться на другую сторону своими силами. Тогда один монах посадил ее на плечи и так пересек реку, а второй плыл сзади. На другом берегу первый монах ссадил женщину на берег и они попрощались. Несколько часов монахи шли по берегу, пока второй не воскликнул: «Мы нарушили свою клятву! Клялись, кто никогда не притронемся к женщине!» Первый монах остановился, посмотрел на своего рассерженного спутника и спокойно сказал: «Я отпустил эту женщину несколько часов назад. А ты все еще несешь ее на себе».

Ханнан молчит, и я оставляю его наедине с мыслями.

— Да… Некоторые вещи надо отпускать. Но я бы еще предложил рассерженному монаху ананасового сока! — заканчиваю я.

Через пару секунд мы уже покатываемся со смеху. Все еще улыбаясь, мы садимся в тук-тук и едем дальше. Я опустошаю свой стаканчик одним глотком и кладу его на панель перед собой. Включаю радио, и из колонок доносится громкое «НАМЕЛЬ НИННЕ ВЕНОМ!!!» — саундтрек болливудского фильма «И в печали, и в радости»[12] с Шахом Рукх Ханом[13].

Я быстро приглушаю звук — судя по лицу Ханнана, громкая музыка ему не нравится. И неудивительно — в последние несколько часов его уши безостановочно атаковал агрессивный бас в «Танцующем монахе».

— Наме-е-ель нинне-е-е веном-м-м! — подпеваю я припеву.

— Вау! Ты звунишь… звучаешь… ох… Ты хорошо поешь, — запинается Ханнан, борясь со своим непослушным языком.

— Большое спасибо. Я, вообще-то, лучший певец… А, неважно. Спасибо! — с гордостью благодарю я.

Мне кажется, что и он тоже тихо пытается подпевать песне.

— А фильм тебе понравился? — интересует Ханнан.

— Честно, Ханнан? Мне очень нравится Шах Рукх Хан. Но вот фильм — просто ужасен! Отвратителен! И поэтому завтра я посмотрю его еще раз.

— Чего?! Ты собираешься его пересмотреть, хотя считаешь ужасным? — потрясенно переспрашивает Ханнан.

— Да! А послезавтра гляну еще раз! Наверное, теперь я буду делать это каждый день.

Спрятать ухмылку мне не удается, и даже Ханнан улыбается моему нелогичному ответу. Его взгляд, впрочем, говорит мне, что он не совсем понял моего намека.

— Многим не понравился «И в печали, и в радости». Миллионы людей ненавидят фильмы, которые напоминают им о самих себе. О несчастливом детстве, болезненной юности, разбитом сердце, ярости и ненависти, о боли и горе. И все же они каждый день приходят в кино, удобно устраиваются в крес ле с ведром попкорна и смотрят болезненный фильм заново. Он наполняет их печалью, слезами, разочарованием… Но на следующий день они снова садятся в свое кресло.

В зеркало заднего вида я смотрю Ханнану в глаза. Часть его лица освещена желтым, отчего оно напоминает месяц, который светит прямо над нами.

Кажется… Да нет, я точно знаю, что он меня понял.

— Но… но разве есть другой выбор? — тихо спрашивает он.

— А ты бы выбрал другой фильм? Веселый, со счастливым концом? Ты ведь уже знаешь, что тот, первый, не принес тебе радости…

— Но его невозможно забыть. Так же, как боль, которую чувствуешь, впервые схватившись за горячую сковородку, — вставляет Ханнан и икает.

— Да, точно. Но между горячей сковородкой и грустным фильмом есть одно маленькое отличие. Сковородка реальна, она существует на самом деле. Если бы на нее вдруг села собака, то слово «хот-дог» приобрело бы совсем другое значение, — шучу я. Ханнан вежливо смеется, размышляя над моими словами.

Хотя Ханнан очень много выпил, я с удовольствием замечаю, что он прекрасно понимает непростую тему нашего разговора.

Я решаю закрепить успех.

— Но грустные фильмы в наших головах… Мы ведь сами их создаем. И «Оскар» достается-я-я… Ханнану!!!

Он непонимающе склоняет голову и спрашивает с улыбкой:

— И с чего это мне вдруг перепал «Оскар»?

— В твоей жизни были неприятные моменты. Но именно ты придал им смысл. Тебя били. Что из этого вынес? Что не достоин любви? Тебя дразнили. Что ты понял? Не заслужил хорошего к себе отношения? Неудачник? Все это — твое личное отношение. Ты сам написал сценарий к этому фильму, Ханнан! Но почему-то считаешь: в твоих проблемах виноваты другие.

Я не замечаю, что мой голос стал громче и по лицу Ханнана текут слезы. Его выдает всхлип.

Я знаю, что в такие моменты лучше всего оставить человека в покое, и поэтому мы молча едем дальше. В Нанни проникает нежный запах цветущего жасмина.

Когда наши взгляды пересекаются в зеркале заднего вида, я вижу, что глаза Ханнана наполнены слезами и решимостью. Так смотрят люди, которые еще не обрели надежду, но уже видят путь, по которому стоит идти.

— Отпусти, — мягко советую я. — Прости. Прости людей. Не для того, чтобы им было хорошо, а чтобы хорошо стало тебе.

Это тяжело, я знаю по собственному опыту. Когда умер дедушка, я никого не винил, но отпустить его, воспоминания о нем и наши прогулки было чертовски тяжело.

Мы делаем последний поворот и выезжаем на улицу Гранд Форт. Я еду медленно, чтобы не разбудить бездомных, спящих в картонных коробках на тротуарах.

У дома № 18 я останавливаюсь и тянусь за пустым стаканчиком на приборной доске. Поворачиваюсь к Ханнану и протягиваю ему.

— Ты задумал что-то странное, — говорит он, храбро принимая мой подарок.

— Да, точно. Вытяни руку со стаканчиком.

Ханнан, наполненный воодушевлением, вытягивает руку из Нанни, крепко держа стаканчик.

— Что, мне придется сидеть так пару дней? — смеется он.

— Просто держи.

Проходят минуты, Ханнан все еще смеется, чешет бороду… А потом выражение его лица меняется.

Через пять минут, которые тянутся бесконечно, его рука начинает дрожать, а еще спустя пару мгновений его пальцы слабеют, и стаканчик падает на землю.

— Сколько ты там хотел продержаться? Пару дней? — смеюсь я.

Он хмурится, но тут же расплывается в ухмылке.

— Да, тут уж я себя переоценил!

— Нет, — возражаю я. — Ты недооценил. Не понял, что даже такая ничтожная мелочь, как этот стаканчик, может стать тяжелым бременем, если ее вовремя не отпустить. Это, возможно, навязчивая мысль или человек, или…

— Или ананас? — добавляет Ханнан, и мы снова смеемся.

— И что, я тебе ничего не должен за эту поездку? — спрашивает он меня высаживаясь.

— Поездка бесплатная, дружище. Ты бы заплатил только за впечатления.

— Что ж, в любом случае я в выигрыше, — шутит он и протягивает мне ладонь.

Пожав ему руку, я тянусь к своему карману и отдаю ему ключ со словами:

— Береги себя, пожалуйста.

Ханнан нетвердым шагом идет к своей двери, на полпути возвращается и говорит:

— Обязательно, Расул. Обязательно, — и сует мне в руку купюру в сто рупий.

— Меня зовут… — начинаю я, но тут же с улыбкой качаю головой и выезжаю на главную улицу.

О-о-о, мудрейший Рахул снова почтил нас своим присутствием, — кричит мне Сантош, как только я паркую Нанни у его кафе.

Сначала мне хочется пошутить в ответ, потом становиться лень, и я просто величественно ему кланяюсь. Мы обнимаемся — в Индии так принято. Иногда мужчины даже по-дружески держатся за руки на улице — да, здесь это выглядит нормальным.

Недавно я посмотрел видеоролик из Европы, в котором приятели здоровались за руку, стоя в метре друг от друга. До сих пор не могу понять, почему они просто не обнялись.

В детстве не думаем о безопасном расстоянии. Мы подходим друг к другу, суем себе пальцы в рот, потом трогаем ими друг друга за лицо. И вместе над этим смеемся. Честно говоря, сейчас я бы не рискнул провернуть нечто подобное во время знакомства. Но небольшая близость все-таки идет людям на пользу.

Мы с Сантошом садимся за маленький деревянный столик, и Бринти приносит нам чай. Я хватаюсь за стакан и тут же его отпускаю — слишком горячий.

— Как дела, Сантош? — интересуюсь я, дуя на чай.

— Хорошо, — коротко сообщает он.

— Почему?

Он смотрит на меня с вопросом, который практически светится у него на лбу. Смотрит так, как будто я вдруг заговорил на иностранном языке.

— В смысле, почему?

— Почему у тебя все хорошо? Что тут непонятного? — смеюсь я.

— Ты всегда такие странные вопросы задаешь, — ухмыляется Сантош.

— Мне тут один мальчик напомнил, что надо чаще спрашивать «почему».

— Ну, что ж… У меня все хорошо, потому что… Колено почти не болит. А еще… Еще я радуюсь, что завтра увижусь со всей своей семьей, впервые за долгое время. Думаю, именно поэтому мне хорошо, — рассказывает он, и я практически вижу, как он представляет себе семейное сборище за одним столом. Только так я могу объяснить его широченную улыбку.

Я опять дую на чай и делаю первый маленький глоток. Сегодня напиток сдобрен свежей гвоздикой и корицей.

Тут мой взгляд падает на соседний столик. Хотя я никогда не читаю газет, потому что они ужасно портят настроение, заголовок на передовице «Время Индии» привлекает мое внимание: «Министр Индии потерял память после падения».

— Плохо дело, — говорит Сантош, тоже взглянув на газету.

— Да, не говори, — больше мне сказать нечего. Впрочем, теперь придется поделиться с Сантошем еще одной мыслью, которая пришла мне в голову пару недель назад, когда я проезжал мимо неврологической клиники.

Я живу по принципу: все имеет смысл. Но если бы я попытался озвучить эту мысль людям, которые не верят в судьбу, они наверняка бы меня придушили.

Я ни разу не отказался от этой философии, даже в самые тяжелые времена. Первые несчастная любовь, столкновение со смертью, тяжелая болезнь — какой в них, казалось бы, смысл? В такие моменты я испытывал лишь боль и грусть, ярость и страх, куда там до философских размышлений!

Но однажды, почти незаметно для себя и без особых усилий, я усвоил новый урок: береги себя. Не все люди заслуживают тебя. Учись говорить «нет». Уделяй время любимым, пока время не отнимет их у тебя.

— Знаешь, я уже давно думаю — каково это, потерять память? И уверен, что это ужасно. Особенно для твоих близких. Но ты же меня знаешь, даже в этом попытался найти что-то хорошее, — говорю я Сантошу и делаю еще глоток чая.

— Нашел? — с интересом спрашивает он.

— Думаю, проблема многих людей заключается не в том, какие они на самом деле, а в том, кем они себя считают.

Сантош взглядом просит меня пояснить.

— Застенчивый человек не рождается таким, он решает им быть, как и человек без воображения. Пессимист не приходит в мир с негативным мышлением. Не говоря уж о людях, которые себя не ценят… Каждый из нас испытал что-то болезненное, и поэтому примерил на себя определенную роль, чтобы защититься от этой боли в дальнейшем.

— Точно! Я еще никогда не видел пессимистичных детей без воображения, — смеется Сантош.

— Вот и я тоже. И эта боль, которую мы все так или иначе переживаем, часто лишает нас приятных переживаний. Потому что мы не способны выйти из своей роли, — киваю я. — Просто представь, ты забыл о своей слабости, своих страхах, застенчивости, грусти и пережитых унижениях. Вот просто раз — и забыл. Встал как-то утром и не помнишь ничего плохого, что с тобой когда-либо случилось. Я, конечно, никому такого не пожелаю, но в этом печальном опыте действительно может быть смысл.

Мой стакан пустеет, и я кладу на стол пять рупий.

— Хорошего тебе дня.

— Почему? — посмеивается Сантош.

— Потому что я тебя ценю, — отвечаю и отправляюсь к Нанни.

Сегодня гирлянда горит оранжевым. В этот день я катаюсь по улицам Дели в одиночку. Это один из тех дней, когда у меня почти нет пассажиров, и я остаюсь наедине с самим собой. Мне хорошо одному, даже уютно. Наверное, потому, что я и так постоянно и с удовольствием общаюсь со своими попутчиками.

Я очень гармоничный человек. Мне не нравится, если пассажир в моем Нанни грустит или злится. В такие моменты часто забываю о двух вещах. Во-первых, гармония — это позволить другому человеку пережить ощущения, которые его беспокоят. Даже если это гнев или горе, не стоит пытаться от них избавиться. А во-вторых, я не в ответе за то, как чувствую себя другие. Если пассажир садится в мой тук-тук в плохом настроении, это не моя вина.

Возможно, все дело в эгоизме. Мы ведь нередко считаем, что причина всегда кроется в нас. Я это точно знаю, и сам раньше пытался изменить других. Но в мире существует только один человек, которого я способен изменить, — я сам. Не всем нравлюсь, и в этом нет моей вины. Однажды я это понял.

На часах почти полдень, и потихоньку подкрадывается голод. На прошлой неделе я прочитал о новом ресторане, который как раз открылся неподалеку. Я сворачиваю на улицу Джамны недалеко от порта. Уже издали замечаю людей, которые толпятся у маленького домика, в котором находится ресторан. И, конечно, все места внутри заняты. Людям приходится есть снаружи на скамейках, ковриках или просто на земле. Я оставляю Нанни на маленькой парковке для мотоциклов и спешу к ресторану.

На стене здания большими светящимися красными буквами значится «Тадж». Это название сразу приходится мне по душе. Либо хозяи ну заведения нравится история Тадж-Махала, либо он пытается привлечь побольше туристов. Они почему-то уверены, что лучшее обслуживание в Индии можно получить в тех местах, в названиях которых фигурируют Тадж-Махал или Махатма Ганди.

Я с трудом представляю себе ресторан в честь Ганди. Впрочем, нравится же мне кафе «Кухня Дели», думаю я про себя, и эта мысль вызывает у меня улыбку.

— А ты все улыбаешься, Рахул.

Я и не заметил, как прошел мимо группы молодых девушек под деревом. Перед ними стоят упаковки с едой, и они по традиции едят руками. Я узнаю свою двоюродную сестру Свапну, которая сидит, облокотившись на ствол дерева.

— Этот зубоскал — мой двоюродный брат, — говорит она свои подружкам, и те приветственно мне улыбаются. Я слегка пристыженно опускаю глаза и по очереди здороваюсь с ними за руку.

— Что на обед? — спрашиваю я.

— Жареная форель. Ты же знаешь, как я люблю рыбу, Рахул!

Я еле удерживаюсь, чтобы не сказать: «Нет, Свапна. Ты любишь не рыбу, а чувство, которое у тебя появляется во время еды. Иначе бы ты не хотела, чтобы рыбу ловили и убивали. Когда-нибудь ты скажешь, что любишь и меня, а я не хочу оказаться зажаренным в этой маленькой коробочке».

К счастью, я вовремя себя останавливаю и говорю лишь:

— Приятного аппетита.

На ходу я вспоминаю о Стиве и о нашем путешествии к Тадж-Махалу. Мне хочется верить, что Стив все-таки понял, что только он сам в ответе за свое счастье. Впрочем, и он тоже напомнил мне тогда, что нельзя воспринимать жизнь как должное, а над отношениями следует работать каждый день. Я резко разворачиваюсь, подхожу к Свапне, глажу ее по голове и говорю:

— Как хорошо, что ты есть.

Она одаривает меня удивленным взглядом, а ее подружки тут же начинают хихикать, но я уже снова иду к ресторану. О чем подумали Свапна с подружками? Понятия не имею, да это и не так важно.

А что окружающие думают обо мне? Мне кажется, этот вопрос беспокоит людей чаще, чем любая другая мысль. Почему я вообще должен волноваться о мнении других больше, чем о собственном? Уверен: когда подружки Свапны увидели, как я глажу ее по голову, одна или две из них точно подумали — вот бы и мне сказали что-то подобное. Действительно ли им в голову пришла такая мысль? Понятия не имею. Приятно ли мне считать именно так? Еще бы!

В ресторане я изучаю меню и неосознанно поглаживаю живот. Работник ресторана смотрит на меня с улыбкой:

— Хорошо, что желудок, в отличие от мозга, сообщает, когда он голоден.

Я не сразу понимаю шутку, а потом смеюсь и заказываю досу. Хотя ресторан предлагает огромное количество новых блюд, я точно знаю, чего хочу. Я как будто слышу голос Сантоша: «Ну же, Рахул, попробуй что-то новенькое!» Он часто говорит мне это в «Кухне Дели». И даже в мыслях я отвечаю ему по-прежнему: «Нет, мне нравятся проверенные вещи. И заказывать одно и то же совсем не скучно…»

В ресторане открытая кухня, а потому я наблюдаю за поваром, который готовит мою досу. Он нарезает маленькие зеленые перцы чили, добавляет к ним куркуму и карри, ломтики картошки. Мне становится интересно, каково все это будет на вкус. Получив свою досу, почти любовно смотрю на нее и откусываю первый кусок.

— Идеально! Изумительно! — радуюсь я.

— Хорошее было решение? — спрашивает меня работник, довольный комплиментом.

— О да, — коротко отзываюсь я, чтобы поскорее откусить еще. Его вопрос напоминает мне о разговоре с Сурьей. Я готов учиться на неправильных решениях, но при заказе досы ошибиться просто невозможно.

— Еще чаю, пожалуйста, — говорю я с набитым ртом.

Мой собеседник отвечает мне улыбкой и наливает стакан чая.

— С вас пять или десять рупий, — говорит он.

— Пять или десять? — переспрашиваю я.

— Да, пять или десять. На ваше усмотрение, сэр.

— Исключительно из экономических и научных соображений я бы оставил вам пять рупий… — начинаю я, но сотрудник меня перебивает.

— Сэр, прошу прощения, но, кажется, вы не читали табличку на входе.

Я поворачиваюсь и вижу огромную надпись: «Один по цене двух». Что написано ниже, мне не видно.

— Сэр, вы платите за два чая, но получаете один стакан. На входе в ресторан стоит табличка, на которой мы делаем отметки. Так бездомные и другие нуждающиеся сразу понимают, что им оплатили чай, и могут забрать его у нас бесплатно.

Я вытаскиваю 20 рупий из кармана и прошу:

— Прекрасная идея. Поставьте три отметки на доске, пожалуйста.

Довольный собой, возвращаюсь к Нанни и размышляю, куда отправиться дальше. На улице довольно много тук-туков, сегодня была важная игра крикетной команды «Дели Рустерс», так что работы хватит на всех.

Я выезжаю на Пятую улицу и делаю радио громче. Спрашиваю себя, услышу ли когда-нибудь в прямом эфире песню Джобина, который станет не адвокатом или врачом, а настоящей рок-звездой.

Рядом проезжает такси, из которого звучит та же песня. Когда водитель это замечает, дарит мне улыбку и пританцовывает за рулем. Я смеюсь и повторяю его движения. Эти несколько метров дороги мы делим на двоих. На следующем перекрестке наши пути расходятся, и водитель такси удаляется, продолжая двигаться в такт музыке.

Громкие крики фанатов крикета слышны уже на подъезде к вокзалу. Они сливаются с шумом города, музыкой Дели. Я паркуюсь в хвост очереди для рикш, глушу мотор и присоединяюсь к водителям, которые толпятся у небольшого прилавка со свежими маисовыми лепешками.

Никто из них мне не знаком, но это ничего. Они мне нравятся. Почему? Потому что людям всегда нравятся те, кто на них похож, и те, на кого они хотят быть похожими.

Поэтому недовольные тянутся к нытикам, а любители природы — к таким же ценителям. Мне вот нравятся эти парни, потому что они меня понимают. Знают, чем я занимаюсь, знают, каково это — целыми днями развозить пассажиров по Дели.

Водители болтают о результате крикетного матча, и, как всегда, мнения разделяются. Сегодня мне не хочется поддерживать светскую беседу, тем более что в этой игре я мало смыслю, поэтому я просто слушаю.

Вспоминаю ту слабослышащую даму, которую так несправедливо осудил. Она научила меня, что одной правды не бывает, каждый видит мир по-своему…

— Какой-то тип наорал на меня на светофоре, потому что я, видите ли, медленно ехал! — восклицает один из водителей.

Тон их беседы меняется, до меня доносятся отрывки разговора: «Как жаль… Плохо… Обычное дело…» Я подхожу ближе и обращаюсь к обиженному водителю.

— Хочешь сыграть? — спрашиваю я, хотя понятия не имею, как он отреагирует. В ответ получаю удивленный взгляд.

— Прости, что? Сыграть?!

— Да, сыграть. Но не в обычную игру, а в интеллектуальную.

— Ну, ладно… — озадаченно тянет он. — Так уж и быть… Почему нет?

— Представь, я подарил тебе 86 400 долларов.

— С чего бы тебе это делать?

— Просто представь. Например, у меня было хорошее настроение, — он ухмыляется, кивает, и я продолжаю. — А потом кто-то украл у тебя десятку и убежал. Бегает он быстрее тебя, так что поймать его не получается. И ты, конечно, расстраиваешься — целых десять долларов пропали!

— Знаешь, мой тук-тук очень быстрый, и я знаю Дели как свои пять пальцев. Будь по-твоему, пусть я не смогу его поймать, — широко улыбается он.

— После этого случая ты забудешь о той сумме, что у тебя осталась, и весь день будешь сердиться насчет потерянной десятки?

— Ну, это же очевидно! — восклицает он. — Конечно, нет! Я забуду про несчастную десятку и буду наслаждаться оставшимися 86 390 долларами. Сяду в свой тук-тук и поеду в отпуск в Австралию. Я уже давно об этом мечтаю. А еще…

— Ладно-ладно, — смеюсь я. — Уверен, у тебя много идей, как потратить деньги. И знаешь что? Именно сегодня эти 86 400 тысяч у тебя есть.

Водитель одаривает меня подозрительным взглядом.

— Ну да, конечно, — сухо говорит он. — Будь оно так, я бы уже ехал в турагентство!

— Ты меня не услышал, друг мой, — мягко увещеваю. — Я сказал, что ты получил 86 400 тысяч. Не долларов, а просто тысяч. А именно — 86 400 секунд. День длится 24 часа, а это — ровно 86 400 секунд. И каждый день мы выигрываем их в лотерею.

— И что ты хочешь этим сказать?

Я начинаю объяснять:

— В полночь каждый из нас получает 86 400 секунд. Будь это деньги, мы бы уже с вечера знали, как именно их потратим. Но вместо денег получаем время. Мы сами решаем, во что вложить каждую секунду. Тот тип, который накричал на тебя на светофоре… Ты потратил на него целых 10 секунд. Они исчезли, все, забудь. Используй оставшиеся 86 390 секунд как доллары, потрать их на свои мечты.

— Ух ты! Ты абсолютно прав! — говорит мой собеседник. Ребята возвращаются к обсуждению игры, но их улыбки подсказывают мне, что они усвоили для себя кое-что новенькое.

Тук-туки разъезжаются со стоянки очень медленно — большинство фанатов после игры направляются к автобусной остановке. Проходит полчаса, сорок минут, а я все стою, любуюсь небом, разговариваю с другими водителями и жду.

В конце концов, я решаю ехать дальше и поискать счастья у центрального рынка. Конечно, настоящего счастья я там не найду, но, возможно, подвернется пассажир. Я прощаюсь с водителями, сажусь в Нанни и уезжаю.

Выворачивая на дорогу, размышляю о выражении «искать счастье» и вспоминаю дедушку. В детстве я как-то спросил, где именно его можно найти, ведь взрослые так отчаянно ищут его, но лишь немногие находят.

Тогда он рассказал мне историю о высших силах, которые прятали счастье от людей. Сначала они скрыли его на вершинах высочайших гор, но люди покорили их. Тогда высшие силы упрятали счастье на морское дно, но люди построили лодки, научились нырять и смогли отыскать счастье и там. Чтобы ни делали высшие силы, люди всегда находили счастье даже в самых густых лесах и дальних краях.

Тогда высшие силы решили, что лучший выход — спрятать счастье в самих людях, ведь ни одному человеку и в голову не придет искать счастье в самом себе. Там оно остается и по сей день, незаметное и забытое.

На очередном перекрестке я встаю в пробку. Только спокойно, Рахул. Счастье — внутри тебя. Затормозив, снова вспоминаю, как начинал работать рикшей, какие страх и неуверенность испытывал в то время. Думаю о том, как старался побыстрее избавиться от пассажиров. Теперь же мне кажется, что высшее искусство человеческих взаимоотношений — это полюбить их в дороге.

У центрального рынка становится свободнее, и тут я замечаю огромную афишу нового фильма с Шах Рукх Ханом. Вау! И как это я не видел ее раньше?

К сожалению, в этот момент слева от меня проезжает большой внедорожник с тонированными стеклами, и я не успеваю посмотреть, в каких кинотеатрах пройдет показ. Приходится наклониться чуть вперед. Так…

«Апстейдж», «Синеполис». Дальше мне не видно. Ну что ж. Я перевожу взгляд на дорогу, но краем глаза замечаю, как справа неожиданно…

КАКОГО ЧЕРТА?!

«Пи-и-ип, пи-и-ип, пи-и-ип».

Я медленно, с усилием, открываю глаза и понимаю, что это пищит кардиограф.

«Пи-и-ип, пи-и-ип».

С каждым звуком на экране устройства появляется новая острая загогулина. Обессиленно опускаю веки и просто слушаю писк. Каждый «пи-и-ип» набатом отзывается в голове, но я и этому рад. Значит, все еще жив.

На правой ноге замечаю гипс, пытаюсь пошевелить ступней, и меня тут же скручивает от боли. Я кричу. Точнее, хочу закричать, но даже на это не хватает сил.

Краем глаза вижу окно, медленно поворачиваю голову — мешает медицинский воротник. В глаза бьет солнечный свет. Мысли путаются, и я пытаюсь привести их в порядок. Внедорожник… Светофор… Глядя в потолок, пытаюсь вспомнить, что произошло. Афиша. Там был плакат! Смотрю в окно на безоблачное небо.

Я слышу, как открывается дверь, и осторожно поворачиваю голову. В палату заходит мужчина и подходит к моей койке. Белый халат, стетоскоп на шее, очки на носу — видимо, это мой лечащий врач. Казалось бы, для этого вывода много ума не надо, но радуюсь уже и тому, что постепенно прихожу в себя.

Мужчина подходит так близко, что я чувствую запах его парфюма. Поправляет очки, склоняется ко мне и говорит:

— Здравствуйте, Рахул, меня зовут доктор Сурван Сингх. Вы находитесь в больнице Святого Иосифа в Дели. Лежите спокойно. Вы здесь уже три дня. Я очень рад, что вы пришли в себя. Как себя чувствуете?

Прошло уже три дня. Я в Дели, живой. Так много информации. Как себя чувствую? Он правда хочет это знать? Или спрашивает, насколько мне плохо по шкале от одного до десяти, где единица — это «Мне невыносимо больно», а десятка — «Кажется, я вижу свет в конце тоннеля»? Что ж, по крайней мере, чувство юмора осталось при мне.

Я вздыхаю.

— Доктор Сингх… Нанни. Нанни за все. Я думаю… Кажется, мне бывало и получше. Но и хуже… Хуже тоже было.

На это короткое предложение уходит очень много сил.

Облизываю пересохшие губы, пытаясь понять, что говорит мне доктор.

— Что вы помните, Рахул?

Какое-то время молчу, пытаясь восстановить воспоминания, а потом шепчу:

— Я… стоял на светофоре, и там был… большой плакат. И я хотел… — мне приходится перевести дух, — прочитать, что на нем написано, а потом… Дальше не помню.

— Хорошо, Рахул, отдыхайте. Я очень рад, что воспоминания возвращаются. Нам было важно получить подтверждение тому, что ваша память не пострадала.

Он тепло касается моего плеча и говорит:

— Я скоро вернусь, и мы обо всем поговорим. А теперь поберегите себя. Если вам что-то понадобится, не стесняйтесь, зовите персонал.

Он указывает на маленькую красную кнопку на левой стороне моей койки.

Я киваю, точнее, пытаюсь, воротник вокруг шеи все еще мешает двигаться.

— Нанни, — хриплю я, благодаря его за свою спасенную жизнь.

Доктор Сингх выходит из палаты и закрывает за собой дверь. С улицы доносятся гудки машин.

Я больше не пробую пошевелить ногой. Что с ней случилось? Хотелось бы, чтобы доктор Сингх хоть что-то мне рассказал. А вдруг новости совсем плохие? Что если эта ужасная боль навсегда останется со мной? Вдруг больше не смогу ходить?

Я лежу в палате совсем один. Сосредотачиваюсь на своем дыхании, чтобы отогнать непрошеные мысли. Медленно вдыхаю и выдыхаю. Снова вдох и снова выдох.

Впервые в жизни мне приходится напрягаться, чтобы просто дышать. Обычно это дается так просто, а теперь… Я и не помню, когда в последний раз закрывал глаза и просто слушал свое дыхание. Вдыхаю и выдыхаю, вдыхаю и снова выдыхаю…

Кажется, я опять засыпаю. Мне спокойно. Через какое-то время чувствую, что надо мной кто-то стоит. Над головой раздается шуршание, а запах парфюма подсказывает мне: доктор Сингх.

— Здравствуйте, доктор, — шепчу я.

— Здравствуйте, Рахул. Как самочувствие? — обеспокоенно спрашивает он.

— Знаете… Это может показаться смешным, но я чувствую себя живым.

— И это правда — вы живы, — с улыбкой подтверждает он.

Он подтаскивает стул и садится рядом с моей койкой.

— Я хотел бы рассказать вам, как обстоят дела, Рахул. Вы ехали по центральной улице в своем тук-туке и не заметили стоп-знак. Справа в вас врезался автомобиль.

Он поднимает правую руку и шевелит пальцами, видимо, на случай, если я забыл, где право, а где лево. Я перевожу взгляд с его руки на свою загипсованную ногу.

— Рахул, у вас легкая черепно-мозговая травма, — продолжает доктор. — Насколько я могу судить, вам очень повезло. Кроме того, у вас многочисленные ушибы вдоль позвоночника и на шее.

Он быстро смотрит на мой гипс.

— Но самое тяжелое — это открытые переломы икры и голени правой ноги.

— Это… Это очень плохо, доктор? — я так часто слышал эту фразу в скверных фильмах, а теперь сам произношу ее с неподдельным страхом.

— Видите ли, Рахул, я врач, а значит, — человек прямой. Ваша правая нога сломана в трех местах. Мы ее стабилизировали, но не позднее завтрашнего дня необходимо провести операцию, чтобы вы смогли ходить.

Он кладет мне на грудь небольшой конверт и говорит:

— Прочтите, Рахул. Я зайду позже, и мы с вами все обсудим.

Доктор Сингх выходит из палаты, а я даже не смотрю ему вслед — так заинтересовал меня этот конверт. Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох, но тут же закашливаюсь.

Дрожащими пальцами я аккуратно беру конверт. Хотя я уже знаю, что внутри, надежда на лучшее все еще теплится во мне.

Конверт украшает большая эмблема больницы Святого Иосифа. Я как зачарованный бегаю взглядом по строчкам: «Счет… Анестезия… Хирургическое вмешательство… Переломы правой ноги… Реабилитация…»

Под огромным перечнем незнакомых мне латинских терминов — жирная черная черта, а ниже — стоимость моей операции: 450 000 рупий или 6500 долларов.

Я складываю письмо, снова кладу в конверт и хватаюсь за сердце. Медицинский воротник крепче сжимается вокруг моего горла.

«О Господи, за что мне это?» — мысленно гневаюсь я, но тут же прошу у Бога помощи. И на короткий, очень короткий момент, мне кажется, что без Его вмешательства я бы вообще никогда не очнулся. Быстро отмахиваюсь от этих мыслей и снова открываю письмо. Смотрю на итоговый счет, который, как ни странно, ничуть не изменился.

Страховки у меня нет, а накоплений — всего 300 долларов. Если продать Нанни, можно выручить еще около тысячи. Хотя, нет! Кто знает, в каком он состоянии после аварии. Но если это единственный выход…

В этот момент дверь снова открывается и доктор Сингх с улыбкой заходит в палату. Подходит к кровати, смотрит на письмо в моих руках и спокойно говорит:

— Рахул, я понимаю, это огромная сумма. Но у нас не так много времени на размышления. Я бы хотел рассказать, какие варианты у вас есть. Первый — это операция. Она должна состояться завтра, после нее вы останетесь здесь на реабилитацию. Через четыре-шесть месяцев вы с вероятностью 90 % начнете нормально ходить.

Я криво улыбаюсь в ответ и поспешно говорю:

— Доктор Сингх, я очень ценю вашу прямоту и поэтому буду с вами честным. Не могу позволить себе эту операцию. Но вы сказали, что есть и другие варианты. Какие?

Я не могу смотреть ему в глазах — слишком уж много в них сочувствия. Жалость мне сейчас нужна меньше всего. «Если нужно отрезать ногу целиком, чтобы сохранить голову, я согласен!»

Неискренняя улыбка снова кривит мое лицо, сдерживать слезы все труднее.

— Да, есть и другой выход, Рахул. Речь идет о небольшой экстренной операции, которая избавит вас от боли. Мы постараемся сделать все возможное для вашей ноги.

Радости в его голосе нет.

— А после нее я смогу ходить? — уточняю я.

— Рахул, у каждого организма свои особенности. Но специфика ваших открытых переломов такова, что вы, с большой вероятностью, уже не сможете ходить, как раньше. Мне правда очень жаль, Рахул.

В палате становится тихо. Это та самая тишина, которую я не выношу. С каждой секундой чувствую себя все несчастнее, потому что… Я ничего не могу поделать. Сжимаю губы и смотрю в потолок. Потом перевожу глаза на доктора и тихо, но решительно шепчу:

— Значит, так и сделаем. Спасибо за эту возможность.

Отдаю ему счет, скупо улыбаюсь и отворачиваюсь к окну. Не замечаю, как доктор уходит.

Через какое-то время я понимаю, что снова остался в одиночестве, и закрываю глаза. По щекам текут слезы. Моргаю и делаю глубокий вдох.

Не знаю, сколько я смотрел на свою загипсованную ногу — кажется, целую вечность. Вспоминал дни, проведенные в «Кухне Дели». Как я поднимался туда по ступенькам, подтаскивал стул, чтобы выпить чая за столом, ел, смеялся, вскакивал, снова садился.

Все эти движения я когда-то проделывал на автомате, но теперь это невозможно. Я воображаю, как буду ковылять по улицам, ловя на себе сердобольные взгляды, люди будут называть меня обузой. Как я… Нет, хватит об этом думать. Только теперь понимаю, как мне на самом деле повезло.

Остается надеяться, что хотя бы смогу работать рикшей. Как-нибудь подстроюсь.

Я утираю слезы. Пару дней назад у меня были десятки желаний, а теперь осталась всего одна мечта.

Здоровый человек мечтает о многом. Больной — только об одном.

Звонит мой телефон. Я медленно подношу его к уху, стараясь не перепутать проводок капельницы.

— Да? — тихо говорю я.

— Рахул? Ты? Это Сантош. Я так рад, что ты жив.

— Сантош… Как здорово слышать твой голос.

— Я узнал об аварии. Как ты? Что говорят врачи? — обеспокоенно тараторит Сантош.

— Ну, будь у меня возможность съесть досу и выпить чая в твоем кафе, все было бы совсем прекрасно, — пытаюсь пошутить я как ни в чем не бывало.

— Я могу что-то для тебя сделать?

Сантош искренне хочет помочь, это слышно по его голосу. Но я знаю, его кафе по уши в долгах. Я закрываю глаза, вздыхаю и с улыбкой отвечаю:

— Нет, Сантош, спасибо. Все хорошо. Завтра у меня операция.

— Рахул, если я хоть чем-то могу тебе помочь…

— Сделай лучше вот что, — перебиваю я. — Береги себя. Мне нужно отдохнуть. Спасибо, что позвонил.

Я кладу трубку прежде, чем он успевает попрощаться. Не хочу, чтобы он услышал, как плачу. Думаю о своей детской мечте посетить Непал, как мой дедушка, представляю себе заснеженные горные вершины…

С тяжелым сердцем я прощаюсь с этой мечтой. Почему-то всегда ждал подходящего момента, чтобы отправиться в это путешествие. Но такого момента просто не существует.

Его нужно выбирать самому. Как много шансов мы упускаем, думая, что еще не время? Жизнь коротка, но она — самое ценное, что у нас есть.

— Доброе утро, Рахул.

Только через пару секунд мне удается прий ти в себя. Палата расплывается — скорее всего, из-за слез, поэтому я быстро стираю их с лица.

Рядом стоит медсестра и улыбается мне.

— Надеюсь, выспались, Рахул? Меня зовут Суджа, я отвезу вас в операционную.

Она протягивает мне стаканчик с двумя таблетками и воду.

— Выпейте, пожалуйста. После приема вы почувствуете сонливость, но это абсолютно нормально.

— Доброе утро, сестра, — тихо говорю я и глотаю таблетки.

Запив их водой, отдаю сестре Судже стаканчики. В голове воцаряется блаженное спокойствие. Кажется, я почти смирился с тем, что больше не смогу нормально ходить.

— Что ж, пора? — спрашиваю я Суджу, пока она проверяет колесики моей койки.

— Пора, — улыбается она в ответ и выкатывает меня в коридор.

Я смотрю в потолок и считаю светильники. Койка покачивается, совсем как Нанни на ухабистых дорогах Дели. Ото всюду доносятся голоса, пищит оборудование, звонят телефоны. Еще один светильник… И еще…

Распахивается дверь операционной. Койка тормозит, и я слышу легкий скрип — такой издает Нанни, останавливаясь перед светофором. От яркого света большой белой лампы, которая висит прямо надо мной, слезятся глаза.

— Здравствуйте, Рахул.

Хотя я знаю доктора Сингха совсем не много, его голос меня успокаивает.

— Здравствуйте, доктор. Уже пора?

Он с улыбкой кивает мне и берет в руки шприц.

— Вы в хороших руках, Рахул. Скоро мирно заснете, а когда проснетесь, все уже будет позади. Теперь медленно сосчитайте от десяти до нуля.

Я делаю, как мне велено, и начинаю неторопливо считать: десять… девять… восемь… семь…

Глаза открываются с трудом, веки тяжелые. Кажется, операция уже закончилась. Я смотрю на свою ногу в новом белоснежном гипсе.

Слава богу, все прошло. Позволяю себе задремать. Через какое-то время дверь в палату открывается, заходит доктор Сингх.

— Здравствуйте, Рахул, — дружелюбно здоровается он и включает свет — за окном уже темно.

— Все… все прошло хорошо? — слабо спрашиваю я.

— Да, отлично. Сейчас я покажу вам, что мы сделали.

Из папки, которую доктор держит под мышкой, он вынимает рентгеновский снимок и поворачивает его к свету.

Мои глаза все еще норовят закрыться, приходится как следует проморгаться, чтобы понять, что изображено на снимке.

Я вижу очертания своей ноги, многочисленные переломы, и меня сковывает страх. Кости практически раздроблены и уже никогда не срастутся нормально. Что ж, по крайней мере, им удалось сохранить мне ногу.

Мне хочется что-то сказать, но слова не идут на ум.

Доктор Сингх молча вытаскивает из папки еще один снимок. Сначала смотрит на него сам, а потом подносит к свету.

На нем я вижу те же кости, только на этот раз сломана всего одна. Прищурившись, различаю несколько шурупов.

Ничего не понятно.

— Я… Что… Я…

— На первом снимке — ваша нога до операции, — объясняет доктор Сингх. — На втором — после. Мы сделали все возможное, чтобы кости срослись правильно и через полгода вы смогли нормально ходить.

Он кладет снимки обратно в папку.

— Но… Доктор Сингх… — бормочу я. — Я же сказал, что не смогу позволить себе эту операцию. Я… У меня просто нет таких денег!

Сдержать слезы не получается. Не понимаю, почему все так произошло, я ведь честно предупредил его, что операция — не для меня.

Указательным пальцем бездумно рисую на своем гипсе невидимое сердечко.

Доктор Сингх еще раз раскрывает папку и передает мне уже знакомый конверт. Я торопливо его вскрываю.

Все, что там написано, мне уже знакомо: большая эмблема больницы Святого Иосифа, счет, анестезия, хирургическое вмешательство, реабилитация.

Внизу — все та же жирная черная черта и стоимость операции — 450 000 рупий.

Только в этот раз, в этот раз она зачеркнута. Не понимаю.

Мне становится страшно от того, что я что-то упустил. Мгновенно забываю о боли и усталости, которые не отпускали меня с момента пробуждения. Рядом с перечеркнутой суммой — фраза, написанная от руки.

Я вглядываюсь в письмо и читаю:

— Расчет произведен в полном объеме. Операция бесплатная. Ты платишь только за впечатления.

Я перечитываю эту фразу еще раз, дважды, трижды, четырежды… Складываю лист и кладу его обратно в конверт, закрываю глаза и начинаю безудержно плакать. И впервые за все это время — от счастья.

Доктор Сингх осторожно берет меня за руку.

— Все оплачено, Рахул. Мы получили анонимное письмо с чеком на указанную сумму. Отправитель просил меня написать тебе это.

Мне хочется смеяться и рыдать одновременно. Я смотрю на доктора Сингха, он улыбается мне в ответ. Я замечаю морщинки на его лице и понимаю, что за каждой из них скрывается своя история, а теперь — и моя тоже. История бедного рикши из Дели, который получил ценный подарок.

«Бип, бип, бип». Этот сигнал будильника все еще меня раздражает, но менять его лень. Я встаю и осторожно ставлю ноги на пол.

«Не живи мечтаниями, проживай свои мечты».

Я, как и каждое утро, смотрю на постер на стене своей спальни. Теперь к нему прикреплен счет из больницы.

Со дня операции прошло пять месяцев, и я уже могу нормально ходить. Правда, до сих пор прихрамываю, но с каждым днем мне становится лучше.

Я рассматриваю правую ногу. Просто удивительно, что мои кости срослись как ни в чем не бывало. Настоящее чудо природы.

За прошедшие месяцы не раз падал, но всегда поднимался. Получалось без раздумий, совсем как в детстве, когда мы только учимся ходить. Ни один ребенок после первого падения не решает: «Что ж, останусь лежать. Видимо, ходьба не для меня».

Я медленно одеваюсь и выхожу из дома. На сегодня у меня большие планы.

У тротуара стоит мой Нанни — черный корпус, желтая крыша. Да, на нем осталось несколько вмятин, а где-то пришлось подлатать его листовым металлом. В этом мне помог Сантош. К счастью, электрика и мотор не пострадали в аварии.

Мой отец как-то поделился со мной секретом счастливого брака: исправляй, а не выбрасывай. И я починил Нанни, потому что во время столкновения он защитил меня.

Я хлопаю Нанни по крыше, обхожу его и вспоминаю слова доктора Сингха, которые он сказал мне при выписке:

— В жизни человека есть два особенных дня. Первый — день, когда он родился. А второй — когда понял, для чего он родился.

Я сажусь за руль и любовно обхватываю его руками. Я до сих пор не знаю, кто оплатил мою операцию. Как часто вспоминал лица своих пассажиров и размышлял, кто из них мог оказаться тем щедрым отправителем. Меня переполняет чистая благодарность, а она, как известно, идет от самого сердца. Но моему сердцу этого мало! Как бы я хотел узнать, кто оплатил мои счета, посмотреть этому человеку в глаза и от всей души сказать: «Нанни!»

Поэтому сегодня я собираюсь сделать кое-что важное.

На заднем сиденье стоит большая коробка, внутри — воздушные шарики. Но не обычные, а особенные. Мой знакомый из типографии напечатал на каждом из них слово «Нанни» и фигурку рикши. Вместе с Джанамом и другими приятелями-водителями я выпущу шарики в небо над налоговым управлением Южного Дели, у музыкальной школы и ушной клиники, над городским университетом, рядом с отелем «Империал Палас», на площади Дживар, перед «Танцующим монахом» и у больницы Святого Иосифа. Жаль, что до Тадж-Махала доехать не получится.

Возможно, мой счастливый слоник подарит мне немного удачи: мой благодетель, увидев один из этих шариков, поймет, как я ему благодарен, и его сердце забьется быстрее. Мысль об этом делает меня счастливым.

Я щелкаю маленькой кнопкой под рулем, и гирлянда освещает Нанни нежным зеленым светом. Перевожу взгляд на приборную панель — там лежит билет до Непала. Всего через три месяца наконец-то отправлюсь в путешествие по горам.

Я завожу мотор, медленно трогаюсь с места и включаю радио. Звучит моя любимая песня, и я тут же ей подпеваю: «Хай хо-о-о…»

Вот и подошло к концу наше путешествие по Индии. Для меня оно было особенным: интересным, поучительным и трогательным. Надеюсь, и у тебя остались приятные впечатления.

Не удивлюсь, если ты узнал себя в одной из этих историй. Герои книги — мы все, в той или иной степени. Надеюсь, ты, как и мои пассажиры, открыл для себя что-то новое.

Я хотел напомнить тебе: все, что ты ищешь, есть в тебе. Я знаю, жизнь иногда напоминает улицу с односторонним движением. На ней неожиданно возникают стоп-знаки, а повороты становятся все круче. Кому-то с нами по пути, а кто-то сходит с дистанции. Но это и есть самая настоящая жизнь, и она не лишена приятных моментов. Иногда всего-то и нужно, что закрыть глаза и почувствовать на лице легкое прикосновение теплого ветерка.

Путешествие с Рахулом подошло к концу, но твой путь только начинается. Теперь решение жизненных проблем зависит только от тебя. Да, тебе придется неизбежно столкнуться с трудностями, но теперь ты знаешь, как преодолеть их наилучшим для себя образом. У твоего путешествия нет конца, как и у пути рикши, ведь каждый день — это новое приключение.

Наслаждайся жизнью, доверяй своему пути, даже когда становится страшно. Страх идет из головы, так же, как и смелость.

Даже когда Рахулу приходилось несладко, он справлялся с печалью и становился сильнее. Вставал, осматривался, понимал, куда ему идти дальше, и шел вперед.

Если эта книга заставила тебя смеяться, плакать, качать головой или согласно кивать, если ты впервые в жизни о чем-то задумался, — это лучший комплимент и для меня, и для тебя. Значит, мне удалось до тебя достучаться. Книга тебе понравилась? Поделись ею с тем, кому она пригодится.

Теперь и ты займешь место в моем фотоальбоме. На снимках мы с тобой пьем чай в «Кухне Дели», молчим, глядя на Джамну, смеемся в делийской пробке и с открытыми ртами смотрим на Тадж-Махал.

Эта книга бесплатна. Ты платишь только за впечатления.

До скорого! Наслаждайся путешествием.

Твой Бийон

Когда меня спросили, кого я хочу поблагодарить, крепко задумался. А есть люди, которым я не хотел бы сказать спасибо? В моей жизни никогда не было случайных людей: кто-то из них стал для меня даром, иные преподали мне урок. Поэтому я хочу поблагодарить тех, кто не терял в меня веры и сделал публикацию этой книги возможной.

В первую очередь огромное спасибо моей семье — маме и папе. Без вас не было бы ничего, ведь я обязан вам жизнью. Бонни, спасибо, что так рано научила меня никогда не сдаваться. Дэвид Д., ты — мой брат навсегда, больше и сказать нечего. Спасибо моим дорогим Стефану З., Шейле Г., Генку А., Сеппо С., Унмуту С. и Нури А., Алексану С., Джо А., Алану У., Стефану Р., Фатмиру А., Осцану С., Файсалу К., Юсуфу Т. Вы показали мне, что друзья — это семья, которую мы выбираем.

Благодарю своего профессора Питера Уитта, который научил меня слушать свое сердце и дал возможность расправить крылья. Спасибо издательству Gräfer und Unzer за неоценимую поддержку. Аня С., Ули Е., Антье К., общаться с вами в переговорной — одно удовольствие. Большое спасибо концертному бюро Аугсбурга, Эрвину, Марии, Надин. Спасибо, что вы сразу загорелись моей идеей и никогда не переставали в меня верить! Дорогие Питер М. и Сара М., вы — настоящие лапочки, спасибо за вдохновение и разрешение остаться в вашем прекрасном отеле «Опал», где была написана большая часть книги.

Спасибо каждому из моих читателей. Благодарю за ваше доверие и то, что впустили меня в свое сердце. Этой книги не было бы без вашей поддержки в социальных сетях. Вы — мои герои, мотивация и вдохновение, и каждый день наполняете мое сердце любовью. Преклоняюсь перед вами.

Нью-Дели — официальная столица Индии.

Махатма Ганди — индийский политический и общественный деятель, один из руководителей и идеологов движения за независимость Индии от Великобритании.

Джавахарлал Неру — индийский государственный и политический деятель, лидер левого крыла индийского национально-освободительного движения.

Тадж-Махал — мавзолей-мечеть в Агре, Индия, на берегу реки Джамна, одна из самых известных достопримечательностей в стране.

Майкл Джексон — американский певец, автор песен, музыкальный продюсер, самый успешный исполнитель в истории поп-музыки, известен как Король поп-музыки.

Тандем — велосипед для двух пассажиров с одним рулем и двумя седлами.

Мумбаи — густонаселенный мегаполис на западном побережье Индии, финансовый центр и крупнейший город страны.

«Крриш» — индийский фантастический фильм режиссера Ракеша Рошана, выпущенный в прокат 23 июня 2006 года.

Ритик Рошан — индийский актер, неоднократный обладатель Filmfare Award за лучшую мужскую роль, один из секс-символов индийского кино.

Ворота Индии — монумент в Нью-Дели в память об индийских солдатах, погибших в англо-афганских войнах и в годы Первой мировой войны.

Храм Лотоса — главный храм религии Бахаи в Индии и сопредельных странах, построенный в 1986 году в Нью-Дели.

Индийский фильм, выпущенный в прокат 14 декабря 2001 года.

Индийский киноактер, продюсер и телеведущий, также известен как Король Болливуда.