Из дома адвоката Ройалла в конце единственной улицы поселка Норт-Дормер вышла девушка и остановилась на крыльце.

Едва перевалило за полдень, и по-весеннему прозрачное июньское небо струило серебристый свет на крыши, деревенские пастбища и рощицы вдали. Легкий ветерок над холмами подгонял пухлые белые облачка, и их тени неторопливо плыли по полям и грунтовой дороге, что в черте Норт-Дормера обретала звание улицы. Поселок располагался на возвышенности и не мог похвастаться тенистыми уголками, обычными для уютных долин Новой Англии. На всем протяжении улицы от дома Ройалла до другого конца, где она поднималась к церкви и огибала кладбище, окруженное стеной из темных канадских сосен, тень на дорогу отбрасывали лишь декоративные ели у ворот мисс Хэтчерд и плакучие ивы возле утиного пруда.

Шаловливый июньский ветерок встряхнул траурную бахрому елей, сорвал соломенную шляпу с головы какого-то прохожего и зашвырнул в пруд, на самую середину. Пока хозяин шляпы выуживал ее из воды, девушка на крыльце успела заметить, что он не из местных, одет по городской моде и от души хохочет над своим злоключением, как и полагается молодым и беззаботным.

Отступив с крыльца назад в прихожую, девушка притворилась, что ищет ключ, который давно оттягивал ей карман. Она бросила придирчивый взгляд в узкое позеленевшее зеркало, увенчанное золоченым орлом, и в тысячный раз пожелала иметь такие же ясные голубые глаза, как у Аннабель Балч, которая время от времени приезжала на недельку из Спрингфилда навестить старую мисс Хэтчерд. Поправила поля шляпки, обрамляющие маленькое смуглое лицо, и снова шагнула на солнечный свет.

— Как я все это ненавижу! — пробормотала она.

Ворота Хэтчердов уже закрылись за незнакомцем, и улица опять была только в ее распоряжении. Норт-Дормер никогда не бывал многолюдным, а в три часа пополудни в июне трудоспособные мужчины работали на полях или в лесу, пока их жены тянули извечную лямку домашней рутины.

Девушка шла по улице, вращая на пальце ключ, и рассматривала знакомые окрестности с непривычным интересом, вызванным случайной встречей. Интересно, как выглядит Норт-Дормер в глазах приезжих? Сама она жила здесь с пяти лет и долгое время полагала, что для мира Норт-Дормер кое-что значит, однако год назад новый священник епископальной церкви в Хэпберне, который два раза в месяц, если состояние дорог позволяло, приезжал вести службу в местной церкви, предложил в припадке миссионерского рвения свозить дормерскую молодежь в Неттлтон на лекцию о Святой земле. Десяток юношей и девушек — воплощенное будущее Норт-Дормера — набились в фермерский фургон, перебрались в нем через холмы в Хэпберн и погрузились в пригородный поезд до Неттлтона.

В тот невероятный день Черити Ройалл в первый и единственный раз в жизни проехалась по железной дороге, полюбовалась застекленными витринами, отведала кокосового торта и послушала невразумительные пояснения лектора, не будь которых, картины бы ей даже понравились. То путешествие открыло Черити глаза на убогость Норт-Дормера и пробудило жажду знаний, которую она прежде никогда не испытывала, несмотря на должность хранителя местной библиотеки.

На месяц или два девушка погрузилась в лихорадочное и беспорядочное чтение пыльных томов из Мемориальной библиотеки Хэтчерда. Затем неттлтонские впечатления стали тускнеть, и оказалось легче признать Норт-Дормер вполне пристойным местечком, чем продолжать чтение.

Однако встреча с незнакомцем воскресила воспоминания о Неттлтоне, и Норт-Дормер сжался до своих подлинных размеров. Черити прошлась взглядом по улице от вылинявшего бурого дома Ройалла до белых стен церкви и безжалостно оценила увиденное. Глухое селение на холмах, продутое ветрами и прокаленное солнцем, вдали от железнодорожной станции, трамвая, телеграфа и всего, что связывает людей друг с другом в современном обществе. Ни магазинов, ни театров, ни лекционных залов, ни делового центра; только лишь церковь, где служат каждое второе воскресенье, если дорога позволяет, да библиотека с новинками двадцатилетней давности и старьем, тихо гниющим на волглых полках. Тем не менее Черити Ройалл вечно твердили, что она должна расценивать свою жизнь в поселке как милость судьбы и по сравнению с местом, откуда она родом, Норт-Дормер — подлинный светоч цивилизации. Даже мисс Хэтчерд сказала ей однажды в трудную минуту: «Дитя мое, не забывай, что именно мистер Роайлл принес тебя с Горы и принял в свой дом».

Она была «той, кого принесли с Горы» — покрытого трещинами и расщелинами утеса, что мрачно возвышался над меньшими собратьями в массиве Орлиного хребта, подавляя равнину своим вечным присутствием на горизонте. До Горы было добрых пятнадцать миль, но она так внезапно вырастала среди пологих холмов, что, казалось, ее тень почти достигает поселка. Словно огромный магнит притягивала она облака. Даже в самый ясный летний день, если над Норт-Дормером тянулся легкий парок от земли, его несло к Горе, словно корабль в водоворот, и там, застряв в скалах, он дробился и умножался, чтобы вернуться в долину темной грохочущей тучей.

У Черити не было ясного представления о Горе, но, конечно, она знала, что это плохое место, быть оттуда родом — позор. Что бы ни уготовил ей Норт-Дормер, Черити должна — как однажды напомнила ей мисс Хэтчерд — смиренно и благодарно держать язык за зубами. Девушка в раздумьях взглянула на Гору и попыталась ощутить благодарность и смирение, но незнакомец, который пришел к мисс Хэтчерд, вновь вызвал перед внутренним взором роскошь и блеск улиц Неттлтона, и ей стало стыдно за свою старую соломенную шляпку и тошно от норт-дормерской скуки. Черити с завистью вспомнила про Аннабель Балч из Спрингфилда, которая сейчас где-то далеко взирает голубыми глазами на красоты еще чудеснее неттлтонских…

— Как я все это ненавижу! — в сердцах повторила она.

На середине улицы она остановилась у покосившихся ворот, толкнула створку и пошла по мощеной дорожке к странному маленькому подобию античного храма из кирпича с белеными деревянными колоннами. Тусклые золотые буквы на фронтоне гласили: «Мемориальная библиотека Гонория Хэтчерда,1832».

Гонорий Хэтчерд был внучатым дядей мисс Хэтчерд, хотя та, разумеется, выразилась бы иначе, подчеркнув — как свою единственную претензию на исключительность, — что она внучатая племянница Гонория Хэтчерда. В начале девятнадцатого века он снискал скромную писательскую известность, и редкие посетители библиотеки могли прочесть на мраморной мемориальной доске про его незаурядный талант, цикл рассказов «Затворник Орлиного хребта», близкое знакомство с Фитц-Грином Халлеком[1] и Вашингтоном Ирвингом и смерть во цвете лет от лихорадки, подхваченной в Италии.

Гонорий Хэтчерд также служил единственной связующей нитью между Норт-Дормером и литературой, и мемориальная библиотека, в которой Черити работала каждый вторник и четверг после полудня, увековечила этот факт самым должным образом. Потемневшая гравюра с портретом автора висела над ее рабочим столом, и каждый вторник и четверг девушка задавалась вопросом, кто имеет больше прав чувствовать себя мертвецом: Гонорий в своей могиле или она в его сыром мемориале.

Бесшумно войдя в свой склеп, Черити повесила шляпу на гипсовый бюст Минервы, открыла ставни, выглянула наружу, проверяя, не появились ли яйца в гнезде ласточки над окном, и наконец заставила себя сесть за стол. Потом достала ленту недовязанных хлопковых кружев и стальной крючок для плетения. Она не была умелой рукодельницей: на то, чтобы сплести полярда узкой ленты, которая хранилась обернутой вокруг потрепанного томика «Фонарщика»[2], понадобилось несколько недель. Правда, с тех пор, как Элли Хоуз, самая бедная девушка в поселке, пришла на службу с ажурным великолепием на плечах, Черити стала работать крючком чуть проворнее.

Внезапно дверь открылась. Не успев еще поднять глаза, Черити уже знала, что в библиотеку пришел он — тот самый юноша, которого она видела с крыльца.

Ничем не показывая, что сознает ее присутствие, он прошелся по комнате со сводчатым потолком, похожей на склеп, заложив руки за спину и близоруко сощурившись. Посетитель рассматривал ряды порыжелых корешков, пока не заметил наконец стол Черити.

— У вас есть картотека? — спросил он приятным резковатым голосом; и странность этого вопроса заставила Черити отложить крючок.

— Есть — что?

— Ну, то есть… — Юноша замялся, и Черити поняла, что он и впрямь не видел ее до этого момента, записав при первом близоруком взгляде в категорию библиотечной мебели.

И то, что, обнаружив Черити, он сбился с мысли, не ускользнуло от ее внимания. Она опустила глаза и улыбнулась. Юноша улыбнулся в ответ:

— Да, конечно, вряд ли. В самом деле, было бы почти жаль…

Черити в его тоне почудилась легкая снисходительность.

— Почему жаль? — сухо спросила она.

— В таких небольших милых библиотеках, как эта, намного приятней выбирать книгу лично… с помощью библиотекаря.

Последние слова он произнес так уважительно, что Черити смягчилась.

— Не уверена, что смогу вам помочь, — вздохнув, ответила она.

— Почему?

— Как вы видите, книг здесь немного, а я прочла едва ли десяток. До них раньше меня черви добрались, — мрачно уточнила Черити.

— Вот как? Очень жаль, тем более что я вижу несколько хороших…

Похоже, юноша утратил интерес к беседе и, явно позабыв о Черити, вернулся к полкам. Уязвленная его безразличием, она решила, что ничем не будет ему помогать. Впрочем, молодой человек, по всей видимости, и не нуждался в помощи, ибо, повернувшись спиной, увлеченно снимал с самой дальней полки один пыльный том за другим.

— Я же говорил!..

Она подняла глаза: незнакомец бережно оттирал переплет носовым платком. Черити решила, что таким образом он молчаливо и незаслуженно порицает ее заботу о книгах, и раздраженно выпалила:

— Если они и грязные, я в этом не виновата!

Он обернулся и посмотрел на нее с ожившим интересом:

— А, так вы не библиотекарь?

— Конечно же я библиотекарь, но я не могу целый день вытирать пыль. И все равно, никто за книгами не приходит, теперь даже мисс Хэтчерд не заглядывает из-за своей хромоты.

— Да, полагаю, не можете. — Юноша отложил книгу и молча разглядывал Черити.

А что, если мисс Хэтчерд отправила его сюда совать нос в работу и проверять, как она ухаживает за книгами? Эта мысль еще сильней распалила негодование Черити.

— Я видела, вы только что из ее дома выходили, верно? — спросила она, по привычке уроженцев Новой Англии пренебрегая именами.

— Из дома мисс Хэтчерд? — вежливо уточнил молодой человек. — Да, она моя кузина, и я остановился у нее. Меня зовут Люций — Люций Гарни. Мисс Хэтчерд, должно быть, обо мне говорила.

— Нет, не говорила, — покачала головой Черити.

— Ну, что ж… — После небольшой паузы, во время которой Черити поняла, что ее ответ оказался несколько обескураживающим, юноша заметил: — Вы, очевидно, не сильны в архитектуре?

Вот теперь она пришла в полное замешательство: чем больше она хотела понять его, тем непонятней он высказывался. Люций Гарни напомнил лектора из Неттлтона, «объяснявшего» картины, и Черити ощутила всю тяжесть своего невежества.

— То есть, похоже, у вас нет книг про местные старые дома? Думаю, эту область архитектуры еще никто толком не изучал, все едут в Плимут или Салем. Очень глупо. Дом моей кузины, например, довольно примечателен. Должно быть, у него богатое прошлое, это не просто стены и крыша… — Мистер Гарни замолчал, и на его щеках вспыхнул румянец, свойственный застенчивым людям, когда они ловят себя на том, что слишком разговорились. — Дело в том, что я архитектор. Разыскиваю в этих краях старые дома.

Черити взглянула на молодого человека с изумлением:

— Ищете старые дома? Но в Норт-Дормере все старое. Люди — уж точно.

Он усмехнулся и вновь стал бродить вдоль полок.

— У вас есть какие-нибудь книги по истории Норт-Дормера? Кажется, должна быть одна, за 1840-й год… книга или брошюра про первых поселенцев.

Да, в библиотеке была именно такая брошюра, «Норт-Дормер и первые поселения округа Игл». Черити еще затаила на нее злость, ведь тощая книжица в мягкой обложке то падала с полки вниз, то при малейших перестановках проваливалась назад, исчезая среди увесистых томов. Она припомнила, как в последний раз поднимала ее с пола, удивляясь: надо же, кто-то захотел посвятить свои силы и время описанию Норт-Дормера и соседних поселков — скоплению домов в складках безлюдных горных кряжей. Дормер, куда нортдормерцы ходят за яблоками, Крестон-Ривер, где над ручьем гниют серые стены бывшей бумажной фабрики, и Хэмблин, в который снегопад приходит в первую очередь… вот и все, чем они славились.

Черити встала и рассеянно прошлась вдоль полок; она совершенно не представляла, куда в последний раз положила брошюру. Что-то подсказывало: та не будет послушно ждать на видном месте. Нет, такой удачи сегодня не выпадет.

— Книга где-то там, — сказала девушка, чтобы выказать хоть немного усердия.

— Ну, что ж… — произнес мистер Гарни. Черити поняла, что он вот-вот уйдет, и еще сильней захотела отыскать злополучную брошюру.

— Тогда в следующий раз, — добавил молодой человек и протянул книгу, которую оттирал несколькими минутами ранее. — Кстати, немного солнца и воздуха ей бы не повредило. Она довольно ценная.

Он с улыбкой кивнул и удалился.

Хэтчердовская мемориальная библиотека работала с трех до пяти, и чувство долга обычно удерживало Черити Ройалл за столом до половины пятого.

Впрочем, особой пользы в такой пунктуальности ни для себя, ни для Норт-Дормера она не видела и порой могла без малейших угрызений совести закрыть библиотеку и на час раньше. Спустя несколько минут после отбытия мистера Гарни она решила, что сегодня именно такой день. Смотала кружево, заперла ставни и повернула ключ в двери храма знаний.

Улица была все так же безлюдна. Оглянувшись, Черити направилась домой, но, дойдя до крыльца, прошла мимо и свернула на дорогу, ведущую к пастбищу на склоне холма. Открыв засов на воротах, девушка пошла тропинкой вдоль ветхой стены, пока не добралась до холмика, где лиственницы подставляли ветру новенькие кисточки на ветвях. Там она развязала тесемки шляпы, прилегла на склоне и зарылась лицом в траву.

Черити была слепа и равнодушна ко многому и смутно сознавала свое невежество, однако на свет и воздух, на запах и цвет откликалась каждой каплей крови в жилах. Любила шероховатость жесткой горной травы под кончиками пальцев, пряный запах тимьяна, легкие прикосновения ветра к волосам и коже под хлопковой блузкой, скрип лиственниц над головой.

На этот холм она взбиралась часто — ради одного удовольствия ощутить ветер и прижаться к траве щекой. Лежать, ни о чем не думая и погружаясь в немое блаженство. Сегодня это чувство усиливалось радостью от побега из библиотеки.

Она ничуть не возражала, когда в библиотеку заглядывали поболтать друзья, но ненавидела, если ей докучали книгами. Орма Фрай порой брала романы, а ее брат Бен был падок на то, что сам звал «геграфией», а также на книги по торговому делу и бухгалтерскому учету, но остальные жители Норт-Дормера больше ни о чем не спрашивали, разве что изредка кто-нибудь брал «Хижину дяди Тома», поэмы Лонгфелло или «Душу Колючего Каштана» Эдварда Пейсона Роу[3].

Эти три книги Черити держала под рукой и могла найти даже вслепую.

Ей понравились внешность Люция Гарни, подслеповатый взгляд и непривычная манера говорить, мягкая, но уверенная, подобно его рукам — обожженным солнцем и жилистым, но с ухоженными, как у женщины, ногтями. Волосы молодого человека тоже казались выгоревшими на солнце или побитыми морозом, как листья папоротника. Глаза серые, беспомощно близорукие, улыбка застенчивая, однако не робкая, словно он знает много такого, о чем Черити даже не догадывается, но никогда не унизит ее этим. Тем не менее, она ощущала его превосходство, и ей нравилось это непривычное чувство. Бедная и невежественная, смиреннейшая из смиренных даже в Норт-Дормере, где не было худшего позора, чем происходить с Горы, в своем маленьком мирке Черити всегда царила. Отчасти, конечно, это было связано с ее опекуном — «самым большим человеком Норт-Дормера». И правда, приезжие, не знающие положения дел, недоумевали, что удерживает адвоката Ройалла в здешнем захолустье. Даже сама мисс Хэтчерд не оспаривала его главенствующего положения в поселке, ну а Черити главенствовала в доме адвоката Ройалла. Она никогда не признавалась себе в этом, но знала свою силу — знала и ненавидела.

Молодой человек в библиотеке впервые заставил ее почувствовать, какой может быть сладость зависимости.

Девушка села, смахнула травинки с волос и бросила взгляд вниз, на бурый дом, которым заправляла. Внутренний дворик порос кустами крыжовника и клематисом, по веерной деревянной решетке стелились блеклые плети роз, выписанные мистером Ройаллом из Хэпберна, чтобы порадовать воспитанницу. От задней стены дома к ограде из тесаного камня тянулись бельевые веревки, а дальше шли ряды кукурузы и картофельные грядки, постепенно исчезая в зарослях папоротника и каменистых пустошах.

Черити не могла вспомнить, как впервые увидела дом. Говорили, что малышку принесли с Горы больной, в лихорадке; и первым воспоминанием было пробуждение у постели миссис Ройалл и неуютная опрятность спальни, теперь ее собственной…

Супруга мистера Ройалла умерла семь или восемь лет тому назад, и к тому времени Черити уже сознавала, что та собой представляет. Миссис Ройалл была печальной, робкой и слабой, в то время как мистер Ройалл — резким и вспыльчивым, но даже еще более слабохарактерным. В белой церкви на другом конце поселка девочку окрестили Черити[4], чтобы она всегда помнила о милосердии и бескорыстии опекуна. Ее так и не удочерили официально, хотя все звали ее Черити Ройалл, и она знала, почему опекун вернулся в Норт-Дормер из Неттлотона, где он начинал адвокатскую практику.

После смерти миссис Ройалл поговаривали об отправке Черити в школу-интернат. Эта мысль принадлежала мисс Хэтчерд, и они с мистером Ройаллом долго совещались, пока он наконец не отправился в Старкфилд сам проверить рекомендованное заведение. На следующий день опекун вернулся чернее тучи. Черити никогда не видела его столь мрачным, а к тому времени ей уже было с чем сравнивать.

Когда она спросила про школу, он отрезал: «Ты никуда не поедешь» — и заперся в комнате, которую называл «кабинетом». На следующий день от хозяйки старкфилдского пансионата пришло письмо, в котором она «с сожалением извещала», что «в данных обстоятельствах не располагает местом для новой ученицы».

Было совершенно ясно, что опекун руководствовался не желанием избежать коварных искушений Старкфилда, а страхом потерять Черити. Мистер Ройалл был чудовищно одинок, и девушка понимала это, потому что сама страдала тем же недугом. Так они и остались жить — в печальном доме, полностью обособленные от всех; и, хотя Черити не испытывала к опекуну ни особой любви, ни благодарности, она его жалела. Черити сознавала: мистер Ройалл превосходит остальных людей вокруг, и только она стоит между ним и полным одиночеством в Норт-Дормере.

И потому, когда мисс Хэтчерд послала за ней, чтобы поговорить про пансион в Неттлтоне, Черити оборвала ее заявлением, что решила остаться в поселке. Напрасно мисс Хэтчерд мягко урезонивала ее. Черити упрямо повторяла: «Думаю, мистеру Ройаллу будет слишком одиноко».

Мисс Хэтчерд подалась вперед, сжав ручки кресла красного дерева, явно намереваясь высказать то, что нельзя обойти молчанием.

— Эти чувства делают тебе честь, милая. — Она окинула взглядом блеклые стены гостиной, будто ждала совета от покойных родственников на дагерротипах и персонажей нравоучительных картин. — Дело не только… не только в преимуществах школьного обучения. Есть и другие причины. Ты слишком юна, чтобы понять…

— И все же я понимаю, — сказала Черити.

Щеки и даже лоб мисс Хэтчерд в рамке кружевного чепчика покраснели от смущения. Впрочем, она почувствовала смутное облегчение от того, что непростой разговор оборвался так резко.

— Конечно, я всегда сделаю для тебя все, что могу… все, что могу… и в случае, если… ты понимаешь, в каком… ты в любое время можешь прийти ко мне… — бормотала она, снова ища поддержки у дагерротипов.

Мистер Ройалл ждал Черити на крыльце своего дома. Он побрился, вычистил свое черное пальто и больше походил на великолепный памятник, чем на живого человека, — в такие моменты Черити очень им восхищалась.

— Ну что, решено?

— Решено. Я не еду.

— Не едешь в неттлтонский пансион?

— Никуда не еду.

— Почему? — прочистив горло, строго спросил мистер Ройалл.

— Как-то не хочется, — сказала девушка, проскальзывая мимо опекуна.

А на следующей неделе он выписал из Хэпберна ту самую веерную решетку и черенки алых вьющихся роз.

Следующий значительный эпизод в ее биографии случился двумя годами позже, когда Черити исполнилось семнадцать. Мистера Ройалла вызвали в Неттлтон по делу. Он все еще практиковал как адвокат, а так как с тяжбами в Норт-Дормере и окрестностях обстояло совсем плохо, от такого предложения отказаться было нельзя.

Так или иначе, мистер Ройалл провел в Неттлтоне три дня, выиграл дело, вернулся в отличном расположении духа и за ужином возбужденно рассказывал, как тепло его встретили старые друзья.

— Чертовски глупо было уехать из Неттлтона, — под конец признался он. — Супруга уговорила.

Черити мгновенно почувствовала: в Неттлтоне с ним случилось нечто, навевающее горькие воспоминания, и разговором он пытается от них отвлечься. Девушка рано отправилась спать, оставив опекуна сидеть в мрачной задумчивости, а по пути наверх вытащила из кармана его пальто ключ от буфета, где хранилась бутылка виски.

Она проснулась от оглушительного стука в дверь и сперва подумала про несчастный случай. Но когда Черити открыла и увидела взволнованное, освещенное лучами осенней луны лицо, она поняла.

Мгновение они стояли друг напротив друга в молчании.

— Уходите отсюда, — сказала Черити, и ее саму напугали визгливые нотки в голосе. — Вы сегодня ключ не получите.

— Позволь войти. Мне не нужен ключ. Я одинокий мужчина, — произнес мистер Ройалл тем низким и глубоким голосом, который иногда ее трогал.

Сердце Черити потрясенно подпрыгнуло.

— Вы немного ошиблись, — как можно презрительней сказала она. — Это больше не спальня вашей жены.

Она ощущала не испуг, а глубокое отвращение, и, возможно, мистер Ройалл угадал это или просто прочел по лицу; он отвернулся и медленно вышел из комнаты. Прижав ухо к замочной скважине, Черити слышала, как он ощупью спускается по темной лестнице в кухню; она прислушивалась, ожидая, что сейчас разобьется стекло в буфете, однако вместо этого щелкнул замок двери, и шаги стихли. Черити подкралась к окну: ее опекун широким шагом взбирался вверх по залитой лунным светом дороге. В этот момент девушку наконец настиг запоздалый страх, смешанный с чувством победы, и она скользнула в постель, чувствуя, что продрогла до костей.

Через день или два бедняжка Юдора Скефф, последние двадцать лет бессменный библиотекарь Норт-Дормера, скоропостижно скончалась от пневмонии, а через день после похорон Черити пришла к мисс Хэтчерд с просьбой назначить ее на освободившееся место.

Мисс Хэтчерд явно сомневалась, хватает ли соискательнице должной квалификации.

— Черити, моя дорогая, даже не знаю… Не слишком ли ты молода? — колебалась она.

— Я хочу заработать деньги, — просто ответила Черити.

— Разве мистер Ройалл не дает тебе все, в чем ты нуждаешься? В Норт-Дормере нет никого богаче!

— Я хочу заработать достаточно, чтобы уехать отсюда.

— Уехать из Норт-Дормера? — повторила мисс Хэтчерд, и озадаченные морщины на ее лице стали еще глубже. Последовала горькая пауза. — Ты хочешь покинуть мистера Ройалла?

— Да. Или пусть в доме живет еще одна женщина, — решительно ответила Черити.

Мисс Хэтчерд взволнованно сжала подлокотники кресла, а ее глаза обратились за помощью к выцветшим ликам на стене.

— Работа по дому слишком тяжела для тебя одной?

Черити похолодела. Она поняла, что мисс Хэтчерд ничем не поможет и придется искать выход в одиночку. Чувство оторванности от всех, более глубокое, чем обычно, накрыло ее с головой; Черити почувствовала себя невыразимо старой и уставшей.

«С ней надо как с ребенком», — подумала она, сочувствуя столь затянувшемуся целомудрию мисс Хэтчерд.

— Да, слишком. У меня никак не проходит кашель. На этот раз ее слова попали в цель. Мисс Хэтчерд побледнела при воспоминании о кончине бедной Юдоры и пообещала сделать все, что в ее силах. Конечно, она не могла решить вопрос в одиночку: надо было посоветоваться со священником, членами городского совета Норт-Дормера и троюродным Хэтчердом, живущим в Спрингфилде.

— Если бы ты только согласилась на школу! — вздохнула она.

Мисс Хэтчерд проводила Черити до двери и на пороге, чуточку осмелев, добавила уклончивым тоном, в котором слышалось нечто похожее на мольбу:

— Я знаю, что с мистером Ройаллом бывает временами… непросто, но вот смирилась же его супруга, и… и ты не должна забывать, что именно он принес тебя с Горы.

Придя домой, Черити открыла дверь кабинета; мистер Ройалл сидел у печки, перечитывая собрание речей Дэниеля Уэбстера. После той ночи, когда он постучался в ее спальню, они уже пять дней встречались за столом и вместе были на похоронах Юдоры, но еще не сказали друг другу ни слова.

Когда девушка вошла, опекун удивленно взглянул на нее, и Черити заметила, что он небрит и выглядит старше обычного, но она всегда считала его стариком, и эта перемена ее никак не задела. Черити рассказала мистеру Ройаллу, что повидалась с мисс Хэтчерд, и объяснила зачем. Он явно был изумлен.

— Я сказала ей, что работа по дому слишком тяжела для меня одной, и я хочу заработать денег, чтобы нанять горничную. На самом деле платить горничной будете вы. А заработанное я буду оставлять себе.

Кустистые черные брови мистера Ройалла хмуро сошлись в линию; он выпрямился и нервно забарабанил по столу испачканными в чернилах пальцами:

— А для чего тебе деньги?

— Чтобы уехать, когда захочу.

— Но зачем тебе уезжать?

— Разве кто-то остается в Норт-Дормере по своей воле? — вспылила Черити. — Люди говорят, что и вы бы не остались, если бы могли сбежать!

— И куда бы ты хотела уехать?

— Куда угодно, где смогу заработать на жизнь. Сначала попытаюсь здесь, а если не получится, поеду куда-нибудь еще. На Гору вернусь, в крайнем случае!

Она умолкла на мгновение и увидела, что угроза не оставила опекуна равнодушным.

— Я хочу, чтобы вы убедили мисс Хэтчерд и остальных дать мне место библиотекаря. И еще я хочу, чтобы здесь, в доме, жила еще одна женщина, — повторила Черити свой ультиматум.

Лицо почтенного адвоката залила бледность. Тяжело поднявшись, он оперся на стол, и несколько секунд они смотрели друг на друга в молчании.

— Послушай меня, — наконец произнес мистер Ройалл, с трудом выталкивая слова. — Давно надо было сказать… Выходи за меня замуж.

Черити оцепенело смотрела на него.

— Выходи за меня замуж, — откашлявшись, повторил он. — Священник приедет в следующее воскресенье, и мы с ним все уладим. Или я отвезу тебя в Неттлтон, поженимся в городе. Сделаем, как ты захочешь.

Мистер Ройалл опустил глаза под беспощадно пристальным взглядом Черити и тяжело перенес вес с ноги на ногу. Громоздкий, потрепанный, неухоженный, вздувшиеся фиолетовые вены на руках, длинный подбородок, дрожащий от усилий, которых потребовало признание… он казался мерзкой пародией на того пожилого опекуна, почти отца, которого она всегда знала.

— Замуж? За вас? — презрительно рассмеялась Черити. — Так вот зачем вы приходили той ночью — сделать мне предложение?.. Да что с вами такое? Когда вы в последний раз смотрели на себя в зеркало? — Она выпрямилась в надменном осознании своей молодости и красоты. — Вы, верно, решили жениться, чтобы сэкономить на домработнице. Все в округе Игл знают, что вы тут самый первый скряга, но во второй раз делать предложение, чтобы не ходить в дырявом пальто?!

Мистер Ройалл слушал молча и не двигаясь с места; его лицо посерело, а черные брови опустились, будто закрывая глаза от пламени презрения. Когда Черити закончила, он поднял руку:

— Ладно… ладно. Люди несправедливы ко мне. С самого начала были несправедливы.

И удалился.

Через несколько дней Норт-Дормер с удивлением узнал, что Черити взяли библиотекарем с жалованьем восемь долларов в месяц, а старая Верена Марш из Крестон-Альмхауса переехала к мистеру Ройаллу, чтобы готовить в его доме.

Клиентов мистер Ройалл принимал отнюдь не в комнате-«кабинете»: честь профессии и мужская гордость не позволяли ему работать на дому, а положение единственного юриста в Норт-Дормере обязывало принимать клиентов под той же крышей, что мэрия и почта. Свою контору он привык посещать дважды в день — утром и после полудня. Перед тем как открыть дверь с потускневшей табличкой, мистер Ройалл заходил на почту за письмами — исключительно ритуальное действие, — обменивался словом-другим с секретарем городского совета, который бездельничал в своем кабинете, а затем направлялся в противоположный угол. Там Каррик Фрай, владелец лавки, держал для него стул, и там же всегда можно было найти компанию из одного-двух членов городской управы, что вели разговоры, облокотившись на длинный прилавок, в атмосфере, насыщенной запахами кофе, дегтя, кожи и пеньки. Временами мистер Ройалл был не прочь отказаться от домашней односложной манеры речи и поделиться мыслями с земляками; вероятно, он также не хотел, чтобы редкие клиенты удивлялись, застав его праздно сидящим в пыльном офисе за пустым столом. Как бы то ни было, работал он почти так же мало и нерегулярно, как Черити в библиотеке, а остальное время проводил или в лавке Фрая, или в разъездах по делам страховых компаний, или сидя дома за перечитыванием «Истории Соединенных Штатов» Бэнкрофта.

С тех пор как Черити заявила о желании занять место Юдоры Скефф, отношения воспитанницы и опекуна неуловимо, однако несомненно изменились. Свое слово адвокат сдержал, хотя ему пришлось изрядно поманеврировать, чтобы Черити обошла других претендеток. Орма Фрай и старшая дочь Таггартов потом целый год смотрели косо на удачливую соперницу.

В кухарки мистер Ройалл нанял Верену Марш из Крестона, дряхлую и неповоротливую вдову. Скорее всего, только за стол и кров: прижимистый адвокат едва ли стал бы платить тугоухой старухе по доллару в день, как пришлось бы молодой расторопной девушке. Так или иначе, на чердаке прямо над комнатой Черити теперь поселилась Верена. Хоть и глухая, но с ней спокойнее.

Черити знала: та ненавистная ночь больше никогда не повторится. Каким бы глубоким ни было ее презрение, сильней всего мистер Ройалл презирал себя сам. Когда она потребовала «еще одну женщину в доме», то не столько для своей защиты, сколько для его унижения. Она не нуждалась в защитнике более надежном, чем уязвленная гордость достойного адвоката. Мистер Ройалл не проронил ни слова извинений или оправданий, как будто ничего и не было, однако последствия той ночи сказывались во всем, что они говорили, в каждом невольно отведенном друг от друга взгляде. Теперь ничто не могло пошатнуть власть Черити в старом доме.

День, отмеченный встречей с кузеном мисс Хэтчерд, подошел к концу; Черити лежала в постели, закинув руки за голову, мыслями постоянно возвращаясь к Люцию Гарни. Видимо, тот намеревался пожить какое-то время в Норт-Дормере, не зря же говорил, что выискивает в округе старые дома. Хотя Черити не вполне понимала, зачем Гарни или кому бы ни было искать старые дома, если они рядами стоят вдоль каждой дороги, она уяснила, что юноше нужны книги. Что ж, завтра она точно сделает то, что не удалось ей сегодня: найдет ту самую брошюру, а заодно все книги, которые имеют мало-мальское отношение к поискам Гарни.

Груз невежества в отношении жизни и литературы еще никогда так сильно не угнетал Черити, как при воскресшем мучительном воспоминании о неловкой сцене в библиотеке.

— Здесь нет никакого смысла в самосовершенствовании, — пробормотала она в подушку и сжалась от нахлынувших смутных образов огромных сияющих мега-Неттлтонов, где девушки, одетые еще роскошней, чем Белль Балч, запросто болтали об архитектуре с юношами, у которых были руки Люция Гарни. Затем вспомнила, как он вдруг умолк, подойдя к столу и впервые на нее взглянув.

Выпрыгнув из постели, Черити пробежалась по голым половицам к умывальнику, вслепую нашарила спички и зажгла свечу. Поднесла ее к маленькому квадрату зеркала на беленой стене и всмотрелась в отражение. Маленькое лицо, обычно мрачное и бледное, сияло в круге света, будто роза, а глаза под шапкой растрепанных волос казались больше и глубже, чем днем. Да и ладно, что не голубые!.. У горла ночную рубашку из небеленого льна стягивала несуразная лента на пуговице. Черити расстегнула ее и потянула вниз, обнажая тонкие плечи. Вот она невеста в атласном платье с декольте и идет с Люцием Гарни к алтарю. А вот он целует ее на ступенях церкви…

Она отставила свечу и прижала ладони к губам, словно пытаясь удержать поцелуй… и вздрогнула от омерзения, когда с лестницы донеслись шаркающие шаги мистера Ройалла, который поднимался к себе в спальню. До этого момента она просто его презирала, теперь же преисполнилась ненависти. Гадкий, гадкий старик!

На следующий день они сидели за столом в привычном молчании, формально из-за присутствия Верены, хотя ее глухота позволяла пресвободно обмениваться интимнейшими признаниями. Когда с обедом было покончено, мистер Ройалл оглянулся на Черити — она осталась помочь Верене убрать посуду, — и неожиданно произнес:

— Мне надо с тобой поговорить.

Недоумевая, девушка отправилась за ним в кабинет.

Он сел в черное, набитое конским волосом кресло, а Черити безразлично оперлась на подоконник, с нетерпением ожидая, когда сможет наконец отправиться в библиотеку на поиски книги про Норт-Дормер.

— Скажи-ка мне, — начал мистер Ройалл, — отчего тебя не бывает в библиотеке в рабочее время?

Вопрос мгновенно нарушил ее блаженную рассеянность.

— Кто такое сказал?

— На тебя жаловались. Этим утром ко мне заходила мисс Хэтчерд…

Тлеющее негодование Черити тут же разгорелось в полноценный пожар.

— Так и знала! Не иначе, Орма Фрай насплетничала вместе с этой жабой Таггарт, и Бен Фрай, небось, который за ней увивается. Подлые шпионы! Только и мечтают выжить меня из библиотеки — как будто она кому-то здесь нужна!

— Кое-кто все же приходил вчера, а тебя не было.

— Вчера? — Лицо Черити озарилось воспоминанием. — И когда же это меня вчера не было?

— Около четырех часов.

Девушка притихла. Она так погрузилась в грезы о встрече с Гарни, что искренне забыла, как спешно оставила свой пост после его ухода.

— А кто приходил в четыре?

— Мисс Хэтчерд.

— Мисс Хэтчерд? Да она и близко не подходит к библиотеке с тех пор, как охромела! Где ей взобраться по ступенькам!

— И все же. Вчера она приходила в библиотеку с юношей, который сейчас у нее гостит. Насколько я понимаю, он беседовал с тобой в тот же день чуть раньше и, вернувшись, упомянул мисс Хэтчерд, что книги в запущенном состоянии. Она разволновалась и немедля отправилась в библиотеку, а встретила там только закрытую дверь. Мисс Хэтчерд послала за мной и высказала эту и другие жалобы. Она утверждает, что ты пренебрегаешь своими обязанностями, и собирается искать на твое место опытного библиотекаря.

Черити выслушала упреки, не шелохнувшись, так плотно сжав пальцы в кулаки, что ногти впились в ладони. Из всего сказанного мистером Ройаллом она по-настоящему услышала только одну фразу: «Он упомянул мисс Хэтчерд, что книги в запущенном состоянии». И что ей теперь были другие нарекания? Заслуженные или незаслуженные, они достойны лишь ее презрения, так же, как сами обвинители. Но незнакомец, к которому ее столь загадочно потянуло… Как он мог ее предать? В тот самый момент, когда она взбиралась на холм, чтобы насладиться воспоминаниями об их встрече, он спешил донести мисс Хэтчерд, что «книги в запущенном состоянии». Черити вспомнила, как ночью во тьме прижимала ладонь к губам, бережно сохраняя воображаемый поцелуй, и разозлилась на беднягу Гарни еще больше.

— Все, я ухожу, — выпалила она. — Ухожу немедленно!

— Куда? — В голосе мистера Ройалла прозвучала нотка испуга.

— Ухожу из этой паршивой библиотеки! Да, прямо сейчас, и ноги моей больше там не будет! Пусть не надеются, что я стану сидеть и ждать, когда меня выгонят!

— Черити… Черити Ройалл, послушай… — начал опекун, грузно выбираясь из кресла, но девушка отмахнулась и выбежала вон.

Наверху она достала ключ из-под игольницы, где всегда его прятала, — и кто-то еще говорит о ее небрежности! — надела шляпку, вихрем пронеслась по ступенькам и выскочила на улицу. Мистер Ройалл, если и слышал торопливые шаги, никак не пытался остановить воспитанницу и урезонить. Возможно, памятуя о собственных приступах ярости, он понимал тщетность подобной попытки.

Примчавшись к храму знаний, Черити резко повернула ключ и вошла под его сырые своды.

— Вот и отлично, не буду больше дрожать в этом старом склепе, пока остальные греются на солнце! — ощутив привычный холод, воскликнула она.

С отвращением девушка обвела взглядом длинные ряды тусклых корешков, овечий профиль Минервы на черном пьедестале и висящую над столом блеклую гравюру с унылым молодым Хэтчердом в высоком воротничке. Она собиралась забрать свои кружева и регистрационный журнал и отправиться прямиком к мисс Хэтчерд с заявлением об отставке. Однако внезапно силы оставили ее, она села за стол и уткнулась лицом в руки. Сердце было разбито жесточайшим открытием: первый путник, что встретился ей в пустыне, принес яд вместо воды. Черити не плакала — не могла, — но внутри бушевала буря. Сотрясаясь от немого крика, она чувствовала, что жизнь ее пуста, уныла и безобразна. Невыносима!

— За что мне такая боль, за что? — простонала она, прижимая кулаки к закрытым векам, уже опухшим от подступающих слез. — Не пойду, не пойду к ней таким чучелом!

Вскочив, девушка отбросила волосы назад, как будто они ее душили, вытащила из ящика журнал и стремительно повернулась к выходу.

В тот же момент дверь открылась, и вошел, насвистывая, кузен мисс Хэтчерд.

Увидев Черити, Люций Гарни остановился и снял шляпу.

— Прошу прощения, — сказал он с застенчивой улыбкой. — Я думал, здесь никого нет.

— Не входите, — преградила она путь. — По средам библиотека закрыта для посетителей!

— Я знаю, но кузина дала мне ключ.

— У мисс Хэтчерд не больше прав давать ключ, чем у меня. Здесь я библиотекарь, и я знаю правила!

Молодого человека ее отповедь, казалось, изумила до глубины души.

— Конечно, так и есть; простите, если помешал вам своим приходом.

— А вы как раз хотели подыскать еще парочку претензий к моей работе и доложить их мисс Хэтчерд? Не стоило беспокоиться — хотя сегодня это еще моя библиотека, завтра меня здесь уже не будет. Я как раз намеревалась сдать ключ и журнал.

Гарни помрачнел, однако, вопреки ожиданиям Черити, не выглядел виноватым.

— Простите, не понимаю! Это, должно быть, какая-то ошибка. Почему я должен выискивать претензии к вашей работе и докладывать о них кузине или кому бы то ни было?

Неискренность его ответа переполнила чашу терпения Черити.

— Я тоже не знаю, почему вы это сделали! Я бы не удивилась, поступи так Орма Фрай, ведь она мечтает убрать меня из библиотеки с самого первого дня! Понятия не имею, зачем это ей, если у нее есть нормальный дом и отец, который все ей покупает; или зачем это Иде Таггарт, которая только в прошлом году унаследовала деньги сводного брата! Тем не менее мы все местные, а в городишке вроде Норт-Дормера можно возненавидеть просто за то, что каждый день смотришь на одни и те же лица на одной и той же улице! Но вы-то не местный и ничего про нас не знаете, так зачем вмешались в наши дела? Или вы думаете, что другие девушки заботились бы о книгах лучше, чем я? Боже! Да Орма Фрай книгу от утюга не отличит! И что с того, что я не всегда высиживают тут в полном безделье до пятого удара колокола? Кого волнует, открыта библиотека или закрыта? Вы думаете, сюда хоть кто-то ходит за книгами? На посиделки с парнями — да, приходили бы, но я не позволяю! Я запретила Биллу Солласу болтаться здесь в ожидании младшей девчонки Таггартов, потому что я знаю, чего он стоит… все они… даже если я не знаю про книги… что должна бы знать…

Черити замолчала на полуслове — мешал подкативший к горлу ком. Ее трясло от ярости, и пришлось опереться на край стола, чтобы не выдать перед кузеном мисс Хэтчерд свою слабость.

Увиденное, похоже, глубоко тронуло молодого человека.

— Мисс Ройалл, уверяю вас… Уверяю вас…

Его растерянность распалила Черити настолько, что к ней вернулся голос.

— Будь я на вашем месте, то хотя бы имела смелость не отказываться от своих слов!

Едкий упрек, казалось, вернул мистеру Гарни присутствие духа.

— Надеюсь, что и у меня хватило бы смелости — знать бы, о каких словах речь. Но я не знаю. Очевидно, случилось нечто, глубоко вас расстроившее. Однако я совершенно не представляю, в чем дело, потому что все утро провел на Орлином хребте!

— Меня не интересует, где вы были этим утром! — отрезала Черити. — Но вчера вы были здесь, в библиотеке, а затем поспешили к мисс Хэтчерд и пожаловались ей, в каком плохом состоянии книги и как я ими пренебрегаю!

Молодой Гарни выглядел искренне обеспокоенным.

— Так вот что вам сказали? Не удивлен, что вы в таком гневе. Книги и правда в плохом состоянии, и это печально, ведь некоторые из них довольно редкие. Я сказал кузине, что книги страдают от сырости и плохого проветривания, и привел ее сюда, дабы показать, как легко здесь можно устроить хорошую вентиляцию. А еще я сказал ей, что вам нужен кто-нибудь в помощь для уборки и проветривания. Если вы слышали другую версию, я очень сожалею, но я настолько без ума от старых книг, что предпочел бы бросить их в огонь, чем видеть, как они оставлены здесь на произвол пыли и плесени.

Черити почувствовала, что вот-вот разрыдается, и попыталась остановить слезы потоком слов:

— Меня не волнует, что вы там ей говорили! Теперь она винит меня и скоро уволит, а мне эта работа нужна больше, чем любому в поселке, потому что у всех есть хоть что-нибудь, а у меня ничего! Только одного и хотела — скопить немного денег и уехать отсюда куда глаза глядят! Думаете, я день за днем сижу в этом старом склепе, потому что мне это очень нравится?

Люций Гарни, похоже, изо всей речи услышал только последнюю фразу.

— В том-то и дело — вовсе необязательно устраивать из библиотеки склеп! — Молодой человек прошелся взглядом по меланхоличной полутьме длинной узкой комнаты, по рядам выцветших книг, заплесневелым стенам и письменному столу розового дерева, над которым висел портрет Гонория. — Конечно, пытаться всерьез перестроить ваш забавный мавзолей нелепо: он так прижат к холму, что для нормальной воздушной тяги нужно бурить гору! Однако с помощью небольшой переделки можно улучшить вентиляцию и впустить сюда немного света. Я вам покажу, если хотите…

Жестом лектора Гарни поднял трость, указывая на оконный карниз: архитекторское рвение уже вытеснило у него из головы предшествующие события.

Однако, поняв по молчанию девушки, что вентиляция библиотеки глубоко ей безразлична, он повернулся и взял ее за руки:

— Послушайте… вы что, серьезно? Неужели вы и вправду думаете, что я мог сознательно навредить вам?

Новая нота в голосе Люция обезоружила Черити: никто еще не разговаривал с ней в таком тоне.

— Ох, тогда зачем вы вообще об этом заговорили? — простонала Черити, ощущая то самое нежное прикосновение, о котором грезила днем раньше, на склоне холма.

Он легко сжал ее ладони и отпустил:

— Зачем?.. Я хотел, чтобы вам было чуть приятней здесь работать, а книгам — чуть посуше. Мне очень жаль, что кузина так неверно истолковала мои слова. Она крайне возбудима и придает огромное значение мелочам, напрасно я об этом забыл. Не карайте меня, позволяя ей думать, что вы восприняли ее нападки всерьез!

Он говорил про мисс Хэтчерд, как про капризное дитятко, и это было просто потрясающе. Вопреки застенчивости Люция Гарни окружала аура силы — вероятно, следствие жизни в большом городе. Именно жизнь в Неттлтоне сделала из мистера Ройалла — невзирая на все его изъяны — самую сильную личность в Норт-Дормере; и Черити могла поклясться, что молодой Гарни жил в городах, намного превосходящих Неттлтон.

Она почувствовала, что, если и дальше будет вести беседу в обвинительном и обиженном тоне, он мысленно поместит ее в одной категории с мисс Хэтчерд, и эта мысль заставила Черити смягчиться.

— Мисс Хэтчерд неинтересно, всерьез я ее воспринимаю или не всерьез. По словам мистера Ройалла, она собирается нанять опытного библиотекаря, и я хочу уволиться раньше, чем весь Норт-Дормер станет говорить, что это она меня уволила.

— Я понимаю ваши чувства. И все же ручаюсь, что на самом деле кузина не собирается вас увольнять. В любом случае, я прошу у вас разрешения побеседовать с ней на эту тему. Я сразу дам вам знать о ее намерениях, и у вас будет достаточно времени для того, чтобы уволиться, если я вдруг ошибся.

Уязвленная его заступничеством, Черити снова вспыхнула:

— Я не желаю, чтобы вы или кто угодно уговаривали ее оставить меня в библиотеке, если я в библиотекари не гожусь!

— Даю вам слово, что уговаривать не буду, — покраснев, заявил Люций. — Просто подождите до завтра, хорошо? — Он застенчиво, но прямо посмотрел на нее своими серыми глазами. — Вы можете на меня положиться, правда.

Все старые обиды, казалось, растаяли от его взгляда, и Черити, отведя глаза, неловко пробормотала:

— Я… я буду ждать.

Еще никогда в округе Игл не было такого лета. Обычно настроение июня капризно колебалось между запоздалыми холодами и преждевременной жарой, но в этом году один теплый день спокойно сменялся другим, столь же приятным. Каждое утро бриз с холмов старательно сшивал лоскуты белых облаков в плотный балдахин, и к полудню на поля и леса тенью ложилась прохлада, а перед закатом ветер вновь развеивал облака, и свет заходящего солнца беспрепятственно струился в долину.

В один из таких дней Черити Ройалл лежала на пригорке над лощиной, щекой к прогретой земле, впитывая теплые токи травы. Перед глазами дрожала на фоне неба веточка ежевики с хрупкими белыми цветками и листьями, отливающими синевой. Прямо за ежевикой среди покрытой росистым бисером травы раскинулся сладкий папоротник, и желтая бабочка порхала над ним, как отблеск солнца. Это было все, что Черити могла видеть, зато всем телом она ощущала мощный рост буков на горной гряде и ту же силу природы в набухании изящных бледно-зеленых шишечек елей, напор мириадов листьев папоротника в трещинах каменистого склона и обилие побегов желтого ириса и таволги на пастбищах внизу. Она чувствовала движение соков, и шелест листьев, и раскрытие цветочных чашечек. Каждый бутон, и лист, и травинка вносили свою крошечную лепту в разлитую повсюду сладость, где острый аромат сосновой смолы соперничал с пряными нотками тимьяна, и все они сливались с влажным запахом земли, похожим на дыхание огромного, уснувшего на солнце зверя.

Не замечая времени, Черити лениво вбирала в себя солнечное тепло; и вдруг танец стрекозы заслонил большой поношенный ботинок в пятнах красной глины.

— Не надо!.. — воскликнула она, приподнявшись на локте и вытянув руку.

— Чего не надо? — грубо и хрипло спросили у нее над головой.

— Не топчись по ежевике, болван! — выпалила девушка, резко поднимаясь на колени.

Башмак замер, а затем медленно и неуклюже опустился прямиком на изящную веточку. Черити бросила недовольный взгляд снизу вверх на растерянное лицо сутулого мужчины с куцей, выбеленной солнцем бородкой. Сквозь дыры на рукавах его старой рубахи просвечивали незагорелые предплечья.

— Ты что, ослеп, Лифф Хайатт? — гневно вопросила Черити, пока мужчина стоял с таким видом, как будто потревожил осиный рой.

— Тебя вижу, — широко улыбнулся он. — Вот как увидел, так и свернул сюда.

— Откуда свернул?

— Оттуда. — Он ткнул пальцем в холмы. — Лес валил у Дэна Таггарта.

Черити, не поднимаясь, задумчиво посмотрела на него. Она нисколько не боялась бедолагу Хайатта, один вид которого заставлял некоторых девиц пускаться наутек от бродяги «с Горы». Люди более уравновешенные числили его за безобидного посредника между Горой и цивилизацией; время от времени Хайатт спускался вниз и подрабатывал вырубкой деревьев у фермеров, которым не хватало рабочих рук. К тому же Черити знала, что ни один человек «с Горы» никогда ее не обидит: Лифф сам так сказал, когда еще в детстве встретился ей на краю пастбища мистера Ройалла.

«Никто и пальцем тебя не тронет, если как-нить поднимешься к нам… Ну, ты навряд захочешь», — добавил он философски, рассматривая ее новые туфельки и красную ленточку в волосах, вплетенную миссис Ройалл.

По правде говоря, Черити никогда не чувствовала ни малейшего желания навестить место своего рождения и обычно стеснялась разговоров с Хайаттом: ни к чему лишний раз напоминать нортдормерцам о своих корнях. Однако сегодня она была почти рада появлению Лиффа. Очень многое произошло с тех пор, как молодой Гарни впервые вошел в двери мемориальной библиотеки Гонория Хэтчерда; и самым неожиданным стало открытие, что хорошие отношения с Лиффом Хайаттом могут быть полезны. «А может, я в родстве с ним?» — с содроганием подумала Черити, рассматривая веснушчатое обветренное лицо, глубоко запавшие щеки и бледно-желтые глаза безобидного животного.

— В коричневом доме возле болот, под Поркьюпайн, сейчас кто-нибудь живет? — спросила она словно невзначай.

Лифф Хайатт озадаченно почесал в затылке, переминаясь с ноги на ногу.

— Там всегда одни и те же живут, — наконец ответил он со своей обычной глуповатой улыбкой.

— Они ведь тоже сверху, да?

— Ну, фамилия у нас одинаковая.

— Послушай-ка, Лифф, — решительно сказала Черити, глядя на него в упор. — Я хочу как-нибудь туда прийти, и не одна, а с джентльменом, который снимает у нас комнату. Он приехал картины рисовать, хочет и тот дом изобразить. — Не желая утруждаться, она больше не дала никаких пояснений, поскольку ситуация все равно безнадежно выходила за пределы понимания Лиффа Хайатта. — Ему надо увидеть коричневый дом и все вокруг.

— Он из городских, что ли? — спросил Лифф, растерянно ероша соломенную копну волос.

— Да. Художник. Сейчас там, внизу, рисует дом Боннеров. — Черити указала на едва заметную черточку дымовой трубы на границе поднимающегося к лесу пастбища и самого леса.

— Дом Боннеров? — недоверчиво переспросил Лифф.

— Ты не поймешь… да и неважно. Главное, через пару дней он хочет прийти к Хайаттам в коричневый дом.

Лифф выглядел все более озадаченным.

— Там Баш по вечерам побузить любит.

— Я тоже приду — вздернув подбородок и не отводя взгляда, заявила Черити. — Скажи им об этом.

— Никто, ни один Хайатт плохого тебе не сделает. Но чужак тебе там зачем?

— Я тебе уже сказала зачем. А ты поговори с Башем Хайаттом.

Лифф отвернулся, рассматривая голубые горы на горизонте, затем опустил взгляд на дымовую трубу дома за пастбищем.

— Ну, до встречи, — наконец промямлил он и, шаркая, побрел вверх по склону. На одном из уступов обернулся и хмуро проронил:

— Я б туда в воскресенье не пошел. — И стал карабкаться дальше, пока не скрылся за деревьями.

Затем сверху донесся стук его топора.

Черити вновь легла на теплом пригорке, но теперь в голове кружился целый рой мыслей, вызванных встречей с Лиффом Хайаттом, «человеком с Горы». Она ничего не знала про свое раннее детство и чувствовала только угрюмое нежелание обследовать те углы, где затаилось несколько нечетких образов. Однако события последних недель разбередили глубины памяти, и прошлое озарилось светом внезапного любопытства. Все, что так или иначе касалось ее жизни, тоже обрело краски, даже самые ненавистные воспоминания стали интересны как часть ее самой.

«А если Лифф Хайатт знал мою мать?» Эта мысль отозвалась дрожью удивления: подумать только, ведь та женщина, что ее родила, когда-то тоже была молодой и тоненькой. Черити всегда думала про мать как про горсточку безымянного праха где-то там, на Горе, но что, если она жива, если она такая же морщинистая и растрепанная, как женщина, иногда выходящая из дверей коричневого дома, который хотел нарисовать Гарни?..

Одно воспоминание о нем — и молодой человек сразу занял главенствующее положение в мыслях, вытеснив смутные догадки о прошлом. Как можно долго думать о том, что было, если настоящее столь богато событиями, будущее столь радужно, а Люций Гарни, склонившийся неподалеку над альбомом для рисования, вдруг поднял голову с улыбкой, озаряющей весь мир?

Увидев, что Гарни идет сюда через пастбище, Черити поспешно спряталась в траве. Когда он делал зарисовки «этих домов», она часто оставляла его одного, уходя в рощу или на склон холма. Отчасти потому, что робела в его присутствии, болезненно осознавая неравенство, особенно очевидное, когда он в пылу работы разражался монологом на тему жизни и искусства.

Поначалу ее не заботило, что весь Норт-Дормер знает: Черити Ройалл возит кузена мисс Хэтчерд по окрестностям в экипаже, который тот нанял у адвоката. Она всегда держалась сама по себе, пренебрегая сельскими ухаживаниями то ли из-за ожесточенной гордости подкидыша, то ли из-за смутных надежд на лучшую участь.

Иногда она завидовала сентиментальным треволнениям других девушек и долгим часам косноязычного флирта с немногими оставшимися в поселке парнями, но стоило ей представить, как она делает новую прическу или украшает шляпку лентой ради Бена Фрая или одного из Солласов, как томление отступало и накатывало прежнее безразличие.

Теперь она поняла, откуда у нее презрение к тому, что может предложить Норт-Дормер, откуда нежелание в нем жить. Она узнала, чего на самом деле стоит, в тот момент, когда Люций Гарни впервые взглянул на нее, замолчал на полуслове, покраснел и оперся на край стола. Однако недавно в груди девушки зародился новый страх, ужас перед вульгарным непониманием ее тайного счастья. Черити не волновали соседские сплетни о том, что она «гуляет с городским», но она не хотела, чтобы всей округе стало известно, сколько часов они проводят вместе каждый долгий июньский день. Больше всего она опасалась, что рано или поздно эти слухи достигнут ушей мистера Ройалла. Несмотря на благосклонность, с какой Норт-Дормер обычно взирал на юные парочки, Черити интуитивно чувствовала, что в день, когда она открыто выразит свое предпочтение, мистер Ройалл вынудит ее «за все заплатить».

Если бы Черити приняла ухаживания кого-то из местных парней, она бы так не тревожилась: решись она, и мистер Ройалл не смог бы помешать свадьбе. Однако все знали, что «гулять с городским» — совсем не то, что идти прямой дорогой к браку: в каждой деревне имелись жертвы подобных рискованных «гуляний». Страх, что мистер Ройалл вмешается, только усиливал радость долгих встреч с Гарни и в то же время вынуждал избегать слишком частых появлений на публике.

Когда Люций приблизился, девушка встала на колени, закинув руки за голову, и потянулась, выражая глубочайшее довольство жизнью.

— Я собираюсь отвести вас в тот дом под Поркьюпайн, — объявила она.

— Какой дом?.. А… понял: то ветхое здание возле болота, где живут люди, похожие на цыган. Занятно, что дом с претензией на настоящую архитектуру построили в подобном месте. Но те люди выглядят неприветливо, к тому же их там немало… Вы думаете, они нас впустят?

— Они сделают все, что я скажу, — уверенно пообещала Черити.

— Правда? — с улыбкой спросил молодой человек, проворно усаживаясь рядом. — Я бы не прочь взглянуть на то, что осталось от обстановки. Да и с обитателями местными поговорил бы. На днях мне кто-то рассказывал, что они пришли с Горы, только не припомню кто…

Черити украдкой бросила на него быстрый взгляд. Люций впервые заговорил о Горе не как о части пейзажа. Что еще он знает про Гору и про связь Черити с этим местом?

— С Горы? Ну и что? Я-то их не боюсь!

Словно не заметив вызывающего тона Черити, Люций Гарни опустился грудью на траву отломил несколько веточек тимьяна и прижал к губам. Вдалеке, над складками холмов, на фоне желтеющего закатного неба угрожающе высилась Гора.

— Надо мне как-нибудь подняться туда, хочу все осмотреть, — продолжил он.

— Разве там есть что-то стоящее?

— Ну почему, по-моему, любопытное место. Вы ведь знаете, там обосновалась целая колония изгоев. Поговаривают, они не хотят иметь ничего общего с жителями долины, точнее, смотрят на них свысока. Неотесанный, должно быть, народ, но в их характере есть что-то стоическое.

Черити не до конца поняла, что он подразумевал под «стоическим характером», но восхищение в голосе Люция подстегнуло ее интерес. Поразительно, как мало она знает про Гору, и как же это странно, в самом деле! Норт-Дормер принимал Гору как нечто само собой разумеющееся и выражал свое неодобрение скорее тоном, чем открытой критикой.

— Удивительно, не правда ли, — снова заговорил Гарни, — что на вершине того холма живет горстка людей, которым и дела нет до всего остального мира?

Эти слова взволновали Черити: они казались ключом ко всем ее бунтарским порывам. Ей хотелось, чтобы Люций продолжил рассуждать о Горе.

— Я мало что про них знаю. Когда они там обосновались?

— Никому не известно. В Крестоне мне рассказывали, что, когда сорок или пятьдесят лет назад прокладывали ветку между Спрингфилдом и Неттлтоном, некоторые железнодорожные рабочие пристрастились к выпивке, ввязались в неприятности с полицией и в конце концов ушли из поселка — исчезли где-то в лесах. А спустя год или два на Горе появилась колония. Потом, думаю, к ним присоединились другие изгои, стали рождаться дети… Теперь на Горе живет около сотни людей, и, похоже, руки закона до них не дотягиваются. Там нет ни школы, ни церкви, и даже шериф никогда не поднимается узнать, что там происходит. А разве в Норт-Дормере ничего про них не говорят?

— Говорят, они плохие.

— Плохие? — рассмеялся Гарни. — Ну так пойдем и проверим?

Покраснев, Черити повернулась к юноше:

— Вы, наверно, не слышали… Я сама родом с Горы. Меня принесли в поселок еще ребенком.

— Вы? — Он приподнялся на локте, глядя на девушку с внезапным интересом. — Вы родом с Горы? Как необычно! Так вот почему вы так отличаетесь…

От радости зашумело в ушах, к щекам прилила краска. Он похвалил ее, и похвалил потому, что она родом с Горы!

— Отличаюсь? — с деланым удивлением возликовала Черити.

— Крайне! — Люций поцеловал ей загорелую руку. — Пойдемте-ка отсюда. — Он вскочил и отряхнул траву с серых брюк. — Какой чудесный день! Куда вы поведете меня завтра?

Вечером после ужина Черити сидела в одиночестве на кухне, прислушиваясь к беседе на крыльце. Мистер Ройалл разговаривал с молодым Гарни.

Посуду давно убрали, старая Верена, ковыляя, пошла спать. Черити сидела и смотрела в окно, положив руки на колени. Безветренный вечер дышал прохладой. На западе над чернотой холмов полоска янтаря переходила в бледную зелень, а затем в глубокую синеву, в которой ярко сияла первая звезда. В сумерках ухала сова, чуть заглушая плавную беседу двух мужчин.

Голос мистера Роайлла полнился довольством: уже очень давно адвокату не попадался собеседник, сравнимый с Люцием Гарни, и Черити догадывалась, что для опекуна Гарни олицетворяет его собственное загубленное, но не забытое прошлое. Миссис Хэтчерд была вынуждена уехать в Спрингфилд из-за болезни вдовой сестры, и тогда молодой Гарни, всерьез поставив себе задачу зарисовать и замерить все старые дома в округе вплоть до границы с Нью-Гэмпширом, попросил мистера Ройалла сдать ему комнату в доме, пока кузина не вернется. Черити трепетала, как бы мистер Ройалл не отказал: в буром доме не было ни одной подходящей комнаты. Впрочем, как выяснилось, жить Люций Гарни мог и в доме мисс Хэтчерд, а к мистеру Ройаллу просто приходить столоваться; и после целого дня переговоров мистер Ройалл согласился на эти условия.

Черити показалось, что он счастлив выручить немного денег. Возможно, несмотря на свою репутацию стяжателя, опекун был намного бедней, чем считали в Норт-Дормере. Его практика превратилась в миф, возвращаясь к жизни только во время вызовов в Хэпберн или Неттлтон, а интервалы между поездками становились все длинней, так что мистер Ройалл зарабатывал лишь на скудной продукции своей фермы да еще как представитель нескольких страховых агентств округи. В общем, он весьма охотно согласился на предложение Гарни сдать в аренду двуколку за полтора доллара в день; мистер Ройалл был так доволен сделкой, что вскоре после ее завершения случилось небывалое: когда Черити подновляла свою старую шляпку, он словно невзначай уронил ей на колени десятидолларовую купюру.

— Иди порадуй себя новым нарядным капором, чтобы другие девушки с ума от зависти сошли, — сказал он с робким огоньком в глубоко посаженных глазах; и она немедленно догадалась, что этот неожиданный подарок — единственный денежный презент за все годы — был первым взносом от Гарни.

Однако появление молодого человека дало мистеру Ройаллу нечто большее, чем простая денежная выгода. Впервые за многие годы у него в доме появился достойный собеседник. Черити смутно понимала душевные нужды опекуна, однако знала, что адвокат ставит себя выше окружающих, и, как оказалось, Люций Гарни с ним в этом согласен. Она изумилась, обнаружив, каким красноречием заблистал мистер Ройалл в компании понимающего собеседника, и в равной степени изумилась, увидев, с каким дружеским почтением слушает его молодой Гарни.

Обычно мужчины говорили о политике, что было полностью вне сферы интересов Черити, но этим вечером беседа необычно приковала ее внимание, ведь речь зашла о Горе.

— Гора? Гора? — переспросил мистер Ройалл. — Что она собой представляет? Пятно позора — вот что! Этот сброд следовало бы давно выгнать оттуда, но местные слишком их боятся. Гора под юрисдикцией поселка, и кто, если не Норт-Дормер, виноват, что у всех на виду живет банда воров и отщепенцев? Они бросают вызов законам страны самим своим существованием! Увы, никому не хватает духу туда соваться — ни шериф, ни налоговый инспектор, ни коронер никогда не поднимались на Гору; когда речь заходит о безобразиях, которые там творятся, городская управа только отводит глаза и выделяет деньги на усовершенствование водокачки. Единственный, кто бывает там регулярно, священник: если кто-то умирает на Горе, его зовут на похороны. Да, о похоронах тамошние обитатели еще думают, но я никогда не слышал, чтобы священника звали на крестины или свадьбу, и к судье они тоже не обращаются. Так что на самом деле они просто кучка язычников.

Используя юридический жаргон, мистер Ройалл пустился в объяснения, как именно маленькая колония скваттеров ухитрилась загнать закон в тупик. Черити со все возрастающим пылом ждала отклика Люция на эту речь; впрочем, молодой человек явно предпочитал слушать, а не говорить.

— Полагаю, вы сами там никогда не бывали? — наконец спросил он.

— Однажды довелось, — презрительно усмехнувшись, ответил мистер Ройалл. — Местные умники пророчили, что я не вернусь оттуда; однако никто меня и пальцем не тронул, а ведь я как раз отправил одного из этой шайки в тюрьму на семь лет.

— И после этого вы отважились идти к ним?

— И недели не прошло после суда. Парень с Горы пустился в Неттлтоне во все тяжкие. С ними такое случается: если удается подзаработать деньжат на рубке леса, они уходят в загул, пока не истратят последний цент. Ну а тот парень докатился до непредумышленного убийства. Я добился, чтобы его осудили, хотя даже в Неттлтоне боялись людей с Горы, а потом произошло кое-что странное. Парень уже в тюрьме послал за мной и, когда я прибыл, сказал: «Мой защитник — просто трусливый цыплячий потрох, тупица, подлый сукин сын… и так далее. А у меня осталось важное дело на Горе, и вы — единственный из всей судейской братии, которому оно может быть по плечу». Парень сообщил мне, что у него есть дочь, совсем малышка. Он хотел, чтобы ее воспитали как христианку. Я пожалел парня, поэтому отправился на Гору и принес ребенка сюда… Больше на Горе я не бывал.

— А мать ребенка? — после долгой паузы спросил Гарни. — Разве матери не было?

— Была, почему нет. И с радостью избавилась от ребенка. Они там все люди только отчасти. Учитывая ее образ жизни, думаю, она давно мертва. Так или иначе, я никогда о ней не слышал.

— Боже, как ужасно, — пробормотал в ответ Гарни.

Задыхаясь от унижения, Черити бросилась из кухни к себе наверх. Наконец она узнала, кто ее родители: пьянчуга-каторжник и женщина, почти потерявшая человеческий облик и отказавшаяся от ребенка. Причем узнала лишь благодаря тому, что единственный человек, в чьих глазах она жаждала выглядеть выше своего окружения, всего-навсего захотел послушать историю про Гору!.. Она заметила, что мистер Ройалл так и не назвал ее имени, даже не намекнул на то, что «ребенком с Горы» была Черити: смолчал из уважения к ее чувствам. Но молчание опекуна уже ничего не меняло.

Что толку в его осмотрительности, если она сама сегодня днем, превратно истолковав интерес Гарни к колонии изгоев, кичилась своим происхождением?

За те десять дней, что Люций Гарни провел в Норт-Дормере, он не сказал ей ни слова любви. Он встал на защиту Черити перед кузиной, когда та поставила под сомнение ее способности библиотекаря, однако так он лишь восстанавливал справедливость, ибо в способностях Черити усомнились по его вине. Когда он нанял двуколку мистера Ройалла, то попросил девушку сопровождать его в архитектурных исканиях, но Гарни был новичок в здешних краях и, естественно, нуждался в проводнике из местных. Наконец, когда мисс Хэтчерд отбыла в Спрингфилд, он горячо просил мистера Ройалла предоставить ему стол. А с другой стороны, где еще он мог остановиться?

Ведь не у Каррика Фрая, с его парализованной женой и целым выводком детей, из-за которых за столом яблоку негде упасть; не у Таггартов, которые живут за целую милю отсюда; и не у бедной старушки миссис Хоуз, которая с тех пор, как старшая дочь разбила ей сердце, едва находит силы на готовку. Пожалуй, лишь у мистера Роайлла и могли достойно принять молодого человека.

Таким образом, в прошлом ничто не давало повода взращивать надежды, которые трепетно лелеяла Черити. Но под видимой поверхностью событий, которые привели и удерживали здесь Люция Гарни, бурлило подводное течение, столь же мощное и загадочное, как та сила, что заставляет деревья покрываться листвой, когда у корней еще белеют остатки снега. Люций Гарни и впрямь прибыл сюда по делу — Черити видела письмо нью-йоркского издателя, который поручил ему исследовать дома восемнадцатого столетия в наименее известных уголках Новой Англии. Однако для нее это было непостижимо, так же непостижимо, как восхищение, с которым Гарни останавливался перед покосившимися и обвалившимися домами, тогда как другие, восстановленные и «улучшенные», не удостаивал и взглядом.

Она подозревала, что округ Игл оказался не так богат архитектурно, как ожидал Гарни, и продолжительность его пребывания в Норт-Дормере (месяц, как сказал сам Люций) хотя бы отчасти связана с первым взглядом на Черити в библиотеке и чувством, которое промелькнуло тогда в его глазах. Все, что произошло следом, казалось, выросло из этого взгляда: его манера общения, то, как он схватывал на лету ее слова, очевидное желание продлить их экскурсии… рвение, с которым он хватался за каждую возможность побыть вместе.

Хотя мистер Гарни не скрывал симпатии, было сложно понять, как расценивать знаки его приязни, потому что манеры молодого человека крайне отличались от привычных Черити. Люций разговаривал с ней и проще, и почтительней, чем это было принято в Норт-Дормере. Порою именно в те минуты, когда он держался с наибольшей простотой, она острей всего ощущала, как они далеки. Его образование и виды на будущее проложили между ними такую пропасть, что никакими усилиями Черити не могла бы навести мосты.

Сегодня пропасть разверзлась широко, как никогда. Девушка вбежала в свою комнату с горячей мольбой никогда не видеть Люция Гарни снова. «Пусть он уезжает отсюда, — простонала Черити в подушку. — Как бы я хотела, чтобы он уехал и не возвращался!»

Ночные часы шли один за другим, а она все лежала на кровати, позабыв снять измятое платье. Сознание Черити словно затянуло в черный водоворот, и все ее надежды и мечты были захвачены потоком страданий.

Утром от этих бурных переживаний осталась только смутная боль в сердце. Открыв глаза, Черити сразу подумала о погоде, ведь Гарни просил ее показать коричневый дом под Поркьюпайн, а затем покатать по Хэмблину Так как поездка обещала затянуться, они условились встретиться в девять утра. Солнце едва взошло на безоблачном небе, а девушка уже суетилась на кухне: делала сэндвичи с сыром, переливала в бутылку пахту, нарезала и упаковывала яблочный пирог и обвиняла Верену, что корзина для пикников куда-то пропала со своего крючка в коридоре. Когда Черити вышла на крыльцо в розовом ситцевом платье, чей цвет слегка поблек от стирки, но все еще удачно оттенял смуглоту кожи, ее душу настолько переполняла радость от ясного солнца и прекрасного утра, что она полностью забыла о ночных страданиях. Какое имеет значение, с Горы она родом или нет, если кровь в жилах кипит от любви и молодой Гарни уже спешит по дороге навстречу?

Мистер Ройалл вышел на крыльцо следом. Завтрак, как обычно, прошел в молчании, но сейчас он с удивлением смотрел на ее розовое платье и корзину на сгибе локтя.

— Куда это ты собираешься?

— Мистер Гарни хочет поехать сегодня пораньше.

— Мистер Гарни, мистер Гарни!.. Разве он еще сам не разобрался, как править двуколкой?

Черити промолчала, и мистер Ройалл забарабанил пальцами по перилам веранды. Впервые он заговорил про молодого человека в подобном тоне, и девушку обдало легким холодком тревоги. Через минуту он пошел за дом, где поденщик мотыжил землю.

Воздух был прозрачным и бодрящим, с холодным отблеском осени, которую в раннее лето к холмам приносит северный ветер; ночью выпала роса — не унылой пленкой влаги, а отдельными бусинами, которые бриллиантами сверкали на траве и листьях папоротника.

Путь к подножию Поркьюпайн предстоял долгий: сначала через долину, стиснутую голубыми холмами, затем к буковым рощам, направляясь дорогой на Крестон, вдоль ручья, что резво катил темные воды, перепрыгивая через бревна и огибая мшистые, будто обитые бархатом валуны, и затем опять через фермерские поля возле Крестон-Лейк, постепенно поднимаясь вверх на каменный склон Орлиного хребта.

За холмами раскинулась еще одна долина, зеленая и буйная, а дальше вновь голубели пики, завихряясь к небесам, будто волны при отливе. Гарни привязал лошадь к пню, и молодые люди распаковали корзину под старым орехом с расколотым стволом, из которого с гудением вылетели шмели. Полуденное солнце уже согрело землю, над ними шептал и шелестел лес. Мелкие мошки танцевали в лучах света, а стайка белых бабочек обмахивала крылышками подвижные малиновые кончики кипрея. Казалось, что в этой огромной ложбине меж землей и небом Черити и Гарни были единственными живыми созданиями.

Черити приуныла: к ней подкрались тревожные мысли. Люций Гарни молчаливо лежал рядом, закинув руки за голову, рассматривая зеленое кружево листвы, и девушка не могла не задаваться вопросом: о чем он думает? Не о том ли, что услышал вчера от мистера Ройалла? Насколько низко она пала в его глазах?

Черити жалела, что согласилась показать Люцию тот дом; ей не хотелось, чтобы он увидел людей, из среды которых она вышла, пока рассказ опекуна настолько свеж в памяти.

Девушка не раз порывалась попросить: «А не поехать ли нам прямо вдоль хребта в Хэмблин, к маленькому заброшенному дому, который ты хотел посмотреть?» — но удерживали застенчивость и гордость. «Пусть знает, какого я полета птица», — заявила она себе с несколько вымученным бунтарством, ибо на самом деле молчала из-за стыда.

— Надвигается гроза!

Люций проследил за ее взглядом и улыбнулся:

— Вас пугает тот клочок облака среди сосен?

— Он над Горой, а облако над Горой всегда не к добру.

— Ох, я не верю и половине плохого, что вы рассказываете про Гору!.. Ладно, давайте спускаться к нашему коричневому дому. Успеем, пока дождь не пошел.

Люций был не так уж далек от истины: когда они свернули на дорогу, идущую под косматым боком Поркьюпайн, и наткнулись на коричневый дом, на них упало всего несколько капель. Дом одиноко стоял на границе с болотом, обозначенной зарослями камыша и ольшаника; трудно было понять, что заставило первого поселенца выстроить себе жилище в столь неприветливом месте.

Черити нахваталась от своего компаньона достаточно знаний для понимания, что именно интересно в этом доме. Она обратила внимание на разбитое веерообразное окно над дверью, каннелюры облезших пилястр по углам и круглое слуховое окно; и она знала, что по причинам, до сих пор для нее непонятным, всем этим следовало восхититься. Тем не менее, они уже повидали более «типичные» (словечко Гарни) дома, и Люций, бросив поводья, сказал с легким неприязненным содроганием:

— Мы тут ненадолго.

На фоне беспокойного ольшаника, листья которого поворачивались белой подкладкой к сильному ветру, дом выглядел особенно одиноко. На ставнях остались только отдельные лохмотья краски, разбитые окна были законопачены ветошью, а сад превратился в мерзкую путаницу крапивы, лопухов и высоких болотных сорняков, над которыми жужжали синие мухи-падальщицы.

В глубине дома мелькнул ребенок с такой же копной белобрысых волос и бледными глазами, как у Лиффа Хайатта. И тут хлынул дождь. Он бешено хлестал косыми тугими струями, прибивая к земле кустарники и сгибая почти вдвое молодые деревья, рвал листья и превратил дорогу в реку, каждая впадина стала огромной пузырящейся лужей. Тьма сгущалась, пререзаемая сполохами странного света, и почти непрерывно слышались раскаты грома.

— Повезло, что мы успели сюда добраться, — улыбнулся Гарни.

Он привязал лошадь в сарае под уцелевшей частью крыши, закутал Черити в свое пальто и побежал с ней к дому.

Мальчик больше не появлялся, на стук никто не ответил, и они просто вошли.

Покосившаяся дверь открылась в кухню, где у окна сидела старуха в платке. Она держала на коленях тщедушного котенка; время от времени тот спрыгивал и пытался убежать, прихрамывая, но старуха возвращала его на место с неизменным пустым выражением на морщинистом лице. Другая женщина, — неопрятное создание, которое Черити уже как-то видела в этих краях, — прислонилась к оконной раме и молча не сводила с них глаз. Близ печи на бочке спал небритый мужчина в драной рубахе.

Кухня была голой и убогой, воздух в ней пропитался запахом табака и грязи. Женщина смотрела на вошедших настолько обескураживающе, а лицо спящего мужчины было таким пропитым и скотским, что отвращение Черити смешалось со страхом. За себя она не боялась, она знала, что Хайатты вряд ли причинят ей вред, но не могла угадать, как они отнесутся к «городскому парню».

Люций Гарни, конечно, высмеял бы ее страхи. Он прошелся взглядом по комнате, приветствовал всех общим «Как поживаете?» и, не получив ответа, попросил молодую женщину приютить их, пока не закончится буря.

Женщина перевела взгляд с него на Черити:

— Ты ведь девчонка Ройалла?

В лицо Черити бросилась краска.

— Я Черити Роайлл, — сказала она, словно утверждая свое право на это имя.

— Ну, пережидайте, — буркнула она и отвернулась к плите, на которой что-то варилось.

Гарни и Черити сели на лавку лицом к покосившейся двери. Сквозь образовавшуюся щель их рассматривали белобрысый мальчик и бледная малышка со шрамом через всю щеку. Черити улыбнулась и сделала приглашающий жест, но, как только дети поняли, что замечены, они ускользнули прочь, тихо ступая босыми ногами. Черити пришло в голову, что они боятся разбудить спящего мужчину; возможно, тот же страх вынуждал тихо сидеть женщину.

Дождь продолжал бить в окна, и кое-где сквозь трещины в стекле пробирались ручейки, собираясь в лужи на полу. Снова и снова котенок мяукал и вырывался, снова и снова костлявая рука старухи за шкирку возвращала его на место; один или два раза мужчина у печки ворочался и вновь затихал, уронив голову на волосатую грудь. Минута шла за минутой, дождь все лил, и Черити начало охватывать отвращение к этом дому и его обитателям.

По сравнению с увиденным — слабоумная старуха, запуганные дети, оборванец, спящий тяжелым пьяным сном, — ее собственная жизнь казалась прекрасной грезой мира изобилия. Вспомнились надраенный пол кухни мистера Ройалла, шкафчик, полный китайского фарфора, своеобразный запах дрожжей, кофе и жидкого мыла, прежде ненавистный, а ныне воплощающий в себе домашний уют и порядок. Или кабинет мистера Ройалла: набитое конским волосом кресло с высокой спиной, выцветший вязаный коврик, ряд книг на полке, гравюра «Капитуляция Бергойна» над печкой, ковер, на котором выткан белый с коричневым подпалом спаниель… Хотя бурый дом всегда казался простым и бедным по сравнению с домом мисс Хэтчерд, где царили свежесть, чистота и приятные ароматы.

«А мое место вообще здесь… здесь», — повторяла про себя Черити, но каждый инстинкт, каждая привычка делали ее чужой среди болотных нищих, живущих как звери в логове. Теперь она всей душой жалела, что, уступив любопытству Гарни, привела его сюда.

Тонкое платье Черити промокло насквозь, и она начала дрожать. Молодая женщина, должно быть, заметила это, потому что вышла из комнаты и, вернувшись, протянула гостье чашку в трещинах. В чашке был виски, и Черити покачала головой, зато Гарни взял чашку и приложился к ней. Поставив чашку, молодой человек нашарил в кармане доллар… и убрал руку. Вероятно, ему не хотелось на глазах у Черити давать деньги тем, кого она как-то назвала родней.

Спящий мужчина, пошевелившись, поднял голову и открыл глаза. Несколько секунд он смотрел на посетителей отсутствующим взглядом, затем его веки вновь опустились, и голова упала на грудь.

Однако на лице женщины появилась тревога. Она выглянула в окно и повернулась к Гарни:

— Думаю, вам лучше уйти сейчас.

— Спасибо, — поблагодарил Гарни, протягивая руку.

Женщина будто не заметила его жеста и отвернулась.

Дождь еще накрапывал, но они едва обращали на это внимание, вдыхая чистый воздух как целительное лекарство. Облака поднялись выше, и в просветы между ними из далеких синих глубин лился свет. Гарни отвязал лошадь, и они поехали сквозь угасающий дождь, который сиял бисеринками в солнечных лучах.

Поначалу Черити молчала; ее компаньон казался серьезней, чем обычно, как будто и его угнетало увиденное.

— Вот примерно из таких людей я родом, — внезапно выпалила девушка. — Кто знает, может, мы даже родня.

— Бедняги, — вздохнул Гарни. — Не могу понять, зачем они приехали в эту малярийную дыру.

— Чтобы лучше жилось! — иронически рассмеялась Черити. — На Горе дела обстоят еще хуже. Баш Хайатт женился на дочери фермера, которому раньше принадлежал коричневый дом. Наверное, это Баш и спал у печки. — Гарни нечего было сказать, и Черити продолжила: — Я видела, как вы собирались дать доллар той бедной женщине. Почему передумали?

Гарни покраснел и наклонился вперед, чтобы согнать с шеи лошади слепня:

— Я…

— Потому что решили, что мне будет стыдно, если я увижу, как вы даете деньги моей родне?

— О, Черити… — Молодой человек глянул на нее глазами, полными упрека.

Впервые он назвал ее по имени, и это открыло дорогу слезам.

— Мне не стыдно… не стыдно… они моя родня, и мне не стыдно… — всхлипывала она.

— Моя дорогая, — пробормотал Гарни, обнимая Черити, и она прижалась к нему, выплакивая свою боль.

В ясном небе уже зажглись все звезды, когда они добрались в Норт-Дормер и подъехали к бурому дому.

С тех пор как мисс Хэтчерд вернула ей свою благосклонность, Черити и не помышляла о том, чтобы сократить часы работы. Ей даже нравилось, прибыв в библиотеку заблаговременно, с негодованием отчитывать младшую Таггарт, которую наняли для помощи в уборке и перестановке книг, когда та опаздывала и пренебрегала своими обязанностями ради того, чтобы поглазеть на одного из Солласов.

Тем не менее «библиотечные дни» никогда еще не тяготили Черити так сильно, как сейчас, когда часы свободы приносили столько радости. Ей было бы крайне затруднительно служить хорошим примером для подчиненной, если бы мисс Хэтчерд еще до своего отъезда не подрядила Люция Гарни обследовать вместе с норт-дормерским плотником библиотечную вентиляцию, дабы ее усовершенствовать.

Присутствие девчонки Таггартов и риск визита случайного прохожего с приступом читательской лихорадки сводило их общение к простому обмену банальностями, однако Черити находила свою прелесть в разительном несоответствии между вежливым равнодушием на публике и тайной близостью встреч.

На следующий день после визита в коричневый дом Черити сидела за столом библиотеки, вписывая в каталог названия, которые девчонка Таггартов, косясь одним глазом в окно, монотонно зачитывала, перекладывая книжную стопку. Мысленно девушка была очень далеко от каталога: в угрюмом доме у болота и под сумеречным небом во время долгого пути домой, когда Люций Гарни ее утешал.

А сегодня, впервые за время отъезда мисс Хэтчерд, он пропустил обед.

Никто не пришел с запиской, объясняющей его отсутствие, а мистер Ройалл, еще более молчаливый, чем обычно, не выказал и тени удивления. Само по себе его равнодушие не было чем-то необычайным, ведь мистер Ройалл, как и остальные жители Норт-Дормера, давно научился бездумно принимать все происходящее, словно много лет назад решил, что жителям Норт-Дормера ничего другого не остается. Но для Черити, в ее экзальтированном настроении, в молчании опекуна чудилось нечто зловещее. Будто бы Люций Гарни никогда не садился вместе с ними за стол: невозмутимое равнодушие адвоката вытесняло молодого человека в область вымысла.

Сидя за работой, она попыталась выбросить из головы все неприятные мысли. Наверное, какой-то пустячный инцидент помешал Люцию пообедать с ними; теперь, разумеется, он жаждет увидеться и не будет откладывать их встречу до ужина, когда придется сидеть в обществе мистера Ройалла и глухой Верены. Черити размышляла, как бы избавиться от девчонки Таггартов до его прихода, когда услышала шаги по дорожке: Гарни шел сюда вместе с мистером Майлзом.

Священник из Хэпберна навещал поселок, только когда вел службу в старой белой церкви, что случалось довольно редко. Церковь эта, по странному стечению обстоятельств, принадлежала к епископальной общине. Мистер Майлз, бодрый и приветливый человек, искренне желал делать как можно больше для группки «людей церкви», стойко удерживающих свои позиции среди сектантской дикости, и жаждал всячески подрывать влияние тускло-рыжей баптистской часовни на другом конце поселка, однако был слишком занят приходской работой в полном баров Хэпберне, чтобы часто уделять время Норт-Дормеру.

Черити, как все лучшие люди Норт-Дормера, ходила в белую церковь и обожала мистера Майлза, а во время памятной поездки в Неттлтон даже представляла себя женой человека, у которого столь же прямой нос, умение столь же красиво говорить и симпатичный дом из песчаника, увитого диким виноградом. Открытие, что этой привилегией наслаждается некая дама с перманентом, мать крупного малыша, в свое время поразило Черити до глубины души; но Люций Гарни изгнал мистера Майлза из ее грез, и теперь, глядя, как они вместе идут по тропинке, девушка видела его в истинном свете: полный мужчина средних лет с лысиной под черной шляпой и очками на греческом носу. Что привело его в Норт-Дормер посреди недели? Черити стало немного досадно, что Гарни ведет священника в библиотеку.

Оказалось, что его присутствием библиотека обязана мисс Хэтчерд. Замах на переделку священного ковчега «Мемориала» было делом серьезным, и мисс Хэтчерд, которая (по определению ее молодого кузена) всегда сомневалась в своих сомнениях, захотела узнать мнение священника.

— Несмотря на объяснения вашей кузины, я, как и другие попечители библиотеки, так и не смог в полной мере уяснить, что за изменения вы предлагаете. Вот и решил приехать лично. — Мистер Майлз поверх очков дружелюбно глянул на молодого Гарни и добавил: — Хоть и уверен, что более компетентного человека, чем вы, не сыскать… Просто мемориал, для нас он своего рода святыня!

— Надеюсь, немного свежего воздуха его не осквернит, — посмеиваясь, ответил Гарни.

Вместе они прошли по библиотеке, пока Люций излагал пастору свои идеи. Мистер Майлз поприветствовал обеих девушек с обычным дружелюбием, но Черити видела, что мыслями он далеко, и по долетающим обрывкам разговора поняла, что священник все еще переполнен приятными впечатлениями от визита в Спрингфилд.

«Ах, Куперсоны, вы их, конечно же, знаете, — слышала Черити. — Великолепный старый особняк! И Неду Куперсону удалось пополнить свою коллекцию несколькими значительными работами импрессионистов…» — Названные им фамилии ничего не говорили Черити. — «Да, да, квартет Шефера выступал в оперном зале в воскресенье, а в понедельник я имел честь опять услышать их у Тауэрсов. Потрясающее исполнение… Вечеринка в саду… Кстати, несколько раз я видел мисс Балч… такая стать и грация…»

Черити уронила карандаш, и больше в каталоге не появилось ни одной строчки; девчонка Таггартов впустую продолжала нараспев перечислять названия. Почему мистер Майлз вдруг упомянул Аннабель Балч?

— Неужели? — Указав тростью на потолок, мистер Гарни вернул разговор в архитекторное русло. — Видите ли, мой план — убрать эти полки и проделать в стене круглое окно, на одной оси с тем, что на фронтоне.

— Наверное, она приедет сюда чуть позже и остановится у мисс Хэтчерд, — продолжил мистер Майлз развивать свою мысль, но тут же добавил, вскинув голову: — Да, да, вижу… Такой ход даст воздушную тягу без существенных перемен во внешнем виде здания.

Обсуждение продолжалось еще несколько минут, и постепенно посетители опять приблизились к столу Черити. Мистер Майлз остановился и заботливо взглянул на Черити:

— Милая, вы что-то бледноваты, не переутомляетесь ли? Мистер Гарни рассказал мне, что вы с Мэйми делаете в библиотеке полную ревизию книг! — Он всегда предусмотрительно запоминал данные прихожанам при крещении имена и сейчас направил благожелательный взгляд сквозь очки на младшую Таггарт: — Не переусердствуйте, дорогая, не переусердствуйте. И как-нибудь обязательно навестите меня и миссис Майлз в Хэпберне!

Он пожал Черити руку, помахал на прощание Мэйми и покинул библиотеку. Гарни последовал за ним.

Черити подумала, что в выражении глаз Люция мелькнула тень неловкости. Уж не раскаивается ли он в сказанном прошлой ночью? Сами слова были скорее братскими, чем любовными, но девушка забыла их точный смысл, нежась в ласковом тепле его голоса. Молодой человек дал ей почувствовать, что ее положение брошенного ребенка с Горы лишь еще одна причина для объятий и ласковых утешений. Когда поездка закончилась и продрогшая и усталая Черити вышла из двуколки, походка ее была легка, будто земля — это пронизанная солнцем волна, а сама она — пена на вершине гребня.

Так почему же Люций вел себя настолько по-другому сегодня, почему ушел вместе с мистером Майлзом? В ее растревоженном воображении засела мысль о Аннабель Балч. Когда священник произнес ее имя, Гарни словно бы переменился в лице. Аннабель Балч, спрингфилдская вечеринка в саду, «такая стать и грация»… Пока они сидели в лачуге Хайаттов между спящим пьянчугой и полоумной старухой, мистер Майлз наслаждался великолепным приемом! Черити никогда не была на вечеринке в саду, но быстро промелькнувшее перед глазами воспоминание про неттлонские газоны с цветочными бордюрами дало возможность ей вообразить остальное, а завистливые воспоминания про «старье», которое мисс Балч откровенно «донашивала» в Норт-Дормере, слишком легко помогли представить девушку во всем ослепительном блеске. Черити поняла, какое громкое эхо вызывает это имя, и ощутила всю тщетность борьбы с этими невидимыми влияниями на жизнь Гарни.

К ужину мистер Гарни не приехал. Ожидая на веранде, Черити вспомнила неодобрительный тон, в котором мистер Ройалл высказался об их совместных поездках. Сейчас мистер Ройалл сидел рядом, откинувшись на спинку кресла и упираясь ногами в черных ботинках в нижнюю планку ограды. Его всклокоченные седые волосы вздыбились надо лбом, как хохлок разъяренной птицы, а коричневую кожу щек в венозных прожилках пятнала краснота. Черити знала, что эти красные пятна сигнализируют о грядущем взрыве.

— Где ужин? — внезапно спросил он. — Или Верена опять дала маху с печеньем на соде?

— Думаю, Верена ждет мистера Гарни.

— Лучше бы уже накрывала. Мистер Гарни не придет. — Он подошел к двери и рявкнул голосом, способным преодолеть тугоухость прислуги: — Верена, подавай ужин!

Черити дрожала от дурных предчувствий. Что-то случилось — теперь она была в этом уверена, — и мистер Ройалл знал, в чем дело. Но Черити ни за что на свете не порадовала бы его, выказав свою тревогу. Она спокойно села за стол, а мистер Ройалл, как обычно, сел напротив. Верена принесла яичницу-болтунью, и мистер Ройалл положил себе изрядную порцию.

— Разве ты не будешь? — спросил он Черити.

Девушка встрепенулась и приступила к еде.

Когда мистер Ройалл сказал: «Он не придет», в его голосе слышалось злобное удовлетворение. Опекун внезапно возненавидел Люция Гарни, и Черити догадывалась, что причиной перемены послужила она сама.

Но у нее не было никакой возможности выяснить, почему Люций не пришел: мистер Ройалл проявил враждебность или он сам больше не желал встречаться с Черити после их памятной поездки? Она спокойно и неторопливо ела яичницу, зная, что мистера Ройалла не обмануло ее напускное безразличие.

После ужина Черити поднялась к себе. Судя по звукам под окном, мистер Ройалл вновь устраивался на веранде.

Она села в постели, порываясь спуститься и спросить, что случилось.

— Нет, лучше умереть, — буркнула девушка себе под нос. Он мог бы одним словом развеять мучительную неопределенность, но потакать ему, прося объяснений?.. Ни за что!

Черити встала и выглянула в окно. Сумерки уже перешли в ночь, и холмов касался зыбкий край молодой луны. В темноте различались на дороге один или два силуэта, но вечер был слишком холодным для праздношатания, и вскоре они исчезли. Там и сям в окнах стали загораться лампы. Полоса света выхватила из тьмы белые лилии на дворе Хоузов, а ниже по улице керосиновый фонарь Каррика Фрая осветил кадку с цветами посреди лужайки.

Долго, очень долго Черити смотрела в окно, пока лихорадочное беспокойство не завладело ей окончательно. Потом торопливо сбежала вниз, сорвала шляпу с крючка в прихожей и вышла наружу.

На веранде рядом с мистером Ройаллом сидела Верена, скрестив старые руки на залатанной юбке.

— Куда ты собралась? — окликнул девушку мистер Ройалл.

Она легко могла бы ответить «к Орме» или «навещу Таггартов», и оба эти ответа могли быть правдой, потому что она сама не знала, куда идет. Но Черити спустилась с крыльца в молчании, решив не признавать за мистером Ройаллом право требовать ответа.

На дороге у ворот она остановилась, размышляя, куда идти. Темнота манила; может, нырнуть в глубины лиственничного леса над пастбищем? И тут сквозь ели у ворот мелькнул слабый свет дома мисс Хэтчерд. Значит, Люций Гарни не поехал в Хэпберн с мистером Майлзом, как она поначалу предполагала. Но где же он поужинал, почему воздержался от визита к мистеру Ройаллу?

Свет неопровержимо доказывал его присутствие в доме мисс Хэтчерд. Служанка на выходных отправлялась домой, а жена арендатора приходила только по утрам, чтобы прибрать постель и приготовить кофе. Несомненно, это он сейчас сидит у лампы!

Чтобы выяснить правду, Черити требовалось лишь пройти половину улицы и постучать в освещенное окно. Она почти побежала, напрягая глаза, чтобы заметить любого случайного прохожего, и шарахнулась от пятна света из окна Фраев. Глубоко несчастная, девушка чувствовала, что безжалостный мир загнал ее в тупик, и ею овладела животная жажда скрытности. Однако улица была пуста, и Черити благополучно прошла сквозь ворота по дорожке. Белый фасад неясно проступал сквозь деревья, и в одном прямоугольнике на нижнем этаже мерцал свет. Черити не знала, что это за комната, и замерла под деревьями, остановленная странным чувством. Затем подошла к дому, мягко ступая по остриженной траве и держась как можно ближе к стене, чтобы человек в комнате ее не заметил.

Окно выходило на узкую веранду со шпалерой, увитой клематисами. Подавшись вперед, девушка раздвинула цветы и увидела часть комнаты: изножие кровати красного дерева, гравюру на стене, умывальник с небрежно брошенным на него полотенцем и один угол стола, обитого зеленой кожей, где стояла лампа. Абажур от лампы наполовину закрывал Черити вид, а прямо под абажуром две гладких смуглых руки — в одной линейка, во второй карандаш — сновали над чертежной доской.

Ее сердце подпрыгнуло и замерло где-то у горла. Он здесь, в нескольких футах от нее; пока ее душа тонет в пучине горя, он тихо сидит за чертежной доской!.. Вид рук, работающих с обычным мастерством и точностью, пробудил Черити от грез. Она осознала, насколько непропорционально огромны ее переживания по сравнению с их причиной, и как раз собиралась отвернуться от окна, когда одна рука толкнула доску, а вторая отшвырнула карандаш.

Черити часто подмечала любовное, очень бережное отношение Гарни к своим чертежам, аккуратность и дотошность, с которыми он подходил к задаче. То, как нетерпеливо он отодвинул доску, намекало на серьезную перемену в настроении.

Жест выражал внезапное уныние или отвращение к работе, и Черити немедленно предположила, что он втайне о чем-то переживает. Желание сбежать угасло, подавленное любопытством, и Черити ступила на веранду.

Гарни облокотился на стол и упер подбородок в переплетенные пальцы. Без пальто, без жилета, только во фланелевой рубашке — была видна ямка, где мышцы крепились к ключицам, — он сидел, бессильно уставившись в одну точку. Мгновение Черити смотрела на него едва ли не с ужасом — лицо Гарни превращалось в лицо незнакомца, — затем, бросив взгляд ему за спину, заметила на полу наполовину собранный чемодан и поняла: он готовится к отъезду, и, очевидно, решил уехать, не прощаясь с ней.

Она немедленно сделала вывод, что перемены в планах Люция связаны с тайным вмешательством мистера Ройалла. Все старые обиды и бунтарские настроения снова вспыхнули в груди. Всего несколько часов назад Черити нежилась в всепонимающем сочувствии Гарни, а теперь опять осталась одна, сама по себе, и ее одиночество после мгновения общности только усилилось.

Молодой человек до сих пор не подозревал о ее присутствии. У него даже не хватило сил собраться в дорогу: одежда и бумаги лежали на полу вокруг чемодана. Внезапно он расцепил ладони и встал; Черити поспешно отступила на ступеньки веранды. Минуту или две Гарни стоял, оглядывая комнату с тем же отвращением, как если бы ненавидел и себя, и все вокруг, затем сел и после нескольких штрихов вновь отбросил карандаш. Встал, прошелся по комнате, по пути отвесив пинок чемодану, и лег на кровать, закинув руки за голову и угрюмо глядя в потолок. Черити видела его в той же позе, когда Люций устраивался на траве и смотрел в небо, а легкая радостная улыбка снова и снова вспыхивала на его лице, как вспыхивают солнечные зайчики в густой листве. Но сейчас лицо Гарни так изменилось и навевало такую тоску, что к горлу Черити подкатил комок, и из глаз полились слезы.

Она замерла на ступеньках, почти не дыша. Одно движение руки, легкий стук — и его лицо изменится. Каждым биением пульса в застывшем теле она могла предсказать встречу их губ; однако что-то удержало Черити от стука. Не страх кары, небесной или земной — вот уж чего она никогда в жизни не боялась, — просто внезапно Черити поняла, что случится, если она постучит и войдет; об этом не говорили публично, но сплетничали исподтишка. Бедняжку Джулию, сестру Элли Хоуз, изгнали в Неттлтон, а в Норт-Дормере ее имя забыли. Разумеется, подобные истории порой заканчивались и менее шумно, но, возможно, куда более трагично, когда жизнь влачилась день за днем, без видимых изменений, в черной тоске, в удушающей атмосфере лицемерия.

Со вчерашнего дня Черити знала, что почувствует, оказавшись в объятиях Люция Гарни, — руки переплетены, губы сливаются и тают в поцелуе. Мысль об этом обдавала ее жаром с головы до пят. Молодая кровь вскипала в жилах, и она представляла, как поддается, подобно другим девушкам, радостям тайных ласк в сумерках; но она не могла так унизить себя перед Гарни. Черити не знала, почему он уезжает, однако чувствовала, что должна сберечь тот образ, который он увозит с собой. Если она ему нужна, пускай сам ищет! Не хватало еще перед отъездом вешаться ему на шею, как какая-нибудь Джулия Хоуз.

Из спящего поселка не доносилось ни звука, а в глубокой тьме сада там и сям скрытно шептали ветви, как будто их тревожила ночная птица. Вдруг от ворот раздались шаги, и Черити отпрянула в угол; прохожий отправился дальше, и, когда звук замер вдали, тишина стала еще глубже. Черити по-прежнему смотрела на измученное лицо Гарни: ей казалось, она не может двинуться с места, пока не сдвинется он. Тело начало деревенеть в неудобной позе, в глазах плыли круги, и временами казалось, будто она остается на веранде только потому, что слишком устала для того, чтобы уйти.

Гарни лежал в постели неподвижно, с остановившимся взглядом, будто досматривая свое видение до горького конца. Наконец он пошевелился, и сердце Черити снова вздрогнуло. Глубоко вздохнув, молодой человек отбросил волосы со лба, затем все его тело расслабилось, и голова откинулась на подушку — уснул. Губы во сне утратили горькую складку, и тень страдания исчезла с лица, оставив его свежим, совсем мальчишеским.

Черити медленно пошла прочь.

Она утратила чувство времени и не сознавала, что уже глубокая ночь, пока не вышла на улицу. Между домами мисс Хэтчерд и мистера Ройалла не светилось ни одно окно.

В черной арке из еловых ветвей ей почудились две тени возле утиного пруда. Черити отпрянула и вгляделась внимательней, но никакого движения не заметила, а глаза, привыкшие к свету в комнате, могли и подвести. Она пошла дальше, гадая, сидит ли еще мистер Ройалл на веранде. В нынешнем взвинченном состоянии Черити почти не беспокоилась, ждет он ее или нет; казалось, она парит так высоко на огромном облаке страданий, что с его высоты все обыденные тревоги и заботы сжимаются до крошечных точек. Но веранда пустовала, шляпа мистера Ройалла висела в прихожей, и горела кухонная лампа, чтобы осветить дорогу до комнаты.

Мистер Ройалл рано покинул дом и не возвращался до самого обеда. С улицы он сразу прошел на кухню и крикнул Верене, чтобы подавала на стол. В гостиной его ждала Черити, и тарелка Гарни стояла на своем обычном месте, но мистер Ройалл ничего не объяснял, а она не спрашивала. Лихорадочная взвинченность ночи прошла, и девушка твердила себе, что Люций уехал и отъезд наглядно показал его равнодушие, почти бессердечие; теперь ее жизнь вернется в узкую колею рутины. На мгновенье она даже упрекнула себя за то, что не попыталась удержать Гарни женскими уловками.

Вопреки ожиданию, мистер Ройалл не высказался о ее ночной отлучке; обед прошел в молчании. Когда мистер Ройалл поднялся, Черити тоже встала и, не помогая Верене убрать со стола, направилась к себе. Уже на лестнице она услышала, что ее зовет опекун.

— У меня болит голова, я хочу прилечь.

— Сначала подойди сюда. Я должен тебе кое-что поведать.

По его голосу Черити поняла: сейчас он скажет то, что она всей душой хотела узнать. Тем не менее она отчаянно старалась казаться безразличной.

Мистер Ройалл стоял в кабинете нахмурившись, под скулами ходили желваки. Поначалу Черити подумала, что он выпил, затем поняла, что опекун трезв, но охвачен каким-то глубоким мрачным чувством, ничуть не похожим на его обычные преходящие вспышки гнева. И внезапно она осознала, что никогда по-настоящему не видела его и не думала о нем, за исключением того дня, когда он сделал ей предложение. Все остальное время мистер Ройалл просто был рядом — непреложная основа бытия, такая же неизбежная и вместе с тем скучная, как сам Норт-Дормер и прочие условия, в которые поставила ее судьба. Она никогда не задумывалась о его чувствах, ей было довольно инстинктивного понимания, что стук в дверь больше не повторится. Но теперь Черити начала задаваться вопросом, что он за человек.

Держась двумя руками за спинку стула, мистер Ройалл хмуро и неотрывно глядел на воспитанницу.

— Хоть раз давай поговорим как друзья, — наконец произнес он.

Мгновенно она почувствовала: что-то произошло.

— Где мистер Гарни? Почему он не приходит? — выпалила Черити, сама не понимая, что говорит.

Лицо мистера Ройалла так исказилось, что девушка опешила. В нем не осталось ни кровинки, и на фоне изжелта-бледной кожи все морщины и складки проявились черными линиями.

— А прошлой ночью ты у него ничего не спросила? Времени было предостаточно!

Его упрек так мало относился к тому, что происходило в ее душе, что Черити не знала, что ответить.

— А кто сказал, что я была с ним прошлой ночью?

— Сегодня про это говорит весь поселок.

— Значит, это вы нашептали им ложь!.. Ох, не зря я вас всегда ненавидела! — вскричала она.

Черити ожидала ответной резкости, и ее поразила наступившая после выкрика тишина.

— Да, знаю, — наконец произнес мистер Ройалл. — Но ненависть нам сейчас не поможет.

— Мне — поможет! Поможет не обращать внимания на вашу клевету!

— Черити, готов поклясться на Библии: я не следил за тобой, я остался дома и не знаю, где ты была…. Так то, что ты вышла из ворот мисс Хэтчерд чуть ли не в полночь, клевета?

Она заставила себя выпрямиться и дерзко ухмыльнулась:

— Я тогда не обратила внимания, который час.

— Ты совсем пропащая… ты… ты… Боже, зачем ты мне это сказала? — простонал мистер Ройалл и рухнул в кресло.

Черити взяла себя в руки:

— Вы думаете, я стану утруждать себя ложью? Да кто вы такой, чтобы спрашивать, куда я хожу по ночам?

Мистер Ройалл поднял голову и посмотрел на Черити спокойно и почти нежно — так он смотрел на нее в детстве, когда миссис Ройалл была еще жива.

— Давай не будем продолжать в таком духе, Черити. Ни тебе, ни мне это пользы не принесет. Люди видели, как ты входила в тот дом, видели, как выходила… А я чувствовал, к чему все идет, и хотел остановить. Господь знает, я…

— Ах, так это ваших рук дело? И уезжает он из-за вас?

— Так тебе Гарни сказал? — удивился мистер Ройалл. — Я думал, он понял… Я не упоминал твое имя, я бы скорее руку себе отрезал. Я просто объяснил, что двуколка скоро понадобится мне самому, а Верена устала готовить на четверых. И воспринял он это вполне спокойно: мол, все равно его работа здесь почти окончена. Черити слушала, заледенев от злости. Плевать, что думает о ней Норт-Дормер, но бесцеремонно копаться в ее мечтах!..

— Повторяю, я не разговаривала с ним прошлой ночью.

— Не разговаривала?..

— Меня не волнуют сплетни, и все-таки имейте в виду: между нами не было ничего такого, о чем думаете вы… вы и весь Норт-Дормер. Мы подружились, а когда он вдруг перестал к нам приходить, я поняла, что виноваты вы! Так что той ночью я пошла к нему узнать, что вы ему сказали. Вот и все.

Мистер Ройалл тяжко вздохнул:

— Что же ты делала там все это время? Черити, умоляю, ради всего святого, я должен знать, чтобы остановить злые языки.

Эта мольба с жалким отречением от всякой власти над ней ничуть не тронула Черити.

— Говорю же, меня не волнуют сплетни! Я действительно пошла туда увидеться с Люцием. И он был в своей комнате, а я стояла снаружи и смотрела, но так и не вошла — не смогла, боялась, он подумает, что я… — Она почувствовала, как дрожит и ломается голос, и, собрав остаток сил, закричала: — Пока жива буду, ни за что вас не прощу!

Мистер Ройалл сидел, погрузившись в раздумья, опустив голову, положив руки со вздутыми венами на подлокотники. Казалось, что годы обрушились на него, как обрушивается зима после осенней бури. Наконец он поднял взгляд:

— Говоришь, сплетни тебя не волнуют? Более гордой девушки я не видел, и последнее, что тебе нужно, шепотки за спиной. Ты знаешь, поселок всегда следил за тобой — ты умней и привлекательней остальных, и этого достаточно для неприязни. Однако до сих пор ты не давала ни единого повода для осуждения. Теперь же они его получили и ни за что не упустят. Миссис Том Фрай видела, как ты входишь, двое или трое Фраев следили, когда же ты выйдешь… С тех пор как приехал этот парень, ты проводила с ним все дни напролет. А я юрист и знаю, как живуча клевета. — Черити молчала. — Он хороший собеседник, этот Гарни. Мне и самому нравилось его общество. Но одно ясно, как день, и старо, как эти холмы: будь у него достойные намерения, он бы про них заговорил. — Мистер Ройалл медленно поднялся. — Послушай меня, Черити Ройалл. Однажды я задумал гнусность, и ты заставила меня за это заплатить. Разве я еще не искупил вину? За исключением того единственного раза, я всегда был с тобой честен. Ты доверяла мне, ты знала, несмотря на все издевки, что я отношусь к тебе как к достойной женщине. Мы можем начать все сначала. Выходи за меня, Черити, и я все забуду. Станешь моей женой, и мы уедем в любой большой город, где кипит жизнь и у всех хватает дел. Я в состоянии подыскать себе хорошее место — люди в Хэпберне и Неттлтоне меня уважают…

Речь мистера Ройалла не заставила Черити смягчиться; на уме у нее были только резкие жалящие слова, и удерживало их лишь растущее безразличие.

— Черити, Черити, скажи, что ты выйдешь за меня! — призывал мистер Ройалл, и в его голосе прозвучали все потерянные им годы и пропадающая втуне страсть.

— Ох, зачем вы мне все это говорите? Когда я уеду отсюда, то уеду без вас, — устало бросила девушка, направляясь к двери.

Мистер Ройалл заступил ей дорогу. Он за секунду стал выше и сильней, как будто черпая силы из своего унижения.

— Это все? Негусто. Ну что ж, ты в своем праве. Чего ради выбирать такого сломленного неудачника, как я? Тебе нужен другой мужчина…

Черити ощущала, что сейчас в нем идет отчаянная борьба.

— Хочешь ли ты за него замуж? — спросил мистер Ройалл.

Они долго стояли в молчании лицом к лицу, глядя на друг друга с равным бесстрашием.

— Ну так что же? Хочешь? Я быстро приведу его сюда. Я уже тридцать лет как юрист, это кое-что да значит. Каррик Фрай должен отвезти его в Хэпберн, но они отправятся только через час. Я быстро растолкую парню ситуацию, а он мягкотелый. Не обещаю, что потом ты не пожалеешь, но, клянусь Богом, я дам тебе эту возможность, если такова твоя воля. Только скажи.

Черити слушала в молчании, обращая на чувства и предложения мистера Ройалла так мало внимания, что ей даже не хотелось обрывать его речь презрительной насмешкой. Один образ стоял перед глазами: заляпанный глиной башмак Лиффа Хайатта опускается на белые цветы ежевики. И, словно прочитав мысли девушки, мистер Ройалл, стоявший на пороге, помрачнел и съежился, как будто ее молчание и стало ответом, которого он больше всего боялся.

— Мне от вас ничего не нужно, — проговорила Черити. — Пусть уезжает.

Еще секунду мистер Ройалл, загораживая ей путь, держался за дверную ручку.

— Черити!..

Не дождавшись ответа, он повернул ручку и вышел.

Черити слышала, как опекун возится с задвижкой на входной двери, и видела, как он спускается с крыльца и, ссутулившись, бредет прочь. Слова мистера Ройалла звенели в ушах, и девушка представила, как они эхом гуляют по всему Норт-Дормеру, клеймя ее как ту, что могла отправить опекуна вдогонку за своим мужчиной. Стыд давил почти физически; стены обступали, не давая дышать, и Черити неудержимо захотелось вырваться из дома на открытый простор. Она подошла к двери, и в это же мгновение Люций Гарни открыл ее с улицы.

Молодой человек выглядел необычно серьезно и неуверенно.

— Вы собирались уходить? — протянул он к Черити руку. — Можно зайти?

Ее сердце билось так яростно, что она боялась заговорить и стояла, глядя на него полными слез глазами, затем сообразила, что молчание может выдать ее чувства, и посторонилась:

— Да. Входите.

Девушка провела гостя в комнату, и они сели друг напротив друга. Их разделял стол с лакированной хлебницей в японском стиле и стеклянной подставкой под соль и сахар. Гарни положил рядом с хлебницей свою соломенную шляпу и, видимо, собирался с мыслями. В легком летнем костюме и коричневом галстуке, каштановые волосы аккуратно зачесаны взад… Черити вспомнилось, как прошлой ночью он лежал на кровати — пряди растрепанных волос падали на глаза, в вырезе расстегнутой рубашки проглядывала голая шея. Никогда еще он не был столь чужим, как в этот миг, когда видение ярко вспыхнуло в памяти.

— Мне очень жаль, но я пришел попрощаться. Думаю, вы уже знаете, я уезжаю, — неуверенно подбирая слова, произнес Гарни; Черити догадалась, что он пытается понять, знает ли она о причинах отъезда.

— Видимо, вы покончили с работой в здешних краях быстрей, чем ожидали.

— Пожалуй, хотя и не совсем так. Осталось очень многое, и я с радостью продолжил бы работу, однако мой отпуск ограничен, и теперь, когда мистеру Ройаллу самому понадобилась двуколка, довольно сложно найти что-то на замену.

— Конечно, у нас не так уж много наемных экипажей, — согласилась Черити, и снова наступила тишина.

— Время, которое я провел здесь… множество восхитительных дней… Вы были удивительно добры ко мне, и я хочу сказать… мне хотелось бы надеяться, что ваше одиночество развеется и вы будете счастливы. Жизнь постепенно переменится к лучшему…

— В Норт-Дормере ничего не меняется к лучшему. Люди просто привыкают к тому, что есть.

После такого ответа Гарни, словно позабыв заготовленные слова утешения, неуверенно глянул на Черити и с обычной милой улыбкой закончил:

— Нет, у вас все будет иначе.

От этой улыбки Черити будто всадили нож в сердце. Задрожав всем телом, она испугалась, что сейчас потеряет самообладание: казалось, слезы вот-вот хлынут из глаз. Черити встала, Гарни тоже торопливо поднялся.

— Что ж, тогда до встречи, — промолвила она. Молодой человек взял ее за руку:

— До встречи. — Он обернулся и замер на пороге: — Вы попрощаетесь за меня с Вереной?

Стук двери, быстрые шаги по тропинке и лязганье закрывшихся за ним ворот.

На следующее утро, когда Черити проснулась на рассвете и открыла ставни, впуская холодный воздух, с другой стороны дороги прямо в окно глазел веснушчатый мальчишка. Мальчишка был с фермы за три или четыре мили от Крестона, и Черити не могла понять, что он делает здесь в такое время и почему уставился на дом. Заметив ее, мальчишка непринужденно перешел дорогу и зачем-то наклонился у ворот.

Набросив шаль на ночную сорочку девушка выбежала наружу но, когда она подошла к воротам, мальчишка уже фланировал по дороге, беззаботно насвистывая. В щель ворот возле засова был заткнут конверт. Черити выхватила его и заторопилась обратно в комнату.

На конверте значилось ее имя, а внутри лежал лист, вырванный из записной книжки:

Черити сидела перед зеркалом, примеряя шляпку, которую — в большой тайне от всех — подновила для нее Элли Хоуз. Шляпка была из белой соломки, с широкими висячими полями и подкладкой цвета спелой вишни. Квадратное зеркальце Черити подперла с одной стороны Библией в черном кожаном переплете, а с другой — белым сувенирным камнем с видом Бруклинского моста и сидела, кокетливо поправляя поля шляпки, а бледное лицо Элли выглядывало из-за плеча, как призрак разбитых надежд.

— Правда, я выгляжу просто ужасно? — наконец сказала Черити со счастливым вздохом.

Элли с улыбкой забрала шляпку:

— Надо пришить розы здесь и вот здесь, и дело сделано.

Черити усмехнулась и пригладила свои жесткие темные волосы. Она знала, что Гарни нравится видеть их взбитыми надо лбом, и маленькие, рыжеватые кудряшки на затылке ему тоже очень нравятся.

Элли, сосредоточенно нахмурившись, украшала шляпку.

— А тебе не хотелось бы съездить в Неттлтон? — поинтересовалась Черити.

Элли, не поднимая глаз, качнула головой:

— Нет. Никогда не забуду ту кошмарную поездку с Джулией к неттлтонскому доктору.

— Боже…

— Дом на углу Винг-стрит и Лейк-авеню. Трамвай от станции едет как раз мимо него, и в тот день, когда мистер Майлз взял нас на лекцию, я сразу узнала то место и больше ничего не видела, не могла ни о чем думать. А на доме большая вывеска, золотом по черному — «Частные консультации». Джулия там все равно что умерла…

— Бедная! — жалостливо вздохнула Черити с высоты своей незапятнанности и безопасности.

Вот ее другу доверять можно, он относится к ней уважительно. Завтра они весь день проведут вместе, празднуя Четвертое июля, и не здесь, а в Неттлтоне. Кого это касается, кроме нее самой, и какой от этого вред? Жаль, что такие девушки, как Джулия, не умеют выбирать и не держатся подальше от плохих парней…

Черити вскочила с кровати и требовательно протянула руки к обновке:

— Ну что, готово?

Она улыбнулась своему отражению в шляпке. Мысли о Джулии унесло прочь…

На следующее утро Черити поднялась еще затемно. Над холмами разгорался рассвет, а серебристая дрожь воздуха над полями предвещала дневную жару. Черити тщательно продумала свой план: объявила, что едет на благотворительный пикник «Берега надежды» в Хэпберне, а поскольку больше никто в Норт-Дормере не собирался в такую даль, вряд ли стоило бояться, что об ее отсутствии донесут. Впрочем, если и так, что с того? Черити была полна решимости отстаивать свою независимость; пусть она и потрудилась изобрести правдоподобную ложь, однако сделала это главным образом из безотчетной скрытности, из страха опошлить свою радость, рассказав о ней.

Они с Гарни условились встретиться на дороге в Крестон, а оттуда поехать на станцию в Хэпберн и сесть на неттлтонский поезд в половину десятого. Гарни вначале отнесся к идее поездки довольно прохладно. Он был согласен съездить в Неттлтон, но только не в День независимости, когда город заполнит толпа народу, а поезда могут выбиться из расписания, и тогда Черити не успеет вовремя вернуться домой. Впрочем, явное разочарование Черити заставило его уступить и даже выказать некоторый энтузиазм. Черити понимала, почему он не горит желанием ехать: Гарни наверняка видел такие грандиозные празднества, по сравнению с которыми Четвертое июля в Неттлтоне было как взрыв детской хлопушки. Но Черити отчаянно хотелось пройтись с ним под руку в праздничной толпе, разглядывая нарядных прохожих. Замысел омрачала одна-единственная тучка: магазины Четвертого июля закроются. Оставалось надеяться, что это не последняя их с Гарни поездка в Неттлтон.

Черити незаметно выскользнула из дома ранним утром через кухонную дверь, пока Верена спиной к ней готовила на плите завтрак. Чтобы не привлекать внимания, она старательно завернула в бумагу преображенную ловкими пальцами Элли шляпку и набросила на белое муслиновое платье широкую серую шаль покойной миссис Ройалл. На обновление гардероба ушли все десять долларов мистера Ройалла и часть ее собственных сбережений, но, когда Гарни торопливо выпрыгнул из двуколки, его восхищенный взгляд с лихвой оправдал траты.

Веснушчатому мальчику, который двумя неделями раньше привез письмо, надлежало сторожить двуколку в Хэпберне. Он взгромоздился прямо перед Черити, свесив ноги между колес и мешая свободно разговаривать. Однако это было не так уж важно, ведь Черити с Гарни уже выработали свой тайный язык и находили тонкое удовольствие в отсрочке; перед ними, подобно уходящей за холмы голубой дали, расстилался долгий летний день.

Когда Черити пришла на встречу у крестонского пруда, девушку так переполняли гнев и обида, что Гарни легко мог оттолкнуть ее первыми же словами. Но он сразу взял верный тон — простой и дружеский — и тем самым в глазах Черити мгновенно получил оправдание, доказав неправоту мистера Ройалла. Люций ни словом не намекнул на то, что произошло между ним и ее опекуном. Напротив, объяснил свой отъезд тем, что в Норт-Дормере сложно найти транспорт, и Крестон-Ривер в этом отношении несравненно удобней. Он нанял двуколку на неделю у отца веснушчатого мальчика, который летом работал в одной-двух платных конюшнях при унылых летних пансионах Крестон-Лейк, и нашел в пределах досягаемости множество домов, достойных его карандаша, и добавил, что, раз они живут по соседству, нет нужды отказываться от радости видеть ее как можно чаще.

Черити охотно согласилась вновь стать его гидом, и две недели молодые люди бродили по холмам в счастливом товариществе. Если бы речь шла о дружбе между деревенскими юнцами и девами, то пробелы в разговорах они бы заполняли прикосновениями, но Гарни, за исключением того случая по дороге домой от Хайаттов, никогда не пытался обнять Черити или искусить внезапной лаской. Казалось, ему достаточно дышать ее близостью, как ароматом цветка, а его постоянное восхищение юностью и грацией Черити, отражавшееся в глазах, доказывало, что Гарни ведет себя так достойно лишь из почтительности к девушке, а не из холодности.

Запряженный в двуколку старый рысак вез их в столь бодром темпе, что лица овевал легкий ветерок, однако в Хэпберне они снова в полной мере ощутили жар безветренного утра. На железнодорожной станции толкались потные толпы, и Черити с Гарни ретировались в зал, где обнаружили еще одну толпу, измученную жарой и ожиданием. Бледные матери сражались с капризами малышей или пытались удержать старших отпрысков от соблазнов железнодорожных путей; девушки с кавалерами толкались и пересмеивались, передавая друг другу липкие пакетики леденцов; солидные отцы, сняв воротнички и отчаянно потея, старались удержать на руках тяжелых карапузов и не упустить из виду остальных членов семейства, которые так и норовили затеряться в гуще народа.

Наконец с грохотом прибыл поезд, и большая часть взволнованной толпы исчезла в его чреве. Гарни ловко помог Черити взобраться в первый вагон. Захватив скамью для двоих, они сидели в счастливом уединении, а поезд, покачиваясь, катил мимо плодородных полей и скучных зарослей. Утренняя дымка покрыла пейзаж бесцветной рябью, словно над костром, но Черити жара только подстегивала. Время от времени при рывках вагона ее толкало на Гарни, и сквозь тонкий муслин платья она чувствовала прикосновение его рукава. Казалось, жаркое дыхание дня делает их все ближе друг к другу.

Поезд с шумом вкатился на станцию, толпа пассажиров хлынула на пропыленную площадь Неттлтона, заставленную захудалыми прогулочными рысаками и длинными омнибусами с занавесочками в окнах. Лошади стояли в упряжке, сонно понурившись, и время от времени мотали головами в увешанных разноцветными кисточками сетках от мух. Всюду раздавались крики извозчиков: «Игл-Хаус!», «Вашингтон-Хаус!», «К озеру!», «Через минуту отправляемся к Грейтопу!»; вопли смешивались с треском хлопушек, взрывами маленьких фейерверков, выстрелами игрушечных ружей и бряцаньем пожарного оркестра, который пытался играть «Веселую вдову», плотно набившись в увитый лентами фургончик.

Обветшалые деревянные гостиницы вокруг площади были сплошь увешаны флагами и фонариками, а свернув на главную улицу, где новые здания из кирпича и гранита теснили старые приземистые магазинчики, Черити с Гарни увидели высокие столбы по обе стороны улицы с проводами, которые будто гудели в жарком воздухе, удерживая бесчисленное множество трепещущих флагов и фонариков; две разноцветные линии шли над головами прохожих, сливаясь в одну точку перед входом в парк. Пестрота и шум открывшегося вида будто превращали Неттлтон в крупный город. Неужто Спрингфилд или даже Бостон сравнятся с ним грандиозностью? Ходила ли сейчас Аннабель Балч среди сцен столь же великолепных и сопровождал ли ее столь же блестящий молодой человек?

— Куда пойдем сначала? — спросил Гарни, но без слов угадал ответ, когда Черити повернула к нему сияющие от счастья глаза. — Ну что ж, тогда просто побродим? — улыбнулся он.

Улицу запрудили толпы — туристы, прибывшие поездами, местные жители, группы рабочих с фабрик Крестона.

Хотя магазины были закрыты, двери по всей улице ни секунды не оставались в покое — стеклянные, деревянные, барные, ресторанные, двери аптек с фонтанчиками содовой, двери фруктовых и конфетных лавок, в которых красовались торты, кокосовые драже, конфеты из патоки, лотки с карамелью и жевательной резинкой, корзины с пустившей сок клубникой и глянцевитыми гроздьями бананов. У некоторых дверей громоздились пирамиды апельсинов и яблок, выстроились ряды пятнистых груш и бархатистой малины, а в воздухе перебивали друг друга запахи фруктов, спитого кофе, пива, сарсапариллы и жареного картофеля.

И даже закрытые магазины своими широкими витринами намекали на скрытые в них богатства. В некоторых волны шелка и лент накатывались на берега из искусственного мха, где тропическими орхидеями цвели упоительные шляпки; в других розовые жерла граммофонов сквозь витые раструбы извергали беззвучные мелодии; в третьих ждали сигнала на старт сверкающие ряды велосипедов; в четвертых коварно искушали ряды изысканных безделушек в футлярах из искусственной кожи или целлулоида; и, наконец, в одной широкой, как море, витрине смело одетые леди из воска, будто сознавая направленные на них восхищенные взгляды публики, непринужденно и без вульгарности указывали на свои розовые корсеты и прозрачные чулочки.

Вскоре Гарни обнаружил, что его часы стоят, и молодые люди зашли в ювелирную лавчонку — к счастью, еще открытую. Пока мастер занимался часами, Черити согнулась над застекленным прилавком, где на темно-синем бархате булавки, кольца и броши сверкали, подобно луне и звездам. Она еще никогда не видела драгоценности так близко и отчаянно желала бы погрузить руки в эту россыпь сокровищ. Но часы уже починили, и Гарни пробудил ее от грез.

— Что тебе больше всего нравится? — склонился он рядом над витриной.

— Не знаю…

Девушка неуверенно указала на золотой ландыш с белыми цветочками.

— А как насчет этой броши-булавки с голубым камнем? — спросил он, и Черити немедленно увидела, что ландыш не выдерживает никакого сравнения с голубым, как горное озеро, круглым камешком в окружении бриллиантовых искр.

Она покраснела, осознав ущербность своих вкусов:

— Так хороша, что и смотреть страшно.

Гарни усмехнулся, и они вышли из лавки, но через несколько шагов он воскликнул: «Клянусь Юпитером, я кое-что забыл» — и ринулся назад, оставив Черити в толпе. Она стояла, глазея на розовые глотки граммофонов, пока Гарни не вернулся, взяв ее под руку.

— Больше не бойся смотреть на голубую брошь, ведь теперь она твоя, — сказал он, и Черити почувствовала, как ей в ладонь вкладывают маленькую коробочку.

Сердце взыграло от радости, однако вспомнились разговоры других девушек — как они выманивали подарки у своих парней, — и Черити вдруг испугалась, что Гарни принял ее восхищенные взгляды в ювелирной лавке за намек…

Чуть дальше по улице, открыв стеклянную дверь, молодые люди зашли в сияющий зал с лестницей из красного дерева и латунными решетками киосков по углам.

— Надо перекусить, — сказал Гарни, и в следующую секунду Черити оказалась в дамской комнате сплошь из зеркал и сияющих поверхностей, где стайка роскошно одетых девушек пудрила носы и поправляла необъятные шляпы с перьями.

Когда они ушли, Черити набралась храбрости омыть горящие щеки в одной из мраморных раковин и поправить собственную, несколько примятую шляпку. Платья в витринах так впечатлили ее, что она едва осмелилась взглянуть в зеркало. Впрочем, вид сияющего лица в шляпке с вишневой подкладкой и гладких изящных плеч под полупрозрачным муслином вернул ей отвагу; украсив свою грудь подарком Гарни, девушка прошла через ресторан с гордо поднятой головой, словно давно привыкла ходить по мозаичным залам под руку с молодыми людьми в костюмах из бумазеи.

Она чуть упала духом при виде снующих между столиками изящных официанток в черном, с восхитительными белыми чепчиками и надменными манерами. «Неранынечемчерезчас», — бросила одна из них, пробегая мимо Гарни, и он, остановившись, с сомнением огляделся:

— Тогда не будем сидеть, здесь слишком душно. Поищем что-нибудь еще.

Черити с облегчением последовала за ним прочь из этого негостеприимного великолепия.

После долгого блуждания по жаре удалось найти маленькое заведение на задворках Неттлтона, которое гордо именовало себя рестораном французской кухни. За клумбами с петуньей и цинниями стояло два или три шатких столика, а растущий в соседнем дворе вяз, изогнувшись над забором, бросал на столики ажурную тень. Гарни, откинувшись в хлипком кресле-качалке, между переменой блюд курил сигареты. Он подливал Черити в бокал бледно-желтое вино, которое, по его словам, было на вкус точь-в-точь таким же, как в уютных французских бистро. Черити думала, что вино на вкус не лучше лекарства, но отпила глоток ради удовольствия составить Гарни компанию и потешить себя мыслью, что они с ним сейчас где-то в другой стране. Иллюзию подпитывало и то, что их обслуживала пышногрудая женщина с гладкими волосами и приятным смехом, которая обменялась с Гарни какими-то невразумительными словами и очень удивилась и обрадовалась, когда он уверенно ответил в том же духе. Соседние столики были заняты мужчинами, похожими на фабричных рабочих: они были одеты неказисто, но опрятно и говорили на том же визгливом жаргоне, время от времени дружелюбно поглядывая на Гарни и Черити. Между столиками бегал плешивый пудель с красноватыми глазами, выпрашивая подачки и нелепо вставая на задние лапы.

Гарни не выказывал никакого желания трогаться с места — здесь, вдали от жары и шумного празднества, царили тень и тишина, а на оживленных улицах лязгали трамваи, непрестанно хлопали петарды, завывали шарманки, кричали в мегафоны люди и воздух полнился низким гулом прибывающих толп. Гарни расслабленно курил сигару, поглаживая собаку и помешивая кофе, что исходил перед ними паром в стареньких чашках со сколами на краях.

— Штука что надо, знаешь ли, — одобрил он, и Черити торопливо пересмотрела свое мнение о напитке.

У них не было определенных планов на остальную часть дня, и, когда Гарни спросил Черити, куда она хочет отправиться, девушка растерялась от обилия возможностей. Наконец она сказала, что очень хотела бы поехать к озеру, где ей так и не удалось побывать во время предыдущего визита в Неттлтон.

— Озеро от нас не убежит, к вечеру там будет только приятнее, — заметил Гарни, и тогда Черити предложила скоротать время за просмотром картин, которые показывал им мистер Майлз.

Несколько удивленный молодой человек отер лоб великолепным носовым платком и кивнул.

— Ладно, тогда идем! — весело сказал он, и, погладив на прощание собаку, покинул кресло.

Мистер Майлз показывал картины в зале Христианской молодежной ассоциации с аскетичными белыми стенами и с органом, однако Гарни привел подругу в совсем другое место — здесь сверкало все, на что падал глаз. Они прошли мимо огромных плакатов со златовласыми красотками, нашли свои места в плотно набитом людьми зале с бархатными портьерами, а затем все расплавилось и слилось в жарких испарениях и слепящем чередовании света и тьмы. Казалось, весь мир прошел мимо в хаотичном смешении: пальмы и минареты, атакующие кавалерийские полки и рычащие львы, комические полицейские и зловещие убийцы, — а потные жующие лица вокруг, молодые и старые, охваченные общим восхищением, стали частью представления и будто плясали на экране вместе с картинками.

В какой-то момент мысль о поездке с ветерком к озеру стала настолько притягательной, что молодые люди, не колеблясь, сбежали из театра. Когда они выбрались на улицу — Гарни стоял, бледный от жары, и даже у Черити чуть разболелась голова, — мимо них проехал автомобиль с надписью на прикрепленной ситцевой ленте: «Поездка вокруг озера — десять долларов». Прежде чем девушка поняла, что происходит, Гарни дал знак водителю, и они сели в машину.

— За двадцать пять долларов я отвезу вас на соревнования по игре в мяч и назад, — предложил водитель с вкрадчивой улыбкой.

— Ох, лучше доедем до озера и возьмем там лодку, — быстро сказала Черити.

Дороги запрудил транспорт, но было настолько приятно восседать в экипаже, который лавировал среди перегруженных омнибусов и трамваев, что поездка все равно показалась слишком короткой.

— Следующий поворот — Лейк-авеню, — бросил водитель через плечо.

Автомобиль встал за большим омнибусом, полным шумных студентов братства «Рыцари Пифиаса» с мечами и в треуголках, а Черити подняла глаза и увидела кирпичное здание с черной вывеской: «Доктор Меркль. Частные консультации круглосуточно. Женский персонал». Внезапно она вспомнила слова Элли Хоуз: «Дом на углу Винг-стрит и Лейк-авеню, большая черная вывеска у входа», и, несмотря на жару и радостное возбуждение, по спине пробежал холодок.

Наконец-то озеро — лист ослепительного металла под нависшими ветвями склоненных деревьев. Черити с Гарни взяли лодку напрокат и, оставив позади палатки с напитками и закусками, лениво поплыли вдоль берега, стараясь оставаться в его тени. Вода отражала солнечные лучи обратно в небо, мутнеющее от зноя, и малейшая тень по контрасту с этим сиянием казалась совсем черной. Озеро будто застыло, но, чем ниже опускалось солнце, тем прозрачней становилась вода, и Черити, перегнувшись через борт, зачарованно смотрела вниз, на дно, где перевернутые отражения древесных крон переплетались с зелеными нитями водорослей.

В дальнем конце озера, пройдя узкую горловину входа, они остановились у выступающего из воды ствола. Зеленые ивы скрыли лодку ветвями, как занавесом. За деревьями сверкали поля пшеницы, и холмы на горизонте словно пульсировали в летнем мареве. Черити устроилась на корме, а Гарни, убрав весла, прилег на дно лодки.

Теперь он часто умолкал в задумчивости, и это молчание ничем не походило на приятные паузы, которые наступают, когда слова не нужны. Когда он так молчал, его лицо принимало выражение, похожее на то, что наблюдала тогда Черити из темноты, и между ними загадочным образом вырастала стена. Однако чаще всего эта задумчивость сменялась вспышками веселья так быстро, что мрачная тень на его лице не успевала испугать Черити.

Она все еще обдумывала их десятидолларовую поездку. Просто невероятно, что можно столько заплатить за двадцать минут удовольствия! За десять долларов Гарни мог бы купить ей обручальное кольцо; миссис Фрай, родом из Спрингфилда, носила кольцо с бриллиантиком всего за восемь долларов и семьдесят пять центов… И с чего это вдруг в голову приходят мысли про кольца? Гарни никогда не сделает ей предложения, они друзья, не более. Он всегда был с ней безупречно честен, ни словом не намекнув на любовь и брак. Любопытно, какая она, та девушка, на чьей руке будет по праву красоваться кольцо Люция?..

Лодки все прибывали. Лязг непрерывно подъезжающих трамваев возвестил, что игра в мяч окончена и зрители возвращаются к озеру. Тени на жемчужно-серых водах стали длиннее, а два белых облака в небе золотились вечерним солнцем. На другом берегу яростно стучали молотки: там рабочие спешно возводили леса.

— Что они строят? — полюбопытствовала Черити.

— Платформу для зрителей. Вечером тут устроят представление. — Гарни посмотрел на Черити, и в его изменчивых глазах мельнула улыбка. — Ты когда-нибудь видела большой фейерверк?

— Мисс Хэтчерд всегда запускает славные ракеты на Четвертое, — неуверенно ответила Черити.

— Ох, — покачав головой, вздохнул Гарни. — Я имею в виду большое представление — платформа, как здесь, иллюминация на воде и все в том же духе.

Черити зарумянилась от нарисованной им картины.

— Фейерверки будут запускать прямо над озером?

— Скорее всего. Помнишь плот, мимо которого мы проплыли? Прекрасно наблюдать фейерверки с воды, видеть, как ракета гаснет прямо у ног.

Девушка промолчала, и Гарни вставил весла в уключины:

— Если мы остаемся, нам стоит перекусить.

— А сможем мы вернуться вовремя? — отважилась спросить Черити, чувствуя, что ее сердце разобьется, если она пропустит зрелище.

Гарни сверился с расписанием и нашел десятичасовой поезд.

— Луна взойдет поздно, а стемнеет уже в восемь, так что у нас будет больше часа на фейерверк.

Сгустились сумерки, и вдоль берегов начали загораться огни. С грохотом проезжали трамваи — огромные светящиеся змеи, что извивались между деревьев. По кромке озера плясали фонарики закусочных, вдоль берега эхом разносился смех, раздавались чьи-то возгласы и плеск весел в неловких руках.

Гарни с Черити нашли столик на террасе над самой водой и терпеливо ждали, когда случится почти невозможное — принесут заказанный суп из моллюсков со сливками. Внизу плескалась о сваи вода, потревоженная белым прогулочным пароходиком, над которым колыхались бесчисленные воздушные шарики. Он был настолько забит пассажирами, что рисковал пойти ко дну еще в первом рейсе.

Внезапно сзади раздался знакомый женский смех. На террасу ввалилась компания разодетых девушек и щеголеватых молодых людей со значками тайных обществ в новых, лихо сбитых на затылок соломенных шляпах и с модными короткими стрижками. Они шумно требовали себе столик.

Смеялась девушка во главе компании, из-под широких полей шляпы с белым пером на Черити с веселым узнаванием смотрели густо накрашенные глаза.

— Вот это да! Как будто уже Неделя родительского дома! — бросила она подружке, с которой шла под ручку, и обе глумливо захихикали.

Черити наконец узнала в девушке с белым пером Джулию Хоуз. Та утратила свежесть, и черты лица будто заострились, но губы по-прежнему сохраняли прелестный изгиб, и на них была все та же холодная насмешливая улыбка.

Покраснев до корней волос, Черити отвела глаза. Она чувствовала себя униженной презрительной ухмылкой Джулии и досадовала, что обращает внимание на насмешки подобной девицы. Лишь бы Гарни не заметил их с Джулией знакомство… Впрочем, на балконе не осталось ни одного свободного столика, и компания наконец шумно удалилась.

Через минуту воздух всколыхнулся, и с вечерней синевы небес хлынул серебряный дождь. В стороне одна за другой взлетели над деревьями несколько бледных римских свечей, и по небу знамением прокатилось огненное колесо. Меж тем на озеро опустился бархатный занавес тьмы.

Гарни и Черити стали пробиваться сквозь толпу к причалу и почти уже отчаялись найти места из-за нового прилива припозднившихся зевак, когда Гарни углядел два последних места на обзорной платформе для самых привилегированных. Их сиденья были в самом конце ряда, одно над другим. Черити сняла шляпку, чтобы не ограничивать обзор, и каждый раз, когда она откидывалась на спинку сиденья, чтобы проследить за полетом какой-нибудь ракеты с растрепанной огненной шевелюрой, то затылком соприкасалась с коленями Гарни.

Россыпи фейерверков угасли, и на довольно долгое время все погрузилось во тьму.

А затем тьма раскрылась огненным цветком. По всему горизонту взметнулись и скрестились друг с другом огненные дуги, в небе внезапно расцвели огненные сады, пламенные лепестки осыпались, на ветвях вырастали золотые плоды, и все это время воздух полнился сверхъестественным гулом, как будто в незримых кронах вили гнезда огромные птицы.

В периоды небольшого затишья над озером прокатывались волны лунного света, становились видны сотни металлически-черных лодок на сверкающей водной ряби, и вдруг все исчезало, будто закрытое необъятными полупрозрачными крыльями. Сердце Черити восхищенно трепетало. Вся скрытая красота мира вдруг проявилась перед ее глазами, и она не могла представить себе зрелища прекрасней; но по соседству кто-то сказал: «Это еще что, скоро будет гвоздь программы», — и ее ожидания поднялись на новую высоту. И вот, когда ей уже начало мерещиться, что весь небосвод превратился в огромное, блистающее, будто драгоценный камень, веко, вновь спустилась бархатная мгла, и по толпе пробежал ропот предвкушения.

На секунду ночь стала непроницаемо черной… а потом в небе созвездием вспыхнула картина. Ее венчал золотой свиток с надписью «Вашингтон пересекает Делавэр»[5], — и по неподвижной золотой ряби медленно проплыла золотая лодка. На корме, скрестив руки, стоял величественный гигант — Герой Нации.

— Ааах! — пронеслось над толпой.

Платформа скрипела и покачивалась, отзываясь на охватившую зрителей дрожь.

— Ах… — сдавленно выдохнула Черити; она и забыла о том, где находится, забыла даже про близость Гарни.

Картина начала блекнуть, и ночь вернулась в свои права. Под покровом темноты голову Черити внезапно потянули назад, приподнимая лицо, и Гарни поцелуем впился ей в губы. С внезапной пылкостью он обнял Черити и прижал к себе, а она возвращала ему поцелуи. Ей открылся ранее неизвестный Гарни, и этот Гарни властвовал над нею, но и сама она обрела новую, таинственную силу.

Зрители уже начали расходиться, и ему пришлось отпустить Черити.

— Пойдем, — смущенно сказал он.

Гарни перелез через бортик и помог ей спрыгнуть на землю, а потом не выпустил ее руки. Он обнял ее за талию, оберегая от толпы, и она прижалась к нему, безмолвная, ликующая, обращая не больше внимания на толкотню и давку, чем на прикосновение перышка.

— Пойдем, — решительно повторил он. — Надо успеть на трамвай.

Погрузившись в грезы, Черити следовала за Гарни сквозь толпу. Они шли, как будто никого вокруг не было; шли, сияя от счастья, и в этом свете бесчисленные толпы народу превращались в невидимок. Однако заполненный под завязку трамвай уже закрыл двери, и стоящие позади машины тоже набрали больше пассажиров, чем это казалось возможным, а толпа оставалась такой густой, что любая попытка пробиться к транспорту была обречена на неудачу.

— Последний рейс по озеру! — заорал с пристани мегафон, и из темноты вынырнули мерцающие огни пароходика.

— Здесь ждать бессмысленно, может, прокатимся пока по озеру? — предложил Гарни.

Они протолкались к берегу как раз в тот момент, когда на пристань спустили сходни, и в ярком электрическом свете среди гурьбы пассажиров Черити вдруг заметила Джулию Хоуз: белое перо теперь криво свисало на лицо. Сойдя по сходням, девица замерла, нацелив на Черити пышущий злобой взгляд.

— Здорово, Черити Ройалл! — окликнула она, и добавила через плечо: — Ну, разве я не говорила вам, что это маленькая семейная вечеринка? Дедулина малышка явилась забрать старичка домой!

Ее спутники захохотали, и тут Черити увидела, что, возвышаясь над остальной компанией, на берег сходит мистер Ройалл. Он цепко держался за поручни и наконец неуклюже ступил на берег. В петлице черного сюртука красовался такой же значок братства, как у окружающих его юнцов, наполовину распущенный галстук свисал на помятую манишку, а голову покрывала новая соломенная шляпа. Загорелое лицо отекло и побледнело, в углах рта залегли глубокие старческие складки, щеки пятнала гневная краснота. По сходням он шел следом за Джулией, ухватив ее за руку, но, как только ощутил себя на твердой земле, отпустил девушку и сделал шаг или два прочь от своих компаньонов. Его взгляд сразу выхватил Черити из толпы, потом медленно переместился на Гарни, все еще обнимавшему ее за талию. Несколько мгновений мистер Ройалл пытался справиться с безвольной дрожью губ, а затем выпрямился с натужной величественностью пьяного и простер руку.

— Ты потаскуха… пустоголовая потаскуха, вот кто ты! — с расстановкой провозгласил он.

В компании кто-то пьяно рассмеялся, и Черити невольно закрыла лицо руками. Она вспомнила, что потеряла шляпку, спускаясь с платформы, и внезапно увидела себя со стороны: растрепанная, с непокрытой головой, с мужской рукой на талии, а напротив — пьяная шайка с жалкой фигурой старого опекуна во главе!

Черити захлестнуло волной стыда. Она с самого детства знала про склонность мистера Ройалла, видела его, хмуро сидящего поздним вечером в своем кабинете с бутылкой у локтя, видела, как он возвращается домой из деловых поездок осоловелым и раздражительным, однако ужаснулась при мысли, что он у всех на виду якшается с компанией сомнительных девиц и бездельников, просиживающих штаны по барам.

— Ох, — страдальчески промолвила Черити и, высвободившись из объятий Гарни, подошла прямо к мистеру Ройаллу. — Пойдемте-ка домой, — добавила она строго и тихо, как будто не слышала, как он ее только что поименовал.

— Да сколько ж такой надо кобелей? — воскликнула одна из девиц.

Раздался еще один взрыв хохота, после которого зрители притихли, с любопытством ожидая, что будет дальше. Мистер Ройалл стоял, продолжая буравить Черити взглядом, и наконец разлепил дрожащие губы.

— Ты… проклятая… потаскуха! — выговорил он, держась для равновесия за плечо Джулии.

Из обступившего их круга людей посыпался град насмешек, но тут со сходен прокричали: «Эй, вы, живей сюда! Все на борт!» Два потока пассажиров — с корабля и на корабль — разделили участников этой мимолетной сцены и скрыли их друг от друга. Вцепившись в руку Гарни, Черити отчаянно всхлипывала. Мистер Ройалл исчез, и где-то в толпе затихал смех Джулии.

Пароход, забитый людьми от носа до кормы, развел пары и отчалил.

В два часа ночи мальчик остановил сонного коня у ворот бурого дома. Черити спустилась одна — Гарни вышел в Крестон-Ривер, велев мальчику привезти ее домой. Разум Черити был еще затуманен страданием, и она не вполне помнила, что случилось и о чем они говорили во время бесконечного возвращения из Неттлтона. Инстинкт раненого животного требовал найти укрытие, и девушка почувствовала только облегчение, когда Гарни сошел и она поехала дальше в одиночестве. Над поселком висела полная луна, выбеливая туман, который клубился у подножия холмов и стлался над полями полупрозрачной дымкой. Черити приостановилась у ворот, всматриваясь в уходящую ночь. Мальчик направился домой, в Крестон; его конь тяжко поводил головой из стороны в сторону. Под ковриком кухонной двери Черити нашарила ключ, а в темной кухне — свечу и коробок спичек. Она зажгла свечу и отправилась наверх. Комната мистера Ройалла — напротив ее собственной — стояла незапертой и неосвещенной. Должно быть, он еще не вернулся. Черити прошла к себе, закрылась и медленно развязала легкий поясок на талии. Она долго лежала на кровати без сна, глядя на низкий потолок в квадратах лунного света; когда наконец задремала, небо уже начинало сереть, а когда проснулась, солнце жарко касалось щеки.

Одевшись, девушка спустилась на кухню и нашла там одну лишь Верену. Старуха безмятежно взирала на нее пустыми глазами. Время шло час за часом, а мистер Ройалл все не появлялся. Черити вернулась к себе и села, апатично сложив руки на коленях. Порывы знойного ветра раздували канифасовые шторы, за голубоватыми стеклами назойливо жужжали мухи.

В час дня Верена приковыляла спросить, спустится ли хозяйка к обеду; Черити покачала головой, и старуха ушла, сказав, что уберет со стола.

Солнечные лучи покинули комнату, а она все сидела у окна, глядя на улицу сквозь полуоткрытые ставни. В голове не было ни единой мысли, лишь мелькали смутные мрачные образы. По улице ходили люди, Таггарты с рабочими повезли груз сосновых бревен в Хэпберн, на обочине пасся старый белый конь церковного сторожа…

Заметив Элли Хоуз, которая вышла из ворот Фраев и, чуть заметно переваливаясь, направилась к бурому дому, Черити пробудилась от апатии. Оборванная связь с реальностью восстановилась. Похоже, Элли идет расспросить ее о празднике; больше никто не знал про поездку в Неттлтон, и Элли глубоко льстило, что в тайну посвятили ее одну.

От мысли, что сейчас она будет вынуждена общаться, смотреть в глаза, отвечать на вопросы или уклоняться от них, Черити снова пережила весь ужас прошлой ночи. То, что представлялось ей горячечным кошмаром, превратилось в неоспоримый факт. Хроменькая Элли в эту секунду стала олицетворением Норт-Дормера — с его подлым любопытством, его потаенной злобой, его лицемерным отрицанием зла. Сердобольная Элли, несмотря на все запреты, втайне продолжает общаться с сестрой; и конечно, Джулия будет торжествовать, запустив свою версию скандала на пристани. Эта история в перевранном и полном преувеличений виде наверняка уже на полпути к поселку.

Не успела Элли отойти от ворот Фраев, как ее остановила старая миссис Соллас, которая очень любила поговорить, причем медленно, так как до сих пор не привыкла к зубам от хэпбернского дантиста. Но даже эта отсрочка долго не продлится: минут через десять Элли зайдет в дверь, поздоровается с Вереной на кухне, а потом окликнет от подножия лестницы.

Внезапно Черити стало ясно: единственный выход — бежать, бежать немедленно. В минуты душевных переживаний ей всегда хотелось скрыться от знакомых лиц. Она по-детски верила в чудесную силу новых встреч и новых краев, способную переменить жизнь к лучшему и избавить от горьких воспоминаний. Однако прежние порывы были не более чем мимолетными капризами по сравнению с нынешней холодной решимостью. Девушка почувствовала, что ни часа больше не может оставаться под крышей человека, который прилюдно втоптал ее в грязь, и лицом к лицу с людьми, сейчас наверняка радостно смакующими подробности ее унижения.

Мимолетную жалость к мистеру Ройаллу без остатка поглотило омерзением; Черити внутренне передернуло при воспоминании об унизительной сцене, которую устроил старый пьяница, понося ее в присутствии случайных прохожих и шайки бездельников. Внезапно она как наяву пережила тот ужасный миг, когда опекун пытался вломиться к ней в комнату, и то, что раньше ей виделось временным умопомрачением, теперь казалось обычным эпизодом жизни пошлого развратника.

Обуреваемая этими мыслями, Черити торопливо затолкнула в старую школьную сумку кое-какую одежду и тонкую связку писем от Гарни. Библиотечный ключ из-под булавочницы она переложила на видное место, затем в глубине ящика нашарила футляр с синей брошью. Прежде она ни за что не осмелилась бы открыто носить ее в Норт-Дормере, но сейчас торопливо приколола на грудь как талисман. На сборы ушло всего несколько минут, Элли Хоуз все еще болтала с престарелой миссис Соллас.

«Я пойду на Гору — вернусь к родне», — подумала Черити, ибо, тщательно все взвесив, не видела другого выхода. Она не смогла бы заработать себе на жизнь никаким ремеслом, потому что никогда ничему не училась и не знала в больших городах долины никого, кто мог бы предоставить ей работу. Даже если бы мисс Хэтчерд вернулась из Спрингфилда, Черити не попросила бы ее о помощи, ведь она хотела бежать, чтобы больше никогда не встречаться с Люцием Гарни.

В переполненном поезде из Неттлтона доверительно поговорить с Гарни не получилось, но на пути из Хэпберна в Крестон-Ривер, слушая слова утешения — опять же, скупые из-за присутствия веснушчатого мальчика, — она поняла, что Гарни намерен навестить ее на следующий день. Сперва Черити стало чуть легче при мысли о встрече, однако после многочасовых изнурительных раздумий она осознала, насколько та теперь невозможна. Мечте о дружбе пришел конец, а сцена на причале — при всем ее позорном безобразии — помогла в истинном свете увидеть собственное минутное безумство. Как будто опекун, выставив ее голой перед ухмылками толпы, всего лишь вслух повторил то, что тайно нашептывала ей совесть.

Черити не продумывала детально свой побег, она просто подчинилась слепой жажде скрыться и спрятать свой позор. Она больше не хотела видеть ни одного знакомого лица. И, прежде всего, не хотела видеть Гарни.

Девушка поднялась на холм по тропинке за домом и лесом срезала путь к дороге на Крестон. Над полями висело свинцовое небо, и неподвижный воздух в лесу был душен, но Черити решительно шагала вперед, спеша выйти на кратчайшую дорогу к Горе. Заметив на обочине очертания белого шатра, сперва она подумала, что это странствующий цирк, который приехал на День независимости, но, подойдя поближе, увидела над открытым откидным входом надпись: «Евангельский шатер». Из-под полога появился юноша и с улыбкой направился к ней. На нем был черный пиджак, полное бледное лицо обрамляли гладкие, разделенные прямым пробором волосы.

— Сестра, Спаситель всеведущ! Не зайдешь ли покаяться в своих грехах? — вкрадчиво произнес он.

Черити, покраснев, на мгновение подумала, что евангелист знает про сцену в Неттлтоне, но тут же осознала нелепость этой мысли.

— Нет у меня грехов, а жаль! — яростно выпалила она.

Юноша в ужасе отшатнулся, бормоча:

— О, сестра, не говори так…

Черити же поспешно продолжила путь, трепеща от страха встретить кого-нибудь знакомого. Разумеется, за день пройти пятнадцать миль до Горы не получится, но на полпути к Хэмблину было одно пригодное для ночевки место: маленький заброшенный дом на склоне одной из пустынных ложбин между холмами. Никто бы не подумал искать ее там. Когда-то, много лет назад, Черити вместе с остальной детворой отправилась в поход за орехами и обнаружила этот дом подле ореховой рощи. Компания нашла в нем убежище от внезапной грозы; Бен Соллас, которому нравилось пугать девчонок, еще рассказывал, что здесь водятся призраки.

Девушка уже изнемогала от усталости: она ничего не ела с самого утра и не привыкла к таким долгим прогулкам. Почувствовав головокружение, она присела у обочины дороги и тут услышала велосипедный звонок. Черити хотела броситься в лес, однако не успела двинуться с места, как из-за поворота выехал велосипед, и Гарни, спрыгнув, бросился к ней с объятиями:

— Черити! Боже мой, что ты здесь делаешь?

Она была настолько поражена его внезапным появлением, что растеряла все слова для ответа.

— Куда ты собралась? Разве ты забыла, что я обещал прийти? — продолжал молодой человек, пытаясь притянуть Черити к себе.

— Я собиралась уйти… Не хочу здесь ничего больше видеть! — неистово выпалила она.

Он помрачнел, будто почуяв недоброе:

— Уйти отсюда… и от меня, Черити?

— Ото всех. Уйди и забудь про меня!

— Куда ты собралась?

— Домой.

— Домой — по этой дороге? Черити дерзко вскинула подбородок:

— Домой — наверх, на Гору!

Еще не договорив, она заметила, как сильно Гарни изменился в лице. Он больше не слушал, а только смотрел, с жаром вбирая ее взглядом, как тогда, после поцелуя в Неттлтоне. Он вновь стал тем Гарни, который неожиданно открылся ей во время объятия на платформе.

Молодой человек с мягкой улыбкой взял ее за руки:

— Как, по-твоему, я тебя нашел? — Он вытащил маленькую пачку писем и под изумленным взглядом Черити развернул ее веером. — Ах, неосмотрительная молодая особа, вот что вы выронили… выронили посреди дороги неподалеку отсюда. Молодой проповедник из евангельской палатки как раз подбирал их, когда я проезжал мимо. — Гарни отстранился, с минуту пристально рассматривая обеспокоенное лицо Черити. — Ты и правда решила сбежать от меня? Зря. — Не дав девушке ответить, он поцеловал ее — не пылко, а нежно, почти по-братски. — Давай пройдемся? Я хочу с тобой поговорить, и так много нужно сказать…

Он вел себя с мальчишеской игривостью, беспечно и уверенно, словно и не было вчерашнего позорного эпизода, и на мгновение, поддавшись его беззаботности, Черити сбросила с себя груз одиноких страданий. Но Гарни вел ее назад, и Черити, напрягшись, встала как вкопанная:

— Я не вернусь.

Мгновение они смотрели друг на друга в молчании.

— Хорошо. Тогда давай пойдем другой дорогой, — с нежностью в голосе предложил Гарни. Черити продолжала стоять, вперив взгляд в землю, и Гарни попытался снова: — Кажется, здесь поблизости есть дом — маленький заброшенный дом, ты как-то обещала показать его мне…

Черити хранила молчание.

— Давай сейчас пойдем туда, а там сядем и спокойно все обсудим. — Гарни взял ее за руку и прижал ладонь к губам. — Думаешь, я позволю тебе уйти? Думаешь, я ничего не понимаю?

Маленький старый дом — его деревянные стены под солнцем выцвели до призрачно-серого — стоял в саду у дороги. Забор давно рухнул, но сломанные ворота еще висели на столбах, а тропинку к дому окаймляли одичавшие розовые кусты, понуро клонившие бледные меленькие цветы к буйным травам. Дверной проем обрамляли изящные пилястры и затейливое световое окно, сама дверь гнила в траве, рядом со стволом старой яблони.

Хотя внутри от ветра и погоды все обесцветилось до того же серебристого оттенка, дом оставался сухим и чистым, как внутренность пустой раковины. Он был построен очень добротно, и даже пустые комнаты несли на себе некий отпечаток человеческой личности: сохранилось деревянные каминные полки с изящным классическим орнаментом и остатки потолочной лепнины в углах.

Гарни нашел за дверью черного хода старую скамью и втянул ее в дом. Черити села и с полусонной усталостью прислонилась головой к стене. Догадавшись, что она страдает от голода и жажды, Гарни принес ей плитку шоколада из велосипедной сумки и чашку с водой, которую набрал из источника в саду. Теперь он сидел у ног Черити и курил, молча глядя на нее. Снаружи на траве уже удлинялись тени, и сквозь пустое окно темнела Гора, заслонявшая горячие краски заката.

Девушка встала, Гарни тоже вскочил на ноги.

— Ты вернешься домой, — властно заявил он и и по-хозяйски взял ее под руку.

— Я никогда не вернусь, — качнула она головой. — Ты не понимаешь.

— Чего не понимаю? — Черити промолчала, и он продолжил: — Случившееся на причале ужасно, и я понимаю, почему ты сейчас так себя чувствуешь. Но на самом деле это не имеет никакого значения, зря ты все так остро восприняла! Постарайся забыть. Пойми, мужчины… мужчины иногда…

— Я знаю. Поэтому и ухожу.

Гарни чуть покраснел, как будто она, сама того не подозревая, его как-то задела.

— Ну, тогда… Ты ведь видела, в каком он был состоянии… Надо сделать на это скидку…

— Я знаю. Я видела его таким раньше. Но даже пьяный он не оскорбил бы меня, если бы сам не хотел…

— Не хотел чего? Что ты имеешь в виду?

— Чтобы я была похожа на тех девиц… — Черити понизила голос. — И тогда ему не пришлось бы выходить из дома…

Гарни не сводил с нее глаз. Вначале казалось, что он не уловил смысл ее слов, потом его лицо помрачнело от гнева.

— Проклятый мерзавец! Гнусный, подлый мерзавец!.. Боже, какая мерзость.

— Я никогда туда не вернусь.

— Да, — согласно кивнул Гарни.

Повисло долгое молчание. Молодой человек вглядывался в лицо Черити, будто пытаясь уяснить недосказанное, и она, не выдержав, вспыхнула от стыда:

— Я знаю, что ты про меня сейчас думаешь. Рассказать тебе такое…

И тут она поняла, что он больше не слушает. Прижав ее к себе так, будто спас от смертельной опасности, Гарни пылко заглянул ей в глаза, и она почувствовала, как сильно стучит его сердце.

— Поцелуй меня снова, как вчера, — потребовал он и потянул Черити за волосы назад, запрокидывая ей голову для поцелуя.

В один из последних августовских дней стайка девушек в комнате мисс Хэтчерд сидела, окружив себя веселым хаосом флагов, рулонами пунцового, голубого и белого перкаля, связками даров земли и ворохом разрисованных бумажных свитков. Поселок готовился к Неделе родительского дома. Этот сентиментальный местечковый праздник еще не вышел из младенчества — его успели отметить лишь несколько раз. Больше всего Неделю родительского дома в Норт-Дормере желали отпраздновать те, кто покинул поселок, а не те, кто вынужден был остаться, и потому добиться от нортдормерцев приличествующего случаю энтузиазма было довольно затруднительно. Однако в пастельной гостиной мисс Хэтчерд появлялись все новые приезжие из Хэпберна, Неттлтона, Спрингфилда и даже более отдаленных городов; и, откуда бы ни прибыл новый гость, его вели по коридору и давали мельком взглянуть на девушек, погруженных в радостные приготовления к празднику.

— Все старые, достойные фамилии, — говорила мисс Хэтчерд гостю, стуча по коридору костылями. — Таггарт, Соллас, Фрай… Мисс Фрай нашивает звезды на драпировку для хоров… не вставайте, девочки… а это мисс Хоуз, она творит с иглой чудеса… мисс Черити Ройалл мастерит еловые гирлянды. Прекрасно, когда все сделано своими руками, не правда ли? Нам не пришлось звать таланты со стороны: все организовал мой юный кузен Люций Гарни, архитектор, — он собирает здесь материал для книги о колониальном стиле. Идемте, вы обязательно должны оценить его набросок для сцены, которую мы установим в ратуше…

Одним из первых последствий предпраздничной суеты, кстати, стало повторное появление Гарни на улицах поселка. Сперва несколько недель Гарни вовсе не показывался в Норт-Дормере, а из Крестон-Ривер пришло известие, что он покинул здешние края навсегда. Однако вскоре после прибытия мисс Хэтчерд кузен вернулся под крышу ее дома и взял на себя главенствующую роль в подготовке к празднованию. Причем молодой человек отдался этой затее с радостью и настолько фонтанировал идеями, что заразил своим энтузиазмом довольно вялых местных жителей.

— Люций во всех нас пробудил чувство собственной исключительности, — говаривала мисс Хэтчерд, делая особое удаление на последнем, излюбленном слове.

И прежде чем отвести слушателя назад в гостиную, в сотый раз повторяла, что, наверное, маленький Норт-Дормер считают безрассудным, ведь он стал зачинателем праздника, в то время как большие города еще в раздумьях на этот счет. Впрочем, сообщества людей, объединенных одной целью, всегда являют собой нечто большее, чем просто сумма их членов, не так ли? И конечно, в Норт-Дормере множество самых разных обществ: историческое, литературное, церковное… И ведь так важно в наш век материализма и поклонения золотому тельцу явить пример возвращения к старым идеалам, семьи и родного очага…

День, когда Черити плела гирлянды для участников шествия, был кануном праздника. Когда мисс Хэтчерд призвала всех девушек Норт-Дормера помочь с подготовкой, Черити вначале держалась в стороне, но вскоре поняла, что ее отсутствие станет предметом домыслов, и неохотно присоединилась к остальным работницам. Девушки, вначале тихие и скованные, а также не вполне понимающие суть праздника, вскоре заинтересовались занятными деталями своей работы и пришли в восторг от возложенной на них задачи.

Теперь они бы ни за что не пропустили дни у мисс Хэтчерд, и, пока руки вырезали, приметывали, драпировали и наклеивали, языки строчили в такт швейной машинке, и молчание Черити не привлекало к себе внимания посреди общей болтовни.

В душе она оставалась почти глуха к приятной суматохе вокруг. Со своего возвращения в Норт-Дормер вечером того дня, когда Гарни перехватил ее на дороге к Горе, Черити жила, словно подвешенная в пустоте. Она вернулась в поселок, потому что Гарни, вначале для видимости согласившись с ее решением бежать, следом доказал, что это безумие. Со стороны мистера Ройалла ей больше бояться нечего, в этом Черити не сомневалась. Впрочем, она забыла добавить в его оправдание, что он дважды предлагал ей выйти за него замуж. Убедившись, что в буром доме Черити ничего не грозит, Гарни нашел множество причин, по которым ей стоит вернуться. Первая, и самая бесспорная, заключалась в том, что больше ей идти некуда. Но Гарни сильней всего упирал на то, что бегство равносильно признанию. Если — что почти неизбежно — слухи о скандальной сцене на причале дойдут до Норт-Дормера, как еще истолкуют ее исчезновение? Опекун публично облил ее грязью, и она немедленно исчезла. Те, кто доискиваются причин, сразу подумают о Черити самое худшее. Но вот если она вернется и будет вести себя как ни в чем не бывало, тот случай увидят в истинном свете: пьяная выходка старика, рассерженного тем, что его застали в недостойной компании. Люди скажут, что мистер Ройалл оскорбил подопечную только для самооправдания, и гнусная история займет надлежащее место в хронике его тайных разгулов.

Весомый довод, однако Черити согласилась остаться лишь потому, что так хотел Гарни. Все противоречивые душевные порывы девушки объединились в фаталистической покорности его желаниям. Не то чтобы он подавлял ее волю своей — порой она осознавала, что на самом деле сильнее Гарни, — но теперь ее жизнь превратилась в слепящее сияние страсти, а все прочее — в туманный ореол вокруг этого сияния. Каждый раз, когда мисс Хэтчерд в ходе периодических набегов в мастерскую ссылалась на своего кузена-архитектора, хвойные гирлянды выскальзывали из рук Черити, а она сама погружалась в некое гипнотическое состояние. Как чудовищно нелепо, что мисс Хэтчерд говорит о Гарни в столь фамильярной собственнической манере, будто имеет на него какие-то права!.. Она, Черити Ройалл, тот единственный человек на земле, который действительно его знает, знает от пальцев ног до непокорных завитков на макушке, знает все выражения его глаз, все интонации, все предпочтения, все, что только можно о нем знать, так же точно и вместе с тем бессознательно, как ребенок знает стены детской, где просыпается каждое утро. Она знала… и никто об этом не подозревал. Ее жизнь обособилась от всего мира; Черити была неуязвима.

Девушки сидели в той самой комнате, что когда-то служила спальней Гарни. Молодого человека переселили наверх, чтобы освободить место для работниц, но мебель не убрали, и перед ее глазами находился вид, памятный по той ночи в полуночном саду. Стол, за которым собирались девушки, был тем самым, где когда-то сидел Гарни, а она сидела подле кровати, на которой тогда лежал он. Порой, когда другие не смотрели, она будто наклонялась поднять что-то с пола и на мгновение прижималась щекой к подушке.

К закату девушки разошлись. Работа была закончена, на следующее утро в ратуше развесят гирлянды и драпировки и приколотят плакаты. Первые гости из Хэпберна тоже приедут утром, чтобы успеть к полуденному банкету под тентом на лужайке мисс Хэтчерд, а затем начнется сама церемония.

Бледная от усталости и возбуждения, мисс Хэтчерд поблагодарила молодых помощниц и, опершись на костыли, махала им вслед с крыльца.

Черити уходила в числе первых, однако у ворот услышала оклик Элли Хоуз и неохотно обернулась.

— Ты не зайдешь на примерку? — с любопытством взглянула на нее Элли. — Хочу убедиться, что рукава больше не морщат.

Черити озадаченно воззрилась на подругу.

— Уверена, все прекрасно, — отмахнулась она и поспешила прочь, не обращая внимания на протесты Элли.

Черити хотела выглядеть не хуже других девушек, занятых в церемонии — вообще-то она даже хотела их затмить, — но сейчас ей было не до таких мелочей. Она прибавила шаг, торопясь в библиотеку, ключ от которой висел у нее на шее. Забрала свой велосипед и повела к обочине улицы, высматривая, нет ли кого поблизости.

Девушки гурьбой удалялись в направлении ратуши. Черити вскочила в седло и свернула на дорогу к Крестону. До городка та почти непрерывно шла под уклон, и, поставив ноги на педали, Черити летела в замершем вечернем воздухе, подобно одному из тех ястребов, которых она часто видела планирующими вниз на неподвижно раскинутых крыльях. Через двадцать минут Черити уже сворачивала на лесную дорогу, где Гарни перехватил ее в день побега, а еще через несколько минут спрыгнула у ворот заброшенного дома. Позолоченный закатом, он больше, чем когда-либо, напоминал хрупкую пустую раковину, которую много лет омывали дожди и сушило солнце; однако на заднем дворе, куда Черити завела велосипед, появились намеки на обитаемость. Вход на кухню теперь закрывала грубо сколоченная дверь; толкнув ее, девушка вошла в просто обставленную комнату: у окна — стол, тоже сколоченный из досок, на нем — глиняный кувшин с пышным букетом диких астр, у стола — два раскладных брезентовых стула, а в углу комнаты расположился матрац, накрытый ярким мексиканским одеялом.

В комнате никого не было, и Черити, прислонив велосипед к стене, поднялась наверх по склону и села на камень под старой яблоней. Отсюда она еще издали услышит звяканье велосипедного звонка…

Ей нравилось прибыть к домику раньше Гарни; тогда хватало времени вобрать в себя все подробности их тайного счастья — тени от яблонь на траве, скругленные кроны старых орехов дальше по дороге, простирающиеся на запад скошенные луга, — перед тем, как все это исчезнет от первого поцелуя Гарни. Все, что не имело отношения к часам, проведенным в здешнем умиротворении, блекло, как воспоминание о сне. Единственной реальностью были те удивительные мгновения, когда раскрывалась ее новая суть, будто цветок под солнцем распускал туго сжатые лепестки. Прежняя жизнь прошла среди людей, чья невостребованная чувственность увяла и умерла; и поначалу самым удивительным для Черити была нежность слов, а не прикосновений. Она всегда думала, что любовь связана с тайной и стыдом, а Гарни превратил любовь в нечто открытое и ясное, как само лето.

В день, когда Черити привела его в заброшенный дом, он собрал вещи, уехал из Крестона и сел на поезд в Бостон, но на первой же станции с поезда сошел и с саквояжем в руках отправился в холмы. На две золотые недели августа он разбил свой лагерь в заброшенном доме, покупал молоко и яйца на уединенной ферме и готовил на спиртовке. Каждое утро вставал с рассветом, купался в прудике с темной водой и часами лежал в еловой рощице у дома, вдыхая смолистые запахи, или бродил по гребню Орлиного хребта, любуясь холмами и долинами в туманной дымке. А днем приходила Черити.

На остатки своих сбережений девушка взяла напрокат велосипед на месяц. Ежедневно, как только опекун отправлялся в свою контору, она торопилась в библиотеку за велосипедом и выезжала на крестонскую дорогу. Черити понимала, что мистер Ройалл — и весь Норт-Дормер — знает о ее приобретении; возможно, он, как и прочие жители поселка, догадывается, зачем ей понадобился велосипед. Однако это ни капли не волновало Черити: мистер Ройалл был настолько бессилен на нее повлиять, что, если бы он задал прямой вопрос, она вполне могла выложить ему всю правду.

С той ночи на причале они не обменялись ни словом. Опекун вернулся в Норт-Дормер только на третий день, прибыв как раз к ужину. Он отодвинул свой стул, потянул из кольца салфетку и сел за стол между Вереной и Черити так непринужденно, как будто вернулся после обычного рабочего дня в конторе; и то, что Черити не подняла на него глаза, когда он вошел, выглядело почти естественно, укладываясь в привычные рамки домашнего обихода.

Мистер Ройалл еще ужинал, когда Черити без единого слова встала из-за стола и прошла к себе, тем самым дав понять, что молчит неспроста. После этого у него появилась привычка громко и добродушно разговаривать с Вереной, если Черити тоже находилась в комнате, в остальном же их отношения не претерпели никаких заметных перемен.

И хотя сидя в ожидании Гарни под яблоней, она не думала о мистере Ройалле и Норт-Дормере, они все же оставались зловещим фоном для пылающих, как лесной пожар, часов, проведенных в заброшенном доме. Ничто больше не имело значения, ни плохое, ни хорошее, ни то, что казалось ей тем или иным до встречи с Гарни. Поток чувств подхватил девушку и унес в новый мир, из которого в положенные часы для положенных действий возвращался ее призрак — столь блеклый и невыразительный, что порой и не разглядишь…

Позади темного лика Горы солнце опускалось за горизонт, разлив по небу золото. С пастбища доносилось позвякивание колокольчиков, поднимался и постепенно таял в чистом воздухе дым из трубы фермы. На несколько минут, благодаря игре света и теней, поля и рощи обрисовались с неправдоподобной четкостью, а затем все поглотили сумерки, и маленький домик под иссохшими яблонями стал серым и призрачным.

Сердце Черити сжалось. Первое прикосновение ночи часто ощущалось ею как угрожающий намек: будто она смотрела на мир, из которого ушла любовь. Неужели наступит день, когда она будет так же сидеть здесь и ждать возлюбленного, но впустую?..

Внизу на дороге раздался велосипедный звонок. Черити подскочила и через минуту была у ворот; держась за руки, она и Гарни прошли по высокой траве к двери. Небо в оконной раме контрастировало с темной комнатой, и над букетом в кувшине мерцала, как светлячок, единственная звезда.

— Так много дел навалилось в последнюю минуту, — пустился Гарни в объяснения, — пришлось заехать в Крестон, надо было провести к моей кузине гостя, который приехал на праздник.

Он обнял Черити и покрыл ее лицо и волосы поцелуями. Под его прикосновениями все самое сокровенное, спрятанное на дне души, жадно устремилось к свету и расцвело. Она едва слышала извинения Гарни: в его отсутствие тысяча сомнений терзала ее, но, как только он появлялся, все мысли о том, где он, почему задерживается, что или кто задержало его, просто исчезали.

Гарни продолжал болтать непринужденно и весело, сожалея о своем опоздании, сетуя на недостаток времени и добродушно передразнивая радостное смятение мисс Хэтчерд.

— Оказывается, она специально упрашивала мистера Майлза поскорее уехать, чтобы речь в ратуше произнес мистер Ройалл… И правильно, пожалуй. Никто с этим не справится так, как он.

Черити молчала. Не все ли равно, какую роль опекун будет играть в завтрашней церемонии, мистер Ройалл, как и прочее население скудного мира, больше для нее не существовал. Даже ненависть к нему исчезла.

— Завтра утром я увижу тебя только издали, — продолжал Гарни. — Зато вечером в ратуше будут танцы. Хочешь, я тебе пообещаю не танцевать ни с одной другой девушкой?

Другая девушка? Значит, есть и другие?.. Они с Гарни были так близки в их тайном мире, что Черити забыла про эту угрозу. Ее сердце испуганно трепыхнулось.

— Да, хочу. Не танцуй с ними.

— Моя глупышка, — усмехнулся Гарни. — Даже с самыми страшными дурнушками?

Он навис над ней так, что превратился в черный силуэт на фоне бледного неба, в котором плыла белая звезда…

Бок о бок они стремительно неслись по темной лесной дороге к деревне. Луна поднималась как шар бледного огня, проливая зыбкий свет на черные массивы горных хребтов; в ее ярком сиянии потускневшие звезды напоминали собственное отражение в воде. На краю леса, в полумиле от Норт-Дормера, Гарни спрыгнул с велосипеда, обнял Черити и поцеловал ее на прощание; дальше она ехала одна.

Черити прислонила велосипед к задней стене сарая и направилась к кухонной двери бурого дома. Верена, сидевшая там в одиночестве, взглянула на Черити кроткими непроницаемыми глазами, достала с полки тарелку и стакан молока и молча поставила их перед девушкой. Та благодарно кивнула и, сев за стол, принялась жадно есть пирог, опустошив стакан в несколько глотков. На ее лице еще пылал румянец от полета сквозь ночь, и глаза слепило мерцанием кухонной лампы. Она чувствовала себя ночной птицей, которую вдруг поймали и посадили в клетку.

— Еще не вернулся. Поужинал и ушел в ратушу, — сказала Верена.

Мысленно Черити еще летела сквозь лес. Вымыв посуду, она поднялась к себе по темной лестнице, а когда открыла дверь, то сразу увидела чудо.

Днем она закрыла ставни от полуденного зноя, теперь они чуть распахнулись, и лунный луч из окна, падая на кровать, высветил лежащее на ней платье из китайского шелка девственной белизны.

Черити потратила больше, чем могла себе позволить, но это платье должно было превзойти наряды остальных девушек; весь Норт-Дормер признает, что она достойна Гарни. На подушке покоилась белая вуаль, которую девушки, участвующие в церемонии, наденут под венок из астр, а рядом с вуалью стояла пара тонких белых атласных туфелек, которые Элли как-то извлекла из старого сундука, в котором хранились таинственные сокровища.

Распростертая белизна напоминала видение, которое пришло к ней ночью после первой встречи с Гарни. Больше подобных видений не было, их место заняли теплые, осязаемые радости, но как глупо поступила Элли, выложив все это белое великолепие на постель! В точности так лежало купленное в Спрингфилде свадебное платье Хэтти Таггарт, и все приходили на него поглазеть…

Черити взяла туфли, с любопытством их рассматривая. Днем было бы видно, что они слегка потрепаны, но сейчас, в лунном свете, они казались мечтой, вырезанной из слоновой кости. Она обулась и прошлась для пробы, и туфельки подошли ей идеально, хотя высокие каблуки сделали походку чуть неуверенной. Ступни в белых лодочках казались удивительно изящными и узкими. Черити никогда не видела подобных туфелек, даже в неттлтонских витринах… за исключением… да, однажды она видела подобную пару на ногах Аннабель Балч.

Элли порой шила для мисс Балч, когда это блистательное создание снисходило в Норт-Дормер, и конечно же принимала в подарок надоевшие хозяйке вещи; сокровища из сундука Элли появились там благодаря людям, на которых она работала.

Пока Черити стояла, задумчиво глаза на туфли, она услышала тройной брень-брень-брень велосипедного звонка. Тайный сигнал подавал Гарни, проезжая мимо нее на пути домой. Девушка, спотыкаясь, заторопилась к окну, распахнула ставни и выглянула наружу. Он помахал ей и помчался дальше; его черная тень выскочила вперед и весело плясала по залитой лунным светом дороге. Черити следила за ним взглядом, пока молодой человек не исчез под елями мисс Хэтчерд.

В переполненной ратуше было невероятно душно. Черити досталось третье место в процессии белого муслина, которую возглавляла Орма Фрай. Все слилось в красочное разноцветное пятно, и наконец Черити обнаружила, что стоит в задних рядах на сцене, выставив перед собой огромный букет астр и золотарника, а Ламберт Соллас тревожно смотрит прямо ей в глаза. Ламберт Соллас, органист епископальной церкви Неттлтона, сейчас сидел за фисгармонией и пробегал испытующим взглядом по лицам взволнованных девушек.

На сцену, словно вознесясь над рядами зрителей, взбежал раскрасневшийся мистер Майлз в пышном белоснежном облачении. Жизнерадостно продекламировав краткую молитву, он ретировался, и Ламберт Соллас яростным кивком дал девушкам понять, что настало время для «Дома, милого дома». Черити была счастлива запеть: она словно давала волю обуревавшему ее тайному экстазу, бросая его, как вызов, целому миру. Жар в крови, дыхание летних лугов, рассветное щебетанье птиц и мечтательную полуденную истому — все это вобрал в себя ее неумелый голос, а хор поддерживал его и возносил к небесам.

Вдруг песня закончилась, и после неловкой заминки, во время которой мисс Хэтчерд руками в жемчужно-серых перчатках подавала кому-то тайные знаки, на сцену взобрался мистер Ройаллл. Он прошел совсем рядом, и закаменевшая серьезность лица придавала ему тот самый величественный вид, перед которым Черити восхищенно благоговела в детстве. Черный сюртук был тщательно вычищен и отглажен, а узкий черный галстук выглядел до того аккуратно, что, должно быть, на его завязывание ушла не одна попытка. Появление опекуна поразило Черити тем сильней, что она впервые с того вечера в Неттлтоне смотрела мистеру Ройаллу в лицо, и его серьезность и внушительная манера держаться ничем не напоминали о жалкой фигуре на причале.

Он коснулся пальцами увитой цветами кафедры, постоял и, поклонившись публике, начал речь.

Сначала Черити не слушала, до нее доносились только обрывки фраз, а звучные цитаты, отсылки на знаменитостей, в том числе неизбежная дань уважения Гонорию Хэтчерду, пролетали мимо ее ушей. Она пыталась найти в первом ряду среди самых почетных посетителей лицо Гарни, однако рядом с мисс Хэтчерд его не оказалось. Сама мисс Хэтчерд, увенчанная жемчужно-серой шляпой в тон перчаткам, сидела прямо напротив кафедры между мистером Майлзом и незнакомой, важного вида дамой. Усилия разглядеть Гарни не увенчались успехом, и постепенно вниманием Черити завладел мистер Ройалл.

Она никогда раньше не слышала его публичных выступлений, но была знакома с музыкальными раскатами его голоса по тому, как он читал вслух, и по его речам в лавке Каррика Фрая. Сегодня, впрочем, его модуляции были богаче и глубже обычного: он говорил неторопливо, с паузами, которые приглашали слушателей к молчаливому соучастию в его размышлениях, и Черити видела, как их лица озаряются пониманием.

Речь приближалась к финалу.

— Большинство из вас приехало сюда, в маленький поселок, всего на несколько часов, и для вас это всего лишь разновидность паломничества, из которого вы вернетесь в большие города, к жизни, полной более важных дел. Но в Норт-Дормер можно вернуться и по-другому. Некоторые, покинув Норт-Дормер в юности — покинув ради больших городов и более важных дел, — вернулись навсегда. Вы знаете таких людей. Я сам из их числа… — Он умолк, и весь зал затаил дыхание. — И у этой простой истории есть своя мораль — не столько для тех, кто уже нашел себя и живет в больших городах, сколько для молодых, которые только собираются покинуть наши тихие холмы и ввязаться в битву за место под солнцем. Непредсказуемые повороты судьбы приведут некоторых обратно, в маленький городок, и они здесь останутся. — Он оглядел слушателей и со всей серьезностью подчеркнул: — И это к лучшему… Вот о чем я хочу сказать. Норт-Дормер — невзрачный маленький поселок, почти потерявшийся в складках горы; возможно, сегодня он был бы больше и заметней, если бы те, кому пришлось вернуться, верили, что возвращение — к лучшему.

Давайте трезво смотреть на вещи. Некоторые из нас вынуждены были вернуться в родной город, поскольку потерпели неудачу в других краях. Что-то пошло не так… мечты не сбылись. Но это не значит, что нельзя превратить беду в победу. Наш жизненный опыт, пусть даже полученный благодаря ошибкам в больших городах, поможет Норт-Дормеру вырасти. И вы, молодые люди, которые только планируют испытать свои амбиции и страшатся возвращения в отчий дом, поверьте: возвращение стоит того, если вы измените жизнь Норт-Дормера к лучшему.

Чтобы справиться с этой задачей, вы должны любить свой городок и вдали от него. Даже если вы вернетесь против своей воли, даже если решите, что это жестокая шутка судьбы, попытайтесь сделать все, что в ваших силах, для своего маленького города. Леди и джентльмены, я дал вам рецепт, испытанный на себе. Последуйте ему, и рано или поздно вы сможете повторить мои слова: «Я счастлив жить здесь».

Мистер Ройалл умолк, и по аудитории пробежал ропот удивления. Это было не вполне то, чего ожидали слушатели, но речь тронула их превыше всяких ожиданий.

«Правда, все правда!» — донесся возглас из середины зала. Среди громогласных аплодисментов звучали всхлипывания, а когда зал утих, послышались слова мистера Майлза.

— Речь настоящего мужчины, — поделился он со своим соседом, протирая очки.

Мистер Ройалл вернулся на свое место в первом ряду перед фисгармонией. Кафедру занял щеголеватый седовласый джентльмен — тот самый дальний кузен Хэтчерд — и повел речь о ведре из дуба над отцовским колодцем[6], низком поклоне сединам матери[7] и о том, как мальчишкой ходил собирать орехи… и Черити снова начала искать взглядом Гарни.

Внезапно мистер Ройалл оттолкнул кресло назад, и кленовая ветвь перед фисгармонией с треском упала. Открылись взгляду последние сиденья в первом ряду, и на одном из них Черити увидела Гарни, а рядом — его соседку, чье обращенное к нему лицо почти скрывали покатые поля шляпы. Однако Черити с первого взгляда узнала стройную фигуру, и белокурые, забранные наверх волосы, и длинные светлые перчатки со сборками, и скользящие по рукам браслеты. Когда ветка упала, мисс Балч повернулась на шум, и в ее довольно тонкогубой улыбке еще теплилось отражение слов, которые только что нашептывал сосед…

Кто-то вернул ветку на место, и Гарни с мисс Балч вновь скрылись из виду, но для Черити эта картина уже затмила собой все остальное. Она увидела будто выхваченную вспышкой неприкрытую правду ее собственного положения. За тонкой пеленой, сотканной из ласк любовника, скрывалась непостижимая тайна его жизни: его отношения с другими людьми, в том числе с другими женщинами, его взгляды, его предрассудки, его принципы, вся та сеть интересов, пристрастий и страхов, которой опутана жизнь любого мужчины. И она об этом не знала ровным счетом ничего, за исключением того, что он рассказал ей про свои архитектурные устремления…

Черити всегда смутно понимала, что Гарни связан сложными отношениями с некими важными персонами, но все это казалось таким далеким, что лишь мерцало на краю сознания тусклой дымкой. А на переднем плане, затмевая остальное, сиял он сам — свет и тени его лица, то, как его близорукие глаза при виде нее расширялись и становились похожи на глубокие омуты, а главное, прилив нежности, бурление молодой крови. Теперь Черити увидела, как Гарни, уйдя в неведомые области своей жизни, нашептывал другой девушке слова, вызывающие улыбку озорного соучастия. Она не ревновала, она была слишком уверена в его любви; ее охватил ужас перед неведомыми силами, что могли оторвать его от нее, и перед собственным бессилием совладать с ними. Она отдала ему все — но что значит ее дар в сравнении с другими поднесенными жизнью дарами? Так вот что чувствовали девушки, оказавшиеся на ее месте: они отдавали все, но этого «всего» хватало лишь на несколько мгновений…

Духота накрыла Черити жаркой волной, и лица зрителей заплясали перед глазами, будто кадры на экране неттлтонского кинотеатра. На какое-то мгновение умное лицо мистера Ройалла выделило его из общего пятна. Он вернулся в свое кресло и сидел, не сводя с Черити глаз — казалось, его взгляд проникает в самую сердцевину спутанного клубка ее мыслей и чувств…

Она с усилием отвела глаза от опекуна и осознала, что кузен Хэтчерд перестал изливать свое красноречие, и окрыленный мистер Майлз опять вознесся на кафедру. До ушей долетали фрагменты его разглагольствований: «Богатый урожай священных воспоминаний… священное время, к которому мысли вернутся с молитвой в час испытаний… Смиренно и горячо возблагодарим Господа за благословенный день единения здесь, в нашем прежнем доме, куда многие приехали издалека… Господь, сохрани этот день для нас в грядущем, во всей его домашней сладости, в доброте и мудрости стариков, в отваге и трудолюбии юношей, в набожности и чистоте невинных девушек…»

Майлз взмахнул белым крылом, и Ламберт Соллас, энергично кивнув, грянул «Старое доброе время».

Черити вперилась в точку прямо перед собой и вдруг, выронив букет, рухнула в ноги мистеру Ройаллу.

В торжества, разумеется, включились и прилегающие поселения, и празднества пришлось распространить на всю округу от Дормера и обоих Крестонов до Хэмблина — глухой деревушки на северном склоне Горы, где снег выпадал в первую очередь. До Крестона и Крестон-Ривер праздник добрался на третий день, а на четвертый главных исполнителей собирались везти бричками в Дормер и Хэмблин.

Вернулась Черити в маленький домик на четвертый день. Они с Гарни не бывали наедине с тех пор, как расстались на опушке леса вечером накануне праздника. За это время Черити испытала самые разные чувства, но сейчас она вытеснила охвативший ее в ратуше ужас на самые дальние пределы сознания. Тогда она упала в обморок просто из-за удушающей жары, из-за бесконечных речей ораторов. Некоторым зрителям тоже стало дурно, им пришлось уйти раньше времени, многие гости сетовали, что никто не позаботился проветрить зал…

На танцах, куда Черити неохотно пошла лишь потому, что опасалась вызвать вопросы своим отсутствием, она сразу восстановила душевное равновесие: встретив девушку теплым веселым взглядом, Гарни быстро закружил ее в вальсе. Она чувствовала музыку всем телом и с легкостью подладилась под шаги партнера, хотя раньше практиковалась лишь с деревенскими юнцами. Пока они кружили по залу, глупые опасения отступили прочь, и Черити забыла даже о том, что, возможно, танцует в лодочках Аннабель Балч.

Напоследок нежно пожав руку, Гарни покинул Черити, чтобы поприветствовать мисс Хэтчерд и Аннабель Балч. Черити на мгновение стало мучительно больно, но это быстро прошло. От радостного осознания, что она красивей и Гарни это понимает, ее страхи почти улеглись.

Аннабель, в не самом удачном платье, выглядела изможденной и бледной, и Черити почудилось, что под ее блеклыми ресницами прячется обеспокоенный взгляд. Мисс Балч села рядом с мисс Хэтчерд и, очевидно, танцевать не собиралась.

Черити тоже танцевала нечасто: Гарни объяснил ей, что мисс Хэтчерд умоляла потанцевать со всеми девушками. Однако каждый раз перед началом танца он просил у нее разрешения, и Черити втайне торжествовала еще сильней, чем когда сама кружилась с ним по залу.

Воспоминания об этом скрашивали ей ожидание в заброшенном домике.

Вечер выдался жарким и влажным, и Черити, сняв шляпу, вытянулась на мексиканском одеяле: внутри было прохладней, чем снаружи в тени. Закинув руки за голову, она вперилась взглядом в мохнатое плечо Горы, озаренное лучистым ореолом заходящего солнца.

Вскоре на тропинке должен был прозвенеть велосипедный звонок. Гарни отправился на представление в Хэмблин не повозкой, вместе с кузиной и ее друзьями, а на велосипеде, чтобы иметь возможность ускользнуть раньше остальных и остановиться на пути в Хэмблин в заброшенном домике. Они шутили, что будут лежать здесь, в своем тайном убежище, и слушать скрип бричек, возвращающихся в Норт-Дормер.

От таких ребяческих радостей ее все еще охватывало беспечным восторгом.

Тем не менее Черити не полностью забыла пережитый в ратуше приступ ужаса. Уверенность в прочности их отношений исчезла, и теперь каждый проведенный с Гарни миг окрашивался сомнением.

Заходящее солнце одевало Гору в багрянец; по ее вершине шла тонкая, будто ножом проведенная линия зыбкого света, ниже которой сплошь багровел закат, а выше небо светилось прозрачным бледно-зеленым, как холодные воды горного озера. Черити лежала, глядя в окно, и ждала восход первой белой звезды, когда почувствовала, как по залитой сиянием заходящего солнца комнате пронеслась тень — должно быть, это Гарни проехал мимо окна… Послышалось неуверенное лязганье замка.

— Ты забыл про цепочку? — крикнула Черити.

Дверь открылась, и в комнату вошел мистер Ройалл.

Рывком сев, девушка прислонилась к подушкам, и они с опекуном замерли, молча глядя друг другу в глаза. Он закрыл дверь и шагнул к ней.

— Зачем вы пришли? — вскочив с дивана, пролепетала Черити.

На пепельно-бледном лице опекуна лежал желтый отсвет закатного солнца.

— Я знал, что найду тебя здесь, — просто ответил он.

Черити вдруг осознала, что ее волосы распущены. Торопливо свернув их в узел на затылке, она попыталась закрепить прическу гребнем. Мистер Ройалл молчаливо наблюдал.

— Гарни будет здесь через минуту, — наконец заговорил опекун. — Позволь мне сначала поговорить с тобой.

— У вас на меня нет никаких прав, я свободна.

— И как ты намерена поступить?

— Не ваше дело.

Мистер Ройалл с любопытством огляделся, рассматривая букет из пурпурных астр и красных кленовых листьев в кувшине, полку, на которой стояли лампа, чайник, чашки и блюдца, придвинутые к столу раскладные стулья.

— Значит, вы встречаетесь здесь.

Его голос был тихим и сдержанным. Черити была готова отвечать жестокостью на жестокость; спокойное приятие вещей такими, каковы они есть, обезоруживало.

— Послушай меня! Я воспитывал тебя, как мог, и всегда честно заботился о тебе — всегда, за исключением одного-единственного злополучного эпизода. Уравнивать его и всю остальную жизнь несправедливо, и ты сама это знаешь, иначе не продолжала бы жить под моей крышей. А раз ты остаешься в моем доме, у меня есть право… право уберечь тебя от беды.

— Так хотя бы подождите, когда я окажусь в беде, — усмехнулась Черити.

Мистер Ройалл на мгновение замер, словно взвешивая ее ответ.

— И это все, что ты мне можешь сказать?

— Все.

— Ну что ж, я подожду.

Он медленно повернулся, и в этот же момент произошло то, чего так ждала Черити: дверь открылась, и вошел Гарни.

Молодой человек изумленно замер, но, быстро совладав с собой, подошел к мистеру Ройаллу.

— Сэр, вы пришли повидаться? — холодно спросил Гарни, жестом собственника положив шляпу на стол.

Мистер Ройалл вновь неторопливо осмотрел комнату, затем взглянул на собеседника.

— Это твой дом? — осведомился он.

— Дом ничей, а потому и мой тоже. Иногда я приезжаю сюда, чтобы порисовать.

— И чтобы встретиться здесь с мисс Ройалл?

— Порой она оказывает мне честь, посещая…

— В этот дом ты приведешь ее после свадьбы?

Комнату заполнило гнетущее молчание. Черити, дрожа от гнева, шагнула вперед и замерла. Вначале Гарни потупился, однако почти сразу поднял на пожилого мужчину глаза и, не сводя с него прямого и пристального взгляда, произнес:

— Мисс Ройалл не ребенок. Разве не глупо говорить о ней так, как будто ее здесь нет? Она приходит и уходит по своей воле, когда сама того пожелает, ни у кого не спрашивая на то разрешения. — Он запнулся и добавил: — А я готов ответить на все ее вопросы.

Мистер Ройалл повернулся к Черити:

— Спроси его, когда он на тебе женится.

В комнате вновь воцарилось молчание. Потом мистер Ройалл хрипло рассмеялся.

— Ты не спросишь! — яростно выкрикнул он и вплотную подошел к Черити. — Не спросишь — и знаешь почему! — Он опять развернулся к Гарни: — И ты знаешь, почему не сделал ей предложения и почему не хочешь сделать. Просто в этом нет нужды — ни тебе, ни любому другому мужчине. Был только один такой дурак, и больше никто не повторит моей ошибки — ни в округе Игл, ни где-либо еще! Они все знают, кто она и откуда родом! Ее мать жила в Неттлтоне, пока не ушла с одним из парней с Горы, чтобы жить с ним как язычница. Я видел ее там шестнадцать лет назад, когда пришел забрать ребенка. Я пришел, чтобы спасти малышку от жизни, которую ведет ее мать, но лучше бы я оставил ее в родной грязи…

Мистер Ройалл умолк, мрачно глядя на юношу и девушку и мимо них, на грозную Гору, затем сел и, уронив голову на стол, где они так часто накрывали незатейливый ужин, закрыл лицо руками. Гарни хмуро вертел небольшой пакет, свисающий с руки на веревочной петельке. Раз или два тяжко вздохнув, мистер Ройалл вскоре встал, не глядя на молодых людей, ощупью нашел дверь и, повозившись с задвижкой, вышел в темноту.

После его ухода надолго повисла тишина. Черити ждала, что скажет Гарни, а тот как будто не мог найти слов.

— Интересно, как он нас нашел?

У Черити не было ответа.

— Мне так жаль, дорогая…

— Я ни о чем не жалею! — гордо вскинула голову Черити. — Ни минуты!

— Ни минуты.

Черити ждала, что Гарни ее обнимет, но он нерешительно отвернулся от нее. За Горой исчезли последние отблески заката, и в дом вползла осенняя сырость, холодными пальцами касаясь пылающих лиц.

Молодой человек прошелся по комнате, вернулся и сел за стол.

— Иди сюда, — властно сказал он.

Черити села рядом. Гарни, развязав бечевку на пакете, выложил на стол горку сэндвичей.

— Я их украл на патриотическом пиршестве в Хэмблине, — усмехнувшись, сказал он, подталкивая горку к Черити. Девушка тоже улыбнулась, взяла сэндвич и начала есть. — Ты не заварила чаю?

— Нет. Забыла…

— Ну ладно, уже слишком поздно кипятить чайник.

Сидя друг напротив друга, они молча ели сэндвичи. В маленькой комнате сгустилась темнота, и лицо Гарни превратилось в размытое пятно. Вдруг он перегнулся через стол и накрыл ее руку своей.

— Мне придется уехать на некоторое время, — на месяц или два, может быть, чтобы кое-что уладить. А потом я вернусь… и мы поженимся.

Он сказал это голосом незнакомца: не осталось ни единой привычной нотки. Безвольно позволив его руке лежать на своей, Черити подняла взгляд и попыталась ответить, однако слова комом застряли в горле. Оба сидели неподвижно, доверительно склонившись друг к другу, как будто в момент обмена признаниями их настигла смерть.

Наконец Гарни, вздрогнув, резко поднялся из-за стола:

— Боже! Как сыро!

Он подошел к полке, нашарил там оловянный подсвечник и зажег свечу. От свечи по нахмуренному лбу пролегла мрачная тень, а улыбка стала похожей на гримасу.

— Но здесь было хорошо, правда, Черити?.. В чем дело, почему ты стоишь и смотришь на меня вот так?

Разве мы не провели здесь столько хороших дней? — Он прижал ее к груди. — Будут и другие дни… много дней… еще веселей, чем эти… верно, милая?

Гарни прижался губами к ее шее, и Черити отчаянно прильнула к нему. Когда он, сев на диван, усадил ее на колени, ей показалось, что они оба падают в бездонную пропасть.

Как обычно, попрощались на опушке. На следующий день рано утром Гарни должен был уехать. Он просил Черити ничего не рассказывать про их планы до его возвращения, и, сама себе удивляясь, Черити обрадовалась отсрочке. Свинцовый груз стыда тянул ее к земле, притупив все остальные чувства, и она попрощалась с Гарни почти равнодушно.

Его повторные заверения в том, что он вернется, почти ранили ее. Черити не сомневалась, что он искренне намерен вернуться, ее тревога была глубже и не столь определенной.

За исключением тех грез о будущем после первой встречи с Гарни, она больше никогда всерьез не думала о браке. Ей не пришлось гнать мысли о свадьбе из головы, их там и так не было. Когда Черити пыталась представить себе будущее, интуиция подсказывала, что пропасть между ними слишком глубока, а мост, который возвела страсть, не надежней радуги. Но она редко задумывалась, ведь настоящее приносило ей столько счастья…

Гарни не назвал определенной даты возвращения, он говорил, что вначале ему нужно разобраться с делами, обещал написать, если случится что-нибудь достойное упоминания, и оставил свой адрес для переписки.

Адрес только испугал Черити: Нью-Йорк, клуб с заковыристым названием на Пятой авеню; этот способ связи больше походил на непреодолимую преграду. В первые дни после расставания она не раз садилась за чистый лист бумаги и пыталась вымучить хотя бы пару строк, однако ей все время казалось, что письмо все равно до адресата не дойдет.

Первое письмо от Гарни прибыло через десять дней после его отъезда. Оно было нежным, но серьезным, даже мрачным — ничего общего с теми коротенькими шутливыми записочками, которые приносил веснушчатый мальчишка. Гарни писал о своем возвращении в утвердительном ключе, хотя числа по-прежнему не назвал, зато напомнил просьбу хранить их помолвку в тайне, пока он не «уладит кое-что».

Черити читала письмо со странным чувством, словно то прибыло откуда-то из неизмеримых далей, растеряв по пути большую часть смысла. Она отправила Гарни цветную открытку с видом крестонских водопадов, на которой написала «От Черити с любовью». И, ясно сознавая убожество своего ответа, впала в отчаяние от неспособности выразить свои мысли и чувства.

Из головы не выходило, что Гарни не заговаривал о браке, пока не надавил мистер Ройалл. Чары, связавшие ее с Гарни, не ослабли, однако Черити утратила свежесть и непосредственность чувства, застыв в пассивном ожидании неотвратимой судьбы.

Вернувшись в бурый дом, она мистера Ройалла не застала. На следующее утро после разлуки с Гарни Верена за завтраком сообщила, что опекун отбыл в Уорчестер и Портленд. В это время он всегда отправлялся в поездку по делам страховых агентств, и нынешний отъезд выглядел вполне обычным, разве что несколько внезапным. Черити о мистере Ройалле почти не думала, только иногда радовалась, что его здесь нет…

Пока Норт-Дормер приходил в себя после краткого периода популярности, Черити удавалось держаться в стороне от всех, не привлекая внимания своей обособленностью. Но нельзя было избегать верную Элли до бесконечности. В первые дни Черити скрывалась от нее, все свободное от работы в библиотеке время блуждая по холмам, но вскоре зарядили дожди, и как-то раз Элли, захватив шитье, уверенно пришла в бурый дом.

Девушки устроились в комнате Черити; та безвольно уронила руки на колени и полусонно глядела на подругу, которая опустилась на низкий стульчик с сиденьем из плетеного камыша и, поджав тонкие губы, согнулась над шитьем.

— Вот, придумала протянуть ленту через сборки на лифе! — Элли откинулась назад и гордо смерила взглядом блузку. — Мисс Балч была ужасно довольна. — Она помедлила и добавила со странной дрожью в тонком голоске: — Я даже не обмолвилась ей, что позаимствовала фасон одной из блузок Джулии.

Черити вяло подняла глаза:

— Вы с Джулией до сих пор встречаетесь?

Элли покраснела:

— Ох, я видела ее в этих сборках очень давно…

Наступило молчание, и тишину опять нарушила Элли:

— Надо торопиться, мисс Балч дала мне целую гору работы.

— По какому поводу? — осведомилась Черити, стараясь скрыть нарастающую тревогу. — Она ведь уже уехала?

— А ты разве не знаешь? Уехала еще тем утром после праздника в Хэмблине, вместе с мистером Гарни.

И снова наступило молчание, отмеряемое стуком дождя в окно и отрывистым щелканьем ножниц.

— А перед отъездом, — улыбнулась своим мыслям Элли, — она пригласила меня в Спрингфилд! Хочет, чтобы я сшила ей кое-какие вещи для свадьбы.

Черити подняла отяжелевшие веки и впилась взглядом в бледное заостренное лицо подруги:

— Она собирается замуж?

Блузка выскользнула у Элли из пальцев.

— Ну, я так поняла… А ты разве не знаешь?

— Почему я должна знать?

Элли промолчала и вновь согнулась над шитьем, выпарывая наметочную нитку кончиками ножниц.

— Почему я должна знать? — резко повторила Черити.

— Просто… люди говорят, она помолвлена с мистером Гарни.

Черити со смешком встала и вальяжно закинула руки за голову:

— Если бы все женились, как только люди начинают говорить про свадьбу, ты бы, не разгибаясь, шила подвенечные платья!

— Ты не веришь? — подняла голову Элли.

— Верю я или не верю, это ничего не меняет.

— Я своими глазами видела, как она плакала в тот вечер, когда были танцы. Платье плохо на ней сидело, вот почему она не танцевала…

Черити стояла, рассеянно разглядывая кружево и шелк на коленях Элли. Внезапно она наклонилась и схватила блузку.

— Что ж, в этом она тоже танцевать не будет, — с внезапной яростью выпалила девушка и, разорвав блузу надвое сильными молодыми руками, швырнула ее на пол.

— Черити! — воскликнула Элли, вскочив со стула. Девушки долго смотрели друг на друга, стоя над уничтоженной блузкой. Элли разрыдалась.

— Ох, что же я ей скажу? Что мне делать! — всхлипывая, причитала она.

Черити посмотрела на нее без тени сочувствия:

— Зря ты это сюда принесла. Ненавижу чужую одежду — как будто посторонние люди здесь сидят…

Обе снова воззрились друг на друга, и наконец Черити, не выдержав, закричала:

— Уходи, уходи, иди уже… или я и тебя возненавижу!

И, когда Элли закрыла за собой дверь, с рыданиями упала на кровать.

Пора ненастья осталась позади, на холмах появились первые мазки умброй, небеса обрели скорее серый, чем голубой, цвет, и большие белые облака легли на склонах, как первый снег. На лужайку мисс Хэтчерд, кружась, падали хрупкие кленовые листья, и дикий виноград на мемориале плеснул алым на белое крыльцо. Началось победное шествие золотого сентября. День за днем по холмам все шире расползался дикий виноград, пламенея багрецом и кармином, горели лиственницы в тонком ореоле желтизны, костры кленов то пылали, то тлели, и черные ели на фоне рдеющего леса стали цвета индиго.

Холодными ночами сухо мерцали звезды — так высоко над землей, что они казались меньше и безжизненней, чем летом. Иногда, мучаясь бессонницей, Черити чувствовала себя привязанной к этим зыбким огонькам, словно раскачивалась вместе с ними в черной пустоте. Тогда она мысленно писала Гарни обстоятельные письма. Но никогда не записывала слова на бумаге, не зная, как выразить то, что хотела сказать.

После того разговора с Элли она была полностью уверена, что Гарни помолвлен с Аннабель Балч, и «дела, с которыми надо разобраться», по большей части связаны с разрывом этой помолвки. Первый яростный приступ ревности уже улегся. Черити все еще была уверена, что Гарни вернется, и в равной степени она была уверена, что он любит ее, а не мисс Балч. Тем не менее Аннабель оставалась соперницей, воплощавшей в себе все недостижимое и непонятное.

По крайней мере Аннабель Балч происходила из той среды, откуда Гарни естественно было бы взять себе жену. Черити никогда не удавалось всерьез вообразить себя его супругой — не удавалось ухватить это видение и следовать ему, — зато легко удавалось представить в этой роли мисс Аннабель Балч.

Чем больше она обдумывала свое будущее, тем острей чувствовала, что обречена и бороться с судьбой бесполезно. Прекрасный пример — сцена с Элли, оставившая позорный привкус; разве это поведение взрослого человека? Что подумал бы о ней Гарни? Однако, сколько она ни напрягала измученный рассудок, ей так и не удалось понять, как на ее месте действовал бы человек цивилизованный. Она словно боролась со стократно превосходящими неизвестными силами…

Ночью, когда Верена уже отошла ко сну, Черити взяла бумагу для писем из кабинета мистера Ройалла и села под кухонной лампой за свое первое письмо к Гарни. Оно было очень коротким:

Дождь утих, и через час, когда она отправилась в путь, росистые поля заблестели от солнца.

После отъезда Гарни Черити вернула велосипед хозяину и теперь не знала, сумеет ли пройти весь путь к Горе пешком. Можно было бы провести ночь в их тайном домике, но даже думать об этом сейчас было невыносимо. Надо добраться к Хэмблину, а там, если силы ее оставят, заночевать в каком-нибудь дровяном сарае.

Черити готовилась к побегу со спокойной предусмотрительностью. Перед выходом из дому заставила себя выпить стакан молока и съесть ломоть хлеба, а в школьную сумку положила шоколад, который Гарни всегда возил в своей велосипедной сумке. Миля за милей она преодолевала путь, по которому так часто летела на встречу с любовником. У поворота, где от главной дороги ответвлялась тропинка в лес, девушка припомнила евангельский шатер, который давно уже сложили и увезли, и первое невольное содрогание ужаса, когда толстый юноша-евангелист сказал: «Бог видит все. Войди и покайся в своих грехах». Черити не чувствовала своей греховности, только отчаянное желание защитить тайну от глумливых взглядов и начать жизнь заново среди людей, которым неведом суровый кодекс поселка. Она не облекала это желание в слова, просто знала, что должна спасти ребенка и себя, укрывшись там, где никто и никогда их не найдет.

Она все шла и шла, и каждый шаг давался все трудней по мере того, как восходило солнце. Судьба зло пошутила над ней, вынуждая в точности повторить весь путь к заброшенному домику; когда Черити увидела сад и изгиб серебистой крыши за яблоневыми деревьями, ноги подкосились. Она села на обочине и долго не двигалась с места, пытаясь найти в себе силы, чтобы встать и пройти мимо сломанных ворот и буйно разросшихся кустов алых роз. На землю упали первые капли дождя; вспомнилось, как теплыми летними вечерами с шумом дождя сливался звук поцелуев… Наконец Черити поняла, что, если она останется здесь еще хоть на минуту, дождь вынудит ее зайти в дом. Она встала и пошла дальше, старательно отводя взгляд.

Минуты превращались в часы; девушка шла все медленней и медленней, то и дело останавливаясь, чтобы съесть немного хлеба или сорвать яблоко с придорожной яблоньки. С каждым шагом тело будто наливалось тяжестью; как же она сможет доносить дитя, если уже сейчас оно отнимает столько сил? С Горы, рассеяв дождь, подул ветер, и облака прижались к земле. В лицо полетели белые стрелы — пошел первый снег. Крыши затерянной деревеньки белели всего в полумиле от дороги, и Черити решила обогнуть ее и попытаться добраться до Горы уже этой ночью. Четкого плана действий не было, главное — найти Лиффа Хайатта и заставить его отвести ее к матери. Она сама была рождена вне брака, и, какую бы жизнь ни вела ее мать, не могла ведь она отвергнуть дочь, которая попала в ту же беду.

Внезапно лишившись сил, Черити села на обочине, прислонившись к дереву. Дорога и весь облачный пейзаж исчезли, и перед глазами в ужасной темноте замелькали огненные колеса… Открыв глаза, Черити увидела, что рядом остановилась двуколка и какой-то мужчина, спрыгнув оттуда, встревоженно торопится к ней. Лифф Хайатт?..

Она с трудом поняла, что ее о чем-то спрашивают, и молча пыталась собрать в себе силы для ответа. Наконец в горле что-то разомкнулось, и она смогла прошептать:

— Я собираюсь на Гору.

— На Гору? — чуть отстранившись, повторил Хайатт.

За его плечом Черити увидела в двуколке плотно закутанную фигуру со знакомым розовым лицом и золотыми очками на греческом носу.

— Черити! Боже мой, что ты здесь делаешь? — воскликнул мистер Майлз. Бросив поводья, он неуклюже спустился на землю.

— Я хочу увидеться с матерью, — медленно подняла она глаза на священника.

Мужчины молча переглянулись.

— Тебе как будто нездоровится, милая, а на Гору идти очень долго, — наконец сказал мистер Майлз. — Разве это разумно?

— Я должна с ней увидеться, — упрямо повторила Черити, поднимаясь на ноги.

По лицу Лиффа скользнула невеселая улыбка, и мистер Майлз, кашлянув, спросил:

— Так ты знаешь… кто тебе сказал?

— Не понимаю, о чем вы, — в упор посмотрела на него Черити. — Я хочу увидеться с матерью.

Мистер Майлз задумчиво оглядел ее с головы до ног.

— Я просто хочу увидеться с матерью, — повторила Черити.

Он положил руку на ее ладонь:

— Дитя мое, твоя мать при смерти. Лифф Хайатт спустился за мной… Поехали с нами, Черити.

Он помог ей взобраться на место рядом с ним, Лифф Хайатт устроился сзади, и они поехали к Хэмблину.

Вначале Черити не вполне отдавала себе отчет в том, что сказал мистер Майлз; физическое облегчение от того, что она едет, а не идет, и едет прямо на Гору, перекрывало смысл его слов. Однако, когда туман в голове развеялся, стало приходить понимание. Она знала, что сношения Горы с долинами были крайне редкими, и ей часто доводилось слышать, что на Гору поднимается только священник, когда кто-то при смерти.

Сейчас при смерти была ее мать, и Черити на Горе будет столь же одинока, как и во всем остальном мире. Как же странно, что священником, который взял на себя столь мрачную обязанность, оказался мистер Майлз. Она бы подумала о нем как о человеке, способном подняться на Гору, в самую последнюю очередь. Но вот он, сидит в своей двуколке — правит уверенной рукой — и время от времени бросает на нее благожелательный отблеск очков, словно в их совместном путешествии нет ничего необычного.

Вдруг Черити ощутила, что слезы переполняют глаза и по пылающим щекам медленно текут вниз. Мистер Майлз, должно быть, тоже это увидел и, взяв ее руки в свои, негромко произнес:

— Не хочешь ли ты сказать мне, что так тревожит тебя?

Она покачала головой, и он не настаивал, но спустя какое-то время спросил негромко, чтобы Лифф Хайатт не услышал:

— Черити, что ты знаешь о своем детстве до того, как ты попала в Норт-Дормер?

Она взяла себя в руки и ответила:

— Ничего, кроме того, что я однажды услышала от мистера Ройалла. Он сказал, что забрал меня с Горы, потому что мой отец попал в тюрьму.

— И больше ты никогда не была на Горе?

— Никогда.

Мистер Майлз умолк и заговорил после долгой паузы:

— Я очень рад, что ты едешь со мной. Может быть, мы успеем застать твою мать в живых, и она узнает, что ты пришла к ней.

Снежный шквал поставил белые заплаты на ржавых крышах и северных стенах домов Хэмблина. Как только они миновали бедную мрачную деревню под гранитным склоном Горы, дорога круто забрала вверх. Лошадь перешла с рыси на медленный, осторожный шаг, но постепенно мир под ними превращался в лоскутное одеяло лесов и полей в хмурой сумеречной синеве.

Черити часто воображала свое возвращение на Гору, однако даже предположить не могла, как обширна эта территория, и расстилавшийся вокруг дикий пейзаж вдруг по-новому дал ей прочувствовать расстояние между собой и Гарни. Оставалось лишь удивляться, что когда-то она смела мечтать о поездке в Нью-Йорк, чтобы найти его.

Чем выше они взбирались, тем мрачней становился пейзаж. В лощинах дрожали несколько берез и горная рябина краснела гроздьями ягод, но гранитные выступы смягчались только скудной сосновой порослью. Лошадь, ступая против яростного ветра, опустила голову, а двуколка время от времени так кренилась, что приходилось хвататься за сиденье.

Мистер Майлз больше не заговаривал с Черити, будто чувствуя страстное желание девушки, чтобы ее оставили в покое.

Через некоторое время мистер Майлз остановил лошадь на распутье, не зная, куда ехать.

Лифф Хайатт высунул голову и прокричал:

— Влево!

Миновав низкий сосновый лесок, они начали спускаться по другой стороне Горы и через пару миль оказались на поляне, где два или три домишка — практически сараи из досок — стояли среди каменистых полей, припав к земле, словно прячась от ветра. Темнело, но на поляне и на домиках еще лежал желтый отблеск заходящего солнца. В следующее мгновение он пропал, и все погрузилось в сырой осенний мрак.

— Туда, — указал Лифф Хайатт, вытянув длинную руку над плечом мистера Майлза.

Двуколка поехала по земле, поросшей щавелем и крапивой, и остановилась возле самой жалкой развалины. Печная труба торчала из одного окна, как сломанный палец, а разбитые стекла другого заткнули тряпьем и бумагой. По сравнению с этой постройкой коричневый дом на болотах казался особняком богача.

Навстречу двуколке с яростным лаем выскочило несколько оборванных дворняг, а из дома вышел и привалился к дверному косяку какой-то парень. В сумерках Черити смогла разглядеть, что лицо у него такое же одутловатое и бессмысленное, как у спящего Баша Хайатта из коричневого дома у болот. Юноша и не думал угомонить собак, но чуть переменил позу, когда увидел мистера Майлза, как будто появление священника вывело его из пьяной летаргии.

— Здесь? — негромко осведомился мистер Майлз, и Лифф кивнул.

— Подержи лошадь минутку, дорогая, — обратился мистер Майлз к Черити. — Я войду первым.

Девушка машинально взяла поводья и сидела, глядя прямо перед собой в сгущающиеся сумерки, пока мистер Майлз с Лиффом подошли к дому. Несколько минут они потратили на переговоры с юношей у двери, затем мистер Майлз вернулся к двуколке. Когда он приблизился, Черити увидела, что его гладкое розовое лицо приняло серьезное и печальное выражение.

— Черити, твоя мать умерла. Пойдем со мной.

Лифф принял поводья и увел лошадь куда-то в темноту, а Черити побрела за мистером Майлзом. «Здесь я родилась, здесь мое место…» Мистер Майлз бережно взял ее за руку, и они вошли в дом с одной-единственной комнатой. На две бочки, стоявшие рядом, положили доски и таким образом соорудили стол; вокруг стола в полумраке сидели люди. На мистера Майлза и Черити смотрели в полном молчании, затем какая-то женщина сказала низким голосом: «А вот и священник», однако никто не двинулся с места.

Мистер Майлз обернулся к юноше, который встречал их у двери:

— Тело покойной здесь?

Вместо ответа юноша повернул голову к тем, кто сидел в полумраке.

— Где свечка? Я ж говорил, свечку принеси! — вдруг рявкнул он девушке, которая привалилась к столу.

Та ничего не ответила, но один из мужчин встал и, порывшись в углу, извлек бутылку, из горлышка которой торчала свеча.

— А как я ее запалю? Печка-то уже погасла, — проворчала девушка.

Мистер Майлз пошарил в своих многослойных одеждах и добыл коробок спичек. Через секунду или две слабый кружок света упал на бледные больные лица.

— Мэри там, — буркнул кто-то, и мистер Майлз, держа в руке бутылку со свечой, прошел за стол.

Черити последовала за ним, и вместе они остановились над матрацем в углу комнаты. Женщина, казалось, рухнула на жалкую постель в пьяном забытье и уснула, не поправив свои лохмотья. Рука вытянулась над головой, одна нога была скрыта под рваной юбкой, вторая, распухшая и блестящая, обнажилась по колено… Покойная лежала на спине, устремив немигающий взгляд на дрожащую в руке мистера Майлза свечу.

— Только что отмаялась, — пояснила девушка поверх плечей сидящих за столом зрителей, а юноша добавил:

— Я вот вошел и увидел, что она все.

К ним начал проталкиваться седой длинноволосый старик с блеклым морщинистым лицом.

— Верно, верно. Прошлой ночью, значит, я и говорю ей, если ты не угомонишься, Мэри, говорю я ей…

Кто-то отпихнул его прочь, и старик, пошатываясь, сполз на скамью, продолжая что-то неразборчиво бормотать.

Все снова затихли, и тут девушка, которая привалилась к столу, вдруг встала и подошла к Черити, глядя на нее в упор. Она выглядела здоровей и крепче остальных, и ее обветренное лицо было по-своему красиво.

— Кто такая? Кто привел? — спросила она, сверля подозрительным взглядом юношу, который ругал ее за свечу.

— Ее привел я, — сказал мистер Майлз. — Она дочь Мэри Хайатт.

— Что? Еще одна? — фыркнула девушка.

— Закрой рот, чертова дура, или выметайся отсюда! — выругался юноша, а затем рухнул на скамью, снова погрузившись в апатию.

Мистер Майлз поставил бутылку со свечой на пол и снял с себя пальто:

— Черити, помоги мне.

Он опустился на колени перед матрацем и, прижав пальцы к векам покойницы, закрыл ей глаза. Черити, усталая и растерянная, опустилась рядом с ним и попыталась уложить безжизненное тело в более достойную позу. Она снова надела чулок на ужасную блестящую ногу и подтянула юбку к разбитым носам ботинок. Затем вынудила себя взглянуть в лицо матери, худое, но отечное, с отвисшей челюстью и разбитыми губами, не закрывающими сломанные гнилые зубы. В покойной не осталось ничего человеческого, она лежала, как лежит в канаве мертвый пес, и Черити чувствовала, как от каждого прикосновения к телу из пальцев уходит тепло.

Мистер Майлз сложил руки умершей на груди, укрыл ее своим пальто и поставил свечу возле головы. Покончив с этим, он встал и спросил:

— Где гроб?

Нависла тишина, а затем девушка сердито ответила:

— Надо было с собой брать.

Мистер Майлз обвел комнату взглядом:

— Неужели у вас нет гроба?

— Вот и я говорила, что в гробу лучше спится, — пробормотала старуха. — Но у нее и кровати-то никогда не было…

Мистер Майлз достал из кармана молитвенник и начал читать, держа книгу на вытянутой руке так, чтобы на страницы падал свет тусклой свечки.

— Я есмь воскресение и жизнь, верующий в Меня, если и умрет, оживет… А я знаю, Искупитель мой жив, и Он в последний день восставит из праха распадающуюся кожу мою сию, и я во плоти узрю Бога…

И я во плоти узрю Бога!.. Черити подумала про отвисшую челюсть, и окаменевшие глаза и про чулок, который пришлось натягивать на раздутую блестящую кожу…

— Нагими мы пришли в этот мир, нагими и уйдем из него…

Вдруг среди обитателей комнаты началась какая-то возня, послышалось невнятное бормотание…

— Это я принес печку, — твердил старик, проталкиваясь куда-то среди тел. — Аж в Крестон за ней тащился… Печка по праву моя, и я ее щас заберу. Если кто против, я его так вздую…

— Да сядь же ты, поганец! — выкрикнул высокий юноша, не поднимаясь со скамьи.

— Подлинно, человек ходит подобно призраку; напрасно он суетится, собирает и не знает, кому достанется то…

— Но это и правда его печка! — послышался испуганный женский крик.

Юноша вскочил, шатаясь, и заорал:

— Если каждая тварь счас не закроет рот… — Он закончил фразу проклятиями и угрозами. — Валяйте, священник, не дайте им вас запугать…

— Но Христос воскрес из мертвых, первенец из умерших… Говорю вам тайну: не все мы умрем, но все изменимся вдруг, во мгновение ока, при последней трубе; ибо вострубит, и мертвые воскреснут нетленными, а мы изменимся… Ибо тленному сему надлежит облечься в нетление, и смертному сему облечься в бессмертие. Когда же тленное сие облечется в нетление и смертное сие облечется в бессмертие, тогда сбудется слово написанное: поглощена смерть победою…

Одно за другим исполненные силы слова сыпались на склоненную голову Черити, смягчая ужас, умеряя смятение, завладевая ею так же, как завладели полубессознательными от выпивки существами за ее спиной.

Мистер Майлз прочитал последнее слово и закрыл книгу.

— Могила готова? — осведомился он.

Лифф Хайатт — который тихонько вошел, пока мистер Майлз читал молитву, — кивнул и подошел к матрацу. Юноша встал в ногах покойной, к нему присоединился хозяин бутылки со свечой. Они подняли матрац, однако двигались так несогласованно, что пальто упало на пол, вновь открыв бедное тело во всем его бесславном убожестве. Черити, схватив пальто, поспешно набросила его на тело матери.

Старуха, которая говорила про гроб, открыла дверь.

Ветер стих, ночь была непроглядно темной и очень холодной. Старуха шла впереди, держа фонарь в трясущейся руке, и его свет вырывал из тьмы бледные клочья жухлой травы и раскидистые сорняки.

Мистер Майлз взял Черити за руку, и они шли за матрацем бок о бок. Наконец старуха остановилась, и фонарь высветил сутулые плечи могильщиков, груду недавно вскопанной земли и темный провал у их ног. Мистер Майлз отпустил руку Черити и подошел к могильной яме. Когда мужчины остановились, опуская матрац, он опять начал молиться:

— Человек, рожденный женою, краткодневен и пресыщен печалями: как цветок, он выходит и опадает; убегает, как тень, и не останавливается… Господь Всемогущий, Спаситель святой и милосердный, не ввергай нас в муки вечной погибели…

— Полегче там… Положили? — всхлипнул претендент на печку.

— Лифф, можешь посветить? — через плечо позвал юноша.

Наступила заминка, во время которой над открытой могилой метался неверный свет. Кто-то поднял пальто мистера Майлза, и Лифф Хайатт, выступив с лопатой вперед, начал засыпать могилу землей.

— Господь Всемогущий, да будет Тебе угодно в великом милосердии Твоем принять душу сестры нашей, чье тело мы предаем могиле… земля к земле, пепел к пеплу, прах к праху…

Лифф закапывал могилу, и мерцающий свет фонаря обрисовывал его костлявые плечи, которые поднимались и опускались при каждом взмахе лопаты.

— Боже, холодно-то как, — проворчал он, поплевав на ладони и утирая разлохмаченным рукавом пот со лба.

— Иисус Христос преобразит наши убогие смертные тела, уподобив Своему прославленному телу…

Последняя горстка земли упала на убогое тело Мэри Хайатт, и Лифф оперся на лопату, тяжело дыша.

— Господь Всемогущий, помилуй нас, Христос Спаситель, помилуй нас, Отец Небесный, помилуй нас…

Мистер Майлз вынул фонарь из пальцев старухи и направил зыбкий свет на лица сгрудившихся у могилы людей.

— Преклоним колени, — властно приказал он голосом, который Черити никогда прежде у него не слышала.

Она опустилась на колени у края могилы, и остальные, скованно и нерешительно, проделали то же самое, а следом и мистер Майлз.

— А теперь вместе помолимся. Отче Наш, сущий на небесах!..

Одна или две женщины, запинаясь, подхватили его слова. Когда мистер Майлз закончил, старик с рыданиями упал на грудь юноши:

— Вот оно как было, прямо прошлой ночью я ей говорю, говорю ей…

Он затих и захлюпал носом.

Мистер Майлз надел пальто и подошел к Черити, которая продолжала безвольно стоять на коленях у могильного холмика:

— Дитя мое, пора ехать. Уже очень поздно.

Черити подняла на него глаза:

— Я не поеду. Я останусь здесь.

— Здесь? Где? Что ты имеешь в виду?

— Я остаюсь с родными.

— Но это невозможно, — понизил голос мистер Майлз. — Ты не ведаешь, что творишь. Нельзя оставаться среди этих людей, ты должна поехать со мной.

Она покачала головой и медленно поднялась. Люди, что хоронили ее мать, уже растворились в ночи, но старуха с фонарем еще стояла рядом. В ее скорбном увядшем лице не было злобы, и Черити подошла к ней:

— У вас найдется для меня место?

Лифф подвел к ним лошадь в двуколке и остановился, переводя взгляд с Черити на мистера Майлза со своей обычной неявной ухмылкой.

— Это моя мать. Она отведет тебя к нам, — сказал он и добавил, повысив голос так, чтобы старуха расслышала: — Мама, это девочка адвоката Ройалла, дочка Мэри… Ты помнишь?

Старуха кивнула и подняла на Черити бесцветные печальные глаза. Когда мистер Майлз и Лифф забрались в двуколку, она подняла фонарь, освещая им выезд, затем вернулась, и в молчании они вместе пошли сквозь ночь.

Черити лежала на матраце подобно тому, как недавно лежало тело ее мертвой матери. Комната была темной, холодной, тесной и еще более скудно обставленной, чем та, где Мэри Хайатт закончила свой земной путь. По другую сторону от погасшей печки на одеяле спала мать Лиффа Хайатта с двумя внуками, которые свернулись возле нее, как щенки. Они спали, укрывшись только собственными лохмотьями, ведь второе одеяло пришлось отдать гостье.

Сквозь маленький квадратик стекла Черити видела глубокую воронку неба, такую черную, такую далекую, что ее душу будто вытягивало туда, в холодную звездную пустоту… Где-то там Бог, к которому взывал мистер Майлз, ждал душу Мэри Хайатт. Что она скажет, когда предстанет перед Ним?

Напрягая свой ошеломленный рассудок, Черити пыталась увязать в единое целое жизнь, которую вела мать, и образ строгого, но милосердного Господа. Увы, между ними не существовало ничего общего. Сама Черити чувствовала себя столь же далекой от убогого создания, которое на ее глазах опустили в спешно вырытую могилу, как будто их разделяли высоты небесные.

Ей доводилось видеть скудость и несчастья, однако в обществе, где поневоле экономная миссис Хоуз и трудолюбивая Элли являли собой самое крайнее приближение к бедности, нельзя было даже вообразить исступленную нищету обитателей Горы.

Глядя в окно, Черити напрасно старалась мысленно определить свое место в здешней жизни. Она не могла понять даже, кем эти люди приходятся друг другу или ее покойной матери. Какой была бы ее жизнь, если бы она выросла на Горе, в невообразимых отрепьях, спала на полу возле матери, сжавшись в комок, как бледные внуки миссис Хайатт, и превратилась бы в ожесточенное, сбитое с толку создание, как девушка, которая ее приветствовала? Вспомнились слова мистера Ройалла: «Мать с радостью избавилась от ребенка…»

В конце концов, разве стоило ее за это винить? С того подслушанного разговора Черити всегда думала о матери как о женщине, лишенной всех человеческих чувств, теперь она почти жалела ее. Любая мать захотела бы уберечь свое дитя от подобной жизни! А какое будущее ждет ее собственного ребенка?..

Медленно тянулись мрачные ночные часы, и наконец небо побледнело, и в хижину проник холодный луч рассвета. Черити лежала в своем углу, глядя на грязный пол, на висящее на веревке тряпье, на старуху, сжавшуюся возле холодной печки, а солнце постепенно все ярче освещало тот безрадостный мир, в котором ей предстояло жить, действовать, искать свое место среди этих людей — или вернуться к той жизни, которую она оставила. На нее навалилась смертельная усталость. Сперва она хотела только лежать здесь, как невидимка; затем разум взбунтовался от мысли, что надо вернуться в это жалкое стадо. Ради того чтобы спасти своего ребенка от подобной участи, она была готова пройти любое расстояние, вынести любую ношу. В голове промелькнула смутная мысль об Неттлтоне. Можно найти там тихое место, чтобы без помех выносить дитя, найти людей, чтобы за ним присматривать, а самой зарабатывать, как Джулия Хоуз. Да, иногда женщины такого сорта ухитряются заработать достаточно для того, чтобы обеспечить своим детям достойную жизнь; и все остальные соображения исчезли, когда Черити представила свое дитя чистеньким, ухоженным, с румяными щечками, в надежном убежище, куда она сможет приезжать к нему, целовать и приносить нарядную одежду… да все будет лучше, чем принести еще одну жизнь в эту юдоль страданий…

Старуха и дети еще спали. Черити будто одеревенела от холода и усталости и ступала очень осторожно, чтобы неловкий шаг не разбудил обитателей хижины. Она проголодалась почти до обморока, а в сумке не осталось ничего съедобного, зато на столе лежала черствая горбушка. Без сомнений, это был завтрак старой миссис Хайатт и ее внуков… Что ж, каждый заботится о своем ребенке.

Черити отломила кусок и жадно его съела, затем ее взгляд упал на худые детские лица, и, преисполнившись раскаяния, она вытащила из сумки милую сорочку с голубой лентой по подолу, которую сшила для нее Элли. Именно на такие изящные вещицы она растратила свои сбережения, и при взгляде на оборки и кружева кровь бросилась Черити в голову. Она положила сорочку на стол, на цыпочках подкралась к двери, подняла защелку и вышла.

Бледное солнце только поднималось над восточным плечом Горы, пронизывая лучами облака, в воздухе стоял утренний холод. Разбросанные по склону дома стояли стылые и безжизненные, ни струйки дыма не вырывалось из труб, и ни одной души не было вокруг. Черити, замерев на пороге, попыталась найти дорогу, которой они вчера сюда добирались, и увидела вдали полуразрушенный дом, похожий на тот, где вчера мистер Майлз читал молитву. Поле между тем домом и лачугой миссис Хайатт пересекала тропа, ведущая в сосновую рощу на склоне Горы, а чуть правее, за растрепанными кустами терновника, темнело пятно свежевскопанной земли. Черити направилась через желто-коричневое жнивье к этому пятну. Вдруг в стылом воздухе раздалась птичья трель, и, подняв глаза от могилы, девушка увидела на одной из веток терна коричневую птичку — певчего воробья. С минуту Черити постояла, слушая его скромную одинокую песню, затем вернулась на тропу и начала подниматься к сосновой роще.

До этого момента она действовала под влиянием слепого импульса к бегству сейчас же каждый шаг, казалось, возвращал ее к реальности, которая на время лихорадочного ночного бдения превратилась в призрачную тень. Знакомый, освещенный солнцем мир вносил ясность и в мысли. В какой-то момент Черити все же решила, что не может более оставаться в Норт-Дормере, и чем скорей она покинет его, тем лучше. Но все остальное по-прежнему скрывалось в тумане.

Когда она вышла из защищенной от ветра рощи на открытые луга Горы, на нее снова, как прошлой ночью, накинулся холодный ветер. Девушка съежилась и попыталась идти, не обращая на него внимания, однако вскоре дыхание пресеклось, и она села под уступом скалы, на котором трепетали березы. Долины по ту сторону хребта еще лежали в зимней тени, но на равнине солнце проливало свет на деревенские крыши и шпили, и у горизонта, скрывая очертания городов, клубился позолоченный туман. Черити чувствовала себя жалкой точкой под голубым куполом небес. События последних двух дней навсегда пробудили ее от блаженного сна, и даже образ Гарни несколько померк в сознании. Он был так далек от нее, что превратился в воспоминание. В утомленном и мятущемся рассудке только одно ощущение было весомой реальностью: тяжесть ребенка в чреве. Не будь его, она бы чувствовала себя как семя чертополоха, подхваченное ветром. Ребенок и гнул ее к земле, и вынуждал встать и идти. Она должна подняться и бороться…

Черити вновь взглянула на тропу, идущую через вершину Горы, и на фоне неба увидела далекую двуколку. Она узнала ее старомодные очертания и тощий силуэт старого коня, а через секунду — и грузного мужчину, который держал поводья. Двуколка въехала в сосновую рощу, и Черити поняла, что возница ищет именно ее. Упасть бы на землю и сжаться, чтобы не заметил, но ей стало настолько легче при мысли, что она больше не одна в этой пугающей безлюдной пустоте, что инстинктивное желание затаиться угасло.

Мистер Ройалл, заметив ее, подхлестнул лошадь плетью и уже через минуту был рядом. Их взгляды встретились. Не говоря ни слова, он перегнулся и помог ей забраться в двуколку.

Она попыталась заговорить, выдавить какое-то объяснение, но язык не слушался, и, укрыв ее пледом, мистер Ройалл просто сказал:

— Священник сказал мне, что оставил тебя наверху, и я поехал за тобой.

Он повернул коня, и они трусцой поехали к Хэмблину. Черити сидела безмолвно, глядя прямо перед собой, а мистер Ройалл время от время ронял слово, подбадривая коня:

— Давай, Дэн… Я дал ему отдохнуть в Хэмблине, но до Хэмблина мы ехали очень быстро, а здесь трудно идти против ветра.

Черити вдруг сообразила, что для того, чтобы добраться так рано на вершину Горы, он должен был покинуть Норт-Дормер в самый холодный ночной час и до Хэмблина не останавливаться. Она ощутила прилив нежности, которой не испытывала с тех пор, как отказалась уехать в школу, чтобы опекун не остался в одиночестве.

Спустя некоторое время мистер Ройалл заговорил снова:

— День сегодня в точности такой же, как тот, когда я приехал за тобой в первый раз. Только тогда еще снег шел. — Затем, испугавшись, что она воспримет его слова как намек на прошлые заслуги, торопливо добавил: — Знаю, ты считаешь, что я паршиво справился. Я и сам так считаю.

— Не паршиво, — пробормотала Черити, продолжая смотреть прямо перед собой.

— Ну что ж, я пытался… — Он оборвал себя на полуслове, и Черити не могла придумать, что бы еще сказать ему. — Эй, Дэн, прибавь-ка шагу…

Черити продолжала неподвижно смотреть прямо перед собой. По щекам медленно катились слезы, но она не осмеливалась смахнуть их, боясь привлечь его внимание. Только когда они въехали на окраину деревни, мистер Ройалл позволил вожжам ослабнуть и вытащил часы:

— Ты очень устала, а в Норт-Дормере лучше сейчас не показываться. Предлагаю остановиться здесь, отдохнуть и перекусить, а потом уже ехать в Крестон на поезд.

— Поезд? Какой поезд? — недоумевающе спросила Черити, пробудившись от туманных раздумий.

Мистер Ройалл, не отвечая, направил коня к самому первому дому деревни:

— Здесь старая миссис Хобарт готовит для путешественников. Она подаст нам что-нибудь горячее.

Черити в полубессознательном состоянии выбралась из повозки и прошла за опекуном в открытую дверь. Они попали в кухню, где в печке весело пылал огонь, а пожилая женщина с приветливым лицом расставляла на столе чашки и блюдца. Она подняла на гостей взгляд и приветливо кивнула. Потирая на ходу замерзшие руки, мистер Ройалл подошел к печке:

— Ну, миссис Хобарт, найдется ли у вас завтрак для этой юной леди? Она изрядно замерзла и проголодалась.

Миссис Хобарт улыбнулась девушке и поставила кофейник на огонь.

— Да уж, милая, ты совсем без сил, — сочувственно промолвила она.

Покраснев, Черити села за стол, не чувствуя при этом ничего, кроме простой животной радости от тепла и покоя.

Хозяйка поставила на стол хлеб и молоко и вышла наружу, чтобы завести коня в конюшню. Мистер Ройалл и Черити остались наедине. Кофейник между ними на столе источал ароматный пар. Мистер Ройалл наполнил чашку, положил хлеб на тарелку и придвинул воспитаннице. Та послушно принялась за еду.

Кофе не только согрел Черити, но и помог взбодриться, и она снова почувствовала себя живым и мыслящим существом, однако возвращение к реальности было настолько болезненным, что хлеб застрял в горле. Черити оцепенела от страдания.

Покончив с едой, мистер Ройалл встал из-за стола.

— Ну а теперь, — начал он, — если ты можешь выдержать дорогу… — Черити не двигалась, и он продолжил: — Мы можем сесть на дневной поезд в Неттлтон.

Черити испуганно подняла глаза на опекуна. Мистер Ройалл стоял напротив, глядя на нее нежно и серьезно, и внезапно Черити поняла, что он собирается сказать. Она продолжала сидеть, вцепившись в чашку, а губы словно замкнули свинцовой печатью.

— Мы с тобой в свое время многое наговорили друг другу со зла, и дальнейший разговор ни к чему хорошему не приведет. Но мои чувства к тебе никогда не менялись и не изменятся. Если ты скажешь «да», мы успеем на поезд и отправимся прямо к священнику, и тогда ты вернешься домой как миссис Ройалл.

Он говорил тем самым звучным, убедительным голосом, который растрогал слушателей в тот день в ратуше, хотя за легкостью его тона таилась глубокая печаль. Все тело Черити задрожало от смертельного изнеможения.

— Ох, я не могу!.. — внезапно выпалила она.

— Не можешь что?

Черити и сама не знала, может ли справиться с искушением взять то, на что больше не имеет права. Она вскочила, дрожащая и растерянная:

— Я не всегда была с вами честной, но сейчас я хочу… хочу, чтобы вы… Я хочу… — Голос подвел ее, и она замолчала.

Мистер Ройалл прислонился к стене, бледный, однако спокойный и собранный: возбужденная речь Черити, казалось, ничуть его не взволновала.

— А знаешь ли ты, чего хочешь на самом деле? — спросил он, когда Черити умолкла. — Я скажу тебе. Ты хочешь домой, в уют и безопасность. Вот и все.

— Нет, не все…

— Не все? — Он бросил взгляд на часы. — Ну что ж, тогда я скажу тебе кое-что еще. Вот я хочу одного: чтобы ты вышла за меня замуж. Если бы меня что-то смущало, я бы тебе сказал. Но нет. В моем возрасте мужчина уже понимает, что важно, а что неважно, — единственный плюс прожитых лет.

Его голос, сильный и решительный, словно заботливо поддерживал Черити. Слушая его, она чувствовала, что сопротивление тает.

— Не плачь, Черити! — воскликнул мистер Ройалл.

Их взгляды встретились.

— Послушай-ка, — нежно сказал он, — старичок Дэн проделал долгий путь, не стоит его подгонять, поедем не спеша…

Мистер Ройалл поднял соскользнувший со стула плащ, вновь набросил его на плечи Черити и вышел из дома. Черити села в двуколку, он закутал ее в одеяло, а потом забрался на место возницы, щелкнул поводьями, и они отправились в путь.

Старичок Дэн неспешной рысью тащил двуколку, а Черити словно проваливалась в омут от усталости, и, пока они спускались по извилистой дороге среди голых лесов, бывали моменты, когда ее связь с действительностью слабела и она будто снова оказывалась подле своего возлюбленного под сводом буйной летней зелени. Впрочем, иллюзия быстро рассеивалась. Большую часть времени в голове не было ничего, только смутное ощущение, что соскальзываешь в спокойный неодолимый поток, и в поиске убежища от мучительных мыслей Черити отдалась этому чувству.

Мистер Ройалл заговаривал редко, но его молчаливое присутствие впервые дарило ей мир и безопасность. Она знала, что рядом с ним всегда найдет покой и тепло, и сейчас этого было достаточно. Затем Черити закрыла глаза, и даже эти ощущения утратили четкость.

Во время короткой поездки поездом из Крестона в Неттлтон она, почувствовав на себе чужие взгляды, выпрямилась на сиденье напротив мистера Ройалла и устремила взгляд в окно на облетевшие леса. Двое суток назад, когда девушка пересекала здешние места в первый раз, многие деревья еще не сбросили покровов листвы, но сильный ветер и осенний холод безжалостно расправились с плодородными полями и сонными рощами, и, подобно поблекшей природе, поблекли и воспоминания о жгучих часах и днях недавнего прошлого. Даже не верилось, что она их прожила. С ней произошло нечто значительное и необратимое, однако что именно, каким образом…

Когда поезд достиг Неттлтона и они с мистером Ройаллом бок о бок вошли на площадь, чувство, что все это происходит с кем-то другим, стало почти неодолимым. После телесных испытаний последних суток у разума не осталось сил на новые ощущения, и Черити следовала за мистером Ройаллом с покорностью усталого ребенка. Вскоре, будто во сне, она оказалась с ним в приятной комнате за столом под красно-белой скатертью, на котором стояли горячая еда и чай. Мистер Ройалл наполнил ей чашку и тарелку, и всякий раз, поднимая глаза, Черити ловила на себе все тот же безмятежный взгляд, что поддерживал ее, когда они сидели друг против друга на кухне старой миссис Хобарт.

По мере того как остальное в ее сознании становилось все более смутным и иллюзорным — так, мерцая, гаснет мир перед слабеющим взором, — мистер Ройалл, отделяясь от своего эфемерного окружения, начал обретать незыблемость скалы. Черити всегда считала опекуна кем-то ненавистным и мешающим жить, но полагала, что, если приложит усилия, сможет обвести его вокруг пальца и подчинить себе. Всего раз, в день празднования Недели родительского дома, перед ней промелькнул другой человек — человек, настолько отличный от якобы недалекого врага, живущего с ней под одной крышей, что даже в горячечном тумане ее грез он выделялся с поразительной четкостью. Тогда на мгновение слова мистера Ройалла — и манера их подачи — позволили ей понять, почему он всегда казался ей таким одиноким, однако его снова заволокло туманом грез, и она позабыла о том мимолетном впечатлении.

Оно вернулось, когда они вдвоем сидели за столом миссис Хобарт, и сквозь пелену крайнего изнеможения Черити ощутила, что они стали намного ближе друг другу. Но сейчас все мысли и чувства вспыхивали и гасли, как искры, в плотном сером тумане слабости и усталости. Она едва осознавала, как арендованный на станции экипаж — его окна закрывали выгоревшие от солнца голубые шелковые занавески — подкатил к увитому плющом дому и церкви с ковром аккуратно подстриженной травки перед ней. Они зашли в этот дом — экипаж остался ждать у входа — и попали в обшитый панелями зал, а потом в комнату, заставленную книгами. Здесь их любезно встретил незнакомый Черити священник, попросив присесть и обождать минутку, пока не найдут свидетелей.

Черити безропотно села, а мистер Ройалл, заложив руки за спину, медленно расхаживал по комнате.

Когда он повернулся к Черити, та заметила, что его губы немного дрожат, но выражение лица остается серьезным и спокойным. Он остановился перед ней и застенчиво сказал:

— У тебя волосы слегка растрепались от ветра.

Черити попыталась привести себя в порядок, чтобы выглядеть, как подобает невесте мистера Ройалла. На стене в резной раме висело зеркало, но ей было неловко разглядывать себя в нем, и, когда священник вернулся, она смирно сидела, сложив руки на коленях. Он привел прибывших по коридору со сводчатым потолком в комнату с низкими сводами, висящим над алтарем крестом и несколькими рядами скамеек. Затем оставил их и вскоре появился у алтаря в облачении. Еще в комнате были дама, скорее всего супруга священника, и мужчина в голубой рубашке, который чуть раньше сгребал листья на лужайке перед домом.

Священник открыл книгу и знаком пригласил Черити и мистера Ройалла подойти ближе. Мистер Ройалл сделал несколько шагов, и Черити последовала за ним, как в тот раз, когда они вышли из кухни миссис Хобарт. Словно верила, что, если не будет держаться рядом и действовать согласно его указаниям, лишится единственной точки опоры.

Священник начал читать, и в оцепенелом разуме Черити всплыло воспоминание о мистере Майлзе накануне вечером в том безрадостном доме на Горе, как он стоял и читал из этой же самой книги слова, звучавшие с такой же ужасной бесповоротностью:

— Я вопрошаю, и отвечайте мне так, как в день Страшного суда, когда все тайны сердца откроются пред ликом Господа: если кому-либо из вас известны препятствия к законному браку…

Подняв глаза, Черити встретилась со взглядом мистера Ройалла, смотревшего на нее со все той же лаской.

— Да! — услышала она мгновением позже, после очередной череды слов, которую не сумела уловить.

После еще одной вереницы слов дама со скамьи подошла к алтарю и вложила руку Черити в сильную ладонь мистера Ройалла. Почувствовав, как на ее тонкий пальчик надевают слишком большое кольцо, Черити поняла, что теперь замужем.

Позднее тем же вечером она сидела одна в спальне модного отеля, в котором Четвертого июля они с Гарни тщетно пытались найти столик. Ей еще не доводилось бывать в столь красиво обставленной комнате. В зеркале над туалетным столиком отражались высокое изголовье двуспальной кровати и подушки в оборках, а покрывало сияло такой безупречной белизной, что она не сразу осмелилась положить на него шляпу и жакет. Батарея тихо гудела, источая тепло, и Черити охватило сонное оцепенение. Сквозь приоткрытую дверь она заметила блеск никелированных кранов над сдвоенными мраморными раковинами.

Поддавшись чарам уюта, Черити села и закрыла глаза, чувствуя, что груз пережитого за последние двое суток тихо соскальзывает с плеч… И вдруг резко пробудилась от блаженного оцепенения, как, едва заснув, просыпается тяжелобольной. Взгляд зафиксировался на висящей над кроватью картине: молодой человек в лодке на озере перегибался через борт, чтобы нарвать кувшинок для девушки в легком платье, которая лежала на корме среди подушек. Эта картина источала летнюю негу, но Черити, отведя глаза, вскочила и беспокойно заметалась по номеру. С высоты шестого этажа ей в окно были видны все крыши города, за которым начинался лесной пейзаж. За лесом садилось солнце, и вдали мелькнул отблеск цвета стали. Сквозь быстро сгущающиеся сумерки она узнала плавные очертания холмов и луговых склонов неттлтонского озера — и застыла, не сводя глаз с темнеющей поверхности воды. Вид озера помог ей впервые осознать, что же сегодня произошло. Даже кольцо на пальце не вызывало у нее такого ясного понимания необратимости сделанного. На мгновение ею овладела прежняя тяга к бегству… но это было только трепыхание сломанного крыла.

За спиной скрипнула дверь, вошел мистер Ройалл. Он побывал у парикмахера, где его побрили, причесали и пригладили косматую шевелюру цвета соли с перцем. Движения его были быстрыми и сильными, а осанка почти безупречной.

— Что ты тут делаешь в темноте? — жизнерадостно спросил мистер Ройалл.

Черити не ответила. Он опустил занавески и одним нажатием пальца включил электрическую люстру. В безжалостно ярком свете муж и жена обменялись неловкими взглядами.

— Давай поужинаем внизу? — предложил мистер Ройалл.

Черити преисполнилась отвращения при одной мысли о еде, однако молча пригладила волосы и последовала за супругом к лифту.

Час спустя, выйдя из сверкающей обеденной залы, она ждала мистера Ройалла в холле с мраморными панелями, пока тот, стоя перед латунной решеткой одного из киосков в углу, выбирал сигару и вечернюю газету. Мужчины, развалясь, сидели в креслах-качалках, путешественники приходили и уходили, звякали колокольчики, портье деловито сновали с багажом. Продавщица с высоко взбитыми волосами поверх плеча мистера Ройалла глупо улыбнулась и кивнула щеголеватому коммивояжеру, который забирал свои ключи. Черити стояла среди этого бурного жизненного перекрестка так же неподвижно и молчаливо, как один из привинченных к мраморному полу столиков. Она всей душой содрогалась при мысли о том, что произойдет, когда они поднимутся наверх, и с ужасом завороженно наблюдала за тем, как муж, выбрав сигару, спокойно разворачивает газету.

Вскоре он вернулся к Черити.

— Иди спать, не жди меня — я собираюсь еще немного посидеть и покурить, — сказал мистер Ройалл так легко и естественно, как если бы они были парой, которые прожили вместе жизнь и давно изучили привычки друг друга.

Стискивающие сердце Черити железные пальцы немного разжались. Мистер Ройалл провел Черити в лифт и велел мальчику в ливрее с галунами отвести леди в номер.

В комнате Черити пробиралась на ощупь, потому что забыла, где выключатель, и не знала, что нужно с ним сделать, чтобы свет зажегся. Но бледная осенняя луна уже стояла высоко в небе, и всю комнату заливал бледный призрачный свет. Черити разделась и робко скользнула под безупречно чистое покрывало. Она еще никогда не лежала на таких гладких простынях и никогда не укрывалась столь легким и теплым одеялом, но мягкость постели не смогла ее успокоить.

Она лежала, дрожа от страха, который льдом струился в крови. «Что я наделала? О боже, что я наделала?» — прошептала она, содрогнувшись под одеялом, и вжала лицо в подушку, чтобы не видеть комнату в свете луны; лежала, отчаянно вслушиваясь в темноту и вздрагивая от каждого звука шагов…

Внезапно Черити села, прижав руки к испуганно бьющемуся сердцу, — раздался тихий звук, как будто в комнате кто-то есть. Наверное, она все-таки задремала и потому ничего не слышала раньше. Над крышами висела луна, и в темноте за пределами бледного квадрата света из окна в кресле-качалке виднелась фигура — там спал мистер Ройалл, не раздевшись, но укрыв колени одеялом с кровати. Черити затаила дыхание, вне себя от страха при мысли, что разбудила его, но мистер Ройалл продолжал сидеть неподвижно. Понятно — хочет, чтобы она считала его по-прежнему спящим.

Глядя на силуэт в кресле, Черити почувствовала невыразимое облегчение; ее натянутые нервы и напряженное тело наконец расслабились… Он знал, он все знал. Вот почему он женился на ней, вот почему сидел там в темноте — чтобы показать, что она в безопасности… Чувство, которое она раньше не могла вообразить, думая о нем, шевельнулось в глубине души, и осторожно, бесшумно она опустила голову на подушку, позволив себе заснуть.

Когда Черити проснулась, комнату ярко освещало утреннее солнце. Быстро оглядевшись, она убедилась, что в номере больше никого нет, встала и начала одеваться; когда она застегивала платье, дверь открылась, и вошел мистер Ройалл. Хотя в дневном свете он выглядел старым и усталым, его лицо хранило то самое выражение доброты и серьезности, которое убедило Черити тогда, на Горе.

Они спустились позавтракать, а после завтрака мистер Ройалл сообщил Черити, что ему надо уйти по делам, связанным со страховкой.

— А пока я буду занят, думаю, тебе не помешает пройтись и купить всего, чего душа пожелает. — Он улыбнулся и добавил со смущенным смешком: — Всегда хотел, чтобы ты затмила остальных девушек в поселке. — И он положил на стол две купюры по двадцать долларов. — Если этого недостаточно, вечером будет больше.

Покраснев, Черити попыталась пролепетать слова благодарности, но мистер Ройалл уже встал из-за стола и был на пути к двери.

В прихожей он обернулся и произнес:

— В три часа, если тебя это устраивает, мы сядем на поезд в Норт-Дормер.

Затем взял трость, снял с вешалки пальто и вышел из номера.

Через несколько минут Черити тоже выскочила на улицу. Она проследила, в каком направлении удалился мистер Ройалл, и быстро зашагала в противоположном.

В кирпичном доме на Лейк-авеню ее встретила та самая девушка-мулатка с копной курчавых волос, а затем, после того же интервала ожидания в красной плюшевой гостиной, посетительницу впустили в кабинет доктора Меркль. Доктор поприветствовала ее без тени удивления и повела во внутреннее плюшевое святилище.

— Я так и думала, что ты вернешься. Но ты рано, я ведь говорила тебе: жди спокойно, — заметила она, окинув ее цепким взглядом.

Черити вытащила деньги из выреза платья:

— Я пришла выкупить мою брошь.

— Твою брошь?.. — Доктор Меркль, казалось, не могла понять, о чем речь. — Ах ну да! У меня знаешь сколько таких вещиц… Сейчас, дорогая, я достану ее из сейфа.

Она ненадолго вышла и вернулась с завернутой в папиросную бумагу брошью.

Взглянув на синий камешек, Черити почувствовала, как в груди разливается тепло, и положила на стол двадцатидолларовую купюру:

— У вас есть сдача?

— Сдача? С чего бы это мне давать сдачу, если у тебя только две двадцатки? — живо ответила доктор.

Черити озадаченно помедлила.

— Я думала… Вы говорили, за визит пять долларов…

— За визит — да, причем только для тебя, как дружеское одолжение. А лишняя ответственность? Твоя брошка легко на сотню потянет. Если бы она потерялась или ее украли, что прикажешь делать?

Черити продолжала стоять в молчании, озадаченная и наполовину убежденная аргументами доктора Меркль, и та поспешила закрепить преимущество.

— Я ведь тебя о брошке не просила. Гораздо лучше иметь дело с клиентками, которые приносят деньги, чем с теми, кто впутывает меня в проблемы с ценным имуществом.

Она умолкла на мгновение, и Черити, страстно желая сбежать отсюда как можно скорее, протянула ей купюру.

— Вы возьмете деньги?

— Нет, дорогая, не возьму. Но вот если ты мне дашь эту бумажку и ее подружку — возьму, и даже расписку за них напишу, если ты мне не доверяешь.

— Ох… это все, что у меня есть!

Доктор Меркль, не вставая с плюшевого дивана, приторно улыбнулась:

— Кажется, милая, ты только вчера вышла замуж в нашей епископальной церквушке, да? Мне хорист любезно сообщил. А было бы жаль, правда, если бы мистер Ройалл проведал, что ты сюда наведывалась? Говорю тебе как мать… Ты только не обижайся, милая!

На мгновение Черити охватила ярость: да пусть раскроет ее тайну хоть всему миру!.. Но разве могла она оставить свое единственное сокровище в руках этой ведьмы? Ведь брошь неким загадочным образом воплощала в себе связь между ребенком и его отцом, которые никогда ничего друг о друге не узнают. Дрожа от ненависти к себе, Черити положила деньги мистера Ройалла на стол, схватила брошь и выбежала из дома.

Она нашла в себе силы медленно подойти к зданию почты и толкнуть распашные двери.

В одном из окошек купила бумагу, конверт и марку и, присев за столик, окунула в чернила ржавое почтовое перо.

С тех пор как мистер Ройалл надел ей кольцо на палец, Черити не отпускал страх: несмотря ни на что, за ней придет Гарни — и будет уже поздно. Поэтому она надписала конверт и, отложив его в сторону, взяла лист бумаги. Слова сами неудержимо соскользнули с кончика пера.

Фитц-Грин Халлек (1790–1869 г.) — американский поэт, прославившийся благодаря сатире на нью-йоркское общество, широко известный и читаемый в середине XIX века, однако позже почти забытый. Член литературной группы «Никербокер», лидерами которой были Вашингтон Ирвинг, Уильям Кал-лен Брайант и Джеймс Фенимор Купер. Личный секретарь и советник богача и филантропа Джона Джейкоба Астора, который назначил его одним из попечителей «Библиотеки Астора», в нынешнее время — Нью-Йоркская публичная библиотека. Имел репутацию весьма остроумного и обаятельного человека. В Центральном парке Нью-Йорка есть статуя Фитц-Грина Халлека работы Джеймса Макдональда (здесь и далее — примечания переводчика).

«Фонарщик» (1854 г.) — роман Марии Сюзанны Камминс (1827–1866), история сиротки Гертруды Флинт, которую фонарщик спасает от жестокого опекуна. Бестселлер своего времени; в «Улиссе» Джеймс Джойс пародирует стиль Камминс и ее героиню, описывая Герти Макдаэулл.

Эдвард Пейсон Роу (1838–1888 г.) — американский писатель. После окончания войны стал пастором Первой пресвитерианской церкви. Через два года после успеха своего первого романа всецело посвятил себя писательской работе и садоводству. Его назидательные романы с ясной моралью и незыблемыми христианскими ценностями в свое время были очень популярны у среднего класса Англии и Америки. Своими работами он помог преодолеть пуританское предубеждение современных ему американцев против писательства. «Душа Колючего Каштана» — это история про возвращение разочарованного и пресыщенного, но окончательно не погибшего молодого ньюйоркца в маленький городок его детства, где он обретает жену и духовно перерождается.

Черити буквально значит «благотворительность», «милосердие». С учетом того, как звучит фамилия ее опекуна, полностью девушку зовут «Королевская благотворительность».

«Вашингтон пересекает Делавэр» — картина в стиле романтизма, написанная немецким и американским художником Эмануэлем Лойце в 1851 году. Картина посвящена историческому событию времен Войны за независимость США — форсированию реки Делавэр в рождественскую ночь 1776 года. Преодолев реку, Джордж Вашингтон со своим отрядом направился к Трентону и атаковал позиции гессенских солдат, которые были застигнуты врасплох внезапным появлением противника. Вашингтон одержал убедительную победу.

Несмотря на ряд исторических и фактических несоответствий (например, стоять в лодке так, как стоит Вашингтон, было бы крайне небезопасно), картина стала в США хрестоматийной и на данный момент находится в коллекции музея Метрополитен.

Аллюзия на сентиментальное стихотворение Сэмюэла Вудворта «Старое дубовое ведро», которое завершается строками «Из дуба ведро над отцовским колодцем/ Все мхом заросло, но водой угостит» (пер. Галины Девяткиной).

Известный и также воспетый в стихотворении факт: президент Гарфилд во время инаугурации поклонился своей седовласой матери.