© ИПЭЭ РАН, 2017.

© Тов-во науч. изданий КМК, 2017

Идея настоящего издания родилась в скорбные дни прощания с Владимиром Евгеньевичем Соколовым, академиком, директором Института проблем экологии и эволюции им. А. Н. Северцова, профессором, известным общественным деятелем нашей страны. Было решено создать книгу воспоминаний, живых очерков о большом человеке, неутомимом исследователе в области зоологии и экологии, выдающемся организаторе науки, всемирно известном деятеле природоохранного движения. Еще свежа боль утраты, еще памятен живой образ Владимира Евгеньевича. Многие были обязаны ему за поддержку на первых или определяющих этапах своей научной карьеры.

Принять участие в создании книги воспоминаний пожелали десятки сотрудников В. Е. Соколова, многие его ученики. Откликнулся ряд зарубежных коллег. Свидетельства современников важны не только для истории науки. Известный отечественный зоолог и охотовед Б. М. Житков отмечал в своих трудах по истории науки: «Человек, можно сказать, умирает дважды: первый раз – когда заканчивается его жизнь; второй – когда умирает последний человек, в мозгу которого запечатлелся и жил живой образ его современника со всеми его манерами и особенностями».

Но ученый не умирает, пока продолжаются исследования в намеченных им направлениях, трудятся его ученики, работают научные организации, им созданные.

Можно выделить пять аспектов научной и общественной деятельности, где вклад В. Е. Соколова велик и бесспорен.

Во-первых, Владимир Евгеньевич был крупным организатором науки, собирателем научно-исследовательских коллективов (от лаборатории до Отделения общей биологии РАН). Он прекрасно владел самой «механикой управления» научным процессом.

Во-вторых, он был ведущим отечественным зоологом-териологом последней четверти XX в. Его териологические работы в контексте развития современной териологии нашли отражение в ряде очерков-воспоминаний.

В-третьих, академик В. Е. Соколов стал одним из ведущих экологов. По разнообразию разрабатываемых им экологических проблем он имел мало соперников в мировой науке. Особое место занимали радиоэкологические исследования Владимира Евгеньевича и его ближайших сотрудников. В экологическом ключе изучал академик В. Е. Соколов структуру и функции кожных покровов животных, особенности поведения и механизмы коммуникаций отдельных видов млекопитающих. Ему удалось установить некоторые закономерности обмена информацией, закодированной в химических сигналах, между животными.

Конечно, исключительно велик вклад В. Е. Соколова в дело охраны природы.

И, наконец, Владимир Евгеньевич останется в нашей памяти как талантливый педагог, воспитатель научных кадров. Будучи профессором, заведующим кафедрой МГУ, директором Института, академиком-секретарем Отделения общей биологии РАН, он на любом посту никогда не забывал о преемственности, научной смене, всегда поддерживал талантливую молодежь.

Наверное, в представленных очерках-воспоминаниях есть субъективные оценки, дискуссионные положения. Мы провели лишь минимальную текстовую правку.

В заключение следует отметить, что подготовка рукописи стала частью работы специально созданной Комиссии по научному наследию академика В. Е. Соколова при ИПЭЭ РАН. Недавно был также организован Региональный благотворительный фонд имени В. Е. Соколова. При поддержке фонда стали проходить регулярные «Соколовские чтения». Фонд учредил специальные «Соколовские премии» ученым РАН за особо ценный вклад в различные области естествознания. Была организована финансовая поддержка рядом Фондов нескольких издательских проектов, планирующих публикацию рукописного научного наследия В. Е. Соколова. Памяти академика Соколова был посвящен не один научный форум последнего времени.

Двадцать лет нет с нами академика Владимира Евгеньевича Соколова, директора Института проблем экологии и эволюции им. А. Н. Северцова Российской академии наук, профессора, ученого и общественного деятеля. В этом году мы отмечаем 90-летие со дня его рождения. Он рано ушел из жизни, но продолжает жить в памяти соратников, учеников, родственников, в своих научных трудах. 20 лет существует благотворительный фонд имени В. Е. Соколова, при поддержке которого проходят регулярные «Соколовские чтения». Учрежденная фондом «Соколовская премия», ежегодно присуждается ученым за особо ценный вклад в различные области естествознания. К настоящему времени этой премией удостоено уже несколько десятков состоявшихся ученых и молодых исследователей.

За прошедшие годы многое изменилось как в нашей стране, так и за рубежом. Коснулись изменения и научной жизни. Но, несмотря на все проблемы и трудности, Институт, который был любимым детищем Владимира Евгеньевича, продолжает жить. Развиваются заложенные В. Е. Соколовым направления исследований, работают созданные им международные экспедиции и биостанции И это главный памятник академику В. Е. Соколову.

За 20 лет многие из тех, кто работал под руководством и вместе с Владимиром Евгеньевичем, уже тоже ушли из жизни. В Институт пришли молодые сотрудники, для которых академик Соколов – легенда, портрет на стене и автор многочисленных статей и книг. Поэтому назрела очевидная необходимость переиздать воспоминания о нем тех, кто знал его лично.

В новое издание вошли как очерки, написанные вскоре после ухода из жизни Владимира Евгеньевича Соколова, так и новые воспоминания сотрудников Института и других научных учреждений, а также его дочери Натальи Евгеньевны. Был найден целый ряд новых фотографий, которыми мы хотели бы поделиться с читателями этой книги, чтобы еще раз вспомнить этого замечательного человека, учителя и организатора науки.

В истории нашей науки жизнь и деятельность Владимира Евгеньевича Соколова, выдающегося ученого-биолога, зоолога-эколога, крупного организатора научного процесса, всемирно известного деятеля в области охраны природы – оставили яркий, запоминающийся след.

Он не только свыше 30 лет возглавлял Институт проблем экологии и эволюции им. А. Н. Северцова, 16 лет заведовал кафедрой зоологии позвоночных и общей экологии Биофака МГУ. Владимир Евгеньевич 13 лет (более чем любой из его предшественников) руководил Отделением общей биологии Российской академии наук.

Всех знавших Владимира Евгеньевича поражала широта его научных интересов. Экологическая морфология (особенно кожных покровов) и систематика млекопитающих, хемокоммуникация и этология, электронная микроскопия и гистология, гидродинамика плавания и экологическая физиология, бионика и телеметрия, радиоэкология и экотоксикология, аэрокосмический и наземный экологический мониторинг, экологическое право и заповедное дело, проблемы сохранения биоразнообразия и редких видов, история зоологии и экологическое образование – вот лишь примерный перечень направлений исследований В. Е. Соколова.

В ряде перечисленных областей Владимир Евгеньевич справедливо считается основателем или сооснователем самого направления. Научное наследие В. Е. Соколова огромно: среди примерно 1000 опубликованных работ (индивидуальных или с соавторами) более 30 монографий. Ряд книг и статей, оставшихся после смерти ученого в рукописях, сейчас либо публикуется, либо готовится к публикации. Ведется большая работа по подготовке к изданию полной библиографии Владимира Евгеньевича, книги избранных его трудов.

Владимир Евгеньевич Соколов родился 1 февраля 1928 г. в Москве в семье профессора зоологии Московского Пушно-мехового института Евгения Алексеевича Соколова. Мать Владимира Евгеньевича, Мария Ивановна (урожденная Лазарева), воспитывала сына и занималась домашним хозяйством. Детство будущего зоолога прошло в подмосковной Балашихе. Интеллектуальная и творческая обстановка в доме с детских лет служила той благоприятной средой, в которой формировались высокая культура, обширный кругозор, любознательность и пытливый ум Владимира Евгеньевича.

Как и для многих отечественных выдающихся зоологов и путешественников (Н. А. Северцова, М. Н. Богданова, Н. М. Пржевальского и др.), увлечение охотой со школьных лет в значительной степени определило выбор профессионального пути: зоолога-полевика.

С благодарностью вспоминал Владимир Евгеньевич своих первых учителей и наставников: Петра Александровича Мантейфеля, Сергея Алексеевича Северцова, Бориса Александровича Кузнецова и особенно Сергея Ивановича Огнева. После окончания кафедры зоологии позвоночных Биолого-почвенного факультета МГУ (1950 г.) В. Е. Соколов поступает в аспирантуру знакомого ему с детства Пушно-мехового института. В 1952 г. выходит первая научная публикация Владимира Евгеньевича – «Млекопитающие острова Шпанберга (Курильские острова)» в «Бюллетене Московского общества испытателей природы». В 1953 г. В. Е. Соколов успешно защищает диссертацию «Структура кожного покрова морских млекопитающих».

Избранной темой Владимир Евгеньевич продолжал интересоваться на протяжении всей жизни, расширяя круг объектов и методов исследования.

С 1953 по 1956 г. В. Е. Соколов занимается преподавательской и научной работой в Московском технологическом институте рыбной промышленности и хозяйства, а в 1956 г. возвращается в университет в качестве ассистента кафедры зоологии позвоночных.

Даже краткий послужной список Владимира Евгеньевича, ставшего признанным лидером отечественной териологии, весьма впечатляющ: доцент (1960), доктор биологических наук (1964), профессор (1966), директор Института эволюционной морфологии и экологии животных им. А. Н. Северцова (1967), член-корреспондент Академии наук СССР (1970), академик (1974), зав. кафедрой зоологии позвоночных (1982, вскоре преобразованной им в кафедру зоологии позвоночных и общей экологии), и, наконец, в 1985 г. Владимир Евгеньевич избирается академиком-секретарем Отделения общей биологии и становится членом Президиума Академии наук. В том же году В. Е. Соколова включают в состав действительных членов (академиков) Сельхозакадемии (ВАСХНИЛ).

Хотя в последние годы основным местом работы Владимира Евгеньевича являлся Президиум РАН (академик-секретарь ООБ), несомненно, его главным детищем был институт.

Владимир Евгеньевич возглавил институт в непростое время. После выделения в 1967 г. Института биологии развития костяк Института эволюционной морфологии и экологии животных составили лаборатории, ведущие исследования по сложившимся ранее традиционным темам: эволюционная, экологическая и экспериментальная морфология; эволюционная эмбриология и гистология; популяционная экология и биоценология; особенности поведения животных и проблемы доместикации. Не забывая о развитии и углублении традиционных направлений, Владимир Евгеньевич большое внимание уделял экологическим и этологическим исследованиям. Уже в 70-х годах в Институте создаются лаборатории биоакустики, экологии и управления поведением птиц, эволюции сенсорных систем позвоночных. В состав Института вливаются лаборатория биогеоценологии и Центр кольцевания и мечения птиц. В дополнение к одной из старейших биостанций России «Глубокое озеро» при Институте в этот период создаются новые: Утришская морская станция, экспериментальная база «Черноголовка», Костромская таежная станция и др.

В первой половине 80-х годов экологическое направление еще более усиливается. Возникают лаборатории общей экологии, структуры и динамики сообществ, биоиндикации, биоповреждений, экологических основ охраны экосистем и управления популяциями животных.

Необыкновенно быстро, главным образом по инициативе Владимира Евгеньевича, расширяется география исследований, и не только экспедиционных, но и стационарных. Вслед за переводом Российско-Монгольской биологической экспедиции в наш институт (1975 г.) при активном участии Владимира Евгеньевича возникает Тропическое отделение института (1988 г.), направляющее и обеспечивающее деятельность Тропического центра во Вьетнаме. Проводятся экспедиционные и стационарные работы в Перу, Боливии, Мексике, Индии, Эфиопии и других странах.

В связи с глобальным характером ряда отрицательных антропогенных воздействий на природу перед институтом ставятся задачи оценки подобных явлений. И В. Е. Соколов с середины 80-х годов организовывает для этих целей новые специальные подразделения института: лаборатории экологического мониторинга регионов АЭС, аналитической экотоксикологии, научных групп аэрокосмических методов исследования, экоинформационных систем, теоретических и прикладных проблем биометода.

Поступательное усиление экологических исследований в институте, расширение тем выполняемых работ сделали необходимым адекватно отразить эти перемены и в его названии (с 1994 г. – Институт проблем экологии и эволюции им. А. Н. Северцова РАН).

Если в начале директорства В. Е. Соколова (1972 г.) институтские научные кадры были объединены в 14 лабораторий, 7 групп, 2 биостанции, то, пережив перестройку, потерю некоторой части сотрудников, институт в 1996 г., за два года до смерти Владимира Евгеньевича, включал 24 лаборатории, 10 групп, Тропическое отделение и 7 биостанций. Если в 1972 г. в институте трудились 4 члена-корреспондента, 28 докторов и 77 кандидатов наук, то в 1998 г., несмотря на все социальные потрясения, коллектив исследователей насчитывал трех академиков, трех членов-корреспондентов, 78 докторов и 215 кандидатов наук. Наверное, только близкие Владимиру Евгеньевичу люди могли догадываться, сколько сил, воли, здоровья стоило ему поддержание института в дееспособном, постоянно развивающемся состоянии. Сколько дипломатического такта, а подчас и титанических усилий требовало обеспечение работы Отделения, кафедры и университета, множества специальных комиссий, комитетов, советов, редакций научной периодики. Владимир Евгеньевич был воспитателем и охранителем научных кадров, созидателем новых научных структур, открывателем новых путей в биологии и экологии.

Собственные научные исследования Владимира Евгеньевича Соколова, проводившиеся им в Академии наук и в университете, были чрезвычайно широкими по тематике.

Всестороннее изучение кожных покровов животных (особенно млекопитающих) стало той областью, где Владимир Евгеньевич не только завоевал общепризнанный международный авторитет, но и создал настоящую научную школу.

Следуя благородным традициям отечественных морфологов и сравнительных анатомов, В. Е. Соколов рассматривал развитие кожных покровов в эволюционном и экологическом аспектах. Весьма удачным следует признать сам выбор кожи как объекта исследования. Этот пограничный слой, оберегающий внутреннюю среду организма и сам организм от агрессивного воздействия внешнего мира, вместе с тем демонстрирует удивительную адаптивность, обеспечивающую теплокровным животным благополучное существование и при арктическом холоде, и при тропической жаре. Исследование кожи и ее дериватов (волос, желез и т. д.) привело к открытию специфических адаптаций, отражающих приспособление млекопитающих к водной, воздушной, наземной и подземной средам. Кожа как биологическая система оказалась на редкость мульти-функциональной. Достаточно упомянуть способность к росту, регенерации, морфогенезу, термо– и гидроизоляции и т. д. В. Е. Соколовым и учениками его школы были описаны и изучены также неспецифические и специфические кожные железы, их секреторная активность, состав и функции выделяемых продуктов.

Несомненны успехи в возглавляемом В. Е. Соколовым научном направлении по изучению обонятельных коммуникаций животных, которые имеют как чисто научное, так и прикладное значение. Были синтезированы видовые феромоны для нескольких групп животных (грызунов, копытных).

Число публикаций «школы Соколова», описывающих структуру и разнообразные функции кожных покровов, превышает сотню. Здесь не только тезисы, статьи, обзоры, руководства, но и несколько монографий. Книга Владимира Евгеньевича «Кожный покров млекопитающих» (1973) удостоена премии А. Н. Северцова (1975) и переведена на английский язык (1982). Сдана в печать большая рукопись, обобщающая последние результаты в этой области. Работу над текстом будущей книги Владимир Евгеньевич закончил незадолго до смерти.

Изучение В. Е. Соколовым поведения животных, его работы в области этологии были связаны в свою очередь с проблемами экологии и охраны животных, хемокоммуникацией и систематикой. Владимир Евгеньевич неоднократно отмечал, что многие формы поведения животных отчетливо видоспецифичны (особенно в сфере размножения, пищедобывания, коммуникации). Знание этих форм (их наблюдение, регистрация, моделирование) помогает понимать механизмы поддержания устойчивости как отдельной особи, так и всего вида или даже многовидового сообщества. Для целого ряда видов (грызунов, хищных, копытных и т. д.) были составлены специальные схемы поведенческого репертуара – этограммы. При этом среди объектов было много редких, скрытно живущих форм, прямое наблюдение за которыми в природе затруднено. Широко использовались разнообразные типы индивидуального мечения, радиопрослеживание, наблюдения в вольере, применялась фото-, кино– и видеотехника, привлекались художники-анималисты. Многие формы поведения (брачного, родительского, оборонительного, агрессивного) изучались в экспериментах.

Результаты этих исследований входили в раздел «Поведение» видовых монографий, оформлялись в виде практических рекомендаций при охране редких видов (например, лошади Пржевальского, кабарги и т. п.), борьбе с синантропными грызунами.

Эволюционные исследования В. Е. Соколова (кроме упомянутых работ по коже) были связаны с изучением конкретных результатов исторического развития животного мира: от формирования специализированных адаптаций до устойчивого существования биологического разнообразия. Для своей монографии «Редкие и исчезающие животные. Млекопитающие» (1986) он сделал интересный обзор причин вымирания млекопитающих. Сюда же примыкает целый цикл работ по ископаемым, вымирающим и редким видам. Владимир Евгеньевич не прошел мимо вопросов, связанных с искусственным отбором, одомашниванием животных. Здесь излюбленным объектом исследования были собаки, разнообразие и происхождение их пород, дикие предки. На эту тему подготовлена отдельная книга.

В области систематики, казалось бы, неплохо изученных млекопитающих Владимиру Евгеньевичу удалось сказать свое веское слово, получить ряд уникальных результатов. По материалам многочисленных экспедиционных исследований в различных районах мира благодаря применению традиционных и современных методов диагностики удалось описать ряд новых для науки видов млекопитающих преимущественно из отряда грызунов, уточнить систематическое положение отдельных видов и подвидов. По инициативе Владимира Евгеньевича стала выходить серия видовых монографий, в том числе по зубру, волку, черноморской афалине, морскому котику и т. д., где ряд разделов написан В. Е. Соколовым. Продолжен выпуск основанной профессором В. Г. Гептнером серии «Млекопитающие Советского Союза», которая теперь получила название «Млекопитающие России и сопредельных регионов». Начала выходить серия книг о млекопитающих Монголии, опубликованы сборники по фауне Вьетнама, Эфиопии, Боливии и Перу. Отличаясь широтой кругозора, стремлением насколько возможно полнее охватить изучаемый объект, Владимир Евгеньевич издает трехтомное руководство «Систематика млекопитающих» (1973–1979), где впервые на русском языке так полно описана мировая териофауна с краткой характеристикой всех известных родов и списком всех видов. В 1990 г. под авторством Владимира Евгеньевича выходит том «Млекопитающие» в иллюстрированной фотографиями серии энциклопедических справочников «Фауна мира». При этом В. Е. Соколов побуждал своих коллег к участию в подобных сериях. Так, кроме вышедшего пятиязычного словаря «Млекопитающие» (1984), подготовленного Владимиром Евгеньевичем, вышли аналогичные словари по рыбам, птицам и другим группам животных, написанные его соратниками.

Работы по систематике и фаунистике побудили Владимира Евгеньевича заняться историей первоописаний, а затем и историей зоологии. Следуя примеру С. И. Огнева, В. И. Вернадского и других, В. Е. Соколов видел в истории естествознания, ее осмыслении и обобщении залог преемственности и поступательного развития науки, подчеркивая важные социальные, нравственные и воспитательные моменты такой работы. Им заложена серия монографий «История отечественной териологии».

В 1993 г. вышел первый том, а незадолго до кончины Владимир Евгеньевич закончил правку рукописи второго тома. Высоко ценя опыт предшественников, Владимир Евгеньевич принимал участие в организации и проведении заседаний и конференций, посвященных памяти И. И. Шмальгаузена, В. Н. Сукачева, С. И. Огнева, А. Н. Формозова и других ученых.

Особенно велик вклад В. Е. Соколова в разработку проблем экологии и охраны природы. Владимир Евгеньевич со своими учениками и соратниками изучал экологию отдельных видов, сообществ животных, целых экосистем. От изучения биологической продуктивности и структуры популяционных, видовых и надвидовых группировок он переходит к разработке концепции биоразнообразия и созданию программы сохранения биоразнообразия. На основании тщательных экологических исследований были выработаны рекомендации по охране отдельных видов редких, находящихся под угрозой исчезновения видов, подготовлен «Закон об охране животного мира», создана и воплощена в жизнь на международном уровне концепции биосферных заповедников, налажена система экологического мониторинга.

Не остались без внимания академика Соколова и новые факторы антропогенного происхождения, угрожающие благополучию природы и человечества – радиоактивные загрязнения на Южном Урале и с момента аварии 1986 г. – на радиоактивном следе Чернобыльской АЭС.

Трудно даже перечислить комиссии, совещания, международные и отечественные форумы по вопросам охраны природы, где Владимир Евгеньевич выступал как авторитетный эксперт, организатор и горячий поборник сохранения заповедной природы и редких видов животных, рационального природопользования. Уникальная иллюстрированная серия «Заповедники СССР», в издании которой В. Е. Соколов принимал участие как автор и как редактор, несколько монографий и сборников, множество статей, выступлений, интервью – таков массив опубликованных Владимиром Евгеньевичем материалов по вопросам охраны природы. Особо следует отметить активное участие В. Е. Соколова в изданиях «Красной книги редких и охраняемых животных нашей страны» (в том числе в последней редакции).

Важной работой Института считал Владимир Евгеньевич участие в экологическом образовании, просвещении, личным примером доказывая эффективность такой деятельности, будь это выступление на телевидении, лекция в обществе «Знание» или работа в Экоцентре МГУ.

Несколько слов надо сказать о стиле и методе работы Владимира Евгеньевича. Будучи прирожденным натуралистом и естествоиспытателем, он много внимания уделял техническому оснащению как отдельного исследователя, так и института в целом. Владимир Евгеньевич мог и сам сконструировать какой-либо прибор или инструмент для полевых работ и обеспечить приобретение новейшего оборудования как для электронной микроскопии, так и для аэрокосмического мониторинга. Любимую экспедиционную форму исследования В. Е. Соколов стремился сочетать с долговременной работой на стационаре. Изучение животных в дикой природе чередовалось с лабораторными, экспериментальными исследованиями. Разрабатывались дистанционные, телеметрические методы наблюдений, для редких видов обеспечивались вольерные условия содержания, где звери могли даже благополучно размножаться. Сбор фиксированного материала одновременно пополнял музейные коллекции, которым Владимир Евгеньевич уделял большое внимание, особенно в работах по систематике. Одержимость В. Е. Соколова научной работой побуждала его, не ограничиваясь ближайшими сотрудниками и учениками, привлекать к работе даже членов своей семьи. Его супруга, Светлана Михайловна, не только разделяла с ним тяготы многих экспедиций, но и как профессионал-ботаник стала соавтором нескольких публикаций по растительноядным млекопитающим.

Понимая важность доведения исследования до состояния готовой публикации или диссертации, Владимир Евгеньевич ориентировал на это и многих своих сотрудников. И теперь десятки «остепенившихся» уже с благодарностью вспоминают его настойчивость и не всегда лицеприятные шутки того времени. Особой заботой Владимира Евгеньевича были окружены ветераны зоологической науки. Вместе с тем много внимания он уделял и подрастающему поколению исследователей: аспирантам, стажерам, студентам, юннатам.

Участие в подготовке новых кадров, преподавательская деятельность были со времен основания нашей Академии хорошей традицией. Отношение В. Е. Соколова к своей Alma mater, его 40-летняя работа в университете (в том числе заведование кафедрой в течение 16 лет) заслуживают отдельного большого рассказа. Он не только много лет читал териологические спецкурсы, вел практические занятия, организовывал зональные практики, писал руководства, не потерявшие значения до настоящего времени, руководил кафедрой, лабораторией, организовывал новый факультет (почвоведения) и Экоцентр, участвовал в работе Ученых советов, в том числе в ВАКе и т. д. Владимир Евгеньевич, несмотря на значительные сложности, находил возможности трудоустраивать своих выпускников, многие из которых работают в Институте проблем экологии и эволюции РАН.

В 1989 г. по инициативе академика Соколова был создан Учебно-научный центр по переподготовке и повышению квалификации кадров в области экологии, рационального природопользования и охраны природы – Экоцентр МГУ. Владимир Евгеньевич был Генеральным директором Экоцентра, выполнял функции проректора в межфакультетских проектах. Экоцентр в сотрудничестве с отечественными и зарубежными экологическими и природоохранными организациями участвовал в разработке концепции и программ экологического образования и воспитания, в распространении экологических знаний. Множество слушателей и стажеров, пройдя курс обучения в Экоцентре, получили диплом эколога-эксперта.

Владимир Евгеньевич всегда тянулся к учащейся молодежи. Уже будучи маститым профессором, академиком, он находил время послушать и первые самостоятельные работы студентов на летней практике в Звенигороде, и написать теплое предисловие к книге для юных натуралистов, и поучаствовать в обсуждении курсовых и дипломных работ на заседаниях кафедры. Для студентов такие встречи становились значительным, запоминающимся событием. Многих Владимир Евгеньевич пристраивал в экспедиции, отправлял на стажировку (в том числе и зарубежную).

Как мы уже говорили раньше, основным местом работы В. Е. Соколова в последние годы стал Президиум РАН. Его деятельность в Отделении общей биологии началась задолго до его выбора академиком-секретарем в 1985 г… Собственно эта многогранная деятельность в академических структурах во многом способствовала признанию В. Е. Соколова лидером Отделения в середине 80-х. Тогда Отделение объединяло 7 академиков и 25 членов-корреспондентов. Сейчас в Отделении работают 21 академик и 32 члена-корреспондента. Несмотря на значительные научные потери, вызванные социальными потрясениями последнего десятилетия, Отделение насчитывает 12 институтов (некоторые из которых созданы при участии Владимира Евгеньевича), работу еще 30 институтов Отделение курирует. Отделение является учредителем 17 журналов РАН. Среди 12 Научных советов Владимир Евгеньевич возглавлял Совет по проблемам изучения, охраны и рационального использования животного мира, а также Совет по изучению и охране культурного и природного наследия при Президиуме РАН (совместно с академиком Е. П. Челышевым).

Нельзя обойти вниманием работу академика В. Е. Соколова в Жилищной комиссии Академии. Благодаря его заботе и вниманию многие сотрудники смогли улучшить свои жилищные условия. Много лет он возглавлял также академическую комиссию, курирующую Дом-пансионат ветеранов науки.

Со времени основания Владимир Евгеньевич был бессменным Президентом Териологического общества. Хорошо понимая важность интеграции научных усилий, В. Е. Соколов способствовал не только поддержанию традиционных научных обществ, но и организации новых объединений ученых-естествоиспытателей. Много лет возглавляя Российский комитет по программе ЮНЕСКО «Человек и биосфера», Национальный комитет биологов России, Владимир Евгеньевич добивался укрепления престижа и авторитета отечественной науки на международной арене.

Занимая ряд постов в международных организациях (подробнее см. Приложение в конце книги), Владимир Евгеньевич оставался истинным патриотом, горячим пропагандистом мирного сотрудничества государств, глубоко веря в силу науки и просвещения. Выдающиеся заслуги Владимира Евгеньевича получили признание и в нашей стране, и за рубежом. Он дважды удостаивался Государственной премии, награждался отечественными и зарубежными орденами и медалями, становился лауреатом именных научных премий и медалей, учрежденных в честь выдающихся ученых и общественных деятелей (Северцова, Павловского, Мечникова, Пуркинье, Карпинского, Демидова). В. Е. Соколов был избран иностранным членом ряда зарубежных академий и научных обществ.

Разнообразие научной, административной и общественной деятельности Владимира Евгеньевича, казалось бы, должно было заполнить все его время, не оставляя ни желаний, ни сил ни на что другое. Но в частной жизни интересы Владимира Евгеньевича охватывали множество сфер: от классической литературы до коллекционирования холодного охотничьего оружия, от обожаемых им собак и охоты до огородничества.

В юности В. Е. Соколов увлекался спортом, особенно волейболом. Любил фотографировать, а позднее снимать видеофильмы.

С большой тщательностью собирал В. Е. Соколов свою териологическую библиотеку, особый раздел составляли книги о путешественниках-натуралистах и путешествиях. Знание классической литературы мирно уживалось с интересом к детективному жанру. К книгам и текстам вообще относился бережно и внимательно. Был прекрасным редактором.

Как мы уже упоминали, Владимир Евгеньевич был неравнодушен к технике, механизмам, будь то автомобиль или компьютер, электропила или микроскоп. В редкие минуты отдыха на даче он мог с увлечением возиться с овощными культурами в теплице или обустраивать цветник из некоторых особо любимых им садовых растений.

В одежде и еде был неприхотлив. Любил застолье без излишеств, предпочитая качество напитков их количеству. Ценил дружескую компанию, любил слушать музыку, пение и сам охотно пел. В его репертуаре были народные песни, городской и экспедиционный фольклор. Из жанров изобразительного искусства Владимир Евгеньевич очень любил живопись и графику, особенно анималистической тематики. Он был знаком со многими анималистами, пытался заниматься резьбой, хотел освоить поливную керамику.

Семейная жизнь Владимира Евгеньевича прошла под счастливым знаком почти полувекового союза со Светланой Михайловной. Их дочь, Наташа, дополнила профессии отца и матери, присоединив к объектам из царства животных и растений царство микроорганизмов, став микробиологом. Очень любил Владимир Евгеньевич своего внука Женю, которого даже брал с собой в некоторые экспедиции.

Человек большого обаяния и высокой культуры, Владимир Евгеньевич обладал выдающейся волей и подлинным мужеством, стоически перенося тяжелую болезнь, приведшую к безвременной кончине выдающегося ученого. Он до последних дней не верил в печальный исход, не хотел подчиняться роковому недугу.

Но продолжают выходить его книги, продолжают разрабатывать избранные им направления зоологии и экологии его ученики и соратники, продолжают свои исследования научные коллективы, которыми в течение долгих лет руководил академик Соколов.

При участии Академии наук создан Благотворительный фонд поддержки науки имени академика В. Е. Соколова, проведены первые «соколовские» чтения. Фонд учредил специальные премии имени академика В. Е. Соколова, которые впервые были вручены в 1999 г. выдающимся ученым Академии, а также молодым биологам, экологам, специалистам других академических дисциплин. Память Владимира Евгеньевича почтили его коллеги и ученики на VI съезде основанного им Териологического общества. Международную конференцию по биоразнообразию фауны, флоры и экосистем Евразии (Москва, апрель 1999) организаторы и участники специально посвятили светлой памяти академика В. Е. Соколова.

В кратком очерке жизни и научной деятельности Владимира Евгеньевича Соколова можно лишь в общей форме обрисовать черты этой многогранной личности, выдающегося биолога, эколога, подлинного созидателя отечественной науки. Воспоминания коллег, друзей и учеников Владимира Евгеньевича, вошедшие в эту книгу, дополнят его биографию, осветят многие детали его научного творчества, организационной работы. Будем надеяться, что со временем увидит свет академическое биографическое исследование, посвященное В. Е. Соколову, включающее обширную библиографию его научных трудов.

Настоящий сборник воспоминаний, как нам кажется, даст возможность новым поколениям отечественных биологов познакомиться с выдающимся ученым, оставившим яркий след в науке XX в., великим созидателем новых научных форм и методов работы, неутомимым исследователем живой природы, настоящим университетским профессором, академиком Российской академии наук В. Е. Соколовым.

Писать о человеке, с которым счастливо прожил около полувека и которого уже нет, тяжело и трудно.

Попытки написать воспоминание о человеке после смерти имеют свои недостатки, так как в памяти всегда возникают фрагменты образа человека, не всегда связанные со всей многогранностью личности. В связи с этим хочется вспомнить стихи С. Есенина:

Мне хочется рассказать о Владимире Евгеньевиче, о его чертах характера, о которых лучше всего знают члены его семьи.

Мы познакомились с Владимиром Евгеньевичем в Московском государственном университете им. Ломоносова, на спортивной площадке. Он тренировал женскую волейбольную команду Биофака (я училась на первом курсе, а Владимир Евгеньевич – на третьем). Он был превосходным спортсменом и обладал удивительными педагогическими способностями – умел организовать коллектив, сплотить его и воодушевить – обучал нас правильно пасовать, подавать мяч и т. д. Тренировки проходили в мягкой, интеллигентной форме. В этот период волейбольная команда Биофака занимала первые места.

Летом, в период ботанической практики, которая проходила в Подмосковье, он часто сопровождал нашу группу. Через два года мы поженились.

Во время учебы в университете он каждый год летом ездил в экспедиции на Дальний Восток и Южное Приморье – с сотрудниками Медицинской академии наук под руководством Е. Н. Павловского, потом на Черное море, Курильские острова по изучению биологии и промысла дельфинов, на Западный Тянь-Шань – изучал фауну и охотничий промысел.

Владимир Евгеньевич очень любил природу, хорошо знал биологию. У него была прекрасная школа, – еще мальчиком он ходил на экскурсии в лес и на охоту с профессорами Петром Александровичем Мантейфелем и Борисом Александровичем Кузнецовым, которые обучали его отыскивать следы животных, узнавать их повадки, различать птичьи голоса и т. д.

В становлении Владимира Евгеньевича как ученого, безусловно, сыграла роль его семья. Отец – Евгений Алексеевич, профессор Пушно-мехового института, мягкий, интеллигентный, чрезвычайно эрудированный биолог, прекрасно знающий историю России и искусство. Он привил Владимиру Евгеньевичу трудолюбие. С большой теплотой и любовью относился Владимир Евгеньевич к своей матери – Марии Ивановне, которая сумела развить в нем целеустремленность.

Владимир Евгеньевич очень любил университет, нашу Alma mater. Он начал работу в МГУ с должности ассистента и прошел путь до профессора, заведующего кафедрой.

Понимая, что развитие отечественной науки невозможно без воспитания научной смены, Владимир Евгеньевич уделял этому большое внимание. В течение многих лет вел практикум по зоологии, был достаточно строгим преподавателем – требовал знания материала, тщательного выполнения рисунков по заданной теме. К лекциям относился очень ответственно, – на лекциях демонстрировал фотографии, хорошо иллюстрированные отечественные и иностранные книги по специальности. Искренне радовался, если лекции проходили удачно. Умел заинтересовать студентов, поэтому все годы был большой конкурс, чтобы поступить на кафедру зоологии позвоночных животных.

Многие из его учеников стали кандидатами, докторами наук и превратились в ведущих ученых в области биологии и экологии.

Владимир Евгеньевич очень любил Институт эволюционной морфологии и экологии животных, который создал в его современном виде и в котором проработал более тридцати лет. Нам фактически звонили сотрудники до глубокой ночи, он никогда никому не отказывал ни в совете, ни в помощи. Очень многим людям пожилого возраста помогал устроиться на работу.

Владимир Евгеньевич собирал материал в многочисленных экспедициях. К ним он тщательно готовился, – был составлен список необходимых вещей для работы и путешествий, – вплоть до мелочей. В экспедиции всегда брались тяжелые рюкзаки и вьючные мешки. Очень любил оружие, особенно охотничье, хорошо в нем разбирался и аккуратно за ним ухаживал. Экспедиции проводились по всей нашей стране (Дальний Восток, Средняя Азия, Кавказ, Сибирь, остров Врангеля и т. д.).

Владимир Евгеньевич был организатором и постоянным участником Монгольской экспедиции (объездил всю Монголию). Экспедиционные маршруты пересекали Эфиопию, Вьетнам, Перу, Боливию, Мексику и т. д.

Целеустремленность и самоотдача в работе сочетались у Владимира Евгеньевича с отзывчивостью и мягкостью характера.

У него было развито чувство ответственности, научной интуиции, способность впитывать все новое. Владимира Евгеньевича отличала необычайная широта научных интересов. Он вникал во множество самых разнообразных проблем – его интересовали водные млекопитающие, особенности строения кожи и желез животных, вопросы хемокоммуникации, экологии и охраны окружающей среды, рационального использования природных ресурсов, сохранения и расширения сети биосферных заповедников, поведение животных, влияние радиации на растительный и животный мир после Челябинской и Чернобыльской катастроф, охрана животных мира и т. п. Во всех этих проблемах он принимал непосредственное активное участие.

Владимир Евгеньевич очень любил детей и находил с ними общий язык, был прекрасным отцом и дедушкой. Он учил их играть в волейбол, кататься на лыжах, заниматься гимнастикой. Часами занимался с внуком – рассматривали марки, монеты, книги о животных. Научил внука стрелять. Когда Женечка подрос, стал брать его в экспедиции и требовал от него работы и подчинения режиму, принятому в экспедиции.

Владимир Евгеньевич любил домашних животных. В течение последних тридцати лет у нас жили западносибирские лайки. Первая лайка Майн прожил в нашей семье 19 лет. С ним Владимир Евгеньевич неоднократно ходил на охоту. Я помню эпизод, когда мы осенью поехали на Глубокое озеро, и наш пес потерялся. Его искали пять часов, а затем мы вынуждены были уехать. Вся семья не находила себе покоя – потеряли члена семьи, Владимир Евгеньевич каждый день ездил искать пса. И наконец нам позвонили из Москвы, чтобы мы немедленно забрали найденную собаку, так как она всех кусает. Оказывается, Майн нашел в лесу лосей, погнал их и ушел за 10 км. Через неделю он пришел к дачному поселку, худой и голодный. Его пригрели, накормили, решили оставить себе и привезли в Москву. Но пес проявил характер, никого не признавал; позвонили в общество охотников, что найдена лайка. Так мы вернули свою собаку. Уже будучи больным, Владимир Евгеньевич поехал за много километров от Москвы в деревню, чтобы взять щенка – лайку.

Владимир Евгеньевич был увлекающимся, эмоциональным человеком. Очень любил петь русские, цыганские и студенческие песни. Любил остроумных людей. С удовольствием слушал, работая, хорошую музыку, романсы. Любил смотреть по телевизору спортивные передачи: соревнования по лыжам, волейболу, бокс, хоккей. Любил застолье (особенно дома); в течение многих лет мы собирались университетской компанией, пели, танцевали, делились впечатлениями об экспедициях.

У него была удивительная особенность характера – осваивать все новое. В молодости увлекался фотографией, прекрасно фотографировал (природу, животных), проявлял и даже вирировал (создавал разные оттенки фото). С появлением киноаппаратов – научился снимать кино; а затем овладел видеотехникой. В экспедиции, в поездки – всюду брал с собой видеоаппаратуру.

У Владимира Евгеньевича были золотые руки – он все умел. С удовольствием делал какую-нибудь бытовую работу как отдых от умственного труда, мастерил рамки для картин, работал в саду. За свою жизнь мы с Владимиром Евгеньевичем посадили много деревьев. Любил он и мастерить всякие поделки из древесины – вырезать стамесками, выжигать и т. д.

Владимир Евгеньевич много читал. Литература была разнообразной: научная, классическая (очень любил А. П. Чехова, А. С. Пушкина и т. д.); для отдыха – детективы английские, отечественные, военно-приключенческие, фантастика. Увлекался книгами выдающихся русских путешественников: П. П. Семенова-Тян-Шанского, Н. М. Пржевальского, Г. Е. Грум-Гржимайло, В. А. Обручева и т. д.

Владимир Евгеньевич любил свою страну и этой любовью руководствовался в интернациональной деятельности. В течение многих лет он был вице-президентом международной программы «Человек и биосфера», членом комиссии ООН по вопросам окружающей среды и развития, вице-президентом Международного союза биологов.

У Владимира Евгеньевича было множество друзей за рубежом. Его отличала способность располагать к себе людей, легко находить общий язык с людьми разных специальностей. За рубежом много выступал с лекциями – по биологии, охране окружающей среды, результатам исследований по влиянию радиации и т. д. После смерти пришло много писем-соболезнований в адрес РАН.

Последний год жизни был трудным: борьба с болезнью и стремление сделать как можно больше. Дома и в больнице Владимир Евгеньевич много работал, заканчивал книги «Кожный покров млекопитающих», «Тушканчики Монголии» и т. д. Болезнь не сломила его, до последних дней он не склонил головы перед ней. Его мужество достойно восхищения. И только очень волновался, если я заболевала или опаздывала к нему в больницу…

Все годы, прожитые вместе, я постоянно ощущала дружеское плечо, на которое можно опереться. Мы прожили долгую, полную ярких впечатлений жизнь. Я благодарю судьбу за то, что долгие годы прожила с ярким, талантливым человеком. Я счастлива, когда вижу черты его характера в дочери и внуке.

Мои воспоминания о детстве, о моей семье, той радостной и беззаботной жизни, защищённой папой и мамой, до сих пор всегда вызывают ощущения невероятного уюта и покоя. Это чувство каждый раз греет меня, и я понимаю, насколько счастливым и благополучным было моё существование. Мой папа – умный, сильный, большой – всегда был на страже семьи. Много хотелось бы рассказать о том, каким был папа, но это просто невозможно из-за многогранности и масштабности его натуры. Но для меня, в первую очередь, это был мой папа, заботливый, любящий, беспокоящийся обо мне.

Сколько себя помню, папа всегда очень много работал. Вечно окружён рукописями, бумагами, книгами. Даже в те редкие свободные выходные, когда летом мы ездили на Николину гору, купаться в Москве-реке, у папы всегда с собой был огромный потертый кожаный портфель, плотно набитый нужными для работы на пляже бумагами. Папа, конечно, обладал невероятной работоспособностью, при этом он очень любил то, чем он занимался, свою работу, дело своей жизни, любил экспедиции, любил просто трудиться. Не проходило ни одного дня, чтобы он, придя поздно вечером с работы, поужинав, не шёл и не писал, писал, писал, не важно как – сидя за столом или просто на коленях, подложив папку. Потом, перед сном, ещё обязательно читал книги. Ложился спать всегда очень поздно. А рано утром начинался следующий, очередной рабочий день с невероятным количеством разных обязанностей и дел.

Мне, вероятно, было лет 5, папа готовился к защите докторской диссертации. Моя кроватка стояла в комнате, где трудился папа, и поэтому я вечерами имела возможность наблюдать, как он работал над диссертацией, думал, ходил, писал. Везде: на большущем овальном столе, на диване, на стульях и даже на полу – лежали бумаги, они буквально летали и кружились в воздухе, так мне виделось это. Работал папа до поздней, поздней ночи, зачастую до утра. При этом у него всегда хватало времени на семью, на свою дочь. Вспоминается, когда была совсем крохой, если не могла заснуть вечерами (а это, как мне помнится, случалось довольно часто), папа носил меня на руках. Если болела, особенно если температурила, папа читал мне книги. Как-то болела корью, уже в достаточно взрослом возрасте, с большущей температурой, пребывая в каком-то полубреду, полусне, а тем не менее, помню, папа читал мне Гомера, «Илиаду» и «Одиссею». Книги вообще занимали значительную часть в жизни папы. Был он разносторонне образованным и эрудированным человеком, очень много читал, хорошо знал историю, разбирался в искусстве, интересно и увлекательно умел рассказывать. Как же я любила слушать его. Мне думается, что глубина и тонкость его натуры, строгость к себе, непритязательность, скромность, глубокое уважение и любовь к своим родителям, уважение и почитание своих учителей и преподавателей, воспитанность, все эти и многие другие личностные качества были привиты в той интеллигентной среде, семьёй, в которой вырос мой папа.

В нашем доме было заведено по воскресеньям приезжать на обед к бабушке и дедушке, папиным родителям. Как же я любила эти путешествия с мамой и папой, когда можно было висеть между ними на руках, в крохотную двухкомнатную квартирку, расположенную в большой коммунальной квартире в Лялином переулке. Мне так всё это чётко рисуется в памяти, как будто и не прошло стольких лет. Как прыгала там с папиных коленок на старый диван с круглыми подлокотниками, как слушали большое радио с зелёным огоньком. Потом был обед, после которого меня укладывали для послеобеденного сна, а вечером мы ехали домой, и это почему-то всегда было грустно. Жили мы тогда – мама, папа, дедушка (мамин папа) и я – на улице Горького, напротив Моссовета, сразу над книжным магазином, но за книгами мы с папой ходили в букинистические, на Кузнецкий мост и в проезд Художественного театра. Я всегда ждала этих походов, да и папа любил ходить туда и смотреть книги. А ещё мы с папой часто бывали на Неглинке, там располагался большой охотничий магазин, около Пассажа, где подолгу рассматривали ножи и ружья. Кроме того, папа собирал марки, но не все подряд, а тематические, связанные с биологией. Папа с молодости увлекался фотографией, и как же было интересно наблюдать, находясь в кромешной тьме, лишь при тусклом красном свете, как на белой бумаге в ванночке с проявителем вдруг начинали вырисовываться очертания, и потом появлялось изображение. Много что интересовало моего папу, и это всегда были не поверхностные знания, если он чем начинал заниматься, то, поверьте, в этом он добивался совершенства. Его ум, любознательность, трудолюбие легко позволяли ему достичь заданной цели. В молодости сам начал изучать английский, и потом мог легко изъясняться без помощи переводчиков. Потом, спустя много, много лет, будучи уже далеко не молодым человеком, абсолютно занятым наукой и разными многочисленными административными должностями, решил учить испанский язык. И тоже успешно.

Надо отметить, что папа никогда не повышал на меня голоса, не ругал. Просто достаточно было его взгляда и/или беседы, и все вставало на свои места. Вспоминается мне случай: будучи ещё маленькой, я ходила гулять с тетей Пашей (сестрой маминого папы) в сквер на Советской площади, около Института марксизма-ленинизма, за памятником Юрию Долгорукому. Так вот, я не хотела после прогулки идти домой и взяла себе за манеру садиться в серой беличьей шубке в лужу (вероятно, дело шло к весне). Это повторялось из раза в раз, пока информация о моем поведении не дошла до папы. Никакого наказания не было, но я больше так не делала. Тем не менее, я помню, что папа говорил мне: что неприлично рассматривать человека, если у него какой-то физический изъян; что в метро надо придерживать двери для людей, идущих за тобой; что мужчины, входя в помещение, обязаны снимать головной убор; что, входя в здание, сначала нужно дать возможность людям выйти; что всегда надо помнить и почитать своих учителей; и ещё много чего, о чем, боюсь, многие теперь и не знают, и не задумываются. Если разбилась, ударилась, если больно, не плакать, не жаловаться, перетерпеть. Таков был мой мир, мир моей семьи.

Очень хорошо помню наши походы в зоопарк. Это были не просто походы, они всегда сопровождались увлекательнейшими рассказами о животных. Ещё помню, как ранней, ранней весной на даче в Перхушково, папа поднимал меня рано, рано утром, с рассветом, и мы шли в лес, слушать птичек. Было интересно и ужасно холодно, но, как вы понимаете, как папа умел рассказать о своём деле, кто поёт и как! Летом и осенью он любил ходить за грибами, научил и меня этой тихой, но такой азартной и увлекательной охоте. А эти незабываемые поездки на газике по бездорожью на Глубокое озеро! Мне вообще очень нравилось ездить на машине по кочкам, грязи, лужам, чем больше приключений, тем интереснее! Когда я стала старше, учил меня водить машину, стрелять из ружья.

Папа очень любил и понимал природу, любил животных, недаром он столько сделал для сбережения этого нашего богатства, которое зачастую так безрассудно уничтожается. Дома у нас всегда жили разные животные: хомячки, тушканчики, соня. Но моя мечта была связана с собакой, мама с дедушкой были против, папа отмалчивался. И вот однажды мы с дедушкой и мамой вернулись с дачи, папа был в очередной командировке, и лифтерша сообщила, что к нам приехал мужчина с какой-то большой коробкой, и он зайдёт попозже. И вот, когда вечером он пришёл и открыл коробку, оттуда вылез огненно-рыжий маленький комочек и сразу залаял. С тех пор порода западно-сибирских лаек навсегда поселилась в нашей семье.

Это мой папа привил мне любовь к путешествиям. Осенью, когда природа необыкновенно хороша своими красками и какими-то неповторимыми осенними запахами, папа часто возил меня по разным историческим местам и старинным усадьбам. И это я очень хорошо помню. А каждое лето он обязательно ездил в научно-исследовательские экспедиции. И, конечно, по возможности, папа брал меня, а потом, многим позже, моего сына, с собой в поездки. Воронежский заповедник, Приокско-террасный заповедник, Челябинская область, Костромская, Карелия, Карадаг, Утриш – это лишь немногие места, куда мне повезло съездить. Папа очень любил экспедиции. Там он имел возможность познавать новые места, получать новые знания в сочетании с любимым исследовательским делом, наукой. Он мне всегда говорил, что наука – это творчество, где человек предоставлен сам себе, где он свободен, он сам задаёт себе задачу и сам её решает. Все зависит только от самого человека. За всю свою жизнь он ни разу не был в отпуске. Не любил дома отдыха, там ему было скучно. Любил романтику экспедиционных поездок, несмотря на то, что эти поездки были и сложными, и требующими постоянного труда, и даже иногда опасными. Вьетнам, Монголия, Эфиопия, Перу, Мексика, Кения, и т. д., и т. п., почти весь СССР: от и до, Челябинск, Чернобыль…. В поездках с ним всегда были люди, на которых он мог положиться, его соратники, друзья. Как тепло вспоминают о моем папе люди, с которыми он работал. Хотя прошло 20 лет после смерти папы, я до сих пор с трудом сдерживаю слезы, когда на традиционных ежегодных встречах в институте люди, с которыми он делал одно общее дело, с кем работал и дружил, вспоминают о нем.

Тогда, 1 февраля 1998 г., ему исполнилось 70 лет, а спустя два месяца, 19 апреля, на Пасху, его не стало. Сейчас ему бы было 90 лет. Его нет физически с нами, но он продолжает жить в памяти людей, в его учениках, в научных трудах. Недаром он был отмечен высокими Государственными наградами! Моя мама, мой сын, Евгений, и, конечно, я помним, любим, гордимся! Это был очень талантливый, умный человек, настоящий мужчина, отец и дед!

Я познакомился и подружился с Владимиром Евгеньевичем Соколовым в 1945 г. Эта дружба прошла через нашу жизнь, ничем не омрачаясь до самых его последних дней. Конечно, дружба в юношеские годы была гораздо сильнее и эмоциональнее, чем в последующие годы, но наши взаимные теплые чувства сохранились до самого конца.

Я, как и Владимир Евгеньевич, поступил на Биологический факультет МГУ осенью 45 года, т. е. в год окончания войны с немцами и, естественно, нас, юношей, тогда было очень мало. Но не только это сблизило нас с Володей, но и сильнейшее увлечение спортом – волейболом. После сдачи вступительных экзаменов в МГУ мы (абитуриенты) были настолько счастливы, что, не дожидаясь начала занятий в университете, постоянно околачивались на Биофаке, знакомились с его достопримечательностями и друг с другом. Во дворе старого здания Биофака была сооружена волейбольная площадка. И здесь я впервые увидел Володю Соколова, который по своим физическим данным и по уровню игры явно превосходил всех нас. Я к этому времени довольно сносно играл в волейбол, но мне было, конечно, очень далеко до Володи. Володя же был настоящим талантом -воспитанником школы волейболистов общества «Локомотив». В те времена в волейбольной среде это было довольно заметное общество, славящееся своей спортивной школой, в которой особо культивировалась техника приема и передачи мяча и защитный вариант игры. И хотя Володя был типичным игроком нападения – его рост был выше 190 см и прыгал он в высоту «ножницами» выше 180 см – он с удовольствием играл и в защите. Его успехи в волейболе к тому времени были так высоки, что его включили основным нападающим в сборную юношей Москвы.

Вскоре мы стали часто играть на пару, так как, оказалось, я обладал хорошим пасом и был удобен для Володи. В свою очередь он делился со мной полученными знаниями игры в защите частично в нападении. Последнее не очень подходило для меня, так как с моим ростом (около 170 см) даже в те времена играть в нападении было трудно. Но в результате совместных усилий мы так сыгрались с Володей, что нас заметили университетские спецы по спорту и пригласили в волейбольную секцию. Сначала мы играли за 3-ю сборную команду университета (всего за клуб выступало 4 мужских и 3 женских команды) и приняли участие в первенстве Москвы по волейболу среди студентов.

На Биофаке нашлись и другие приличные игроки (теперешний директор Института биохимии РАН, член-корреспондент РАН Борис Поглазов, директор Института теоретической и экспериментальной биофизики РАН, член-корреспондент РАН Леон Чайлахян, член-корреспондент РАМН Юрий Богоявленский), и биофаковская команда стала занимать первые места в соревнованиях по волейболу на первенство университета. Это была в основном заслуга Володи Соколова как очень сильного нападающего, капитана и тренера нашей команды. Уже в те времена проявился организаторский талант Соколова даже в таком сравнительно мелком деле, как игра в волейбол: он вел нас от победы к победе на внутриуниверситетских соревнованиях, хотя и на других факультетах, особенно физфаке и химфаке, были достаточно сильные команды.

На межвузовских соревнованиях по волейболу на первенство Москвы мы выступали сначала довольно неудачно, так как за студенческие команды играли все те же профессионалы, что и за спортивные общества. Это были, как правило, мастера спорта: чемпионы Москвы и страны по волейболу. Для них это был способ заработать немного денег и лишний раз потренироваться, играя против достаточно сильных противников. Ректор университета (в 1945 году им был Галкин) не любил и не уважал спорт и поэтому выделял мало средств для приглашения хороших игроков из спортивных обществ. Поэтому университет в это время занимал положение аутсайдера в межвузовских соревнованиях по волейболу, так как даже нам (3-й команде) приходилось сталкиваться с мастерами спорта. Но примерно в 46-47 годах высшим начальством было запрещено участвовать в студенческих соревнованиях членам спортивных обществ, если эти общества не имели прямого отношения к вузам, за которые они выступали. Это привело к тому, что университетские команды по волейболу оказались заметно сильнее команд других вузов, так как у нас играли и готовились к играм действительно студенты, а не спортивные профессионалы, как в других институтах. В результате мы начали занимать первые места в межвузовских волейбольных соревнованиях.

К этому времени мы с Володей попали уже в 1-ю сборную университета, и он был бессменным капитаном этой команды. Мы настолько сыгрались с ним, что разделить нас было довольно трудно. Кроме того, я к этому времени заметно преуспел в волейболе и стал достаточно хорошим защитником или, как сейчас говорят, разводящим. В нападении мне, конечно, играть удавалось редко, так как мой рост даже в те времена был маловат для нападающего. Теперь игроки ниже 190 см – большая редкость в волейболе, все больше ростом за 2 м. Зато Володя даже теперь преуспел бы в волейболе, тем более что он неплохо играл и в защите.

Увлекались мы волейболом сильно. Формально тренировки проходили 2 или 3 раза в неделю, но не было дня, чтобы мы не заглядывали в спортивный зал – особенно во время экзаменационных сессий или каникул. При новом ректоре у нас появился хороший тренер – Валя Филиппов – и наш спортивный профессионализм двинулся вперед семимильными шагами. Но главное, конечно, было фанатичное увлечение волейболом: при любой возможности мы стремились в спортивный зал и отрабатывали там удары и защитные приемы до позднего вечера. Как правило, тренировки заканчивались играми по 3–4 игрока на каждой площадке.

Но хватит о волейболе, хотя мы достигли известных успехов в этом виде спорта: я получил за победы в первенстве Москвы первый спортивный разряд, а Володя – даже мастера спорта, правда, не за наши игры, а за игры в основном составе общества «Локомотив», который занял 3-е или 4-е место на первенстве Союза по волейболу, что давало право на получение звания мастера спорта.

Следующий случай, заметно выделивший Володю Соколова среди студентов, произошел на первом курсе на лекциях по общей биологии, которые нам читал профессор Кабак. Володя пришел в университет с солидными знаниями зоологии и однажды на лекции уличил Кабака в неправильном наименовании какого-то животного. Кабак ничего не ответил на это замечание, но на следующей лекции публично извинился за свою ошибку. Это нам прибавило самоуважения и значительно подняло авторитет Кабака, не говоря уж о Володе.

На первых курсах Володя, помимо волейбола, увлекался наукой – в основном зоологией. Он с детства (его отец был заведующим кафедрой зоологии Пушно-мехового института) был знаком со многими зоологами и еще в школьные годы ездил в экспедиции вместе с Сергеем Ивановичем Огневым, заведующим кафедрой позвоночных Биофака МГУ, помогая ему в наблюдениях, охоте и фотографировании. Придя на Биофак, он попал в объятия Огнева, и мы были уверены, что ему обеспечена аспирантура на кафедре позвоночных после окончания университета. Володя также был в этом уверен и с увлечением занимался зоологией млекопитающих, распевая песни, сидя на антресолях Зоологического музея. Но случилось невероятное: на пятом курсе, когда определялась дальнейшая судьба каждого из нас, его распределили куда-то в Омскую или Томскую область учителем средней школы.

Володя не без труда устроился в аспирантуру Пушно-мехового института, которую успешно окончил с защитой кандидатской диссертации. После окончания аспирантуры перешел в Московский рыбный институт, где преподавал зоологию позвоночных и начал исследовательскую работу по изучению обмена веществ у животных. Активно занимался общественной деятельностью, был секретарем комсомольской организации института. Когда было решено перевести Мосрыбвтуз в г. Калининград, Володя перешел на должность ассистента в МГУ, а затем стал старшим преподавателем. В этот период его выбрали секретарем комсомольской организации Биофака, а в 1964 г. – секретарем партийной организации. На Биофаке он защитил докторскую диссертацию о строении кожи млекопитающих и издал очень полезное руководство по систематике млекопитающих. В этот период его неоднократно избирали в партком университета (был заместителем секретаря парткома в течение четырех лет). Позднее, как он мне как-то рассказывал, его поставили перед выбором быть секретарем партийной организации университета, ректором Новосибирского университета или директором Института эволюционной морфологии животных Академии наук СССР.

Он выбрал последнее, так как это было ближе к его научным устремлениям и открывало возможности экспедиционной работы.

О научных достижениях Володи мне судить трудно, так как я занимался проблемами, относящимися к другой области биологии – термодинамике биологических процессов. Но для нашего брата особенно ценно опубликованное им трехтомное руководство по систематике млекопитающих и пятиязычный словарь млекопитающих. Интересной, как мне кажется, является и монография Володи, написанная им совместно с Яшей Парнесом (кстати, также нашим сокурсником) об истории русской териологии.

Что касается девушек, то, может быть, я сильно преувеличиваю – скорее не он, а они увлекались им, так как это был высокий, красивый юноша, заметно выделяющийся среди нашей веселой, но довольно серой, плохо одетой студенческой компании. Во всяком случае на 3-м курсе Володя начал встречаться с очень красивой девушкой – Светкой Степановой – которая была младше нас на два курса. Познакомились они в спортзале, где Светлана тренировалась не то в волейбол, не то в баскетбол. Первые дни их знакомства мы ходили втроем, а потом они стали уединяться, и кончилось все это свадьбой, на которой я (единственный из друзей Володи) присутствовал в кругу семьи Володи. Это был, по-моему, очень удачный брак (думаю, благодаря Светке), и они прожили в мире и согласии долгие годы. Эта симпатичная женщина обладает доброжелательным и покладистым характером, что так важно для нашего брата научного работника, как, впрочем, и для многих других профессий, где требуется полная отдача сил и мозгов.

Мои первые встречи с Владимиром Евгеньевичем Соколовым носили эпизодический характер, причем широкая известность и раннее признание его в Академии как ученого и организатора науки определяли наличие некоторой дистанции в наших отношениях. Однако затем мы стали встречаться и взаимодействовать чаще. Более того, скоро подружились и с самим Владимиром Евгеньевичем, и с его семьей. Поэтому уход Владимира Евгеньевича из жизни наша семья восприняла как утрату близкого человека и большого друга.

Владимира Евгеньевича как ученого отличали энциклопедические знания в области живой природы, экологии, природоохранной деятельности. Общение с ним всегда было очень приятным и интересным. Он умело учитывал подготовленность собеседника или аудитории и всегда демонстрировал исключительную эрудицию, оставаясь прекрасным рассказчиком и собеседником.

Поражала его неуемная жажда познания природы, желание самому прикоснуться к ней и увидеть изнутри наиболее редкие и интересные ее явления. Многие его научные экспедиции (а они, без сомнения, составляли одну из важнейших и ярких сторон его жизни и как ученого, и как ценителя природы) были связаны с трудностями и лишениями, а в зонах ведения боевых и партизанских действий, например, в странах Африки и Южной Америки, также с опасностью для жизни. Однако никакие опасности не могли удержать его от экспедиций или даже сократить заранее намеченную программу. Думаю, что эти очень трудные поездки, тяжелые бытовые условия и огромные физические нагрузки подточили его крепкий организм.

Если же говорить о конкретных эпизодах наших встреч и совместных поездках, то вспоминаются поездка в 1979 г. в республики Средней Азии для ознакомления с деятельностью ряда республиканских академий наук, участие в выборах народных депутатов СССР от Академии наук в 1989 г., координационная встреча АН СССР с руководством НАН США в начале 1990 г. в Вашингтоне, прекрасная поездка в Норвегию в мае 1990 г. на крупный международный форум «Устойчивое развитие, наука и политика», проводимый по инициативе видных политиков Г.-Х. Брунтланд и В. Брандта, и многое другое.

Выступая на этих конференциях и встречах, В. Е. Соколов акцентировал внимание на необходимости сохранения биологического разнообразия, организации биологического мониторинга, особенно в азиатской части нашей страны, создания природоохранного законодательства и экологической экспертизы, важности изучения биологических последствий умирания Арала, аварии на Чернобыльской АЭС, широкомасштабного применения армией США во Вьетнаме токсичных химических препаратов и на многих других экологических и природоохранных проблемах и задачах.

Результатами практической и организационной деятельности академика В. Е. Соколова как ученого, директора Института, академика-секретаря Отделения, а ранее и заместителя председателя секции Президиума АН СССР были создание в Институте им. А. Н. Северцова центра по определению в биологических и природных объектах тетрахлордиоксинов и других суперэкотоксикантов, организация в г. Хошимине (Вьетнам) Тропического центра, поддержка многих заповедников и заказников, издание монографий, создание коллекций и атласов и многое, многое другое.

Особое место в наших отношениях занимала работа в Фонде FVS (Гамбург, ФРГ), организованном видным немецким общественным деятелем и коммерсантом д-ром Альфредом Тепфером. А. Тепфер прожил долгую и яркую жизнь, он умер в 1993 г. на 100-м году жизни, и ныне Фонд носит его имя. Фонд имеет широкую программу поддержки международного сотрудничества стран Западной и Восточной Европы в области культуры, литературы, истории, искусства, науки, охраны природы. В 1977 г. Фонд по соглашению с Академией наук нашей страны учредил международную премию им. А. П. Карпинского для ученых нашей страны. В. Е. Соколов был не только одним из лауреатов премии им. А. П. Карпинского, но и в течение длительного периода являлся наиболее авторитетным членом куратория (жюри) по присуждению этой премии. В значительной степени благодаря Владимиру Евгеньевичу в 1985 г. была учреждена так называемая премия им. А. П. Карпинского, присуждаемая за выдающиеся достижения в области природоохранной деятельности и экологии. Как ученый и член куратория В. Е. Соколов пользовался непререкаемым авторитетом и уважением д-ра А. Тепфера, других руководителей и сотрудников Фонда, членов куратория. Поездки в Гамбург на заседания куратория по присуждению премии им. А. П. Карпинского всегда сопровождались посещением многих нетронутых уголков природы, поездками в старое поместье А. Тепфера (Зигген), интересными беседами и встречами. Помню, как в свой последний приезд в Зигген в июле 1997 г. Владимиру Евгеньевичу удалось наблюдать редкое даже в экологически благополучной Германии гнездо диких орланов, и с каким интересом он рассказывал об этой удаче.

Владимир Евгеньевич был очень цельной и многогранной натурой. Он любил свою семью, не чаял души в своем внуке Жене и старался приучать его к тому, чем жил и интересовался сам. Он очень любил свою дачу в Мозжинке, людей и животных, которые его окружали. В университетские годы Володя прекрасно играл в волейбол, успешно участвуя в первенстве страны. С уходом из жизни этого красивого и сильного человека мы – его друзья и коллеги – потеряли очень много, но его светлый образ и добрая улыбка навсегда останутся с нами.

Несмотря на то, что Владимир Евгеньевич окончил МГУ по специальности зоология, в 1950 г., т. е. в тот год, когда почвоведы и биологи были объединены в Биолого-почвенный факультет, мое тесное знакомство и сотрудничество с ним начались в 1964 г. Именно в этом году мы защищали докторские диссертации на Ученом совете факультета под председательством Н. П. Наумова.

Разница состояла в том, что мне в этот год было уже 48 лет, а Владимир Евгеньевич был еще сравнительно молодым человеком, 36 лет. Несмотря на молодость, он к этому времени уже выполнил фундаментальные исследования структуры кожного покрова млекопитающих. Этому вопросу и была посвящена его докторская диссертация. В ней были выяснены особенности структуры кожного покрова животных, адаптации кожного покрова к среде обитания и его роль в передвижении животных в водной среде. Работа имела большое значение в эволюционной морфологии и в новой отрасли биологии – бионике. Вскоре после защиты диссертации в 1967 г. Владимир Евгеньевич был назначен директором Института эволюционной морфологии и экологии животных, руководству которым он отдал более 30 лет (1967–1998 гг.). С этого времени сфера его научных интересов быстро расширялась. Он увлекался исследованием запаховых сигналов (феромонов) и поведения животных, изучал влияние радиоактивного загрязнения на мир живой природы, активно участвовал в создании международной сети биосферных заповедников, разрабатывал научные и организационные принципы сохранения биоразнообразия.

Быстро растет авторитет В. Е. Соколова как исследователя-биолога широкого профиля, талантливого организатора науки, университетского профессора, руководителя кафедры зоологии позвоночных, с 1985 г. – академика-секретаря Отделения общей биологии Российской академии наук и члена ее Президиума. Обладая широким взглядом на развитие различных направлений в области биологических наук и охраны природы, В. Е. Соколов всегда поддерживал постановку новых проблем, организацию новых научных направлений и соответствующих им лабораторий, кафедр и целых институтов. Его советы в этом плане были всегда очень реалистичными и правильными. Мне пришлось убеждаться в этом много раз, когда приходилось беседовать с ним по делам университетским и академическим. Он был одним из тех профессоров Биолого-почвенного факультета МГУ, которые поддержали реорганизацию факультета в 1973 г., восстановление на его основе Биологического отделения самостоятельного Биологического факультета и организацию на базе почвенного отделения – первого в системе университетского образования самостоятельного Факультета почвоведения.

Хорошо понимая важность изучения животного и растительного мира и их неразрывной связи с почвенным покровом как средой их обитания, Владимир Евгеньевич активно поддержал в 1991 г. прием почвоведения в число наук, курируемых Отделением общей биологии РАН. Соответственно, в состав Отделения по решению Президиума РАН были включены Научный совет РАН по проблемам почвоведения, Научное общество почвоведов, старейший академический журнал «Почвоведение». Это расширило возможности Отделения общей биологии в разработке главного его научного направления «Проблемы общей биологии и экологии: рациональное использование биологических ресурсов».

Как директор Института эволюционной морфологии и экологии животных, преобразованного в Институт проблем экологии и эволюции Российской академии наук, Владимир Евгеньевич расширял экологическую тематику работ института, предложил организовать в институте лабораторию «Экологические функции почв». По решению Ученого совета эта лаборатория была создана в 1992 г. и в ее составе ныне тесно сотрудничают почвоведы, зоологи, микробиологи, биохимики.

Учитывая опасность деградации почвенного покрова как среды обитания разнообразных форм наземной жизни, Владимир Евгеньевич поддержал и оказал содействие в организации нового Института почвоведения Московского государственного университета и Российской академии наук в 1995–1996 гг. Главным направлением работы института стало изучение структурно-функциональной роли почв в биосфере и наземных экосистемах.

Все это свидетельствует о том, какая важная роль принадлежит Владимиру Евгеньевичу Соколову в научно-организационной помощи и содействии развитию современного почвоведения как одной из фундаментальных экологических дисциплин.

А ведь это только небольшая часть того огромного вклада, который Владимир Евгеньевич Соколов сумел внести в развитие очень многих биологических и смежных с ними научных дисциплин, в расширение международного научного сотрудничества биологов и экологов, в охрану природы, организацию заповедного дела.

Несмотря на безмерную занятость, Владимир Евгеньевич буквально до конца дней своих продолжал экспедиционные исследования в разных странах мира. Продолжительная работа в поле, тщательные наблюдения за жизнью животных в природе доставляли ему огромное удовлетворение. Он был страстным охотником. И эта страсть сочеталась у него с любовью к природе, присущей выдающимся натуралистам.

Мне вспоминается один эпизод из не очень давних встреч с Владимиром Евгеньевичем. Я пришел к нему в кабинет для разговора по одному трудному вопросу, на который он не мог дать положительный ответ. Видя мое огорчение, он вдруг сказал: «Пойдемте, я Вам покажу нечто необычное и очень красивое». Мы перешли в коридор, он открыл небольшую комнату напротив своего директорского кабинета, пропустил в нее меня, закрыл дверь и наблюдал за мной, ничего не говоря. Я оказался в тот момент перед головой исполинского дальневосточного лося. Она была увенчана роскошными разветвленными рогами с размахом более 150 см, длина морды от ушей до ноздрей не менее метра, а высота этого мощного зверя при жизни достигала 3 м.

«Каков?» – спросил Владимир Евгеньевич, и в его глазах я увидел восхищение этим богатырем и красавцем. Я понял, что Владимиру Евгеньевичу захотелось еще раз полюбоваться этим величественным и гордым животным, одновременно он нашел возможность несколько смягчить наш трудный разговор. Надо сказать, что во взаимоотношениях с учениками и сотрудниками Владимир Евгеньевич обычно держался очень просто, был всегда выдержан, доброжелателен и стремился, как только мог, помочь. Как профессор Московского университета и многолетний руководитель академического института Владимир Евгеньевич создал признанную научную школу учеников и последователей.

Мы подружились с Володей Соколовым в начале семидесятых: у нас было много общих интересов. В то время зарождались идеи о комплексном экологическом мониторинге природных сред, о создании экологической программы в нашей стране, и сочетание, объединение стремлений и знаний страстного и энергичного биолога и эколога Владимира Евгеньевича Соколова и активного геофизика – автора этой заметки – было, по-видимому, весьма кстати.

Владимир Евгеньевич – большой, целеустремленный ученый, спортсмен, бродяга-экспедиционщик и одновременно – тонкий дипломат-международник – таким он запомнился мне в те годы.

Именно Владимир Евгеньевич развивал идею о создании биосферных заповедников как важнейшего элемента глобального и национального фонового мониторинга, т. е. службы наблюдения и контроля состояния окружающей природный среды. Еще в 1975 г. мы вместе с Владимиром Евгеньевичем и академиком И. П. Герасимовым детально обсуждали эту проблему с американскими коллегами. Далее мы реализовали эту задачу; особенно весомый вклад в создании и упрочении биосферных заповедников, и в первую очередь биологической компоненты, в нашей стране и во всем мире принадлежит Владимиру Евгеньевичу; осуществлял он эту работу и через Международную программу «Человек и биосфера», председателем которой являлся многие годы.

Позже за организацию и развитие биосферных заповедников и исследования на их базе Владимир Евгеньевич был удостоен престижной международной премии им. Карпинского.

Владимир Евгеньевич упорно «пробивал» первую экологическую программу в нашей стране, он вовлек и меня в эту работу, и мы вместе убедили в необходимости такой программы не только научную общественность, но и ЦК КПСС (и это нужно было в то время). Именно эта программа предусматривала не только систему биологических, санитарно-гигиенических, но и геофизических исследований и измерений, принятие ряда мер по улучшению состояния природной среды в нашей стране. Эта программа была обсуждена и принята на совместном заседании Президиума Академии наук и ГКНТ (в здании Академии). Позже создавались различные программы (или фрагменты программ) этого же толка, но та программа была первой.

Очень колоритной была работа Владимира Евгеньевича Соколова в смешанной советско-американской комиссии по охране окружающей природной среды.

Мне довелось быть длительное время сопредседателем этой комиссии, а от Академии наук в работе этой комиссии участвовали академики В. Е. Соколов, И. П. Герасимов, Н. П. Дубинин и другие ученые.

В. Е. Соколов с большим интересом окунулся в эту работу – она сочетала в себе солидный интеллектуальный труд (участие с докладами в совместных симпозиумах, конференциях, в которых принимали участие ведущие ученые США), а с другой стороны – своего рода работу в экспедициях (совместные поездки по нашим странам – промышленным городам и нетронутым природным пространствам). Американские ученые (и не только американские) очень высоко ценили Владимира Евгеньевича.

Мы встречались на Байкале и на Гавайях, в Калифорнии, Таджикистане, Туркмении и Якутске, мы исколесили 25 штатов Америки. И везде Владимир Евгеньевич оставался и восторженным, и вдумчивым ученым, который всегда предпочитал экспедиционные работы работе в лабораториях (вспомните его экспедиции в пустынную Монголию, Перу, высокогорную Боливию и другие страны).

Владимир Евгеньевич внес исключительный вклад в науки об окружающей среде. Он возглавлял огромный академический институт и создал пусть небольшую, но очень любящую его семью. Он вместе с женой Светланой Михайловной не только растил дочь и внука, но и держал у себя прекрасных собак лаек, которых, конечно, считал членами своей семьи.

Являясь соседями по дому, мы частенько вместе гуляли с собаками и, конечно, я навсегда запомнил фигуру Владимира Евгеньевича с могучей лайкой, которая прожила у него 19 лет.

Многое можно (и хотелось бы) написать о Владимире Евгеньевиче, о его самобытности, увлечениях, о научных достижениях… Но эта книга – лишь сборник кратких воспоминаний.

И я хочу закончить свой рассказ описанием курьезного случая, который отвечает на вопрос – как же Владимир Евгеньевич сдавал экзамен по экологии?

В конце сентября 1975 г. мы вместе с большой делегацией возвращались из США домой. По согласованию с американской стороной трое из нас: Владимир Евгеньевич, я и мой помощник должны были задержаться и посетить уникальный заповедник в штате Флорида – заповедник Эверглейдс (мангровые заросли, аллигаторы и пеликаны, в береговых водах кораллы и акулы и т. д.).

Посол СССР в США Анатолий Федорович Добрынин очень заинтересовался нашей поездкой во Флориду (Да ведь я же там не был!) и в тот же день согласовал с помощником президента США по национальной безопасности возможность своего участия в поездке. Американцы, правда, пытались отговорить посла: – «ведь заказали всего три места на самолете, по дороге малоудобная ночевка в мотеле и т. д.»

Однако посол был непреклонен. Мой помощник полетел в Москву, а Анатолий Федорович занял его место в нашей маленькой команде.

По дороге уютно переночевали в мотеле, выпили на ночь оставшуюся еще небольшую толику водки.

И вот самолет приземлился в Майами – знаменитой столице штата Флорида. О штат Флорида! О Майами! Там люди совсем не те, что в других местах.

Нас встречал губернатор штата с сияющей свитой. Одеты они были совсем не так, как важные персоны, например, в Вашингтоне: там на персонах просто строгая темная одежда. Здесь же губернатор и вся толпа были разодеты в экзотические белые наряды.

Началась встреча. Представьте себе: по трапу самолета, грохоча обувью, спускаются посол Анатолий Добрынин (массивный и огромного роста), за ним мы с Владимиром Евгеньевичем (массивные и очень высокого роста). Произносились речи. Главное из речи губернатора: «Я приветствую храброго русского посла, который набрался смелости прилететь в наш штат в сопровождении всего двух телохранителей». Тут и начался экзамен.

Встречающие, конечно, теоретически знали, что с послом летят двое известных советских ученых, но во Флориде все организовано по-своему. Несколько шустрых молодых низкорослых человечков буквально прилипли к Владимиру Евгеньевичу и начали засыпать его вопросами из сферы экологии. Они явно были не из разряда ученых, но именно так они думали о Владимире Евгеньевиче.

После нескольких «ответных» вопросов молодые люди сникли и, наверное, решили, что советская охрана лучше разбирается в экологии. Владимир Евгеньевич мне потом рассказал, какие несуразности несли эти люди. Позже, как-то на приеме в нашем посольстве в Вашингтоне я привел этим рассказом в дикий восторг руководителей «всезнающего» американского ведомства.

А наш визит во Флориду дальше проходил очень гладко, нас явно зауважали, а на прощание подарили Владимиру Евгеньевичу две огромные и тяжелые клетки-ловушки для ловли гигантских раков (лобстеров). Поэтому Владимир Евгеньевич возвращался в Москву как из дальней экспедиции – с двумя рюкзаками с экзотическим (и вряд ли нужным у нас в стране, кроме как для любознательного великого ученого)грузом.

Уже не один год прошел, как не стало Владимира Евгеньевича, но в это как-то не верится, может быть, потому, что он продолжает быть в наших сердцах, делах и воспоминаниях, а может быть, еще и потому, что сам он очень любил жизнь и ее трудно представить без него. Кажется, вот распахнется дверь и он войдет со словами: «Вот он я, как вы тут?» И видится он бодрым, веселым, загорелым, со смешинкой в глазах, каким мы привыкли встречать его после возвращения из очередной экспедиции, где черпал он силу и энергию для рутинной, но необходимой работы.

По-видимому, именно в экспедициях, которых было немало за его плечами, он жил и работал наиболее плодотворно. Только в тесном единении с природой он мог утолить свою неиссякаемую жажду познания неведомого и нового, что дарил ему окружающий мир. Владимир Евгеньевич жадно впитывал в себя эти дары природы и был непомерно счастлив даже самым маленьким открытиям. Наблюдая его в экспедиции во Вьетнаме в 1979 г., я поражалась его перевоплощениям, когда он буквально как ребенок, радовался и восхищался шерстью животных и перьями птиц, оставленными на кустах, или их следами и экскрементами на дорожках. Он упоенно докладывал о своих находках в диктофон, с которого потом Алла Владиславовна печатала новые страницы его книг.

Вспоминаю поход во Вьетнаме за слонами, куда я пошла с большой неохотой. Сначала ехали на машине, а потом около 7 км пешком по джунглям, с переправой (вброд по горло) через мутную реку. В джунглях разноцветные пиявки, которые, как иглы, впивались в шею и руки, а у реки огромные москиты. Я сбила ноги в жестких ботинках, еле шла, мечтая о стакане ананасового сока. И вдруг, как в сказке, зычный голос Владимира Евгеньевича: «Таня, Эмилия Ивановна, ребята! Сюда! Я нашел ананасы!» Когда мы подошли, он ловко разрубал ананас охотничьим ножом. Каждый получил по куску, какое это было блаженство! Слонов мы, однако, не встретили: только нашли место, где они останавливались на отдых. Но Владимир Евгеньевич, как истинный оптимист и следопыт, остался доволен этим походом, в котором он, казалось, ничуть не устал, долго подшучивая над моей хромотой. В конце этой экспедиции, возвращаясь в Ханой, мы разбились по машинам. Владимир Евгеньевич взял в свой газик меня, Л. Н. Медведева и двух зоологов-вьетнамцев. Шофер-вьетнамец был неопытным, и машина вскоре сломалась. На ремонт ушло несколько часов, и ехать пришлось в ночь через перевал, где накануне бандиты расстреляли военную машину. Настроение было, скажем прямо, не очень веселое. Когда мы тронулись в путь, Владимир Евгеньевич обернулся ко мне и сказал: «Будем петь песни, начнем со студенческих». За 5 часов поездки у нас кончилась вода, потом бензин и мы несколько раз были вынуждены останавливаться, чтобы заправиться. И здесь нам повезло, мы перепели весь возможный репертуар, включая дореволюционные, довоенные и городские песни. Я охрипла и отказалась петь. К тому же слух у Владимира Евгеньевича был далеко не идеальным. Но он не разрешил мне замолчать, сказав в приказном порядке: «Пойте, пожалуйста». Теперь я думаю, что это был единственный способ поднять дух у сидящих в машине.

На другой день состоялось заседание на высшем уровне во Вьетнамском научном центре, где Владимир Евгеньевич докладывал о результатах экспедиции. Глава центра во френче времен войны слушал доклад, расхаживая по кабинету. Нам дали по чашке зеленого чая и рюмке ликера. После бессонной ночи, глядя на маячащего человека и слушая тихую речь Владимира Евгеньевича, я задремала. Но Владимир Евгеньевич удивительно быстро мог подметить поведение аудитории и каждого в отдельности. Закончив свое выступление он добавил: «А теперь послушаем моего зама, которая в течение первого месяца руководила экспедицией во время моего отсутствия». Я вздрогнула и укоризненно глянула на Владимира Евгеньевича – ведь мы не договаривались, что я буду выступать. Но он вкрадчивым голосом добавил: «Пожалуйста, Эмилия Ивановна, мы Вас слушаем». Я доложила, как говорили, неплохо. А Владимир Евгеньевич после этого совещания сказал мне, явно обиженный: «А нехорошо было дремать на моем докладе».

Наутро мы собирались обратно в Москву. Владимир Евгеньевич ловко упаковывал на веранде свой экспедиционный багаж, который был довольно объемистым. Пришел Ю. И. Чернов; с ним мы собирались пойти на местный базар и купить сувениры перед отлетом. Я хотела было откланяться и двинулась к двери. Владимир Евгеньевич, который в это время завязывал какую-то коробку, вскинул брови и удивленно спросил меня: «А Вы куда?» Юрий Иванович ответил: «На базар, мы же договорились». В ответ: «Вы, Юра, можете идти, а Эмилия Ивановна, как я надеюсь, пойдет в свою комнату и напишет перед отлетом отчет о нашем вчерашнем совещании с вьетнамцами и изложит свои выводы и соображения о перспективах дальнейших работ». «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день», – подумала я с горечью. Но спорить было бесполезно. Я несла наказанье за мое поведение накануне. Сам Владимир Евгеньевич не позволял себе быть невнимательным к докладчику и терпеть не мог, когда это делали другие.

Замечательной чертой его было не просто внешнее внимание, а желание понять не только обсуждаемую тему и проблему, но и оценить возможности самого говорящего в смысле его научной перспективности. Он редко здесь ошибался и очень огорчался, когда неглупые научные сотрудники тянули с диссертациями или не писали монографий. Зачастую он это воспринимал как личную обиду, тем более когда хорошо относился к человеку. Однако в отношении человеческих качеств он нередко испытывал иллюзии, особенно если человек мог удачно льстить и доказать свою нужность и кроткость. Своенравие и резкость высказываний были ему не по душе, хотя и то и другое было присуще ему самому. В то же время, будучи по натуре мягким, добрым, он чувствовал свою несправедливость и старался сгладить доставленные им обиды, чаще в шутливой форме. На него невозможно было долго обижаться.

Будучи жадным до знаний, он не только был внимательным слушателем и хорошим собеседником, но обладал редкостным в нашем обществе талантом: отсутствием комплекса неполноценности и боязни признаться, что он чего-то не знает. Я имела возможность обсуждать с ним сложные проблемы эволюционной теории и палеонтологии. Он не был дилетантом даже в тех узких областях, которые были достаточно далеки от него. В целом он обладал очень широким научным кругозором и умением выделить главное – суть предмета. Вопросы, которые он задавал по ходу дискуссий, могли поставить в тупик даже самых знающих специалистов, а главное – они часто побуждали к новым мыслям и к новым разработкам. Это все я испытала на себе.

В какой-то мере Владимир Евгеньевич был моим учителем и в жизни, и в науке. Он воспитал во мне многие качества: выдержку, терпение, уважение к чужому мнению и сдержанность в выражениях своих эмоций. Глубоко уважая Владимира Евгеньевича, я очень дорожила его мнением и отношением ко мне. И я благодарю судьбу за то, что в течение многих лет смогла работать рядом с ним и как ученый, и как заместитель директора и при этом чувствовать его дружеское расположение.

С Владимиром Евгеньевичем Соколовым мы встретились уже зрелыми людьми, на «академическом Олимпе». В одно и то же время мы были выбраны членами Президиума и академиками-секретарями отделений: Владимир Евгеньевич – Отделения общей биологии, я – Отделения геологии, геофизики, геохимии и горных наук. Все это было еще в период существования Академии наук СССР. Но вскоре начался сложный период возрождения Российской академии наук, основное содержание которого состояло в том, чтобы сохранить отечественную науку. Владимир Евгеньевич входил в ту группу членов Президиума и Академии, которые твердо, последовательно поддерживали и проводили все начинания Президента и других членов РАН, направленные на достижение этой главной цели. Немногословный в рабочей обстановке, Владимир Евгеньевич внес немало четких и разумных предложений для осуществления намеченного. Четкость и ясность вопросов и предложений всегда характеризовали активность Владимира Евгеньевича как члена Президиума. Не могу припомнить ни одного случая, чтобы Владимир Евгеньевич выступил «просто так», чтобы высказаться или показать свою эрудицию, которая между тем была удивительной.

В 1994 г. я был приглашен войти в число членов кураториума премии им. А. П. Карпинского, учрежденной фондом Альфреда Тепфера (ФРГ). Кураториум (или жюри) состоял из председателя (Хельмут Тепфер – сын Альфреда Тепфера), трех немецких ученых и трех российских (В. Е. Соколов, О. М. Нефедов и В. А. Жариков). Владимир Евгеньевич был старожилом кураториума, участвовавшим в его работе со дня основания. И я испытывал большое удовлетворение, видя, как лояльно, но настойчиво, убеждая и доказывая, проводил свою линию в выборе лауреатов Владимир Евгеньевич. Но кураториум – это не только споры по поводу кандидатов в лауреаты, это и просто встречи, беседы за обедом или за кофе. И здесь мне открылся другой Володя Соколов: мягкий, добродушный человек, превосходный рассказчик, любитель пошутить. В силу своей профессии Володя много ездил по всему свету, много видел. Мне казалось, что он знал о животном мире буквально все и мог часами рассказывать об этом. Володе повезло в жизни – его призванием было понять живой окружающий мир, и он многого достиг в этом.

Комиссия по изучению научного и общественного наследия академика В. Е. Соколова обратилась к тем, кто знал Владимира Евгеньевича, с просьбой принять участие в книге воспоминаний о нем. Думаю, что это очень важно, пока живы те, кто знал академика В. Е. Соколова, общался и работал с ним, пока живы в нас эти воспоминания. Хотя психологически сложно говорить о Владимире Евгеньевиче в прошедшем времени, ибо совсем недавно он был с нами и трудно было представить, что он уйдет из жизни. Рано это случилось.

Впервые мне довелось встретиться с В. Е. Соколовым в середине 60-х годов в Севастополе. Тогда я только-только возглавил отдел физиологии водных животных в Институте биологии южных морей АН Украины, сменив на этом посту умершего выдающегося советского биолога Виктора Сергеевича Ивлева. Мы занимались многими проблемами физиологии морских животных, но главное внимание уделяли экологической энергетике особей и популяций, в том числе затратам энергии на движение. В это время возник большой бум вокруг дельфинов. Многие особенности этих животных (поведение, скорость, поддаваемость дрессировке, выполнение команд человека) вызвали интерес со стороны военно-морских сил, главным образом в США и Советском Союзе. В условиях усиленной секретности широким фронтом были развернуты научные исследования дельфинов, особенно поведения, энергетики и гидродинамики движения, структуры внешних покровов, обеспечивающих высокую скорость передвижения этих животных.

В одной из морских бухт в районе Севастополя была создана научно-исследовательская база для этих целей. К работе были привлечены квалифицированные военные и гражданские специалисты. В Севастополе состоялось представительное координационное совещание участников проекта. Со стороны Академии наук СССР руководил этим совещанием В. Е. Соколов, избранный спустя 10 лет действительным членом АН СССР. Это была наша первая встреча. Руководимый мной отдел включился в работу по изучению дыхания и затрат энергии на движение у дельфинов. Главным исполнителем стала очень энергичная сотрудница отдела О. Г. Карандеева, окончившая МГУ и получившая навыки работы с животными в Уголке Дурова, в Московском зоопарке. Впоследствии она перешла на работу в военно-морскую лабораторию.

Это были годы необычайного научного взлета в нашем институте. Работа с дельфинами способствовала возникновению многих новых идей и подходов к изучению энергетики других морских животных, в том числе активного обмена у рыб. Мы серьезно развивали приборную и техническую базу исследований. Часто проводились семинары и совещания, на которых шел активный обмен идеями со специалистами из научных учреждений Москвы, Ленинграда, Киева и других научных центров. На этих совещаниях мы нередко встречались и с Владимиром Евгеньевичем, который стал признанным координатором проекта.

С тех пор произошло немало удивительного в нашей стране, в том числе и в судьбе севастопольского океанариума, где уже более тридцати лет работают с дельфинами энтузиасты. К счастью, он пережил «перестройку», избавился от прежних «секретов», стал работать над простыми, но важными человеческими проблемами, справляется с нынешней разрухой. В свете начальной его истории сегодня может показаться странным, что в бывшем военном дельфинарии на основе многолетнего опыта энтузиасты используют дельфинов для общения с детьми и избавления их от различных нервных заболеваний, чувства страха, лечения глухонемых детей (Комсомольская правда, 28 августа 1998). Появились демонстрационные дельфинарии, где отработаны сложные поведенческие программы с дельфинами, которые доставляют зрителям радость и большое эстетическое наслаждение.

Мои встречи и деловые контакты с Владимиром Евгеньевичем расширились после моего перехода на работу в 1971 г. в Академию наук Белоруссии и особенно после моего избрания в 1979 г. в Академию наук СССР. Взаимодействие шло главным образом по двум линиям: по линии Научного совета АН СССР по проблемам животного мира и по линии Советского комитета по программе ЮНЕСКО «Человек и биосфера» (СК МАБ), которыми руководил В. Е. Соколов. Аналогичные структуры существовали и при академиях наук союзных республик. Практически ежегодно центральный научный совет и СК МАБ проводили выездные сессии поочередно в каждой республике. Это была прекрасная система координации научных исследований, обмена опытом, оценки уровня науки в каждой республике. Приезд выдающихся ученых становился праздником для местных институтов и научных центров. Сегодня остается только горько сожалеть о разрушении этой системы, обеднении, а то и полном прекращении личного общения между учеными СНГ. Это наносит огромный ущерб науке наших стран. Парадоксально, но факт, что в последние годы ученые бывших советских республик чаще встречаются на международных форумах в дальнем зарубежье, чем у себя на родине. Владимир Евгеньевич тяжело переживал эту ситуацию в некогда великой советской науке.

Академик В. Е. Соколов был, безусловно, фигурой международного масштаба. Он представлял советскую науку в ряде международных организаций, сыграл огромную роль в формировании сети биосферных заповедников под эгидой ЮНЕСКО, в том числе и на трансграничных территориях, был организатором постоянно действующих экспедиций по типу экспедиции ИЭМЭЖ АН СССР во Вьетнаме, которые нередко привлекали в свой состав ученых из различных республик СССР. Без его участия не смогла бы увидеть свет большая серия капитальных зоологических монографий, в том числе посвященных комплексному описанию важных видов фауны Советского Союза. Он поддерживал плодотворную научную программу по исследованию видов в пределах ареала, организованную литовским зоологом Р. С. Вольскисом.

Следует отметить, что руководимый академиком В. Е. Соколовым Институт эволюционной морфологии и экологии животных им. А. Н. Северцова АН СССР (ныне – Институт проблем экологии и эволюции РАН) был своеобразной научной Меккой для зоологов-морфологов и эволюционистов Советского Союза. «Пройти» ИЭМЭЖ, получить одобрение своей работы со стороны его специалистов было гарантией успеха и научного признания. Такую же роль для зоологов-фаунистов играл Зоологический институт в Ленинграде. Хорошо известно, что в равной мере роль научных лидеров играли практически все институты АН СССР в различных областях науки.

Хотелось бы надеяться, что, несмотря на огромные трудности последних лет, преемница АН СССР – Российская академия наук – не потеряет прежних позиций и останется центром притяжения для ученых других стран.

Возвращаясь к личности Владимира Евгеньевича Соколова, хочу заметить, что его многогранная деятельность требует написания большой академической биографии. Известно, что работа в этом направлении уже начата. Я хочу лишь добавить несколько слов о последнем этапе работы Владимира Евгеньевича на посту академика-секретаря Отделения общей биологии АН СССР – РАН. Естественно, так, как я видел это, не работая непосредственно в Москве. В. Е. Соколов сменил на этом пути выдающегося советского биолога – академика Меркурия Сергеевича Гилярова, имевшего огромный авторитет в АН СССР. Задача была не из простых, но В. Е. Соколов за самое короткое время стал безусловным лидером Отделения общей биологии, который умело, в спокойной академической манере решал сложные проблемы жизни и деятельности центральных и региональных учреждений Отделения. Только в прямом подчинении Отделению было более 10 институтов разного профиля, находящихся в Москве и других местах европейской части СССР. Кроме того, около 30 научных учреждений, входящих в состав региональных отделений и центров АН СССР, действовало под научно-методическим руководством Отделения общей биологии. Эта огромная сеть институтов всегда была в поле зрения академика В. Е. Соколова. Он уделял пристальное внимание научной проблематике каждого института, подбору руководителей, вопросам финансирования и т. д. Нередко ему приходилось заниматься и вопросами внутренней жизни институтов, где не всегда все шло гладко. Многие заседания Бюро ООБ под руководством В. Е. Соколова становились для их участников серьезной школой организации науки.

Будучи академиком-секретарем ООБ, В. Е. Соколов особое внимание уделял формированию состава Отделения во время выборов академиков и членов-корреспондентов. Он настойчиво проводил свою кадровую политику и, как правило, добивался поддержки большинства членов Отделения. За годы его работы на этом посту Отделение пополнилось многими талантливыми учеными, возглавляющими крупные научные направления.

Хочу закончить этот краткий очерк своими впечатлениями об атмосфере в офисах Отделения общей биологии при жизни Владимира Евгеньевича: в его кабинете, приемной и других помещениях, где работает так называемый аппарат Отделения. Здесь каждого посетителя сотрудники Отделения встречали с необычайными теплотой и вниманием. «Посетитель – наш гость» – вероятно, так можно определить эту ситуацию. «Садитесь, пожалуйста, хотите чаю? Расскажите, как у Вас идут дела, что нового?». И это был не просто знак вежливости, это была и, надеюсь, будет основа человеческих отношений в Отделении академика В. Е. Соколова. Во время общих собраний Отделения, проведения Бюро, заседаний различных комиссий кабинет Владимира Евгеньевича был неизменно полон людей. Наряду с обсуждением повестки дня могли ставиться любые вопросы, любые, самые неожиданные проблемы науки и жизни. Каждому подавался чай. Сам Владимир Евгеньевич пил чай из своего знаменитого большого кубка. Очень жаль, что этот кубок безвременно стал реликвией. Остается надеяться, что лучшие традиции, заложенные в Отделении общей биологии в эпоху академика Владимира Евгеньевича Соколова, будут сохранены и приумножены его преемниками.

С Владимиром Евгеньевичем Соколовым я впервые встретился в 1977 г. Это был красивый, энергичный человек, сразу располагающий к себе. Мы с ним довольно быстро подружились и часто встречались в семейном кругу.

Он с удивительным интересом относился к окружающему миру. Самые, казалось бы, незначительные события и предметы привлекали его внимание. Он мог с одинаковым увлечением рассказывать о своем саде и о свойствах тюленей и дельфинов, об оленях и крысах, о воронах и летающих лисицах.

Он был настоящим натуралистом, естественно чувствующим себя в природе. Во Вьетнаме, где я по предложению Владимира Евгеньевича курировал медицинскую программу Тропического центра АН, он как директор этого центра проводил большую исследовательскую и организационную работу. Он отправлялся для сбора материала в небезопасные экспедиции в джунгли. В этих экспедициях многие молодые не могли за ним угнаться, потихоньку жалуясь на его неиссякающий энтузиазм.

Как-то в Ханое он пригласил меня сходить с ним на рынок. Это осталось у меня в памяти как одно из самых ярких зрелищ. Такое разнообразие продаваемых здесь живых диких животных – обезьян, диких кошек, змей, птиц и пр. можно увидеть лишь в крупных зоопарках. Владимир Евгеньевич был при этом великолепным гидом, который с юношеской увлеченностью рассказывал мне о повадках местных обезьян, питонов, птиц и множества других животных.

Он был прекрасным другом, теплым, всегда открытым к общению, интересным.

Владимир Евгеньевич много ездил по миру и, думаю, был счастливым человеком, так как занимался любимым делом, смотрел на мир открытыми глазами, писал книги, нежно любил свою семью.

Академик-секретарь Отделения общей биологии РАН В. Е. Соколов прежде всего был выдающимся русским териологом. Огромный объем общественной работы в Отделении и руководство академическим институтом ни в коей мере не сказывались на продуктивности его собственной научно-исследовательской работы.

Владимир Евгеньевич – создатель и бессменный Председатель Всесоюзного (Всероссийского) териологического общества – научной организации, объединившей сотни специалистов из всех республик бывшего СССР. Сотрудники ЗИН РАН, непосредственно участвовавшие в работе ВТО (Н. К. Верещагин, И. М. Громов, И. М. Фокин), прекрасно помнят, что вся работа общества держалась на кипучей активности его председателя.

Бесценным вкладом в отечественную териологию являются многочисленные монографии и справочники, опубликованные В. Е. Соколовым. В 90-е годы активное участие в подготовке и редактировании ряда работ, которые велись под руководством академика, принимал сотрудник ЗИН РАН А. А. Аристов. Владимир Евгеньевич живо интересовался ходом работ и всегда был готов к обсуждению возникающих проблем. Он был открыт для критики и никогда не навязывал своего мнения.

В. Е. Соколов был настоящим полевым исследователем, не гнушавшимся тяжелой экспедиционной работы. Сотрудник ЗИН РАН П. П. Гамбарян, вспоминая совместную работу с академиком на Кубе, отмечает необыкновенную работоспособность Владимира Евгеньевича, его неуемное стремление самому участвовать во всех экспедиционных делах. Он первым залезал в узкие, темные щели пещер в поисках летучих мышей, до поздней ночи вместе со всеми обрабатывал полученные материалы.

В. Е. Соколова характеризовала глубокая заинтересованность в получении достоверных результатов исследований, его научные публикации интересны и информативны. При его участии описаны новые виды млекопитающих, он был ведущим специалистом по кожному покрову млекопитающих, его по праву можно назвать одним из основоположников экологической морфологии и науки о химической коммуникации млекопитающих.

Старейший русский зоолог Н. К. Верещагин вспоминает, что Владимир Евгеньевич был прекрасным охотником и коллектором, пополнявшим зоологические коллекции музеев. Им были подготовлены десятки специалистов-зоологов. Активная международная деятельность В. Е. Соколова позволила многим российским зоологам осуществить свою мечту – поработать в дебрях Амазонки и Индокитая.

С уходом Владимира Евгеньевича мы потеряли не только крупнейшего организатора науки, но и выдающегося териолога, посвятившего всю свою жизнь любимому делу. Российские зоологи-териологи всегда будут помнить Владимира Евгеньевича Соколова как выдающегося специалиста, внесшего неоценимый вклад в развитие отечественной териологии.

Каждый из нас встречает в своей жизни очень многих людей – самых разных. Бывает так, что с иным ты встречался не раз, но потом ваши пути разошлись, проходит какое-то время и уже не вспомнить ни имени, ни обличья, ни поступков. А бывает, что с самого начала человек чем-то запоминается, и это «что-то» остается в тебе навсегда. Таким «запоминающимся» был Владимир Евгеньевич Соколов.

Впервые я увидел его много лет назад в кабинете тогдашнего академика-секретаря Отделения общей биологии академика М. С. Гилярова. В то время наша Лаборатория лесоведения, оставшись без директора, переживала не лучшие времена. Полным контрастом был Институт эволюционной морфологии и экологии животных им. А. Н. Северцова (ИЭМЭЖ АН СССР), который возглавлял Владимир Евгеньевич; ему удалось создать крупнейший коллектив с большим числом талантливых ученых, успешно работавших в самых различных научных направлениях общей биологии. Подобно собирателю Московского княжества Ивану Калите Владимир Евгеньевич вовлекал в свой институт все новые и новые коллективы, вплоть до самых небольших. В то время эта тактика была, безусловно, правильной – в институте концентрировались ведущие специалисты в области общей биологии. Владимир Евгеньевич задумал «втянуть» в свой институт и нашу Лабораторию. Но М. С. Гиляров захотел услышать «мнение коллектива» и пригласил к себе так называемый «актив», в составе которого был и я, не помню уже в каком качестве – то ли председателя профкома, то ли заведующего отделом.

М. С. Гиляров был всем нам хорошо знаком, но в комнате, кроме него, находился еще один человек: с густой шевелюрой темных волос, довольно массивного телосложения; он с явным любопытством и интересом смотрел на нас; это и был Владимир Евгеньевич Соколов. Академик-секретарь повторил предложение Владимира Евгеньевича нашей Лаборатории – «добровольно войти» в состав ИЭМЭЖа. Наша сторона горячо высказалась против. Мы все были патриотами своего учреждения и не допускали, что оно может потерять свою самостоятельность, а коллектив – «раствориться» в другом, более крупном. По-моему, я был самым ярым противником присоединения. Владимир Евгеньевич спокойно выслушал наши выступления, а потом сказал: «Нет, так нет». На этом наша встреча закончилась; мы разошлись, гадая о том, что может быть дальше, но продолжения не последовало.

Прошло несколько недель. В Доме ученых проходило Общее собрание Академии наук СССР. В перерыве выстроилась очередь к буфету, и тут я вновь увидел Владимира Евгеньевича – он стоял в той же очереди, но на несколько человек сзади нас. Я с некоторой ехидностью, памятуя наши недавние выступления, предложил ему: «Становитесь перед нами, а то станете нашим директором и припомните, что мы Вас опередили», на что он невозмутимо ответил: «Так и должно быть, начальник должен заботиться о подчиненных». Все рассмеялись, и прежняя напряженность как-то сразу исчезла; было ясно, что Владимир Евгеньевич на нас «зла не держит». Тогда я не мог предположить, что спустя несколько лет он пригласит меня для работы в Отделении общей биологии АН СССР и я надолго стану одним из его ближайших сотрудников – его заместителем по научно-организационной работе.

Эта должность появилась в Академии наук СССР в 1987 г. по инициативе только что избранного Президента – академика Г. И. Марчука. На Отделения Академии были возложены новые и очень разнообразные обязанности, в связи с чем почти вдвое был увеличен штат их аппарата, появился постоянно действующий заместитель академика-секретаря. Кандидаты на эту должность проходили строгий отбор, включая собеседование в Отделе науки ЦК КПСС и «смотрины» на заседании парткома Президиума АН СССР. Отделения в ту пору развернули активную научно-организационную деятельность, включавшую формирование различных научных программ, координацию исследований, расширение и укрепление связей как внутри страны, так и с нашими зарубежными коллегами. В несомненной пользе и большой значимости той работы, которую выполняло Отделение общей биологии, думаю, сейчас никто не сомневается.

Конечно, очень многое зависело от академика-секретаря Отделения; в его власти было поддержать инициативу или «поставить крест» на ней, самому предложить новую идею, добиваться выполнения задуманного… И нужно отдать должное Владимиру Евгеньевичу – он очень внимательно подходил к любому предложению, а одобрив, поддерживал его в дальнейшем, несмотря на возможные сложности. Его надежным помощником был бессменный ученый секретарь Отделения Анатолий Владимирович Колесников.

Быть академиком-секретарем Отделения – не только почетно, но и очень трудно. Отделение – это большой и сложный механизм, в работе которого участвуют тысячи человек. Первым академиком-секретарем Отделения общей биологии АН СССР, созданного в 1959 г., стал член-корреспондент (позднее – академик) Б. Е. Быховский. С июня 1971 г. эту должность занимал академик Я. В. Пейве. В 1976–1985 гг. Отделение возглавлял академик М. С. Гиляров. С 1985 г. в течение тринадцати лет работой Отделения руководил В. Е. Соколов.

До распада Советского Союза Отделение осуществляло научно-методическое руководство почти ста институтами, представлявшими все республики страны. Важную роль в этом играл организованный по инициативе Владимира Евгеньевича Совет по координации Отделения общей биологии АН СССР. В состав Совета входили видные ученые-биологи, руководители институтов. Каждый год проходила выездная сессия Совета. Первая (организационная) состоялась в Москве; затем последовали заседания в Ашхабаде, Риге, Кишиневе, Киеве, Минске. Интерес к этим встречам был огромен, польза от них очень велика. Повестка стала почти традиционной. Первый день – «проблемные» научные сообщения членов Совета, второй – знакомство с местными институтами, доклады ученых из этих институтов, обязательные стендовые доклады молодых ученых, третий день – экскурсия и заключительное, итоговое, заседание, на котором обсуждалось увиденное и услышанное и уточнялся план сотрудничества на ближайшее будущее. Конечно, неоценимое значение имели личные встречи. Неизменным руководителем и активнейшим участником сессий Совета был Владимир Евгеньевич. Прошло несколько лет с тех пор как Совет, в силу известных обстоятельств, прекратил свое существование, но участники его заседаний до сих пор по-доброму говорят о нем.

Как я уже сказал, в рамках научно-методического руководства, осуществляемого Отделением общей биологии АН СССР, находилось около ста институтов, расположенных во многих точках территории страны. Формальной и фактической основой координации служила программа фундаментальных исследований, направленных на решение крупных научных проблем; каждый институт и его отдельные подразделения занимали в этой программе определенные ячейки-ниши. Было несколько лет, когда на выполнение программы выделялись дополнительные средства. Тогда Отделение по каждому направлению организовывало конкурсы, проходившие под эгидой научных советов. Отбирались наиболее интересные заявки, но при этом действовало негласное правило – дополнительную финансовую поддержку должен был получить каждый институт, как бы далеко от Москвы он ни находился. Атмосфера научного братства, дружеской взаимопомощи всегда сохранялась в Отделении общей биологии, и в этом большая заслуга Владимира Евгеньевича. Принцип равенства в Отделении всегда свято соблюдался.

После распада СССР число институтов, которыми руководит Отделение, сократилось вдвое, но по-прежнему оставалось достаточно большим; все так же была необходима координация действий. Поэтому по предложению Владимира Евгеньевича была разработана новая программа «Проблемы общей биологии и экологии: рациональное использование биологических ресурсов». Она рассчитана на 1998–2005 гг. и все это время Владимир Евгеньевич будет как бы незримо участвовать во многих исследованиях, потому что он был их инициатором.

Но Отделение общей биологии – это не только институты; это 12 научных советов, две комиссии, один комитет. При Отделении функционирует 12 научных обществ. Отделение является учредителем 17 журналов Российской академии наук. На заседаниях Бюро Отделения обсуждаются отчеты научных советов, программы организуемых ими совещаний и конференций, составы редколлегий журналов и многое другое, что необходимо для сохранения и повышения активности этих структур, и во всех случаях Владимир Евгеньевич заботился о том, чтобы решения принимались незамедлительно и чтобы они в наибольшей степени соответствовали интересам дела.

Вот один пример. Четверть века назад Генеральной конференцией ЮНЕСКО была принята Конвенция о Всемирном природном и культурном наследиичеловеческого общества за памятники, имеющие особую ценность; их охране не должны препятствовать ни географические границы, ни политические различия между государствами. К Конвенции присоединилась и Россия. Возникла идея создать в рамках Академии Совет по охране и изучению культурного и природного наследия, главной задачей которого было активное участие в этой благородной работе. Владимир Евгеньевич не только положительно воспринял это предложение, но и согласился быть одним из сопредседателей Совета (вместе с академиком Е. П. Челышевым). Вот уже несколько лет Совет успешно работает, проведя ряд совещаний и выпустив около трех десятков научно-популярных брошюр в серии «Природное и культурное наследие Москвы».

Владимир Евгеньевич всегда стремился к укреплению авторитета Отделения, которое он возглавлял, к росту его научного потенциала. С его помощью в Отделении появился новый институт – Центр по проблемам экологии и продуктивности лесов, статус института обрели Лаборатория лесоведения и Лаборатория паразитологии; ныне это Институт лесоведения РАН и Институт паразитологии РАН. Новое название получил институт, которым многие годы руководил Владимир Евгеньевич; ныне это Институт проблем эволюции и экологии РАН, и это изменение не случайно – оно в полной мере отражает современный характер тех исследований, которые проводятся в институте, его место в российской биологической науке.

В тот год, когда Владимир Евгеньевич возглавил Отделение общей биологии, в нем было 7 академиков и 25 членов-корреспондентов, теперь в Отделении – 21 академик и 32 члена-корреспондента. Своим ростом Отделение также во многом обязано Владимиру Евгеньевичу. Он исключительно серьезно готовился к выборам, а вместе с ним готовилось и Отделение. В результате практически не было случаев, когда в ходе выборов имевшаяся вакансия оставалась незанятой.

Много часов Владимир Евгеньевич провел с нами – сотрудниками аппарата Отделения. Хотя он часто и надолго уезжал, но всегда был в курсе того, что происходило в Отделении – звонил отовсюду. Возвращался – как будто не уезжал. Возникали разные ситуации, но всегда Владимир Евгеньевич сохранял исключительную выдержку. За многие годы мы не помним случая, чтобы он «сорвался», кого-то умышленно обидел, кому-то «тыкал»; он вел себя как истинный интеллигент, уважающий своего собеседника, кем бы тот ни был и о чем бы ни говорил. Свою душу Владимир Евгеньевич перед нами не раскрывал, но настроение, с которым он приходил, угадывалось без особого труда – все-таки мы проработали с ним много лет. Однако мы знали, чем плохое настроение Владимира Евгеньевича можно было улучшить – надо было заговорить на одну из трех тем: о внуке Жене, о собаках и о даче. Внуком он нескрываемо гордился, очень любил рассказывать о своих собаках, а дачу постоянно ремонтировал и совершенствовал.

Мы знали о тяжелой болезни Владимира Евгеньевича, но не переставали надеяться. Последний раз он пришел в Отделение 12 февраля, спустя несколько дней после своего 70-летия, и пробыл довольно долго, принимая поздравления и приветствия, самые разные, но все – искренние. Выступил и он сам, каждому из нас сказал добрые слова. Потом несколько раз звонил, продолжая интересоваться всем, что происходит в Отделении.

Сейчас на стене над креслом Владимира Евгеньевича висит его фотография, и нам все кажется, что вот-вот откроется дверь, появится такая знакомая фигура и все будет как прежде…

Наше близкое знакомство с Владимиром Евгеньевичем Соколовым состоялось в 1978 г. в Чехословакии на Втором Международном конгрессе по млекопитающим. В г. Брно, где проходила встреча ведущих териологов мира, в то время стояла прекрасная летняя погода. Все утопало в зелени и цветах, душа радовалась изобилию прекрасных роз, улыбкам гостей и хозяев, всюду чувствовались мир и спокойствие. Добрые и деловые отношения, фундамент которых был заложен на Первом Международном конгрессе по териологии в Москве в 1974 г., быстро становились нормой общения между участниками и этого конгресса.

Удача была очевидной, на глазах совершался прорыв в международном сотрудничестве по целому ряду проблем териологии, теории и практики охраны мировой фауны. И этот успех мы, участники конгресса, справедливо относили на счет Владимира Евгеньевича, ибо он «дирижировал» всем ходом подготовки и реализации программы, отбором тематики докладов и докладчиков. Я никогда не забуду ту неподдельную радость, которую выражало его лицо, когда он увидел нас, четырех териологов Кабардино-Балкарии, добравшихся из Нальчика в Брно на своем транспорте. Он живо интересовался подробностями нашего путешествия: не было ли в пути осложнений, как удалось получить визы, были ли суровы милиция и полиция, как удалось решить финансовые проблемы и т. д. Не менее внимателен он был и к другим, в частности, волновался из-за опоздания коллеги из Баку. Мне, как и другим соотечественникам, было весьма приятно ощущать, что мы составляем большую, хорошо организованную вокруг своего лидера команду и она представляет великую страну достойно.

Это чувство локтя для нашей группы было необходимо как воздух, ибо мы впервые выезжали за рубеж. Кроме того, на суд авторитетных коллег мы выносили свое видение изменчивости ряда «трудных» видов млекопитающих Кавказа. По I конгрессу и последующей переписке мы уже знали, что к нашим данным будет проявлен повышенный интерес из-за того, что именно на Кавказе находился ключ к разгадке закономерности изменчивости хромосомного аппарата объектов изучения европейских териологов, в том числе модельной группы Pitymys. Наши лучшие надежды тогда оправдались, мы были приняты и поняты, наладилась совместная работа, оказавшаяся впоследствии довольно продуктивной. Тогда у нас зародилась уверенность в своей научной деятельности, в перспективе нашей тематики, в том, что выбор научного направления осуществлен правильно. За эту уверенность мы благодарны Владимиру Евгеньевичу на всю жизнь, эта благодарность и эта уверенность передаются каждому новому поколению молодых ученых – уже наших учеников.

После II конгресса наши встречи с В. Е. Соколовым и его ближайшими сотрудниками участились, росли взаимопонимание и взаимоподдержка, крепло полное доверие друг к другу, эти чувства объединяли наши коллективы. Будучи в Москве, мы имели неограниченный доступ к лабораториям Владимира Евгеньевича днем и ночью, в будни и выходные дни, независимо от режима работы ИЭМЭЖ. Доверие было полным. Это вдохновляло нас, делало нашу работу продуктивной и менее утомительной. Как мудрый педагог и тонкий психолог, Владимир Евгеньевич чутко реагировал на самые незначительные знаки внимания между коллегами и поощрял их. Не будь такого чуткого отношения, трудно было бы рассчитывать на коллективный успех, на объединение усилий различных людей, ведомств и территорий, без которых невозможно было решать многие вопросы териологии. Трудно назвать в истории биологии человека, которому удалось так сблизить и сплотить значительное количество ученых-биологов центра и регионов, как сумел Владимир Евгеньевич. Самое главное – все это ему удавалось осуществлять мирно, без шума и суеты, без какого-то насилия, без подавления инициативы, мягко, по-братски. Вот почему, как мне представляется, Владимир Евгеньевич был «нашим», а не только «московским». За это могли многие постоять!

Мы, териологи Кабардино-Балкарии, нередко вспоминаем с теплотой один эпизод, иллюстрирующий, как умело Владимир Евгеньевич культивировал добро между коллегами. Дело было в МГУ, на очередном совещании по млекопитающим, где в роли хозяев на этот раз выступали сотрудники кафедры зоологии, возглавляемой В. Е. Соколовым. Молодые коллеги этой кафедры принимали нас подчеркнуто внимательно, во время перерывов между докладами угощали вкусными домашними блюдами, нередко спрашивали, нуждаемся ли мы в помощи, включая ассистирование докладов и т. д. Совершенно очевидно было, что это повышенное внимание они проявляли без натяжки, от души. Мы не сразу поняли смысл всего этого. Оказывается, до начала совещания на заседании кафедры Владимир Евгеньевич в числе оргмоментов назвал соблюдение гостеприимства. В качестве примера назвал наш скромный опыт в предыдущем совещании в Нальчике, где сотрудники лаборатории горной экологии Кабардино-Балкарского госуниверситета проявили мастерство не только на кухне, но и в танцах. Так, шутя, он формировал душевные связи между разными людьми, между поколениями, далекими территориями.

Людей больше всего сближают общие интересы, тем более когда речь идет о профессиональных делах, поощряемых государственной политикой. Таковой была проблема интеграции структур АН СССР и высшей школы, но при всей ее актуальности решить такую задачу было исключительно сложно. Тем не менее нам с Владимиром Евгеньевичем удалось с ней справиться успешно, но путь к достижению этой цели был долгим и тернистым, занявшим около двух десятилетий нашей жизни. Сначала Владимир Евгеньевич выделил нам из штата своего института пять единиц; эта группа потом переросла в экологическую станцию по горной экологии на базе Кабардино-Балкарского госуниверситета. Параллельно с развитием академической структуры в КБР формировалась научно-исследовательская лаборатория Минвуза РСФСР при том же университете, получившая юридическую силу в 1978 г. В результате объединения обеих структур в том же году был создан (впервые в региональной практике России) Учебно-научно-производственный комплекс в составе ИЭМЭЖ АН СССР, КБГУ, местного заповедника и национального парка. Объединение усилий различных ведомств, в котором принимал самое живое участие Владимир Евгеньевич, обеспечило достижение качественно нового уровня в формировании материальной базы, кадрового потенциала, в совершенствовании тематики научных работ, специализации биологов Кабардино-Балкарского университета по горной экологии. На глазах рос авторитет этого комплекса в регионе, соответственно росла эффективность внедрения результатов НИР в практику, особенно по охране уникального гено– и ценофонда Кавказа. За сравнительно короткое время на базе Учебно-научно-производственного комплекса подготовлено около 20 докторов и кандидатов наук из выпускников КБГУ, сформировалась научная школа, которая стала одной из ведущих научных школ РФ, получена международная премия по экологии им. Карпинского и т. д. Все это послужило необходимой предпосылкой для организации 27 декабря 1994 г. Научно-исследовательского института по экологии горных территорий КБНЦ РАН. В его становлении самое живое участие принимал Владимир Евгеньевич, без него мне как организатору и первому директору, видимо, невозможно было справиться с многочисленными трудностями становления института. Благодаря ему институт состоялся, вошел в состав академического сообщества России с государственным статусом, выдерживал не раз потрясения, успешно справляется с плановыми заседаниями по НИР, выигрывает гранты. В этих и других успехах положительная роль Владимира Евгеньевича велика, трудно ее переоценить. Для него, как мне представляется, престиж нашего коллектива и нашего института был не менее дорог, чем своего института. Все мы эти благородные чувства высоко ценили и, видит Бог, мы не злоупотребляли таким отношением к нам. Наоборот, свою главную задачу мы видели в том, чтобы быть на уровне требования времени, сокращать до минимума «холостые обороты», оправдать доверие Владимира Евгеньевича, ибо в трудное время реформ сохранить сложившийся коллектив в регионах было нелегко всем нам, в том числе академику-секретарю Отделения общей биологии РАН. Владимир Евгеньевич делал для этого все возможное и порой, казалось, невозможное.

В конце сентября 1985 г. через Президиум Дагестанского филиала АН СССР нам сообщили о приезде Владимира Евгеньевича Соколова в Дагестан. В связи с реконструкцией махачкалинского аэропорта В. Е. Соколов прилетал в г. Грозный и я, будучи в то время младшим научным сотрудником Отдела биологии и бывшим аспирантом В. Е. Соколова, встречал его вместе с председателем Президиума Даг. ФАН СССР профессором Магомедовым Камилем Магомедовичем. По пути в Махачкалу мы проезжали Андрейаульский заказник – один из наиболее сохранившихся и характерных комплексов предгорий Северного Кавказа. Владимир Евгеньевич изъявил желание посетить заказник. Для нас это было несколько неожиданно, так как мы считали, что после 2-часового перелета из Москвы в Грозный и довольно утомительной дороги до Махачкалы лучше организовать Владимиру Евгеньевичу подобающую встречу в самой Махачкале, у моря, на ихтиологической станции Отдела биологии. Заказник мы посетили и провели там остаток дня. Владимиру Евгеньевичу заказник понравился, и, помимо профессионального интереса к фаунистическому составу животных заказника, его интересовали и вопросы хозяйственного использования территории, ведомственной принадлежности соседствующих с заказником строений и др. Вечером Камиль Магомедович на базе расположенного рядом международного пионерского лагеря организовал прекрасный ужин, на котором Владимир Евгеньевич много шутил, рассказывал анекдоты и курьезные случаи из своей жизни, но не забывал и о деле. В этот же вечер он убедил нашего председателя в необходимости организации здесь постоянно действующей станции наблюдения. В последующем, уже через 3 месяца после разговора с В. Е. Соколовым, прекрасный трехэтажный дом на границе заказника, принадлежавший Хасавюртовскому горисполкому, был передан Отделу биологии Даг. ФАН СССР под зоологический стационар.

Два последующих дня (2–3 октября) Владимир Евгеньевич знакомился с лабораториями Отдела биологии, встречался с Президиумом Дагестанского филиала АН СССР и по итогам этих встреч выступил на собрании Отдела, где обосновал необходимость реорганизации Отдела биологии в Институт и организации лаборатории экологии животных. Вечером того же дня состоялась встреча с министром сельского хозяйства Дагестана по вопросу выделения территории под Горный ботанический сад и организации Гутонского заповедника. Последнее обосновывалось В. Е. Соколовым необходимостью создания единого охраняемого комплекса, объединяющего северный (Гутонский заповедник) и южный (Закатальский и Логодехский заповедники) макросклоны Большого Кавказа. Данный район является важнейшим резерватом дагестанского тура, кавказского оленя, серны и популяции медведей на Восточном Кавказе. Здесь же проходят основные миграционные пути кавказских благородных оленей и туров, зимующих на южных макросклонах Главного Кавказского хребта в Закатальском и Логодехском заповедниках. Владимир Евгеньевич не нашел понимания у министра сельского хозяйства, довольно грубо защищавшего интересы своего ведомства, и был чрезвычайно расстроен итогами переговоров в правительстве Дагестана. Больше в течение всей своей поездки к решению каких-либо организационных вопросов он не возвращался. Однако после доклада на Президиуме Академии наук в Москве о состоянии биологической науки в Дагестане и критических замечаний об отношении руководства республики к науке для организации Горного ботанического сада была выделена территория в 30 га.

В тот период В. Е. Соколов совместно с А. К. Темботовым готовил многотомник «Млекопитающие Кавказа». На следующий день мы вылетели в один из высокогорных районов Дагестана. Проблема заключалась только в экипировке Владимира Евгеньевича, так как вся полевая и теплая одежда оставалась в выехавшей вслед за ним из Москвы экспедиционной машине. Машина запаздывала, а имеющаяся у нас на складах одежда была слишком мала ему по размерам. Полевую куртку, штаны и свитер нам одолжил ныне покойный заведующий кафедрой ботаники ДГУ, профессор Борис Дмитриевич Алексеев. Резиновые сапоги 46 размера мы с большими трудностями нашли на одном из складов Дагпотребсоюза.

В горах нас встречали очень тепло и, как мне показалось, Владимир Евгеньевич стеснялся того внимания, которое было оказано ему простыми аульчанами. Все хотели посмотреть на «большого» человека из Москвы, носили сыр, вяленую колбасу, пытались пригласить в гости. Многие, плохо зная русский, просто подходили, здоровались и отходили в сторону, все предлагали свои услуги в качестве носильщиков, охотников или загонщиков.

Времени для акклиматизации в горах у нас практически не было. Все передвижения осуществлялись на лошадях – удивительно послушных, умных и обученных животных. Но все равно было трудно. Трудно было всем, а особенно Владимиру Евгеньевичу – на местах предполагаемой охоты на медведя или оленя нужно было подниматься пешком по крутым склонам без лошадей, преодолевать каменные осыпи и заросли рододендрона. Все это оставляло В. Е. Соколову мало надежды на то, что он собственноручно добудет что-либо. Ему доставались самые «неперспективные» номера и на первой охоте это немножко угнетало его. И тем не менее успех сопутствовал именно ему. Медведя, который, не получив ни одной раны, прошел под шквальным огнем через четыре номера и полным галопом уходил за склон, он первым же выстрелом буквально достал с расстояния почти 200 м. Медведь развернулся и бросился на выстрел и был уже добит им же последним выстрелом в упор прямо под ногами. Испугался ли он, трудно сказать, но для меня это был очень напряженный момент. Он весь был поглощен процессом. Прошла минута, и Владимир Евгеньевич буквально преобразился – если можно так выразиться, его лицо стало излучать удовлетворение, ему трудно было сдерживать свои эмоции, и в то же время он стеснялся их, плечи его расправились, он перестал сутулиться и гордо стоял в ожидании поздравлений. Улыбка уже не сходила с его лица до самого вечера. Не забывал он и подшучивать над горе-стрелками. Охота как процесс мало занимала Владимира Евгеньевича. Все внимание уделялось обработке материала. Он сам взвешивал, измерял, вырезал кожные железы, готовил и подвязывал этикетки. Во время ожидания на номерах он интересовался уже больше различными видами растений вокруг, выкапывал их и складывал в пакеты и по возвращении передавал Светлане Михайловне для Главного ботанического сада.

Запомнились проводы В. Е. Соколова. Взрослые мужчины аула спустились к речке провожать нас, а дети и женщины вышли на плоские крыши своих домов и стояли там до самого прилета вертолета. Эта картина очень тронула Владимира Евгеньевича, он много фотографировал жителей на крышах домов и с грустью прощался с горами. К сожалению, мне не пришлось больше бывать с Владимиром Евгеньевичем какое-то продолжительное время, но в каждый мой приезд в Москву я, хоть на одну минуту, пытался попасть к нему в кабинет и, несмотря на постоянную занятость, он всегда оставался обаятельным, доступным для общения человеком.

Первое мое знакомство с Владимиром Евгеньевичем состоялось в 1965 г., когда я уже несколько лет изучал акустику и гидродинамику дельфинов. В то время я тесно сотрудничал с Институтом морфологии животных, вместе с В. Р. Протасовым мы изучали звуки рыб. К тому времени я уже опубликовал несколько работ по гидробионике. Я знал, что Владимир Евгеньевич тоже активно интересуется бионической тематикой, опубликовал много работ по морфологии кожного покрова китообразных, и мне захотелось посоветоваться с ним по одному очень важному вопросу, касающемуся гидродинамики дельфинов. Он назначил мне встречу в Институте механики МГУ. Я очень волновался, но он покорил меня простотой, вниманием и душевностью. Следующая наша встреча состоялась в Севастополе в дельфинарии Военно-Морского Флота в 1969 г. Я был там с экспедицией от Акустического института, где в то время работал. А Владимир Евгеньевич был научным руководителем дельфинария и регулярно там бывал. Надо сказать, что благодаря Владимиру Евгеньевичу бионические работы в дельфинарии получили интенсивное развитие, да и сам дельфинарий был организован по его инициативе и при его непосредственном участии. Там мы регулярно встречались с Владимиром Евгеньевичем, а в конце 1970 г. он предложил мне перейти на работу в ИЭМЭЖ. Я, не колеблясь, согласился, хотя сознавал, что серьезно рискую: новый коллектив биологов, моя неподготовленность к работе в таком коллективе. Но я знал Владимира Евгеньевича, широту его интересов, отсутствие снобизма, умение понять и оценить человека.

Мы с Владимиром Евгеньевичем много лет сотрудничали с системой ВМФ и понимали все трудности такого сотрудничества. В конце концов мы оба пришли к выводу о необходимости создания собственной экспериментальной базы на Черном море. Осенью 1971 г. по поручению Владимира Евгеньевича я вместе с В. А. Родионовым (МГУ) на экспедиционном автомобиле отправился на поиски места для своей экспериментальной базы. Мы изучили северное побережье Крыма, район Керчи и кавказское побережье до Гудаут. Наиболее подходящее место мы нашли около Анапы (мыс Большой Утриш), где и основали биостанцию ИЭМЭЖ. Было еще одно место, которое нам настоятельно рекомендовал Л. Б. Казаровицкий (МГУ), где в то время он бывал с экспедицией. Это место находилось в Крыму на мысе Тарханкут. Владимир Евгеньевич просил меня съездить туда и осмотреть место, что я и сделал. После моего доклада по возвращении в институт, оснащенного панорамными фотоснимками местности, Владимир Евгеньевич все-таки принял решение остановиться на Большом Утрише. Сейчас уже очевидно, насколько его решение оказалось верным. Биостанция на Большом Утрише просуществовала 3 года, были выполнены интересные пионерные работы на дельфинах многими сотрудниками нашего института и МГУ. В 1974 г. по инициативе Л. М. Мухаметова биостанция перебазировалась на Малый Утриш, в 8 км от Большого Утриша, где и находится по сей день.

Утришская морская станция ИЭМЭЖ (впоследствии ИПЭЭ) заботами Владимира Евгеньевича превратилась в один из крупнейших научных центров на Черном море, на базе которого в течение нескольких десятилетий сотрудники нашего Института и МГУ проводили экспериментальные исследования на морских млекопитающих и рыбах в рамках гидробионической проблемы. Владимир Евгеньевич неоднократно бывал на биостанции и на Большом, и на Малом Утрише. В 1973 г. он посетил биостанцию на Большом Утрише вместе с семьей. Он очень внимательно следил за работами на биостанции и лично принимал в них участие. Гидробионические исследования, проведенные под руководством Владимира Евгеньевича, на десятилетия опередили зарубежный уровень, был сделан ряд научных открытий и очень важных практических разработок. В 1984 г. коллектив авторов, в который входил и Владимир Евгеньевич, получил Государственную премию СССР за комплекс работ по гидробионике.

Начинать приходится с конца. Умер академик Соколов Владимир Евгеньевич, далее полагалось бы перечислять все его должности и звания, институты, кафедры, комитеты и редакции, общества и советы, российские и международные, в которых B.E. был, состоял, которые он возглавлял и руководил, но, честно говоря, во-первых, я их все и не знаю, а во-вторых, для людей, работающих в биологической науке, одного его имени достаточно, чтобы остановиться и снять шляпу, преклоняясь перед его вкладом в… (пришлось задуматься, чтобы правильно определить адресность его вклада) конечно же, в науку, в его любимую териологию, но не менее важна его работа по общей биологии во всех ее разветвлениях, от дельфинов до бабочек, от хемокоммуникаций до биосферных заповедников, от заполярных биостанций до тропических биоцентров, от Института проблем экологии и эволюции до Отделения общей биологии РАН.

На поминках академик Н. А. Плате высказал интересную мысль о том, что неплохо бы написать книгу о B.E. и что книга эта должна быть не академической биографией выдающегося ученого, это все и так известно профессионалам всего мира. Книга эта должна быть о человеке, с которым все мы жили на одной планете, в одном городе, встречались не только в Президиуме или лабораториях, но и в поле, в море, в тайге и в джунглях и говорили не только о чешуекрылых или копытных, но и о перестройке, о войне в Чечне, о протекающей крыше института, о роли обученных в России иностранных специалистов для поддержания престижа нашей науки в странах, где нас еще уважали, и о многом другом неофициальном, но человеческом и не менее важном для всех нас, объединенных общей работой и общением.

Ну и, конечно же, на эмоциях большой потери, горя и жалости мы пообещали, что книгу такую в виде сборника заметок и воспоминаний должны написать сотрудники ИПЭЭ, присвоившие себе право считать себя самыми близкими коллегами B.E., его учениками и последователями. Он смог вдохновить нас на преданность общей биологии в любых, самых, казалось бы, безвыходных и безденежных ситуациях, на продолжение исследований, так сказать, на безвозмездной основе, т. е. без каких-либо возможностей получать за свой труд достойную зарплату или хотя бы плату на сдельной основе. Наверное, это от веры в науку в целом, от собственной увлеченности биологией и, конечно, от ответственности за порученное дело перед непререкаемым авторитетом – академиком В. Е. Соколовым. Проработав в институте рядом с B.E. более десяти лет, я тоже стал приверженцем этой науки, хотя до того только и занимался тем, что строил разные объекты, в том числе и в тропических странах, и возмущался, когда через год после завершения построенные из прекрасного соснового пиломатериала жилые домики для советских специалистов в Эфиопии были с большим аппетитом съедены великолепными африканскими термитами, а покрашенные стойкой краской фасады госпиталя в Ханое (СРВ) через три месяца почему-то покрывались несмываемой черной плесенью. Кстати, оба этих, казалось бы, безобидных вопроса были включены академиком в тематику Тропического научно-исследовательского центра в СРВ, которым он бессменно руководил более десяти лет с момента его создания, инициатором которого в значительной степени он же и являлся. Я занимался под его руководством разработкой тематик исследований Тропцентра, важнейшую часть которых уже тогда, почти пятнадцать лет назад, составляли вопросы заражения среды обитания химическими боевыми веществами, примененными американцами во время войны во Вьетнаме для дефолиации лесных массивов – укрытия для патриотических сил вьетнамской народной армии. Отдаленные временем последствия этой акции и, в частности, присутствие диоксиносо-держащих веществ до настоящего времени отражаются (естественно, не в положительном смысле) на состоянии природы зараженных районов и на здоровьи людей, проживающих в этих районах. Я тогда еще уловил его своеобразную ироничную оценку приоритетного рейтинга наук: когда-то во времена Ньютона механика была на подъеме и создавала своими открытиями огромные возможности для борьбы с силами природы, затем появились физики и атомщики, и силы борьбы с природой у человека возросли до опасного уровня. Подключившиеся к этому процессу химики довели природу до состояния беспомощного ягненка, над которым вплотную склонили свои клыкастые пасти механико-физические и химические монстры, не решившие еще, кто из них первый, а может быть, и все вместе, проглотит невинное, естественно сбалансированное создание, называемое планетой Земля, вместе с ее населяющими уж очень умными, а вернее неразумными, существами о двух ногах и при одной голове на тонкой шее. И теперь осталась надежда для этого ягненка только на биологическую науку, и она, и только она сможет исправить развороченное чело нашей невинной планеты и вернуть ее к тому божественному равновесию, которое предусмотрел Всевышний, создавая всякой твари по паре, и вместо Всевышнего (он, по-видимому, в настоящее время занят созданием еще чего-то более сложного) это сделать должна биология, причем самая общая.

В понятие «общая биология» B.E. вкладывал, по-моему, весь смысл существования каждого индивидуума и нашего общества в целом. На примерах жизни других видов, кроме человека разумного, при этом последнее определение все меньше относится к этому самому человеку, когда он начинает проявлять одно из самых важных в природе и биологии качеств, называемое борьбой за существование, B.E. слегка иронически, всего-навсего легкими и неожиданными штришками показывал причину поведения живого организма в том или другом случае интеракции с окружающей средой (да простят меня ученые за околонаучное использование научных терминов).

Как-то мне пришлось оказаться с B.E. в экспедиции в Эфиопии. Мы в это время забрались довольно далеко от цивилизации и довольно высоко над уровнем моря, то ли в районе Бале, то ли на горе Интото, и, конечно же, наш экспедиционный УАЗик перегрелся и пришлось двум академикам (в экспедиции с B.E. был еще и В. Н. Большаков) возглавить неторопливое восхождение ближе к неизведанной биологически вершине горы. Темп движения мне показался уж очень неторопливым, но зато он позволял спокойно вести научную беседу двум ученым, а мне удалось послушать. Обсуждали они книгу канадского ученого о волках, у B.E. есть и свои публикации о волках, об их поведении в стае, о принципах доминантности, выявляющих вожаков и руководителей стаи, и борьбе молодых самцов за право командования. Интересно. Все не так уж просто, но очень разумно устроено в обществе товарищей волков, и я неосторожно предложил B.E. попробовать применить некоторые из этих принципов к нашему устройству сосуществования в пределах одного вида, правда, на огромной территории и с очень густым лесом заводов, институтов, управлений, колхозов и т. п. и т. д. Он нашел очень простой ответ – очень опасно исходить из принципа доминантности, так как можно самому оказаться за пределами этих определений.

А вообще-то, если говорить о роли биологической науки и, в частности, науки о поведении высших позвоночных, то мне кажется, что каждый стремящийся к власти, большой или маленькой, но связанной с решением проблем взаимоотношения людей в коллективе, если этот коллектив больше двух человек, должен был бы сдать экзамен по общей биологии у B.E. на предмет знания и понимания естественных законов поведения общественных и одиночных видов животных, особенно высших категорий позвоночных, чтобы правильно использовать эти законы в каждодневной работе с людьми. При этом надо бы еще и помнить, что это законы естественные, т. е. они действуют вне воли и сознания тех, кто их игнорирует.

Сам B.E., наверное, очень хорошо руководствовался многими положениями естественных законов в своих отношениях с подчиненными и высшими руководителями. Без сомнения, он по своему характеру был доминантом, но проявлял это качество настолько аккуратно и вежливо, что подчинялись ему совершенно добровольно, при этом еще и чувствовали некоторую гордость, что могли выполнить его просьбу, на самом деле являющуюся скрытой формой указания, а иногда и прямого приказа.

Умение бесконфликтно решать конфликтные ситуации – вот чему можно и нужно было поучиться у BE. Я не знаю и не догадываюсь о биологических основах этого его принципа, но, безусловно, в нем заложено очень многое от уважительного восприятия любого конфликтующего лица, попытки всегда понять глубинные причины любого конфликта и войти в положение противоборца.

А уж простенькие попытки конфликтовать B.E. просто превращал в положительные и уважительные взаимоотношения. Как-то в период безденежья, впрочем, этот период для института и для Тропического отделения длился все последние лет десять, присутствовал на заседании Президиума РАН какой-то лихой борзописец, корреспондент академической газеты «Поиск». А на заседании делили и утверждали секвестрированные, как всегда, сметы институтам и организациям РАН, и, естественно, все были недовольны и искали соседа, у которого можно было бы отобрать и себе присоединить. Иногда при этом используется и принятый в народе способ, т. е. метод наговора – сказать, а там пусть разбираются, то ли он украл, то ли у него украли. Этот самый борзописец, услышав, что на Президиуме принято решение выделить Тропцентру некоторое количество рублей для поддержания наших ученых, работающих там по программам в интересах российской стороны, написал в первой колонке газеты, что незачем давать средства ученым в Тропцентре, которые изучают повадки обезьян, живущих на баобабах. Ответ института за подписью B.E. был подготовлен немедленно. В ответе со всей пролетарской ненавистью и ехидством был отмечен высокий образовательный уровень борзописца, которому было рекомендовано почитать детские стихи про доктора медицинских и географических наук тов. Айболита, который точно знал, что баобабы растут только в Африке, а Тропцентр вырос и десять лет работает во Вьетнаме и что обезьяны, которыми в Тропцентре не занимаются вообще, всегда и во все времена в науке были подопытными моделями их высших производных, и что, прежде чем брать стило и марать бумагу, можно было бы и поинтересоваться у людей сведущих, что такое Тропцентр и чем там занимаются российские биологи, технологи, медики и т. п.

Естественно, ответ был передан B.E. на подпись, чтобы крупным калибром врезать по тем, кто с перьями. B.E. подержал проект ответа в своем видавшем виды портфеле дня три-четыре. И вынес вердикт: письмо переделать полностью, из негативно пренебрежительного сделать уважительно разъяснительным и использовать газету для популяризации научной деятельности Тропцентра и ее важности для науки сегодняшнего дня. Конфликт умер не родившись. Редакция высказала благодарность институту за информацию и обещала прислать своего корреспондента для подготовки статьи о научно-исследовательских работах института в тропическом поясе земли… По-моему, процесс присылки несколько затянулся.

Долго и благородно B.E. решал конфликт по Енисейской биологической станции[2]. Станция, вернее, просто пункт базирования работ биологических экспедиций в тайге в центре пока еще относительно нетронутой сибирской природы, перешла в институт B.E. из ВАСХНИЛа вместе с ее руководителем. Затем она успешно функционировала, достраивалась, дооборудовалась и верно служила всем исследователям института. Но перестройка и здесь вбила клин между нашими людьми. Дело в том, что станция эта очень понравилась немецким ученым для проведения на ней стажировки и практики студентов и аспирантов биологических факультетов некоторых германских университетов. Беседуя как-то с группой вновь прибывших из Германии молодых биологов, направляющихся на Енисейскую станцию, B.E. в несколько извинительной форме рассказывал им, что плохо пока на станции с бытовыми условиями, что воду надо носить из ручья, что дрова надо пилить и колоть, что гостиница там не имеет права так называться, потому что это простые деревенские пятистенки без удобств, и что эти самые удобства есть конечно, но они настолько естественные, что далеко отходить от станции и не требуется. Да и добираться до станции придется на всех видах транспорта, для которых не требуется дороги, т. е. по воздуху, воде и пешечком. Странно, что гости, вместо того чтобы приуныть в ожидании нецивилизованной жизни, обрадовались и заявили, что в этом-то и ценность для них Енисейской станции. Что там можно насладиться близостью к природе, а цивилизации им хватает и в затоптанной и распланированной Европе. Станция, оказывается, имела экспортную стоимость, и как раз из-за нее, т. е. из-за экспортной стоимости, и возник конфликт, так как многие хотели распоряжаться этой самой экспортной стоимостью, естественно, не без учета личных интересов.

Года два вокруг этой станции обтачивались копья у конфликтующих сторон, и у B.E. хватало терпения каждый раз собирать заинтересованные стороны и выслушивать взаимные нападки, читать подметные письма и т. д. А ведь у него было достаточно власти, чтобы этот вопрос решить одним волевым словом.

И снова вспоминаются неофициальные беседы с B.E. Для него вопрос системы обучения оборачивался и личным предметом переживаний, когда вставал вопрос, где и чему учиться его любимому и единственному внуку. Ведь B.E. пытался готовить из внука последователя своих привязанностей, таскал его с детского возраста по экспедициям, привлекал к полевым исследовательским работам биологов, да и в институте он бывал часто и почти на правах члена коллектива сотрудников. BE гордился российской высшей биологической школой и, часто бывая за рубежом и посещая учебные и научные заведения там, считал, что МГУ на голову выше по уровню преподавания, чем аналогичные учебные заведения там, у них.

B.E. знал из первоисточника, т. е. от преподавателей, аспирантов и студентов иностранных университетов и колледжей, о предметах, которые проходят в тамошней системе образования, особенно на факультетах, не относящихся к целевым естественным наукам, и по меньшей мере с удивлением рассказывал нам, что во многих программах нет современной физики, химии, настоящей математики и общей биологии. BE всегда находил веские аргументы, чтобы убедить всех окружающих в преимуществах российской науки и системы образования.

Хотя однажды это ему не очень удалось, может, потому, что аргументы в пользу научного уровня не являются теперь самыми главными. Несколько лет назад B.E. переживал историю с сыном вьетнамского коллеги по Координационному комитету Тропцентра. Тот вьетнамский парнишка блестяще закончил физико-математический факультет МГУ и для продолжения обучения в российской аспирантуре был принят в один из физических институтов РАН. Но вдруг по указанию своего папы этот вьетнамский юноша уезжает для продолжения обучения в Париж. При случае B.E., естественно, спросил своего коллегу о причинах такого недоверия к институту РАН, и коллега со смущением объяснил, что дело не в доверии и что наука в России по-прежнему на высоком уровне, а вот сын у него единственный, а криминал в Москве по отношению к иностранным студентам чрезвычайный, вот, собственно, и вся причина.

Вопросы системы образования и образованности людей вдруг и постоянно вылезали в любых дискуссиях в кабинете у B.E. Началась война в Чечне. Тогдашний Министр обороны обещал закончить ее блицкригом одного десантного батальона. B.E., как и любой из нас, с чувством высокой гражданской ответственности, конечно же, переживал и, естественно, делился своими сомнениями с коллегами по институту. Спрашивал он и меня с особым пристрастием (наверное, потому, что я являюсь отставным военнослужащим – офицером Советской Армии), а чем все это кончится? Я ответил. Почему? Да потому, что я в военной академии изучал историю военного искусства, а эта история однозначно учит, что воевать с народом можно, но победить его невозможно, и что вести боевые действия в городах и в горах надо иными методами, чем «Ура! За мной! В атаку!» Тогда BE спросил: «А наш министр обороны учился в военной академии?» Да… Значит, проблема образования не только в том, что изучать, но еще и как изучать.

Еще, пожалуй, два момента, которые способствовали созданию симпатичного мне ореола вокруг личности B.E.

Я пришел работать в институт более десяти лет назад, а до того я поработал немного в области специальных внешнеэкономических связей. Из опыта я знал, что проведение переговоров с иностранными представителями требует как минимум двух обязательных составляющих: переводчика и вовремя поданного кофе. Нет, конечно, еще важно быть в белой сорочке с галстуком, но в этой части я сразу принял то отношение к костюму, которое, по-видимому, принято в научных кругах и которого придерживался B.E. – костюм должен быть удобным и совсем не обязательно с галстуком.

Наверное, в академии и встречают, и провожают по уму. Но это так, мимоходом, хотя я не могу не отдать должного умению В.Е, одеваться сообразно местным условиям, т. е. в экспедиции в джунгли на острове Баро-Колорадо он заставил нас всех одеться с головы до ног в длинные брюки и рубашки с длинным рукавом и затем собственноручно заклеил воротники, обшлага и запястья широкой клейкой лентой – скотчем. Можете себе представить, каково нам было в жарком и влажном тропическом лесу на экваторе, в парную ходить не надо. Но зато ни один клещ не попал на наши насквозь промокшие тела, а попотеть всегда полезно. Кстати, и снимать клещей с открытых частей тела с помощью все той же клейкой ленты нас научил BE. А на официальных дипломатических встречах с B.E. можно было брать пример элегантности и строгости костюма.

Пригласил меня B.E. на встречу с американскими учеными, с которыми мы планировали сотрудничать в области тропических исследований, втайне надеясь, что эти ученые смогут выделить хоть немного средств для работы в нашем Тропцентре или в Эфиопской биологической экспедиции. B.E. в этой части, может быть, и не был идеалистом, но доверял своим западным коллегам и искал у них финансовой поддержки. Я пришел на встречу с американскими учеными в кабинет B.E. и убедился, что в части обеспечения переговоров кофе все в порядке, но, не увидев переводчика, спросил B.E., а кто будет переводить? В.Е. с удивлением посмотрел на меня и спросил, а вы разве не владеете английским? А я-то не думал о себе, я думал о протоколе и о том, кто будет переводить для B.E. Мне до сих пор стыдно за мою бестактность в этом деле. B.E. блестяще владел английским языком с американским оттенком и, когда однажды он просил меня официально переводить на переговорах со Смитсоновским тропическим научно-исследовательским институтом в Панаме, а там работают в основном американские ученые, я иногда беспомощно ждал помощи от B.E., если в речах американцев проскакивали либо жаргон, либо американизированное произношение английских слов. B.E. спокойно, как преподаватель на уроке, объяснял мне, исполняющему роль переводчика, как это должно было бы звучать по-английски. Кстати говоря, работая в институте, я, к своему восторгу, убедился, что большинство ученых владеют одним или двумя иностранными языками и не считают это доблестью. Просто это часть профессии, своего рода механизм общения и элемент независимости от переводчика в работе и оценке научного материала или иностранного партнера.

B.E. был прекрасным спортсменом, он играл в волейбол за сборную команду Москвы и, уже будучи академиком и членом Президиума РАН, живо интересовался спортивными событиями, и не только в волейболе. К вопросу об образовании – тот, кто прошел школу высшей лиги спорта, т. е. почти профессиональную школу, с интенсивными тренировками и с ответственностью в соревнованиях, и при этом остался в высшей школе образования или занимался другой профессией, тот, независимо от желания, уже выковал в себе стереотип умения и необходимости работать для достижения высокого результата в науке ли, в производстве или на садовом участке, и B.E. может служить образцом этого. Мне было до глубины души приятно слышать, что спортивный коллектив, в котором играл B.E., до сих пор не разбежался по своим конторам и проблемам, а продолжает регулярно встречаться. B.E. рассказывал об этих встречах с необыкновенной теплотой, превращаясь в душе вдруг в простого юношу на площадке, любящего своих друзей по команде, а в команде, между прочим, как потом оказалось, было к этому времени два академика, три доктора наук и т. п. Я вспомнил, что был такой тренер сборной Союза по хоккею А. В. Тарасов, который своей заслугой считал то, что он собирал в сборную команду страны интеллектуальных ребят, способных не просто бросать шайбу, а делать это с головой. Его команда побеждала почти всегда.

Мой мир обеднел, в нем не стало B.E. Ушел из моей жизни идеал, для которого хотелось самому быть лучше, делать все полезнее и красивее, жить для большого дела, которое делал BE, и который при этом оставался теплым, близким и понятным человеком. Правда, осталась память и обязанность служить его идеалам так же, как и при нем. А поэтому он не ушел, а остается с нами. Сейчас, Сегодня и Завтра.

Процесс деления Института морфологии животных имени А. Н. Северцова АН СССР (ИМЖа) был неожиданно начат на институтском производственном совещании, т. е. на традиционно формальном заседании. Дело шло трудно и сопровождалось кипением страстей. Только один авторитетный член той части коллектива, которая вошла в Институт биологии развития имени Н. К. Кольцова АН СССР, сразу полностью поддержал предложение о разделении – это был Борис Львович Астауров. Преодолевая сильное сопротивление дирекции и руководителей общественных организаций ИМЖа, инициативная группа упорно «проталкивала» идею разделения в Президиуме Академии наук СССР и деятельно искала кандидатуру будущего директора будущего Института эволюционной морфологии и экологии им. А. Н. Северцова (ИЭМЭЖ). Кандидат был найден в Московском университете и после уговоров согласился принять этот почетный, но очень нелегкий пост. С той поры прошло более тридцати лет, которые показали, сколь удачным во всех отношениях было это взаимное соглашение.

После предварительного решения Президиума АН СССР два будущих директора – срочно избранный академиком Б. Л. Астауров и профессор Владимир Евгеньевич Соколов – в течение нескольких месяцев почти каждый рабочий день провели вместе в хождениях по многочисленным кабинетам. В это время при разделе довольно бедного хозяйства ИМЖа в аппарате старой дирекции иногда возникали мелочные скандальные, порой анекдотичные ситуации, в которых Владимир Евгеньевич и Борис Львович вели себя, как подобает мужчинам, к тому же интеллигентным. Наконец, к лету 1967 г. все бюрократические процедуры были завершены, в директорском кабинете ИЭМЭЖ появился новый хозяин, и сотрудники начали изучать Владимира Евгеньевича. Это был 39-летний высокий стройный человек, похожий на микеланджеловского Давида (поговаривали, что в его студенческие и аспирантские годы немало девушек занималось в волейбольной секции только для того, чтобы поиграть неподалеку от этого юноши). Молодой профессор в первое время тоже приглядывался к институту и внешне в основном завершал свое дело, начатое до нового назначения, – готовил к печати монографию. Сотрудники оценили его физическую силу, так как часто встречали его в коридоре с огромными стопками библиотечных книг. Сразу выявилась одна из основных черт Владимира Евгеньевича – увлеченность осмысленным делом и пренебрежение незначащими мелочами.

Постепенно стали выясняться другие человеческие качества Владимира Евгеньевича и стиль его руководства, конечно, во взаимной связи. Общеорганизационными, если так можно выразиться, чертами характера нового директора были четкость, твердость и верность своему слову.

На первое заседание институтского Ученого совета под председательством Владимира Евгеньевича члены совета собирались расхлябанно, некоторые заведующие лабораториями привычно опоздали почти на полчаса. Так уж повелось в смутное переходное время. Однако новый директор начал заседание минута в минуту в положенное время, при почти пустом зале, и опоздавшим пришлось пробираться мимо него, стыдливо пригибаясь и виновато оглядываясь. Ни слова упрека не было произнесено, но урок усвоили. Столь же точно начинались совещания заведующих, с которыми Владимир Евгеньевич взял за правило советоваться при организации новых лабораторий или при возникновении непредвиденных обстоятельств, важных для института. Однако оспаривать уже принятые решения директора было почти бесполезно, так как он твердо добивался их выполнения. Быстро проявился и важнейший принцип организации фундаментальной науки как специфической человеческой деятельности, прежде всего умственной и преимущественно индивидуальной, которым руководствовался Владимир Евгеньевич: развивать науку, включая ее новые направления, можно только ориентируясь на конкретных ученых, с учетом их знаний, способностей и других личных качеств. Поддержка определенных интересных сотрудников, признанных или потенциальных лидеров, приглашение новых работников высокого уровня, побуждение отдельных ученых включить в круг своих интересов новые проблемы – таковы меры, которыми Владимир Евгеньевич последовательно перестраивал институт, неуклонно повышая его авторитет.

В общении с сотрудниками института Владимир Евгеньевич был всегда корректен, а в делах старался выполнять свои обещания. Если же изменившиеся обстоятельства не позволяли ему сделать это, то он всегда извинялся и объяснял причину отказа.

Путь Владимира Евгеньевича в науку и в науке сначала был нормальным путем зоолога – специалиста по позвоночным животным. Увлечение в юношеские годы охотой, сочетавшееся с натуралистическим интересом к живой природе, перешло в интерес к охотоведению и затем – к общей зоологии позвоночных. Появились области собственной зоологической специализации: систематика млекопитающих и исследование кожного покрова этих животных. Добывание материала для морфологических исследований органично сочеталось с охотой, особенно на крупного зверя. Для большинства остальных охотников процесс заканчивался разделкой туши после удачного выстрела, однако для Владимира Евгеньевича в это время начиналась работа: он отбирал по определенной схеме множество образцов кожи, кожных желез и шерстного покрова. В общем, это было обычное становление увлеченного зоолога, сочетавшееся с любовью к собакам, и не только к охотничьим. Я был удивлен тем, как быстро Владимир Евгеньевич нашел общий язык с очень подозрительно относящимися к новым людям сторожевыми собаками биостанции «Глубокое озеро». Он заинтересованно поддерживал этологические исследования стайного поведения собак, а также готовил прекрасную научно-художественную монографию о собаках.

Изучая кожный покров млекопитающих, Владимир Евгеньевич обратил особое внимание на такие сложно организованные и разнообразные структуры, как железы. Многие из них выполняют коммуникативные функции. Под руководством Владимира Евгеньевича были развернуты широкие исследования этих функций, т. е. процесса хемокоммуникации с сильным акцентом на поведенческие реакции. Химический состав выделений кожных желез изучен очень плохо. Владимир Евгеньевич организовал соответствующие исследования, включающие химический анализ, выявление функционально важных стимульных веществ и их смесей, условий их выделения, особенностей процессов рецепции и восприятия, эндокринных и других детерминантов поведенческих реакций на эти стимулы. Был даже начат анализ микробиологических аспектов продуцирования некоторых компонентов кожных желез. Исследования поведения были тесно связаны с анализом особенностей экологии изучаемых животных. Интенсивное развитие работ в перечисленных направлениях сделало Владимира Евгеньевича не только российским и союзным, но и мировым лидером и резко подняло его научный авторитет, а также авторитет нашего института.

Вместе с тем вскоре после первого знакомства сотрудников с новым директором выяснилось, что он не удовлетворен ограниченностью и традиционностью научных направлений нашего коллектива. Помимо своих собственных исследований, Владимир Евгеньевич стал смело расширять проблематику, создавая одну за другой новые лаборатории. Расширение исследований различных проблем экологии, поведения, популяционной генетики, эволюционной и экологической морфологии животных было воспринято в институте как естественное. Однако затем оказалось, что Владимир Евгеньевич старается развивать комплексные исследования, обращая большое внимание на новые направления. В этом смысле он был достойным последователем выдающихся организаторов науки более ранних поколений, таких, например, как В. А. Энгельгардт, который неоднократно подчеркивал особое значение «точек роста» на стыках наук и их устоявшихся разделов.

В институте были начаты исследования, направленные на разработку методов борьбы с биологическими повреждениями технических объектов. Существенно расширились нейробиологические работы как часть зоологии, были включены эколого-ботанические и более широкие биоценотические, а также аэрокосмические, биогеографические, радиобиологические и другие, во многом оригинальные направления исследований. Сначала некоторые члены Ученого совета ИЭМЭЖ пытались сопротивляться чрезмерному, по их мнению, расширению тематики института. Но Владимир Евгеньевич твердо проводил свою линию: мы должны заниматься всеми актуальными проблемами экологии. В результате институт стал авторитетной организацией в области проблем экологии, охраны живой природы и рационального использования биологических ресурсов.

Владимир Евгеньевич принимал деятельное, инициативное участие в налаживании и развитии исследований по всем основным направлениям института, удивляя сотрудников огромной эрудицией, чувством научной новизны, творческой и организационной энергией. Мы знаем немало уважаемых зоологов, которые руководили научными коллективами и оставались специалистами высокого класса, но относительно узкого профиля. В отличие от них Владимир Евгеньевич оказался ученым с постоянно расширяющимися интересами. Непрерывное расширение сферы научных интересов Владимира Евгеньевича вызывало у меня ассоциации с астрономическим явлением. Если для гуманиста каждый человек – это самостоятельный неисчерпаемый мир, то в этом человеке жила расширяющаяся Вселенная человеческого познания.

Научное и организационное влияние Владимира Евгеньевича привело к бурному развитию и постепенной, но коренной реорганизации нашего института, к резкому увеличению числа лабораторий и научного штата, к росту авторитета института. Совершенно естественным было переименование института в 1994 г. в Институт проблем экологии и эволюции, что отражало качественно новый уровень всего комплекса проводимых исследований. Общественное признание разносторонности и авторитетности научных исследований коллектива в целом нашло формальное отражение в большом количестве грантов, полученных при первой попытке управленцев научной системы России перейти на финансирование академических исследований по принципу отдельных программ (1992 г.) (?) при конкурсной поддержке российской науки Международным научным фондом (сначала Дж. Сороса – 20 грантов, а затем Сороса + Правительства Российской Федерации) и позже при установлении новой конкурсной системы (в 1998 г. сотрудники института получали финансовую поддержку 67(?) грантов РФФИ и около 20 % грантов Государственной научно-технической программы «Биоразнообразие»).

Владимир Евгеньевич поддерживал всех ученых института, работающих энергично и толково. Он оценивал каждого сотрудника глобально, нередко весьма снисходительно относясь к его недостаткам, если они не преобладали среди научных и человеческих достоинств. Иногда наш директор очень жестко требовал от авторитетных ученых – кандидатов наук – чтобы они защищали докторские диссертации. Это было одним из проявлений его постоянной борьбы за авторитет института.

Владимир Евгеньевич оказывал большую поддержку в создании и развитии биостанций. В результате была создана впечатляющая система этих форпостов института, баз для сбора первичного полевого и экспериментального материала. Каждая база курировалась определенной лабораторией и обслуживала преимущественно одну-две лаборатории. Это помогло, в частности, сохранить старейшую гидробиостанцию России на Глубоком озере, недавно отметившую свое столетие, и создать экспериментальную базу в Черноголовке, где в условиях, максимально приближенных к естественным, под руководством Владимира Евгеньевича исследовалась роль хемокоммуникации и других аспектов поведения млекопитающих.

Так же твердо наш директор расширял зарубежную работу (именно работу, а не бюрократические связи института), и в результате в нескольких странах с плохо изученной фауной была создана сеть опорных стационаров и специальных организаций, называвшихся экспедициями. Одна из этих экспедиций – вьетнамская – позже переросла в Тропический центр, занимающийся зоологическими исследованиями, проблемами заражения местности диоксином в результате химической войны США во Вьетнаме, другими химическими загрязнениями, и проблемой защиты технических сооружений от биоповреждений в тропических условиях.

Широта интересов Владимира Евгеньевича прекрасно отражалась в структуре его собственной лаборатории, фактически бывшей небольшим институтом (55 научных сотрудников в 1996 г.). Все научные группы, сложившиеся внутри этой лаборатории, «замыкались» на заведующего, и он весьма конкретно намечал перспективы исследований и обсуждал их результаты. А ведь Владимир Евгеньевич руководил и сходной по числу сотрудников кафедрой Московского университета, часто налаживая рабочее взаимодействие между сотрудниками этих научных коллективов.

Важной особенностью Владимира Евгеньевича как научного руководителя очень высокого ранга было явное пренебрежение к чисто формальной стороне организации науки. Так, он обычно не старался отшлифовать официальные названия и даже формулировки тем лабораторий и не заставлял заведующих долго раздумывать по этому поводу, а общая структура юридически оформленной тематики института скорее была результатом классификации, своего рода систематики исследований, складывающихся и непрерывно изменяющихся под постоянным влиянием директора. При этом Владимир Евгеньевич прекрасно знал осмысленные характеристики каждой лаборатории: кто (в смысле профессиональных и человеческих качеств) ею заведует и каково общее направление ее исследований. Никогда у него не возникало вопроса о том, что какая-либо актуальная тема не соответствует названию или даже общему направлению лаборатории: темы изменялись как бы сами по себе, в соответствии с реальным содержанием работы в самой лаборатории, в институте и во всем мире.

Отдельно следует сказать об особо остро воспринимаемой Владимиром Евгеньевичем проблеме – внутриинститутских взаимоотношениях. Он очень внимательно следил за тем, чтобы на высших этажах научной иерархии в институте не развивались «подводные течения», не складывалась групповщина на основе личных антипатий. Конфликты и политиканство директор старался решительно пресекать. Как правило, он максимально поддерживал заведующих лабораториями. Однако если обострялись отношения между достаточно интенсивно работающими научными сотрудниками и их научными руководителями, то Владимир Евгеньевич обычно способствовал переходу этих сотрудников в другое подразделение института. В общем, инициаторы склок знали, что лучше не обращаться к нему за поддержкой и что худой мир лучше доброй ссоры, а психическую энергию следует тратить на интенсивную работу.

Конечно, выдающийся биолог, ученый и организатор науки Владимир Евгеньевич Соколов ушел из жизни преждевременно, не реализовав всех своих возможностей. И хотя разруха, сменившая в нашей научной системе период бурного расцвета, в последние годы жизни сильно подрывала его созидательную деятельность, он все-таки продолжал оказывать большое влияние на развитие биологических научных исследований. Это был рыцарь науки, положивший немало сил не только на свой институт и свою кафедру, но и на другие научные учреждения Отделения общей биологии, которым он тоже руководил. В нескольких этих учреждениях возникали критические ситуации, которые заставляли Владимира Евгеньевича всерьез ими заниматься. «Надо спасать этот институт: – говорил он и всегда находил выход, отводящий угрозу увядания одной из ветвей биологии в Академии наук.

Мы запомнили Владимира Евгеньевича как деятельного, умного и яркого человека, развившего необычайно широкие интересы, в основном связанные с природой. В условиях интенсивной руководящей работы он выдержал испытание большой властью и сумел сохранить свою душу, живость восприятия, порядочность, благодарную память о своих учителях, уважительное отношение и любовь к товарищам по работе, которые, в свою очередь, отвечали ему такими же чувствами.

Организация в 1970 г. Совместной Советско-Монгольской комплексной биологической экспедиции АН СССР и АН Монголии (с 1991 г. экспедиция называется Российско-Монгольской) явилась новым этапом планомерных исследований биологических ресурсов Монголии, их рационального использования и охраны. Как научный руководитель экспедиции, Владимир Евгеньевич принимал постоянное деятельное участие (вместе с академиком Е. М. Лавренченко) в разработке научных планов, переговорах с монгольской стороной и во всей текущей работе по организации ежегодных экспедиций в Монголию.

Символично, что Российско-Монгольская экспедиция начала свою деятельность ровно через 100 лет после первого путешествия Н. М. Пржевальского в Монголию. От «научных рекогносцировок» экспедиция перешла к более детальным исследованиям видов растений и животных, природных зон и стационарным наблюдениям в Монголии.

Около трех десятилетий Владимир Евгеньевич руководил научной деятельностью экспедиции, которая многие годы оставалась одной из самых крупных наземных международных биологических экспедиций. Ежегодно в работе экспедиции принимали участие более 200 специалистов и студентов. Исследования проводили научные коллективы на стационарах во всех природных зонах Монголии и более двух десятков маршрутных отрядов.

Первостепенное внимание экспедиция уделяла инвентаризации биологических ресурсов (животного и растительного мира, почв, лесов и др.), их охране и воспроизводству, рациональному использованию. Экспедицией составлены «Карта растительности МНР», «Карта почв МНР», «Карта лесов МНР», опубликовано более 40 монографий в серии «Биологические ресурсы и природные условия МНР». Сотрудники экспедиции принимали участие в подготовке «Физико-географического атласа МНР», в составлении Генерального плана Большого Гобийского заповедника (проект ЮНЕП). На материалах, собранных экспедицией, основаны выпуски многотомной серии «Насекомые Монголии», 6 томов из серии «Позвоночные животные Монголии» ряд других монографий и более 3000 статей.

За годы работы экспедиции были собраны обширные материалы по систематике, морфологии, распространению и экологии растений и животных Монголии, особенностям биоценозов всех природных зон страны. Маршрутные исследования постоянно сочетались со стационарными работами. Зоологические отряды экспедиции исследовали видовой состав беспозвоночных, рыб, земноводных, пресмыкающихся, птиц и млекопитающих, изучали их образ жизни, численность промысловых и редких видов.

Владимир Евгеньевич не только осуществлял общее руководство научной деятельностью экспедиции, но и руководил работами по изучению позвоночных животных, в том числе млекопитающих, постоянно сам участвовал в экспедиционных работах. Териологи приняли участие в экспедиции с самого начала ее деятельности, но маршрутный териологический отряд начал ежегодные исследования под руководством Владимира Евгеньевича с 1974 г.

Первая экспедиционная поездка Владимира Евгеньевича в Монголию состоялась в июле 1974 г. Начиная с этого года, Владимир Евгеньевич ежегодно, по 1992 год включительно, работал летом в Монголии. Его экспедиционные поездки не были особенно продолжительными, обычно не больше месяца, мешала загруженность работой по руководству институтом и в Президиуме АН. Зато каждая глубоко продумывалась, намечались конкретные цели, и каждая поездка отличалась необычайной интенсивностью работы в поле.

Подготовка к экспедиционному сезону начиналась еще зимой в Москве, когда обсуждались маршрут, состав участников отряда, задачи поездки и необходимое оборудование. Состав экспедиционного отряда Владимира Евгеньевича обычно не превышал 7–8 человек. Чаще других участвовали зоологи B. C. Лобачев и В. Н. Орлов, ботаник И. А. Губанов, фотограф М. А. Никитин, с монгольской стороны зоологи Н. Хотолху, С. Дуламцэрэн, Г. Дашцэвэг.

Если посчитать, сколько же времени провел в Центральной Азии Владимир Евгеньевич почти за два десятилетия экспедиционной работы, то окажется, что не менее полутора лет! За эти годы маршруты териологического отряда густой сетью покрыли все природные зоны Монголии, а общая их протяженность составила более 100 тыс. км. Особенно подробно и многократно обследовалась гобийская часть страны, или Гоби, включающая каменистые пустыни Восточной и Южной Гоби, Заалтайской Гоби, Джунгарской Гоби и Долины Больших Озер. Своеобразная фауна Гоби содержит много эндемичных и редких центральноазиатских видов. Многократно маршруты отряда пересекали зону монгольских степей, своеобразных горных лесостепей и горных лесов Хангая и Хэнтэя, высокогорий Монгольского Алтая и окрестностей озера Убсу-Нур.

В Улан-Баторе Владимир Евгеньевич старался не задерживаться более 3 дней. Встречи и заседания в Академии наук Монголии, обсуждения с руководством экспедиции текущих дел шли одновременно с подготовкой отряда к выезду: закупались продукты на все время работы отряда, шли последние сборы и погрузка машин. Как только подготовка заканчивалась, отряд выезжал немедленно, даже если близился вечер и светлого времени оставалось всего несколько часов. Так стремился Владимир Евгеньевич поскорее окунуться в «свободную и странническую жизнь», по выражению Н. М. Пржевальского.

Наши экспедиционные поездки разительно отличались от путешествий по Монголии русских географов и зоологов не только XIX, но даже 40–50-х годов XX в. Изменились не только продолжительность и характер экспедиционных работ в Центральной Азии. Иными стали научные цели экспедиционных поездок, практически не осталось труднодоступных районов в глубине пустыни Гоби. Но, как и прежде, в поездках приходилось пересекать сотни километров безводных пустынь. На начальнике экспедиции по-прежнему лежала огромная ответственность не только за выполнение научной работы, но и за жизнь каждого участника экспедиции.

В подобных экспедиционных поездках в удаленные и практически ненаселенные районы всегда был определенный и значительный риск, тем более что маршрутные отряды в Монголии не имели раций и возможностей экстренной связи. Возникающие неисправности в машинах, аварии, особенно при ночных поездках без дороги, несчастные случаи и болезни, любые подобные происшествия сопряжены со значительным риском. Но удача неизменно сопутствовала Владимиру Евгеньевичу во всех начинаниях. За все годы работы экспедиционного отряда Владимира Евгеньевича не было случаев серьезных заболеваний сотрудников, травм или аварий. Даже когда у Владимира Евгеньевича случился приступ почечной болезни в самом удаленном и труднодоступном районе Гобийской пустыни, его удалось благополучно доставить в Улан-Батор.

Несколько слов о том, как работал Владимир Евгеньевич в экспедиционных поездках. В Улан-Баторе его сотрудники загружали экспедиционным багажом две машины. Владимир Евгеньевич садился в кабину головного Газ-66, и на несколько недель отряд отправлялся в автономное путешествие по степям, пустыням и горам.

Каждый вечер, проехав за день 100, 200 или 300 км по бездорожью, отряд останавливался на ночь. Машины разгружались, и за какой-то час возникал маленький палаточный городок. Дежурный разжигал костер или специальную паяльную лампу, готовил еду. Одновременно сотрудники расставляли сотни ловушек на мелких зверей, ведущих ночной образ жизни. Короткий отдых, ужин, записи в дневниках при свете аккумуляторных ламп, и начиналась ночная работа отряда: поездки на машине, пешие маршруты для учетов и отлова животных в свете прожекторных ламп до 2–3 ч ночи! И сразу же, глубокой ночью, необходимо было зафиксировать пробы кожи и кожных желез, этикетировать, сделать записи в дневниках.

Особое внимание Владимир Евгеньевич уделял коллекционным сборам образцов кожи и кожных желез как крупных, так и мелких млекопитающих. Все эти образцы он брал сам, вырезая острым ножом необходимые кусочки ткани, и аккуратно этикетировал. Зафиксировать эти образцы необходимо было как можно быстрее после добычи животного. Поэтому образцы брались сразу же, как только удавалось добыть животное, независимо от того, был ли это день или глубокая ночь. Работа продолжалась даже глубокой ночью, и сотрудники знали, что никакого отдыха или сна не предвидится, пока работа не будет завершена.

А рано утром дежурный поднимает лагерь, осматриваются и собираются расставленные вечером ловушки, обрабатываются отловленные животные. Завтрак нередко совмещается с дневниковыми записями, описаниями растительности и многими другими делами.

Иногда отряд задерживался в каком-то интересном месте на несколько дней. Но чаще, как только заканчивалась обработка материала, лагерь собирали, упаковывали и загружали в машины все имущество (на это при некоторой сноровке уходило меньше часа) – и в путь. По дороге велись учеты встреченных животных, отмечали смену рельефа и растительности, отстреливали некоторых животных по лицензиям. Короткий отдых в середине дня, сделаны все необходимые описания и записи – и снова в путь. И снова десятки километров дороги, и так до вечера, до остановки на ночлег, где все повторяется: ставится лагерь, короткий отдых и ночные работы. В такой буквально круглосуточной работе накапливается усталость, но дни и недели пролетают незаметно.

По складу характера Владимир Евгеньевич был пассионарием, способным передать свое настроение, мысли и цели работы своим спутникам. От Владимира Евгеньевича исходила какая-то особенная энергия, чувствовалась особая сила воли, большое обаяние. Его настроением заражался весь маленький коллектив отряда, и с первого дня наш коллектив начинал работать не по приказу или указанию начальника (разве можно приказать работать круглосуточно!), но в силу некой индукции настроения, исходившего от Владимира Евгеньевича. Да и начальником Владимир Евгеньевич был только по отношению к сотрудникам своего института. Обаяние исходившей от него силы ощущали и наши монгольские коллеги, и водители автомашин.

Владимир Евгеньевич был страстным охотником, прекрасно стрелял, любил и ценил оружие. Но в экспедициях охота была только способом добыть ценный научный материал. Добытые животные сразу же обрабатывались, брались промеры, десятки проб кожи и желез фиксировались в формалине. Владимир Евгеньевич чрезвычайно систематично и с редким пониманием дела относился к научным сборам. Особого внимания требовали коллекция образцов кожи и кожных желез в формалине, гербарий растений, шкурки грызунов и снятые шкуры копытных. Гербарий и шкуры требовали постоянного проветривания и досушки. Тяжелые, в несколько десятков килограмм, баки с формалином и фиксированными образцами приходилось постоянно проверять, следить, чтобы они не нагрелись на солнце, и периодически менять формалин.

Как превосходный наблюдатель, Владимир Евгеньевич с педантичной обстоятельностью заносил в свои дневники всех встреченных зверей, изменения ландшафта и растительности на маршруте и многие другие сведения. Для экономии времени Владимир Евгеньевич постоянно пользовался диктофоном и в Москве аккуратно перепечатывал свои звуковые дневники.

Кроме регулярных поездок в Центральную Азию, Владимир Евгеньевич успевал ежегодно поработать в Африке, Вьетнаме или Южной Америке, именно работать в экспедиционных поездках, а не просто разъезжать в качестве туриста. А сам распорядок экспедиционной работы мало различался, будь то саванны Африки, пустыни Монголии или джунгли Вьетнама. Регулярная дневная и ночная работа, ночные учеты с фарой (в джунглях пешком), ежедневный сбор коллекций: шкуры, скелеты, фиксированные в формалине ткани и проч. И постоянные проблемы с огромным коллекционным багажом. Однажды, чтобы доставить буквально гору экспедиционного багажа ночью из аэропорта в институт, пришлось искать и арендовать рейсовый автобус.

Так, по раз заведенному плану, из года в год пополнялись коллекции, музейные и специальные (гистологические, хромосомные препараты и др.), велись учеты численности животных, описания мест обитания, собиралось множество других сведений. В итоге многолетних систематических изысканий была собрана и обрабатывалась огромная коллекция млекопитающих. Постоянно публиковались новые данные по географическому распространению, численности и экологии редких и эндемичных видов, по их морфо-функциональным особенностям, проводились ревизии родов, описывались новые виды. Результатом этих экспедиционных поездок стали пять монографий и более сотни статей. Собранные материалы продолжают обрабатываться и публикуются.

Время стирает детали, но сохраняет существенное, оставляя в памяти образы людей, с которыми прошел наиболее эмоциональные отрезки жизни. Как говорится, независимо от срока давности.

И хотя я проработал рядом с Владимиром Евгеньевичем Соколовым без малого сорок лет, особенно памятными для меня остаются первые годы нашего знакомства. Тогда нас объединяло общее увлечение волейболом. Эти воспоминания, может, были бы и несущественными для читателей, однако в них я вижу определенные связи с дальнейшей деятельностью В.Е., в том числе с его вкладом в науку. Прежде всего, конечно, как организатора и лидера научной команды.

Я познакомился с В.Е., когда был студентом-старшекурсником кафедры зоологии и сравнительной анатомии Биолого-почвенного факультета МГУ. В это время В.Е. вернулся на факультет после «чужой» аспирантуры и защиты кандидатской диссертации «на стороне». Возвращение его было многоступенчатым и началось с должности освобожденного секретаря факультетского комитета комсомола и ассистента-совместителя кафедры.

Нужно сказать, что социальный темперамент В.Е. уже тогда был очень велик и реализовывался в комсомоле и других общественных организациях. При всех издержках эта работа давала определенные навыки общения с людьми, что очень пригодилось ему в дальнейшем. И спорт, особенно волейбол, также выполнял эту роль. В чисто научные или учебные дела его темперамент просто не вмещался, требуя активной разрядки.

Мы же, студенты, увлекавшиеся волейболом, конечно, не думали о высоких материях, зато с великой радостью ожидали возвращения В.Е. на факультет. К этому времени здесь еще существовал, хотя и постепенно утрачивался, культ волейбола. В прошлом, уже легендарном, когда факультетскую команду возглавлял В.Е., она занимала первые места на университетских соревнованиях. Сам В. Е. играл также в университетской сборной, выступал за команду мастеров «Локомотива». Но В. Е. ушел, и команда, оставшись без лидера, распалась. Основные игроки постепенно теряли спортивные кондиции или просто ушли.

В наши годы команда уже не выступала или занимала последние места в университетском рейтинге. Возвращение В. Е. многое меняло.

Во-первых, он, так же как и мы, был просто влюблен в волейбол и не упускал возможности поиграть. Единственный зал на Ленинских горах получить было трудно, и нам, как слабакам, давали его в неудобное время. В компенсацию мы могли немного поиграть в зале соседней школы, стоящей на огромном пустыре на месте нынешнего проспекта Вернадского. И, наконец, к нашим услугам был крохотный зальчик с низким потолком в старом здании. Но нам-то в те нелегкие годы и это казалось чудом. В.Е., несмотря на высокие спортивные регалии, нередко приходил поиграть с нами.

Зальчик в старом здании, где мы имели чуть больше тренировочного времени, чем везде, был такой низкий, что приходилось играть на укороченных пасах и успех атаки зависел от реакции и умения нападающего. А также от его роста.

В этих экстремальных условиях В.Е. проявлял себя наилучшим образом. Несмотря на высокий рост, он хорошо двигался и был достаточно реактивен. И при этом выполнял еще одну важную для команды функцию: был ее неофициальным, так сказать «полевым», лидером. Каждый, кто знаком с волейболом, знает, что обычно эти функции выполняет разыгрывающий, как правило, игрок невысокого роста, но обладающий организаторскими способностями и тактическим мышлением. Он постоянно держит в поле зрения команду противника и свою и в зависимости от ситуации организует игру. Подобно компьютеру, просчитывает множество вариантов и отбирает наилучшие, при этом в кратчайшее время.

В.Е. уже тогда обладал всеми необходимыми для этого качествами. А, может, они достались ему по наследству, и он их только развил?

Как бы то ни было, без В.Е. команда играла заметно хуже, чем с ним.

Конечно, нужно учитывать, что В.Е. вносил весомый вклад в игру команды и как нападающий. Он хорошо двигался, обладал высоким прыжком, отлично видел поле, любил обманные комбинации, если атаковал «в лоб», то делал это мощно, взламывая поставленные противником блоки. Но все же главным для команды был его вклад как лидера.

От лидера в волейболе требуется многое, прежде всего высокие человеческие качества – доброта и благожелательность, выдержка и спокойствие, демократичность. И, конечно, высокая техника игры. Команда есть команда. В команде все вместе. Все выигрывают или все проигрывают. И каждый отдает все, взаимодействуя с партнерами. Лидер создает ауру на площадке, помогает игроку отдать все, что тот может, и даже больше. У хорошего лидера мастерство игрока непрерывно растет.

Напротив, неопытный, неумелый лидер может загубить игру, несправедливо обругав игрока, вовремя не поддержав, не похвалив. Мне приходилось наблюдать, как качества опытного лидера проявлялись у В.Е. в играх и совершенствовались от игры к игре.

Когда В. Е. стал директором Института экологии и морфологии животных, все это ему пригодилось. Приобретенные в волейболе навыки лидера даже не пришлось особенно приспосабливать к новой «команде», так как они носили общечеловеческий характер. Просто волейбол их выявил и отшлифовал. Вспоминаются слова покойного А. А. Кищинского в первые годы директорства В.Е. – «Из его кабинета выходишь окрыленным».

Нечто подобное испытывал и я, придя на работу в ИЭМЭЖ и первоначально часто наведываясь к В.Е… Мне поручили нелегкий участок, и я приходил к директору за поддержкой и помощью. Но там, где это было возможно, решения принимал сам. И как-то поймал себя на мысли, что по крайней мере некоторые организационные вопросы я решаю в волейбольном «стиле». Волейбол и в моей жизни сыграл положительную роль.

Вместе с тем, размышляя о воспитательной и обучающей роли волейбола и вообще игровых видов спорта, я пришел к мысли о том, что они особенно нужны будущим лидерам. В подтверждение я узнал, что хорошим волейболистом, мастером спорта и тренером женской команды России был и Б. Н. Ельцин.

Что же касается В.Е., то волейбол длительное время неплохо поддерживал его спортивную форму и здоровье при выполнении нелегких тогда даже административных обязанностей. Еще в 45-летнем возрасте В.Е. появлялся в спортивном зале с мячом в руках. Таким он и запечатлелся в моей памяти. Наверное, потому, что впервые я познакомился с ним именно на волейбольной площадке. И воспоминание это мне особенно дорого.

&&&Владимир Евгеньевич Соколов любил работать в пустынях, много времени провел в джунглях. Но свое, и немалое место в его сердце и мыслях заняли Костромские леса. Об этой части его жизни – этот рассказ.

Впервые разговор с Владимиром Евгеньевичем о чернобыльской катастрофе состоялся в служебной машине 28 апреля 1986 г., когда мы ехали по Москве на ежегодное для советского времени собрание в Доме ученых АН СССР, посвященное Дню науки. Владимир Евгеньевич над чем-то долго раздумывал, а потом, имея в виду более чем скромную заметку в газете «Правда» о событиях на Чернобыльской АЭС, тихо спросил: «Как Вы думаете, это надолго?» Я быстро ответил: «Навсегда». Пристально взглянув на меня, Владимир Евгеньевич тяжело вздохнул: «К сожалению, Вы правы. Это второй Кыштым, и нам там быть». «Конечно, мой экспедиционный отряд сформирован и уже работает на Ленинградской АЭС, поэтому через 2–3 дня экспедиция сможет выехать на машинах в Чернобыль», – добавил я. Владимир Евгеньевич не ожидал такого скоропалительного ответа. Покачав головой, он сказал: «Надо разобраться, что произошло, как следует подготовиться и только потом бросать людей на Чернобыль».

На следующий день я отозвал свой экспедиционный отряд из Ленинградской области, где мы на протяжении 8 лет вели радиоэкологический мониторинг региона Ленинградской АЭС, и стал срочно готовить транспорт и снаряжение для работы в Чернобыле. Мы переживали, что нас долго не пускают в Чернобыль, и только 11 мая мне удалось уговорить Владимира Евгеньевича в порядке более основательной подготовки экспедиционного отряда для работы в районе аварии разрешить нам хотя бы приступить к решению бюрократических вопросов. В этот же день удалось подписать в дирекции заявление с просьбой внести в план работ экспедиции «проведение экологической экспертизы района аварии Чернобыльской АЭС».

Когда стало известно, что сотрудники Института общей генетики АН СССР под руководством профессора В. А. Шевченко уже выехали в зону катастрофы, я снова обратился к Владимиру Евгеньевичу со словами: «Разрешите ехать, а то опоздаем!» И в ответ услышал: «На Ваш век хватит, не волнуйтесь. Сначала нам лично надо все посмотреть в Чернобыле, а потом людей посылать».

Теперь, когда прошло более 12 лет с этого исторического для меня и почти для сотни сотрудников нашего института разговора, я с огромной благодарностью вспоминаю выдержку Владимира Евгеньевича, трезвость его мысли и понимание всей глубины происшедшей трагедии. Потом, уже в Чернобыле, я видел массу людей, которых руководство учреждений и ведомств бросило в этот «радионуклидный котел» наспех, без достаточной подготовки, для того только, чтобы оказаться в эти критические дни на высоте положения, короче говоря, для «галочки».

Вскоре В. Е. Соколов вылетел на спецсамолете в Чернобыль во главе небольшой группы специалистов-биологов. Из Киева до места аварии мы добирались на катере. Когда вошли в устье р. Припять, всех пассажиров спустили в каюту и закрыли окна. Лицо Владимира Евгеньевича стало серьезным, но через минуту просияло: «Смотрите, сколько птиц! Даже болотный лунь летает. Значит, не так уж все плохо!» Катер тем временем входил по Припяти в 30-километровую зону Чернобыля.

Правительственная комиссия, разместившаяся в здании райкома партии г. Чернобыля, поразила своей демократичностью и деловитостью. Озабоченные люди сновали в защитных одеждах, белых колпаках, резиновых сапогах или рабочих ботинках. Эта «униформа» и отсутствие регалий делали их похожими друг на друга. Сходство особенно усиливали респираторы «лепестки», которые болтались на шее практически у всех, входящих в здание. У входа стояло множество армейских машин и даже бронетранспортеров. К нашей слегка опешившей группе подошел очень уставший, в белом защитном костюме, вице-президент АН СССР академик Е. П. Велихов и спокойно, как будто встреча происходила где-то в здании Президиума АН СССР, произнес: «Владимир Евгеньевич, поспели вовремя, сейчас начнется заседание Оперативной группы. Пойдемте скорей».

Вышел Владимир Евгеньевич примерно через час и сказал: «Срочно проведите расчеты возможного выноса радионуклидов реками из Чернобыльской зоны. Обсуждается задача обеспечения г. Киева чистой водой. Даже ставится вопрос о его выселении».

Надо отдать должное профессору Ю. Г. Пузаченко, находившемуся в составе нашей группы. Он произвел расчет возможного выноса радиоцезия-калия из наземных экосистем в водные и оперативно сделал вывод, что вынос не должен превысить 3 % в год. Таким образом, сооружать какие-либо специальные гидросооружения, например плотины или водозащитную систему по периметру зоны, а также строить водозаборный канал из р. Десны нецелесообразно. В. Е. Соколов подробно расспросил Юрия Георгиевича и вернулся на заседание Оперативной группы. К мнению академика В. Е. Соколова прислушались. «Но, – сказал он, улыбаясь, – украинские товарищи, утверждавшие, что вынос с водой в ближайшее время составит 80 %, обиделись и надо нам подключаться к работам в 30-километровой зоне, собрав наиболее дельных специалистов не только из ИЭМЭЖ, но и из всех биологических институтов Отделения общей биологии АН СССР и из других ведомств».

Вечером, когда наша группа в поисках ночлега прибыла в бывший пионерский лагерь «Сказка» и разместилась в маленьком деревянном домике, Владимир Евгеньевич сказал: «Хорошо бы нашей экспедиции иметь 2–3 домика на границе зоны отселения и начать стационарные работы, как это сделано в Челябинске. Нам придется здесь подолгу жить и работать. Устраиваться надо основательно. И кровати иметь нормальной длины». Хотя нам было проще разместиться на детских кроватях, чем академику, мы одобрительно поддакнули.

Долго в тот вечер мы не могли заснуть и обсуждали будущее радиоэкологической экспедиции. Первая наша украинская ночь была далеко не «тиха» – к лагерю постоянно подъезжали машины, деловито переговаривались люди. Дежурными были вопросы: «А сколько там кюри?», «А сколько рентген?», «А где бы взять дозиметр?»…

Наутро у Владимира Евгеньевича был запланирован выезд на бронетранспортере (БРДМ – боевая разведывательно-десантная машина) непосредственно к четвертому разрушенному блоку Чернобыльской АЭС вместе с генерал-полковником химических войск В. К. Пикаловым, а затем участие в очередном заседании Правительственной комиссии, на котором он собирался обсудить и программу радиоэкологических работ в 30-километровой зоне для биологов Большой академии.

Так начались чернобыльские будни нашей экспедиционной работы, которые продолжаются, несмотря на все экономические и политические проблемы, характерные для стран СНГ.

Много сил и энергии В. Е. Соколова уходило в 1986 г. на создание и согласование межведомственной Комплексной программы по ликвидации последствий аварии на ЧАЭС, согласно которой на него было возложено руководство раздела «Экология».

Главным условием выполнения этой сложной бюрократической работы был дипломатический дар Владимира Евгеньевича. Надо учесть, что раздел «Экология» являлся единственным из 5 разделов Комплексной программы, доверенным АН СССР. Требовалось проявить много такта для доказательства необходимости не только проведения радиоэкологических и генетических исследований, но и их необходимого финансирования. Следует отметить, что в настоящее время почти каждый чиновник понимает важность экологических исследований, но в тот далекий 1986 слово «экология» вызывало заметный пессимизм при обсуждении вопросов финансирования этих работ наряду с задачами создания роботов, медицинских аспектов или дезактивации. Нередко можно было услышать обидные слова от чиновников: «Что, хотите воспользоваться народным горем для своих исследований бабочек и рыбок?» Необходимость максимального финансирования биологических институтов Украины и Белоруссии была очевидной для Владимира Евгеньевича, так как радиоэкология в этих республиках стала активно развиваться только после аварии на ЧАЭС и требовала значительных финансовых вложений и технического обеспечения, а главное – подготовки специалистов. Наконец, с большим трудом согласованная программа была рассмотрена 10 октября 1987 г. на заседании Политбюро ЦК КПСС. На весь блок «Экология», включая финансирование 30 союзных и республиканских институтов, было запланировано всего около 5 млн в год. То, что произошло на этом заседании, В. Е. Соколов рассказал на заседании сотрудников Комплексной экспедиции только десять лет спустя, на 10-летней годовщине аварии. Программа началась с обсуждения блоков в следующем порядке: медицина, дезактивация, сельское хозяйство, затем свой блок представлял Председатель Госкомгидромета СССР Ю. А. Израэль, а следующим выступал В. Е. Соколов. Неожиданно выступил второй в партийной иерархии того времени человек – Е. К. Лигачев, которому показалось, что блок Госкомгидромета и АН СССР дублируют друг друга. Он обратился к В. Е. Соколову с гневными словами: «Почему Академия не перестроилась, почему занимаетесь дублированием, надо с этим разобраться».

Повторно рассматривать финансирование программы на таком высоком уровне, конечно, не стали, материалы заседания проходили с грифом «совершенно секретно», а мы долго не могли понять, в чем дело, почему на протяжении почти 2 лет финансирования практически не было, несмотря на выполнение работ по принятой программе, которую на этом злополучном заседании приняли «в целом».

Памятен случай, произошедший 1 января 1987 г. Примерно в 8 утра зазвонил домашний телефон и Владимир Евгеньевич, поздравив с Новым годом, бодрым голосом сказал, чтобы я отложил все дела и приступил к подготовке материалов по результатам работы экспедиции для доклада Президента АН СССР академика Г. И. Марчука. Президенту было поручено сделать сообщение по работам в Чернобыле на заседании Оперативной группы Политбюро ЦК КПСС 4 января 1987 г. Обсудив основные результаты, Владимир Евгеньевич назначил время для дальнейшей работы с документами в директорском кабинете утром 4 января. Надо сказать, что к этому моменту уже удалось привлечь в состав экспедиции многих опытных специалистов – радиоэкологов, генетиков, физиков, – и получить очень ценную информацию о воздействии радиоактивного загрязнения на флору и фауну в регионе следа аварии. Владимир Евгеньевич очень внимательно рассмотрел материалы и сделал ряд существенных замечаний. Когда доработка была завершена, он, к моему удивлению, сказал, чтобы я лично доложил материалы Гурию Ивановичу перед высоким заседанием. Решено было также еще раз поставить перед Президентом вопрос о создании единой комплексной радиоэкологической экспедиции АН СССР, которая смогла бы объединить разрозненные силы не только российских, но и украинских и белорусских коллег, а главное – централизованно попытается получить средства и оборудование для работы. Несмотря на то что сотрудники Академии работали в Чернобыле уже 8 мес, ни средств, ни оборудования пока получить не удалось, и приходилось тратить средства институтов, выделенные на другие научные темы. Приятное исключение составило лишь получение финского анализатора, который по прямому решению руководителя Правительственной комиссии Ю. Д. Маслюкова (в то время зам. председателя Совета Министров СССР) был приобретен для геохимического отряда Л. М. Хитрова из Института геохимии и аналитической химии им. В. И. Вернадского АН СССР. Гурий Иванович после знакомства с материалами попросил представить ему 2–3 наиболее интересных факта для доклада. В это время мы ломали головы над достаточно очевидным для радиоэкологов, но не укладывающимся в традиционные рамки явлением. Дело в том, что в первый послеаварийный период удельная активность у мирных рыб была выше, чем у хищников, в частности у судака. Я пояснил Гурию Ивановичу, что впоследствии эта картина теоретически должна измениться, и по мере загрязнения пищевых звеньев хищные рыбы будут на 2–3 порядка грязнее своих жертв.

Поздно вечером позвонил Владимир Евгеньевич и сообщил, что доклад Г. И. Марчука прошел успешно. Один из членов Политбюро даже предложил заселить судаками загрязненные водоемы. Но главное, была получена поддержка Президента АН СССР академика Г. И. Марчука по созданию комплексной радиоэкологической экспедиции АН СССР.

После многочисленных согласований вышло распоряжение Президиума АН СССР № 13100-800 от 22 мая 1987 г. о создании комплексной радиоэкологической экспедиции АН СССР, научным руководителем которой был назначен академик В. Е. Соколов. Большая ответственность была возложена непосредственно на сотрудников ИЭМЭЖ им. А. Н. Северцова. Они участвовали в 47 разделах комплексной программы АН СССР, причем в 25 разделах наш институт был головной организацией.

Личный авторитет В. Е. Соколова и новый статус экспедиции позволили к весне 1987 г. сплотить сотрудников 24 институтов не только АН СССР, но и привлечь специалистов из других ведомств.

Авторитет Владимира Евгеньевича помог решить и многие другие сложные вопросы на Украине, где в короткий период удалось организовать три экспедиционных базы, на которых было развернуто 8 лабораторий и могло разместиться до 200 человек одновременно.

Один из центров экспедиции, созданный в основном сотрудниками Института общей генетики АН СССР и Института биологии Коми филиала АН СССР из г. Сыктывкара, располагался в здании городской больницы, непосредственно в Чернобыле, а второй, где обосновались гидробиологи нашего института и Института биологии внутренних вод (Борок), Института биологии ЛГУ, Зоологического института АН СССР из Ленинграда – на берегу Киевского водохранилища, на границе 30-километровой зоны в с. Страхолесье. На месте бывших пансионатов у села Ораное разместилась третья, самая крупная база, где удалось создать лаборатории для сотрудников ИЭМЭЖ АН СССР, лаборатории лесоведения АН СССР, лаборатории гельминтологии АН СССР и других институтов.

Открывая научный совет комплексной радиоэкологической экспедиции на базе Ораное, в который входили начальники отрядов, в июле 1987 г. Владимир Евгеньевич отметил, что на данном этапе необходимо приступить к детальным экспериментальным исследованиям на радиоэкологических полигонах в 30-километровой зоне и в контрольных участках. Для выбора таких полигонов Владимир Евгеньевич лично осмотрел участки в «рыжем лесу», пруду-охладителе ЧАЭС, в Страхолесье и в районе базы Ораное. Вскоре на пруду-охладителе были развернуты экспериментальные исследования с белым толстолобиком, продолжавшиеся до 1997 г. и давшие за 10 лет уникальный материал по изучению воспроизводительной системы рыб в ряду поколений в условиях хронического облучения. Надо сказать, что сотрудники экспедиции с организацией полигонов очень старались, и уже в октябре посреди «рыжего леса» был выстроен «мышедром» – огороженный мощной бетонной стеной участок площадью 1 га, а в сосновом лесу в районе п/л «Изумрудный» организован под руководством опытного радиоэколога-орнитолога к.б.н. И. А. Рябцева полигон по изучению птиц-дуплогнездников из 100 искусственных скворечников.

Хочется отметить заботливое и уважительное отношение Владимира Евгеньевича не только к сотрудникам экспедиции, но и к местным жителям, особенно к рыбакам и охотникам. Не один десяток писем за подписью академика был направлен в высшие инстанции Украины с просьбой оказать содействие в улучшении жилищных условий, увеличении пенсий, отводе земельных участков и многим другим вопросам.

Помню, как в 1988 г. он участвовал в сборе материалов по копытным животным в 30-километровой зоне и оказался наиболее результативным стрелком. Это вызвало восхищение местных охотников, которые от души старались помочь сотрудникам экспедиции. В этой охоте принимал участие и десятилетний внук Владимира Евгеньевича Евгений, полностью экипированный в экспедиционную одежду. Он вел себя очень серьезно и не по-детски сдержанно, чем, видимо, радовал деда.

Пример доброжелательности, который В. Е. Соколов показал во время чернобыльской экспедиции, безусловно, послужил уроком для всех ее сотрудников и позволил сохранять нормальные человеческие отношения с жителями украинских деревень, расположенных вокруг экспедиционных баз, до настоящего времени.

Тяжело переживал Владимир Евгеньевич распад Союза, а вслед за ним ослабление научных связей между учеными республик бывшего СССР. Волновала его и судьба научных учреждений в районе Чернобыля. Одна за другой прекращали свою деятельность ведомственные экспедиции. В Чернобыле сиротливо чернели распахнутые окна до недавнего времени людных общежитий Госкомгидромета, комплексной экспедиции Института им. И. В. Курчатова, медицинских учреждений, Института биофизики.

Наблюдая надвигающуюся разруху, Владимир Евгеньевич сказал: «Нужно сделать все, чтобы сохранить радиоэкологические полигоны, их потом уже не восстановишь. Хорошо бы придать им международный статус». В 1992 г. были начаты переговоры о возможности работы по международным проектам в рамках Соглашения между Комиссией Европейских Сообществ (КЕС) России, Украины и Белоруссии. К этому моменту базы нашей экспедиции продолжали сохранять деловую атмосферу и руководство НПО «Припять», взявшего на себя роль полного хозяина 30-километровой зоны, в это время часто привозило к нам иностранных экспертов для демонстрации успешных радиоэкологических исследований.

Хорошо запомнился сентябрьский день 1992 г., когда на базу в Ораное прибыла большая группа экспертов КЕС, которые искали партнеров для сотрудничества среди радиоэкологов различного профиля, во главе с координатором КЕС д-ром Джимом Хилтоном из Великобритании. За дружеским столом удалось убедить их приехать затем в Москву и встретиться с академиком В. Е. Соколовым. Эта встреча произвела на экспертов КЕС глубокое впечатление. Особенно поразило их то обстоятельство, что руководитель такого уровня не только свободно владел английским языком, но и профессионально рассказывал о том, что уже сделано на загрязненных территориях по многим направлениям исследований, а главное – говорил, что необходимо делать сейчас и что – примерно через 5 и 10 лет. Впоследствии мне попался на глаза отчет об этой поездке в документах КЕС, и было очень приятно видеть высокую оценку научного руководителя нашей экспедиции западными партнерами. Имея такую высокую поддержку и понимание в Президиуме АН СССР, сотрудники комплексной радиоэкологической экспедиции одними из первых были вовлечены в равноправное партнерство в международных чернобыльских проектах КЕС/СНГ, которое продолжается и в настоящее время. На международной конференции в Люксембурге, посвященной последствиям Чернобыльской и Кыштымской аварий, которую проводили Международный Союз радиоэкологов и КЕС, состоялось памятное событие. Во время приема, который проходил в огромном банкетном зале КЕС, Президент Международного Союза радиоэкологов г-н Р. Киршман взял слово и неожиданно спросил: «Кто из вас был в Ораном?» Посмотрев на лес рук, г-н Киршман предложил тост «За настоящих присутствующих здесь радиоэкологов!»

Чрезвычайно важно, что сотрудники экспедиции, принадлежащие к академиям разных республик, несмотря на распад Союза, остались в одной научной команде и смогли выполнить совместные проекты на территории трех республик. Владимир Евгеньевич остался доволен таким положением дел и очень внимательно следил за деятельностью научных проектов на всем их протяжении, с 1992 по 1995 г.

Когда результаты деятельности комплексной радиоэкологической экспедиции были заслушаны 28 сентября 1989 г. на Бюро Отделения общей биологии, было рекомендовано укрепить контакты с белорусскими учеными, которые крайне нуждались в организационной и финансовой поддержке. Контакты, налаженные в этот период, сохраняются и в настоящее время.

Большое значение для экспедиции имели поездки Владимира Евгеньевича в Новозыбковский район Брянской области в 1992–1994 гг. На территории России, максимально загрязненной радионуклидами, планировалось развернуть полномасштабные радиоэкологические работы. Для обеспечения их проведения состоялась серия встреч Владимира Евгеньевича с руководством района, а также выбор радиоэкологических полигонов на загрязненных и контрольных территориях.

Несмотря на катастрофическое состояние финансирования экспедиции в 1993–1994 гг., все же удалось выполнить серию работ по водной и наземной радиоэкологии в Новозыбковском и Гордеевском районах, а генетические исследования ведутся до настоящего времени.

В итоговой конференции СНГ/КЕС по преодолению последствий аварии на Чернобыльской АЭС, состоявшейся в Минске в марте 1996 г., сотрудниками экспедиции было представлено большое количество совместных докладов по основным чернобыльским проблемам. Важно отметить, что соавторы начинали свои совместные работы еще до распада СССР и продолжают трудиться вместе, имея разное гражданство.

Последняя поездка в Чернобыль Владимира Евгеньевича состоялась в декабре 1995 г. После очередного Ученого совета в ИЭМЭЖ РАН Владимир Евгеньевич попросил меня зайти к нему в кабинет и при большом количестве сотрудников сказал мне обиженно: «Вы почему меня в Чернобыль не берете?» Я растерялся и сказал: «Пожалуйста, можно и сегодня поехать! Экспедиция работает нормально, все будут очень рады…» Он ответил: «Сегодня не могу, уже поздно, но завтра на вечерний поезд постараюсь успеть. Надо укреплять российско-украинские отношения и посмотреть, в каком состоянии экспедиция в такое смутное время».

Эта поездка, безусловно, очень позитивно сказалась на всей экспедиции как в человеческом, так и в политическом отношении. Владимир Евгеньевич несколько раз ездил в 30-километровую зону, встречался с администрацией зоны отчуждения, обсуждал полученные экспедицией результаты с украинскими специалистами. Убедившись, что ситуация, несмотря на всю политическую и экономическую сложность того времени, для научной работы остается благоприятной, уезжая, сказал: «Жаль, что другие союзные экспедиции не удалось сохранить. Очень жаль… Но вы держитесь… Наука не может быть российской, украинской… немецкой… или там еще какой. Наука может быть только настоящей, а иначе это не наука! А настоящая наука интернациональна. Пожалуйста, сохраните людей, базу, лаборатории, полигоны. Чего бы это ни стоило!..» Теперь эти слова Владимира Евгеньевича воспринимаются как завет.

В десятую годовщину крупнейшей в уходящем веке ядерной катастрофы страна вспомнила тех, кто были первыми на чернобыльской земле. Орден «Герой России» был по праву вручен Владимиру Евгеньевичу Соколову. Это первый российский орден, полученный сотрудником нашего института.

К пятилетию независимости Украины на центральной площади экспедиционной базы в Ораном сотрудники соорудили первый в районе фонтан, чем немало удивили местную администрацию. Площадь неподалеку от дома, в котором останавливался академик В. Е. Соколов, теперь носит его имя. Идут подготовительные работы по созданию музея, одним из разделов которого будет история Комплексной радиоэкологической экспедиции АН СССР с памятными фотографиями ее первого научного руководителя академика Владимира Евгеньевича Соколова и с подписями на русском, украинском и английском языках. Дело, начатое на чернобыльской земле Владимиром Евгеньевичем Соколовым, продолжается…

Впервые я увидел Владимира Евгеньевича осенью 1959 года, когда стал студентом Биологического факультета Московского университета. Своей высокой атлетической фигурой он заметно выделялся среди других преподавателей факультета и как бы «излучал» силу и энергию. Тогда я и не смог бы поверить, что в скором времени буду слушать его лекции, проходить практику под его руководством и более того, защищать сначала дипломную работу, а потом и кандидатскую диссертацию.

Непосредственное мое с ним знакомство произошло в декабре 1959 года в весьма необычной обстановке. Как правило, субботу и воскресенье мы с моим другом Юрой Горским работали на агробиостанции МГУ «Чашниково», где проводили учеты мышевидных грызунов. И вот в один из таких темных субботних вечеров, когда мы сошли с электрички и направлялись на биостанцию, навстречу нам в морозной дымке (а было -20° С) появились четыре человека с огромными рюкзаками и ружьями. Это были Владимир Евгеньевич, Андрей Иванович Ильенко, Татьяна Борисовна Саблина и Владимир Сергеевич Лобачев. Они возвращались с удачной охоты на лося. Владимир Евгеньевич довольно строго взглянул на нас из-под заиндевевших бровей и поинтересовался, куда направляемся. Мы смущенно стали что-то объяснять насчет биостанции и мышей. Он нас выслушал, сделал несколько нелестных замечаний о нашей неказистой походной экипировке, пожелал поймать побольше мышей, а потом пригласил зайти к нему на кафедру поговорить. С этой неожиданной встречи в Чашниково и до самой его кончины, т. е. в течение почти 40 лет, моя научная деятельность была неразрывно связана с яркой личностью Владимира Евгеньевича Соколова.

Невозможно коротко охарактеризовать все черты его многогранной и талантливой личности. Мне хочется отметить три, как мне кажется, основных его качества: 1) крайнюю увлеченность непосредственной полевой работой на многих-многих широтах и меридианах, 2) блестящую организаторскую деятельность, 3) тонкий психологический подход к людям и умение подметить главные их личностные свойства. Именно благодаря этим своим чертам характера Владимиру Евгеньевичу удалось придать новый, современный облик такому авторитетному центру биологической науки, как наш институт – ИЭМЭЖ, а ныне – Институт проблем экологии и эволюции, директором которого он был многие годы. Мне хочется описать несколько запомнившихся мне моментов, которые подтверждают эти качества Владимира Евгеньевича как ученого, организатора науки и психолога.

Еще в мои студенческие годы Владимиром Евгеньевичем была организована уникальная зональная практика, благодаря которой студенты смогли реально знакомиться с географическими зонами и животным населением европейской части России: от широколиственных лесов ее средней части до разнообразной растительности гор Кавказа. Все, кто прошел эту, как образно говаривали тогдашние студенты, «зоналку» непосредственно с Владимиром Евгеньевичем, на всю жизнь ее запомнили, и с большой теплотой вспоминают Владимира Евгеньевича, который любил вместе со студентами и попеть у костра, и поработать на зоологических маршрутах. У прошедших «зоналку» обогащалось «ландшафтное» мировоззрение и нам даже завидовали студенты-географы. Можно сказать, что придуманная им зональная практика была как бы «пробным камнем» в дальнейшей научно-организационной деятельности Владимира Евгеньевича, которая развернулась уже в международном масштабе. Так, он был инициатором проведения Первого международного териологического конгресса в Москве в 1974 г. Участвуя в одной из служб конгресса, я воочию убеждался в четкости и продуманности указаний Владимира Евгеньевича при решении конкретных вопросов и дел: обеспечении переводчиками, организации научных экскурсий и т. д. Его доклад на этом конгрессе, посвященный химической коммуникации у млекопитающих, дал толчок новому в нашей стране направлению, развитию которого он помогал до последних дней своей жизни.

Работая долгие годы под руководством Владимира Евгеньевича, я никогда не чувствовал никакого давления с его стороны в смысле сковывания инициативы, каких-либо бюрократических формальностей и т. д. Лишь в тех случаях, когда я очень увлекался и пытался «объять необъятное», например изучить в кандидатской диссертации суточные ритмы активности у всех позвоночных, Владимир Евгеньевич тактично советовал ограничиться изучением этого вопроса только у конкретных млекопитающих.

Именно благодаря энергии и яркому организаторскому таланту Владимира Евгеньевича наш институт активно начал исследовать тропики в различных регионах земного шара: на Кубе, в Перу, Эфиопии, и, наконец, во Вьетнаме. Во Вьетнаме исследования велись по достаточно обширной программе, изучались многие группы животных, в том числе и млекопитающие. Именно исследованию последних Владимир Евгеньевич уделял наибольшее внимание. По результатам этих исследований сотрудниками нашего института было опубликовано более 80 статей в отечественных и зарубежных журналах и выпущено 8 научных сборников. Под научным руководством Владимира Евгеньевича и других ученых нашего института вьетнамскими коллегами были защищены 2 докторские и 4 кандидатских диссертации.

Мне неоднократно приходилось встречаться с Владимиром Евгеньевичем в тропических лесах Вьетнама. Он любил сам заниматься полевой работой вместе с териологами. Так, например, он участвовал в обследовании тропических лесов Контяранга в провинции Зялай, для чего совершил пеший переход протяженностью более 40 км по тропическому лесу, преодолевая горные реки, подъемы и спуски, а самое неприятное – нападение кровожадных пиявок. Как сейчас, перед моими глазами облик Владимира Евгеньевича в живописном тропическом обмундировании: свободные синие сатиновые шаровары, кроссовки, бахилы от пиявок и самодельный посох. В этом обмундировании он свободно преодолел даже широкую водную преграду в виде реки Кон. Во время маршрута его особо заинтересовала деятельность местной группы диких индийских слонов. Он настоял на специальной экскурсии для обследования скелета дикого индийского слона, убитого браконьерами за год до нашей экспедиции. Результатом нашей экспедиции по обследованию территории Контяранг явилось предложение Владимира Евгеньевича о создании заповедника с таким названием. Это предложение в дальнейшем было рассмотрено и принято правительством Вьетнама.

Очень любил Владимир Евгеньевич бывать на стационаре Буон Лыой в Южном Вьетнаме, где он под бамбуком, а не под обычной нашей зеленой новогодней елочкой, встретил Новый 1980 год. Там он активно участвовал в проведении учетов копытных и хищных, и мы с ним не раз ломали головы над экзотическими следами того или иного вида виверровых. Он любил любой, даже самый черновой полевой труд, никогда не гнушаясь и работой по вскрытию животных, и оформлением документации морфологического материала. Очень переживал, когда пропадал какой-нибудь редкий, собранный им полевой материал. Например, припоминается случай с пропажей подковоноса, с таким трудом пойманного им в Контяранге. Владимир Евгеньевич долго возмущался и отчитывал шоферов за их халатность.

В нелегких тропических экспедициях он умел создавать ту доброжелательную и теплую атмосферу, которая так необходима людям для поддержания хорошего настроения и четкой работы. Часто пел у костра, причем особенно любил цыганские романсы и старые туристические песни.

В 1995 г., уже, как мы потом поняли, будучи тяжело больным, он принимает решение пересечь весь Вьетнам – с севера на юг. Для меня остается загадкой, как ему удалось без нытья и жалоб преодолеть этот маршрут, ведь дороги во Вьетнаме, особенно в горных районах, мягко говоря, не очень хороши. Он никогда ни на что не жаловался: ни на дорогу, ни на тяжелые условия, а жадно впитывал необычные и резко меняющиеся картины вьетнамской природы, интересовался местными заповедниками, особенно Ву-Куангом, где недавно были обнаружены новые виды копытных – гигантский мунтжак и псевдорикс.

Мне особенно запомнилась совместная с ним поездка в Центральный Вьетнам в ноябре 1993 г. В районе местечка Донг-Хой, на берегу Южно-Китайского моря, мы изучали животное население в условиях сильного антропогенного пресса. Отряд был небольшим, нас было всего четверо: Владимир Евгеньевич, Фан Льюнг, Л. П. Корзун и автор настоящей статьи. Владимир Евгеньевич был душой нашего маленького отряда, он всегда был в прекрасном настроении, рассказывал юмористические истории о зоологах и делился своими большими планами о будущих исследованиях. Таким мне он и помнится: простой и доброжелательный, устремленный своими помыслами в будущее и мужественно переносящий невзгоды судьбы, как обычный человек Земли.

Впервые я услышал о Владимире Евгеньевиче Соколове, а тогда – о волейболисте Соколове с биофака, – в студенческие годы от своих приятелей, физиков и химиков, с которыми я занимался горными лыжами в университетской секции. Тогда в МГУ занятия спортом были массовыми, но именитых спортсменов было немного. У нас на курсе была бегунья на короткие дистанции мастер спорта Надя Герасимова, которой мы гордились, была на факультете тогда уже известная наездница, мастер по конному спорту Лена Кондратьева (впоследствии крупный микробиолог, академик Елена Николаевна Кондратьева) и был Володя Соколов, игравший за команду волейболистов факультета. Тогда игры на первенство МГУ проходили в старом здании на Моховой, в залах, выходивших окнами на Никитскую (тогда ул. Герцена). Когда играл Соколов, ходили смотреть не на игру вообще, а на то, как он играл. И мы, мужская часть курса, занимавшаяся в той же части здания военной подготовкой, тоже, когда удавалось, ходили «на Соколова». Это было зрелище! Могучая игра, черные, как смоль, курчавые волосы, пронзительный взгляд. И пушечные удары, которые почти не брались. Было на что посмотреть!

А познакомился с ним я чуть позже, летом 1956 г., когда я, как молодой ассистент кафедры геоботаники, приехал на Звенигородскую биостанцию вести летнюю практику по ботанике на 2-м курсе. И получилось так, что мне предложили поселиться в маленьком домике для преподавателей с двумя комнатушками – побольше, на троих, куда кроме меня поселили и Владимира Евгеньевича, а также преподавателя военной кафедры, полковника, обучавшего студентов стрельбе из мелкокалиберных винтовок. Он был старше нас, что вызывало необходимость называть его по имени и отчеству, однако общее и равное участие в работе со студентами сблизило нас и отношения с самого начала сложились вполне дружеские. С Соколовым мы сразу стали на «ты» и эти отношения сохранились до конца: я для него всегда был Вадим, а он для меня – Володя. А когда обнаружились общие увлечения: собирание грибов и преферанс, то мы сблизились еще больше.

Иногда, когда нельзя было идти на экскурсии из-за дождя, или группы по расписанию занимались прикладной подготовкой (гребля на лодке по Москве-реке, переправы и т. п.), мы, надев плащи, отправлялись в лес за грибами. Обычно мы брали вместо корзин большие бумажные пакеты, что требовало постоянного внимания, поскольку они могли размокнуть и порваться. Как сейчас помню – высокая фигура Соколова в зеленом офицерском плаще с капюшоном, проливной дождь и радостные возгласы: «А вот еще подосиновик! Ура, белячок попался!». А после ужина, предварительно почистив и отварив собранный «улов», мы отправлялись на кухню в столовую. На большом противне жарили грибы, несли их в комнату и с удовольствием поедали, приглашая на трапезу жившего в соседней комнатушке преподавателя зоологии доцента Николая Владимировича Шибанова. А потом, тщательно занавесив одеялом окно, поскольку домик наш стоял на краю площадки, где обычно проводилась утренняя линейка, а окно смотрело прямо на нее, мы, нередко втроем с соседом-полковником, допоздна «сражались» в преферанс.

Вечерние разговоры вращались вокруг учебных дел – студенческие группы каких специальностей лучше, каких – хуже, обсуждались и запомнившиеся нестандартным поведением студенты.

Режим занятий по зоологии был суров: подъем с рассветом, а это 4–5 часов утра, экскурсия до завтрака, потом отдых, обработка наблюдений, часто поздние вечерние экскурсии… Владимир Евгеньевич всегда был оживлен, было видно, что работа на природе доставляет ему удовольствие.

Именно там, на Звенигородской биостанции, при обсуждении путей совершенствования летних учебных практик, необходимость и незаменимость которых нам была совершенно очевидна, летом 1959 г. зародилась у меня и моего друга Юры Дундина – сокурсника, а затем коллеги по кафедре – идея зональной практики: преобразовать практику для ботаников и зоологов на биостанции в практику мобильную, на автомобилях, приблизив ее характер к экспедиционным условиям, и главное, показать зональность природы на обширном пространстве европейской части России. Подобная практика по маршруту Москва-Крым уже была у почвоведов. В ней участвовали и наши преподаватели-ботаники. Но мы понимали, что в масштабе одной кафедры геоботаники такая мечта неосуществима. Кроме геоботаники обязательными частями летней практики на втором курсе были зоология и почвоведение. И как-то при очередном обмене мнениями о плюсах и минусах практики на Звенигородской биостанции я поделился нашими соображениями с Владимиром Евгеньевичем Соколовым: как он смотрит на возможность организации разъездной практики по природным зонам для студентов-второкурсников кафедр зоологии позвоночных и геоботаники. Он загорелся этой идеей и перевел разговор в практическое русло: как мы представляем себе возможный маршрут, его продолжительность, пункты стоянок, их организацию, питание и многое другое. Естественно, что четких ответов у нас с Юрием Карповичем Дундиным не было, как не было полной уверенности в поддержке нашей идеи на кафедре и на факультете. Однако на кафедре геоботаники наша идея нашла поддержку, на кафедре зоологии позвоночных – тоже. Поддержал предложение двух кафедр и Ученый совет Биолого-почвенного факультета.

И началась подготовка: выработка маршрута, закупка необходимого снаряжения и продуктов, получение разрешений на посещение заповедников и масса других необходимых дел. Как-то сразу определился маршрут: едем из Москвы на юг, посещая Тульские засеки, Центрально-Черноземный заповедник в Курской области, далее на Украину, в Старобельские степи (заповедник «Стрелецкая степь»), затем в Кубанские плавни и далее на Кавказ. Продолжительность – 2 месяца.

И уже летом следующего, 1960, года, в самых первых числах июня, караван из трех крытых грузовиков – двух ГАЗ-51 и вездехода ГАЗ-63 стартовал от центрального подъезда Биолого-почвенного факультета. Сейчас трудно представить, сколько препятствий и бюрократических, и технических пришлось преодолеть! И роль Владимира Евгеньевича в осуществлении этой, вначале казавшейся нереальной, затеи трудно переоценить. Без сомнения, не будь его во главе наших походов по различным инстанциям – в ректорат, бухгалтерию, на автобазу, где он убежденно доказывал необходимость зональной практики, ее бы и не было. Совершенно естественно он стал руководителем практики, сразу же проявив удивительные организаторские способности: согласованный план выполнялся всеми будущими участниками без возражений и в срок. Было неудобно подводить начальника, видя, с каким энтузиазмом и четкостью работает он сам.

В 1960 г. по личным причинам я не смог поехать по зонам и с Владимиром Евгеньевичем поехал Юрий Карпович Дундин. Практика прошла успешно, хотя по рассказам и Соколова, и Дундина, приходилось на ходу решать множество возникающих проблем: то в запланированном заранее месте стоянки не оказывалось достаточной площадки для разбивки лагеря, то из-за мелких поломок не успевали доехать до намеченного места и приходилось ночевать прямо у дороги, обычно заехав за придорожную лесополосу, и т. п. Всякий, работавший в экспедициях, знает, что без мелких неурядиц и сбоев ни один полевой сезон не проходит.

Но был накоплен необходимый опыт, и в следующем, 1961, году, когда ботаником в зональную практику поехал я, и в последующие еще четыре летних сезона, работа с Владимиром Евгеньевичем Соколовым оставила в памяти неизгладимые впечатления. И не только у меня, а у всех участников зональных практик, как преподавателей, так и тогдашних студентов, а теперь уже во многих случаях солидных ученых, профессоров и доцентов, докторов и кандидатов наук. И сейчас при встречах с ними после обычных ответов на вопрос, сохранилась ли зональная практика, видишь, как светлеют лица при словах: «А помните, как мы с Владимиром Евгеньевичем ловили тушканчиков под Черноземельской? А как спасались от наводнения в Теберде? А как нас ели комары в Кзыл-Агачском заповеднике?».

Много всего было в те годы, в начале 60-х. Денежная реформа, перебои с продовольствием, очереди. А для практики нужны были сотни банок тушенки, десятки килограммов крупы, сахара, вермишели и т. п. Нам, обычно это был Владимир Евгеньевич и еще кто-нибудь из преподавателей, приходилось запасаться прошениями от МГУ, обычно за подписью проректора, в Министерство торговли СССР и ходить на приемы в кабинеты разных начальников, вплоть до самого министра. И, как правило, эти походы заканчивались успешно – убеждать Владимир Евгеньевич умел поразительно. Я уж не говорю о местном начальстве – директорах заповедников и совхозов, председателях райисполкомов и прочих – его представительная фигура всегда внушала такое доверие, что просьбы отпустить 10–15 буханок хлеба или покормить нашу 25–30-членную команду в столовой редко встречали отказ.

Но главное – наш «командор» (а он всегда ехал в первой машине, в кабине рядом с водителем) заражал всех истинным энтузиазмом полевого исследователя. Первые норы сусликов или холмики сурчин у дороги-машины останавливаются по его знаку и следует краткий рассказ о значении увиденного. Или крупный орел на телеграфном столбе… Или стая плавающих диких уток на реке… Или летящая цапля… А уж когда затевалась охота на крупного зверя – лося или кабана (Владимир Евгеньевич собирал тогда материал о структуре кожного покрова млекопитающих), его азарт заражал всех. И что меня в наших поездках всегда подкупало – его умение руководить без начальственного тона, уменье уважительно относиться ко всем, без исключения, участникам совместных поездок, никоим образом не ущемляя их интересов. Увидишь где-нибудь на привале во время переезда с одной экскурсионной точки на другую участок с интересными растениями, скажешь: «Володя, надо бы тут собрать несколько растений, в таком состоянии могут больше не встретиться», – он только посмотрит на часы: «Хорошо, только не задерживайтесь, а то не успеем доехать до темноты». То же самое и с разъездными экскурсиями, которые делали нашу практику еще привлекательнее. Поездки на меловые обнажения с удивительной меловой флорой, в заросли лотоса в Кубанских плавнях; на массив барханных песков в совхозе «Червленые буруны» в равнинном Дагестане и многие другие, более интересные с ботанической точки зрения, принимались как должное, и при первом посещении Владимир Евгеньевич присоединялся к нам, надеясь найти на новом месте интерес и для себя как зоолога. А вид цветущего розового лотоса или сотен белых кувшинок, тысяч и тысяч желтых болотноцветников приводил его в восторг так же, как и всех остальных. И мне не раз приходилось определять различные растения, принесенные им с зоологических экскурсий, чем-то заинтересовавшие его.

Что касается самих экскурсий, то в них Владимир Евгеньевич был неутомим. Не раз в Теберде, чтобы показать стадо кавказских туров или серн, он вместе со студентами за полдня поднимался на много сот метров по крутым склонам в высокогорья, на субальпийские и альпийские луга, а затем вечером, часто уже затемно возвращался в лагерь. И никогда ни слова о трудностях маршрута. Только студенты, особенно девушки из группы ботаников, с восторгом рассказывали потом, по каким кручам им с Владимиром Евгеньевичем приходилось карабкаться.

Наиболее утомительными для всех, несмотря на отдельные остановки, были переезды из одного места экскурсий на другое, иногда длительные, по 200–300 км. Чтобы не заснуть, мы с Владимиром Евгеньевичем запасались жареными семечками и грызли их во время движения. А у него была еще одна слабость – он любил пирожные: во время остановок в городах, где мы обычно покупали свежие газеты или обедали, он не отказывал себе в удовольствии найти ближайшую кондитерскую и съесть эклерчик, или что-нибудь подобное.

Он очень любил наблюдать животных ночью, с движущейся машины, освещая их мощной фарой или специальным фонарем, дающим яркий луч света на 100–150 м. Такие поездки давали возможность показать студентам в естественных местах обитания стада сайгаков в Предкавказье, тушканчиков и ушастых ежей в Дагестане и придавали зональной практике еще больший романтизм.

Несомненно, Владимир Евгеньевич воспринимал природу единой во всей ее сложности и красоте, и именно эта потребность в общении с ней влекла его во все новые и новые места.

Летом 1962 г. он должен был лететь в Америку, в Штаты, на научную стажировку. Тогда для биологов полевых направлений – ботаников, зоологов, энтомологов – это была редчайшая удача. Но он все же отправился по зонам, и только в Теберде, получив телеграмму о необходимости срочно возвращаться в Москву, чтобы почти сразу же улететь в США, оставил нас, предварительно вызвав на замену другого преподавателя – Юрия Дмитриевича Чугунова.

Особенно памятна последняя моя поездка с Владимиром Евгеньевичем Соколовым на зональную практику летом 1967 г. Он переходил тогда в Институт эволюционной морфологии и экологии животных Академии наук СССР, куда был выбран на должность директора, и предложил провести напоследок практику не по обычному маршруту, крайней южной точкой которого был г. Кизляр в низовьях Тереке, а продлить его вдоль Каспия до Талыша, близ иранской границы, а на обратном пути проехать по Куро-Араксинской низменности до Тбилиси, перевалив затем через Главный Кавказский хребет по Военно-Грузинской дороге. Я с радостью согласился, поскольку знал о ботанической уникальности Талыша из замечательной книги А. А. Гроссгейма «В горах Талыша». Запаслись необходимыми разрешениями на пребывание в погранзоне и поехали!

Поскольку сроки и продолжительность практики мы изменять не могли, график поездки был очень жестким, требовал большой четкости. За его выполнением Владимир Евгеньевич следил очень строго, хотя это требовало от всех нас большого напряжения. Леса, степи, горы, пустыня, субтропики… А тут еще, как назло, заболел водитель командорской машины Миша Токушьян.

Об отношениях Владимира Евгеньевича с водителями следует сказать особо. Наблюдая их, можно было учиться искусству сочетания уважения и доброжелательности к ним, при очень непростых иногда ситуациях, особенно на длительных остановках, с необходимой твердостью и требовательностью. Нам повезло – пять лет мы ездили с одними и теми же водителями, естественно, с поломками, но без всяких инцидентов, а в последние два года в нашем караване появился и автобус.

Но в описываемом маршруте, уже на пути из Махачкалы в Баку, Миша стал жаловаться на боль в правой руке. В Талыше и особенно при поездке в Зуванд, в горы, Владимир Евгеньевич временами садился за руль, подменяя его. А когда, свернув лагерь в талышском лесу, мы собрались в обратный путь, выяснилось, что рука у Миши перестала слушаться и вести машину он не в состоянии. Времени на ожидание приезда другого водителя у нас не было, все устали, продукты были на пределе, и пришлось Владимиру Евгеньевичу сесть за руль ГАЗ-51, а Миша ехал в кабине в качестве водителя-наставника. И это на совсем непростой Военно-Грузинской дороге с юга, со многими тягунами, серпантинами и тоннелями, где не каждый профессионал чувствует себя спокойно. И далее, вплоть до Москвы.

А вечерние посиделки у костра… Иногда среди студентов попадались певцы и гитаристы (уж один-то всегда находился) и тогда после ужина возникали импровизированные концерты с сольным и хоровым пением, в которых Владимир Евгеньевич всегда принимал участие.

Неизменным ответственным за техническое обеспечение всех зоологических работ был старший лаборант Яша Гуревич – ветеран войны, весь израненный, но, как и Владимир Евгеньевич, страстно влюбленный в природу. По отношению к Соколову он более всего напоминал мне Санчо Пансо, да и облик его соответствовал этому образу: рядом с высокой фигурой Владимира Евгеньевича Соколова низенький полный Яков и впрямь походил на героя Сервантеса. Взаимное расположение этих двух людей, сохранявшееся в течение нескольких десятилетий, остается для меня примером отношений коллег-единомышленников, хотя и стоявших на разных ступенях научной и служебной карьеры.

После ухода Владимира Евгеньевича в Академию зоолого-ботаническая зональная практика перестала существовать. Ее ветераны переключились на другие объекты, а молодых энтузиастов среди зоологов, которые пожелали бы взять тяжелое бремя организационных хлопот на свои плечи, не оказалось. Мы же, подключив своих второкурсников к зональной практике почвоведов, пытаемся сохранить ее и сейчас.

В последующие годы в связи с работой Владимира Евгеньевича в основном в Академии наук (хотя он и продолжал читать один из основных курсов на кафедре зоологии позвоночных) наши контакты стали редкими, поскольку и я летнее время, как правило, проводил в экспедициях, и он регулярно бывал в отъезде, посещая как разные края и республики страны, так и зарубежные страны. Но в начале восьмидесятых годов я был приглашен в Экспертный совет ВАК по биологическим наукам, где председателем был Владимир Евгеньевич. Примерно в это же время была создана также под председательством Соколова секция охраны окружающей среды Научно-Технического совета Минвуза, членом которой я был назначен.

Работая в этих советах, я смог в полной мере оценить неординарные качества Владимира Евгеньевича как руководителя и человека. Если в Научно-техническом совете приходилось заниматься в то время больше обсуждением различных формально-бюрократических проблем и вопросов, то в ВАКе решались научные судьбы многих людей, иногда очень своеобразных, часто убежденных во взглядах, большинством членов научного сообщества не разделяемых. Требовались и объективная научная экспертиза, и понимание научных перспектив обсуждаемой работы, и просто человеческое участие.

В Экспертном совете были многие замечательные ученые: Игорь Петрович Ашмарин, Адольф Трофимович Мокроносов, Юрий Петрович Алтухов, Борис Федорович Ванюшин и др. Не всегда их взгляды на ту или иную работу, вызвавшую вопросы экспертов и детально анализировавшуюся на заседании совета, были едиными. Владимир Евгеньевич, ведший «вызывные» дела, требовал от докладчиков-экспертов их мнения относительно не только диссертации, но и других публикаций, очень внимательно рассматривались ответы самого диссертанта, отметались разные сопутствующие бумаги компрометирующего характера, порой просто не имеющие отношения к существу работы. Цель всегда была одна – найти по-настоящему справедливое решение в каждом случае, не нанести ненужной моральной травмы и без того взволнованному вызовом в столь высокую инстанцию диссертанту, поддержать его, если критические нападки оказывались беспочвенными или предвзятыми, как-то ободрить, если решение совета было не в его пользу. Я не припомню случая (в действительности, может быть, они и были), когда при решении Совета проводилось бы поименное голосование: при заключительном рассмотрении дела суждения Владимира Евгеньевича, очень точные и веские, подводили обычно совет к принятию единогласного решения. Но он был суров и бескомпромиссен в тех случаях, когда обнаруживались нечистоплотность ученого при написании работы, подтасовка данных, использование чужих материалов или еще что-нибудь подобное. Атмосфера доброжелательности, объективности и справедливости, поддерживаемая постоянно Владимиром Евгеньевичем, делала трудную работу в Экспертном совете приносящей глубокое моральное удовлетворение.

В последнее десятилетие, помимо встреч на заседаниях Ученого совета факультета, на которые Владимир Евгеньевич, тогда уже заведующий кафедрой зоологии позвоночных, приходил нечасто в силу своей совершенно фантастической загруженности в Академии наук и других научных и общественных организациях, наиболее постоянные контакты с ним были связаны с деятельностью совместной Советско(позднее Российско)-Эфиопской биологической экспедиции, куда по его рекомендации я был приглашен в начале 1988 г.

До этого мне уже пришлось определять ряд растений из саванн Эфиопии, привезенных знакомым мне зоологом Борисом Даниловичем Абатуровым. Поэтому я с радостью согласился участвовать в работе экспедиции как ботаник, поскольку повидать настоящие тропики было моей давней мечтой.

Перед намеченным на июль отъездом были обсуждения основных направлений работы, но было очевидно, что реальная программа будет уточнена на месте, в Аддис-Абебе. В начале июля наш отряд (в основном зоологи) прилетел в Аддис-Абебу. Начались бесконечные согласования, бумажная волокита, подготовка к полевым работам. Поскольку поездка в далекую западную провинцию Гамбела откладывалась, мы отправились в город Амбо, близ которого располагалась Фитопатологическая сельскохозяйственная станция, на которой работали и советские специалисты. Экскурсии и сборы растений в окрестностях Амбо на Эфиопском плато, наряду с интенсивной работой в Национальном гербарии Эфиопии в университете Аддис-Абебы дали неоценимый опыт, я сумел преодолеть волнение и неуверенность, которые испытывал в первые дни, окунувшись в совершенно незнакомый мир растений Африки.

В начале августа экспедиция вернулась в Аддис-Абебу. Ждали Владимира Евгеньевича. Он прилетел утром 12 августа вместе с женой Светланой Михайловной и Виктором Николаевичем Орловым, знакомым мне еще по зональной практике. Уже вечером, после ужина, Владимир Евгеньевич устроил небольшое совещание с участниками экспедиции, выслушал краткие отчеты о работе каждого, обсудили ближайшие планы. Поскольку намечавшаяся поездка В. Е. Соколова в заповедник Аваш откладывалась, он решил съездить в Амбо и посмотреть водопад Гудер, пригласив с собой и меня. В поездку вместе с ним, его женой, помощником Виктором Николаевичем Орловым и координатором экспедиции Андреем Анатольевичем Дарковым отправились наш торгпред Вальтер Михайлович Зиновкин, председатель объединения «Сельхозэкспорт» Александр Александрович Пятигорский с женой и бухгалтер Торгпредствапредства.

До г. Амбо 120 км ехали в трех машинах около 3,5 ч, завернули на Фитопатологическую станцию, где и разместились. Наш торгпред уехал в город на переговоры с местным руководством – оно пожелало устроить встречу по поводу приезда Владимира Евгеньевича.

Вечером был торжественный ужин в гостинице «Эфиопия» с тостами и пожеланиями взаимного сотрудничества и дружбы между народами. После не слишком долгого застолья мы вернулись на станцию, где с удовольствием посмотрели видеофильм о Джеймсе Бонде. Тогда для нас эти фильмы были в новинку. Потом долго купались в бассейне с очень теплой водой из минерального источника.

Утром поехали сначала на водопад Гудер, в нескольких километрах дальше по дороге от г. Амбо. Владимир Евгеньевич был в полевой форме: штормовка, защитные брюки, бинокль, фотоаппарат. К сожалению посмотреть водопад не удалось. Не доехав несколько сот метров до реки, мы были остановлены военным кордоном. Суровые автоматчики приказали нашим машинам повернуть от реки: шла война с эритрейцами, и военные опасались диверсии на пороховом заводе, располагавшемся поблизости. Не удалась попытка заехать и по другой дороге – и там был кордон.

Тогда было решено ехать на высокогорное озеро Бончи, расположенное на высоте 3 тыс. м, в кратере потухшего вулкана, примерно в 30 км к югу от г. Амбо. Поскольку дорогу туда знали не все, первой поехала наша машина, которую вел А. А. Дарков. Дорога шла все время вверх и вверх, приходилось время от времени останавливаться, так как мотор нашей машины перегревался. Я, естественно, пользовался остановками для сбора растений. Наши спутники в это время начинали скучать, однако Владимир Евгеньевич и Светлана Михайловна старались развлечь их разговорами, или принимались помогать мне выкапывать растения. Правда, и сама дорога была очень живописной: могучие толстоствольные африканские маслины с густой шаровидной кроной, кряжистые фикусы и подокарпусы с темно-зеленой плоской хвоей, выше альпийский бамбук арундинария и деревья коссо-хагения с ярко-красными соцветиями. И кругом поля кукурузы, ячменя, плантации абиссинского банана, круглые хижины-тукули и смуглые жители, удивленно провожающие взглядами кортеж из трех легковых автомобилей, в том числе посольского «Мерседеса». Таких остановок на пути к озеру было несколько, и не будь Владимира Евгеньевича, я вряд ли бы смог собрать столько интересных растений. Однако конечная цель поездки с лихвой окупила задержки в дороге – озеро, диаметром несколько километров, лежащее внизу, в глубине кратера, с очень крутыми стенками, с островками, на которых ютились селеньица, крохотные пятна полей на пологих участках – все это выглядело чрезвычайно живописно и вызывало живой интерес у всех. Я же снова начал собирать и фотографировать растения, которые цвели кругом во множестве. И опять только дружеская помощь Владимира Евгеньевича и Светланы Михайловны позволила полноценно использовать эту остановку в научных целях. При возвращении в Амбо погода начала портиться, все вокруг затянуло низкими облаками, накрывшими и нас. Взяв на станции оставленные вещи, мы тронулись в обратный путь. В дороге нас накрыл сильнейший ливень, с которым с трудом справлялись «дворники» на переднем стекле, а при подъезде к Аддис-Абебе – град. В городе он образовал сплошной покров, местами до 7–10 см толщиной.

Через несколько дней Владимир Евгеньевич с несколькими помощниками уехал в заповедник Аваш, а я вместе с основной группой экспедиции – в Гамбелу, где проработал до конца сентября.

В последующие годы мне посчастливилось еще не раз побывать и поработать в удивительной Эфиопии, в экспедиции, возглавляемой Владимиром Евгеньевичем. Однако наши контакты ограничивались обсуждениями планов работ и отчетами о поездках в Москве. В поле наши дороги больше не пересекались.

В 1995 г. в мае была запланирована совместная поездка в национальный парк Омо, но увы, оформление моего загранпаспорта затянулось, а самолеты в Аддис-Абебу стали летать только раз в две недели… И хотя в конце года я отправился в Эфиопию и проработал 2 месяца с группой зоологов в замечательном горном массиве Бале, а позже еще дважды – в кофейных лесах Каффы, сожаление о досадном срыве осталось по сей день.

Рассматривая через призму времени отдельные эпизоды своей научной и преподавательской деятельности, так или иначе связанные с Владимиром Евгеньевичем Соколовым, ощущаешь, помимо радости соучастия в интересных работах, проводившихся по его инициативе, восхищение масштабностью его планов, нашедших воплощение в том числе и в организации ряда тропических биологических экспедиций. Ведь помимо Эфиопии, многие наши биологи, благодаря энергии Владимира Евгеньевича, смогли участвовать в исследовании животного и растительного мира Вьетнама и некоторых стран Южной Америки.

В свое время, в конце 80-х годов, мне пришлось участвовать в выработке общенациональной программы по изучению и сохранению биологического разнообразия, инициатором которой в нашей стране был также Владимир Евгеньевич. И его «тропические» устремления как нельзя лучше отвечали этой наиболее значимой в настоящее время задаче биологии.

Его уход из жизни – огромная, трудновосполнимая потеря для науки.

Отношения Владимира Евгеньевича с кафедрой зоологии позвоночных многие годы носили особый характер. Уже будучи академиком и заведующим кафедрой, особенно появляясь в университете по вечерам, после напряженного дня в институте или Президиуме Академии наук, за чашкою чая в своем кабинете, он иногда говорил: «Только здесь я чувствую себя как дома». И это ощущение сохранялось долгие годы. Теперь мы понимаем, что это тайное чувство не только сплачивало нас, давало особые силы, позволяло переживать трудности и невзгоды, но и раскрепощало душу. Нередко казалось, что люди начинали жить в ином измерении: непосредственных мыслей и чувств, которые скрывают, затаивают в себе в формальной или враждебной – опасной среде. Главная тайна и состояла и всегда, видимо, будет состоять в том, что человек в домашней раскрепощенной среде всегда молодеет, в нем как бы оживают и крепнут, становятся неистребимыми юношеская романтика, вечное детство, которое как утверждают мудрейшие, есть главная черта нашего гения.

Таким, словно выглядывающим из-под брони безжалостной жизни, я видел Владимира Евгеньевича множество раз. Особенно в поздние вечерние часы, на полупустой кафедре в минуты отдыха и спокойных занятий любимым делом: просмотром гистологических препаратов или обсуждением очередных книг. Об этой, почти тайной, стороне его жизни и сущности и хочется мне рассказать. Первые такие беседы были еще в годы его докторантуры. Я узнал, что он многие годы увлеченно собирал фотоколлекцию наскальных петроглифов. Однажды он принес часть этих фотографий, с волнением и знанием дела рассказывал о карельских и сибирских изображениях. Тогда я впервые почувствовал, что за обликом могучего не слишком словоохотливого человека, в какой-то неведомой глубине скрывается нежная, романтическая душа интеллигента.

Вторая черта, привлекавшая в его молодые годы многих людей старшего и многих молодых поколений – истинный, природный натурализм в его отношениях с миром. И эта черта, неизменно определявшая его научные поиски и разработки до самых последних дней его жизни, тоже была, как мне кажется, в какой-то мере его нерекламной тайной. Она не только неудержимо влекла его сначала в молодые годы – в бесконечные путешествия и экспедиции, а потом и в дальние страны. Когда-то на одном заседании кафедры Леонид Викторович Крушинский, охотно бравший наших студентов для разработки проблемы экстраполяционных рефлексов, сказал: «Сегодня я понял, почему вы, зоологи, на зависть всему факультету живете так дружно! Вас этому учат экспедиции!» И это была сущая правда. Владимира Евгеньевича его романтический натурализм, коллективизм охотника, путешественника, искренне и глубоко любившего, чувствовавшего природу, не только воодушевляли многие годы, но и помогали, несмотря ни на что, сохранять пусть и в глубокой тайне, непосредственность чувств, нежность юности и отзывчивость на человеческие невзгоды. Знаю – не все согласятся со мною. Но считаю долгом и свидетельствовать, и напомнить об этом. В наши годы ни в университете, ни, скорее всего, в Академии не было человека, который бы в самую трагическую минуту протянул руку помощи такому количеству всем нам известных людей. И каждый раз делал это не задумываясь, стремительно и целеустремленно. Не буду называть имен этих людей, ибо допускаю, что не все из них захотят напоминаний об этом. Скажу лишь, что среди этих людей два академика, пять профессоров и докторов наук. Думаю, что знаю и помню не всех.

Дух натуралиста и путешественника явно присутствовал, играл важную, а порой и ведущую роль в главном профессиональном деле Владимира Евгеньевича – сравнительно-морфологическом исследовании кожного покрова млекопитающих. Он проявился не только в поистине необозримом богатстве охваченных видов, но и в организации новых направлений экспериментальной науки: работы по хемокоммуникации млекопитающих, биомеханике, поведению и экологии преимущественно водных, но и наземных млекопитающих. Он же стал первоосновой того, что побуждало Владимира Евгеньевича отдавать много времени и сил делу охраны природы, организации биологических станций Академии на территории нашей страны и в ряде зарубежных стран. Этот же дух путешественника-натуралиста, как мне представляется, лежал в основе его многолетней работы над трехтомником «Систематика млекопитающих», выполненном под сводами кафедры и изданном «Высшей школой». Уверен, что за этим изданием скрывалось не только желание помочь студентам в знакомстве с млекопитающими мира.

По собственным раздумьям и опыту полагаю, что интуитивно Владимир Евгеньевич чувствовал или предчувствовал объективную необходимость перехода отечественной зоологии на мировой уровень фаунистического анализа и исследований. Думаю, что и сейчас это все еще не осуществленная необходимость год от года будет проявляться все неизбежнее и острее. Уверен, что методологическая сила, уникальность и мощь отечественной экологии, зоогеографии в своих ландшафтных, филоценогенетических и экогенетических аспектах, беспрецедентные для мировой науки, могли бы вывести отечественное направление на передовые рубежи натуралистической мысли. Хотелось бы с особой уверенностью отклонить бытующие в нашей среде критические отзывы об этом издании, как бы разделившем судьбы других выдающихся книг нашего времени: «Зоогеографии» В. Г. Гептнера, огромного тома «Птицы» Г. П. Дементьева, шеститомника «Птицы Советского Союза» и даже «Экологии животных» Н. П. Наумова, трагически недооцененных современниками, но сыгравших неоценимую роль в профессиональной подготовке множества специалистов нашей эпохи. Сейчас, по прошествии многих лет и десятилетий, можно не только задать древний, как мир, вопрос: кто сделает лучше? И ответить на него – никто! Мне кажется, что время не только выявило истинную ценность этих изданий, но и убедило в том, что труд, положенный в основу упомянутых книг, был истинным подвигом, который сложно переоценить. Уверен, что и трехтомник «Систематики» и «Редкие и исчезающие млекопитающие мира», опередившие насущные потребности нашего времени, еще сыграют свою историческую роль. И все же главным событием университетской жизни и славы Владимира Евгеньевича останется блистательная зональная практика, организованная и возглавляемая им многие годы и сохранившаяся, правда, с неимоверными трудностями до наших дней. Эти незабываемые, поистине гигантские путешествия, охватившие лучшие районы Европейской России, Украины, Кавказа и Закавказья, стали многолетней школой не только знаний, мужества, но и истинной дружбы. Об этой практике, ее истории и особенностях написана и издана книга. В ней можно узнать о многом. Не скрою, самому не удалось принять участие в этих поездках. Поэтому расскажу лишь об одном, о том, что неоднократно слышал из восторженных уст Я. Д. Гуревича, многолетнего участника и организатора практики, соратника и помощника Владимира Евгеньевича. Яков Давыдович с особой теплотой и я бы сказал с нежностью и любовью рассказывал о том, каким скромным, заботливым и чутким человеком открывался В.Е. студентам. Конечно, это были прекрасные и далекие годы молодости и вдохновения, еще не бронированных мерзостями и опасностями реальной жизни. Но эти годы были. И о них следует помнить и знать. Может быть, этот печальный опыт кому-нибудь в будущем прибавит силы и мужества выстоять в опасной борьбе и, уверовав в скрытые силы «явления Дома», ценности истинной дружбы, сохранить теплоту сердца, пусть не каждому открытую в этом странном и безжалостном мире… И еще об одном. Печальном и, кажется, важном. Незадолго перед началом болезни – единственный и прискорбный случай – бестактные выпады в его адрес на заседании кафедры, к счастью, не поддержанные и, кажется, осужденные большинством. И они (это мне кажется важным, симптоматичным) вызвали не гнев могущественного академика, а почти детскую растерянность и отчаяние на грани нервного срыва. В своем кабинете, куда вслед за ним поспешили огорченные, В.Е. с нескрываемой дрожью в голосе тихо сказал: «За что? Я так нянчился с ними… А они!» И вновь открылась нам его глубинная сущность, та, которую я решился назвать в человеке, может быть, несколько высокопарно, – явлением «исчезающего гения».

И уже после начала тяжелой болезни. Опасная аритмия сердца. На факультете многие дни не работает лифт. Кафедра на пятом этаже. Каждый возможный день Владимир Евгеньевич приезжал в университет и, задыхаясь, пешком поднимается на пятый этаж. И ни слова жалобы и тем более гнева. Какое-то непознаваемое смирение. Словно внезапно отпала необходимость и само желание власти и силы на пороге свободы, появилась долгожданная возможность стать и быть тем, чем на самом деле был и хотелось быть все эти, в сущности, мучительные и долгие годы. Как ребенок сначала легкомысленно, а потом с благодарностью относился к заботам о его здоровье. До последних дней не помнил ни названий, ни режимов приема лекарств. В начале болезни, еще полный сил, говорил о лекарствах с юмором и сарказмом. Потом с растерянностью и смирением принимал приказы и наставления близких. Две, на мой взгляд, ключевые беседы за год или два до болезни. Разговор или даже наш спор вечером в его кабинете после суровой отповеди ряду сотрудников с угрозой перед переизбранием на занимаемую должность. Я бросился к нему в кабинет для защиты. Эти люди – уникальные знатоки самых сложных проблем. На кафедре ни один профессор и доктор не сможет сравниться с ними! И услышал в ответ: «Все понимаю. Но, на мой взгляд, важен сухой остаток, то, что останется от нас в виде текстов, книг и статей. Вот мы сейчас поедем вместе по домам в машине (В.Е. по вечерам нередко приглашал подвезти на своей машине до дома) и – авария, нас вдруг не стало – что будет со всем нашим опытом, уникальными знаниями и идеями?» Он был прав. И это была своя особая логика, может быть, несколько простоватая для университетского интеллектуала, но и для него – имеющая право на существование и уважение.

Случай второй, также примерно за год до начала болезни. Поздно вечером в его кабинете на кафедре. Долго спорили и говорили о людях, разных проблемах и идеях науки. О новом большой экологическом практикуме, Экологическом центре МГУ, одним из организаторов которых по инициативе Владимира Евгеньевича мне пришлось быть. В конце разговора В.Е. исподлобья задумчиво посмотрел на меня и тихо произнес: «Мне кажется, что вы в последние годы стали меньше публиковать статей…». Я был готов к такому вопросу и ответил: «Сейчас больше думаю о том, какая наука теперь нужна. Меня потрясает, какие горы книг, оттисков и рефератов, особенно старых, приходится выбрасывать в мусорную корзину». Я с ужасом вспомнил, как в комнату «молодых дарований» (термин Н. Н. Карташева) привезли огромные коробки с оттисками статей и авторефератами из собраний наших учителей. Дарования выбрали всего несколько штук. Я бросился спасать наследие предков. Провозился почти до ночи и вдруг с ужасом понял, что они правы. Это было еще до перестройки, до начала компьютерной эры в нашей стране. Теперь, думая об итоге, я готов отправить на свалку не только горы собственных оттисков, рефератов и книг. Та же участь, я думаю, уготовлена сотням и тысячам стекол с гистологическими срезами мозга 70 видов млекопитающих, в том числе 32 видов летучих мышей, срезами сетчаток 90 видов млекопитающих, с которыми не смогут, да и не захотят разбираться другие. И еще десятки, сотни километров магнитных записей локационных сигналов дрессированных летучих мышей, млекопитающих, птиц, для переписи и надлежащего длительного хранения которых нет ни средств, ни сил. Все это пережито. И с прошлым я расстаюсь без особого сожаления и даже с надеждой. Ведь освобождение от бремени и рухляди прошлого на пороге старости, при ясной голове и мудрости, открывает новые перспективы, новые силы…» Владимир Евгеньевич, как мне тогда показалось, помрачнел. Но помолчав, внезапно ответил. Решился высказать давно созревшую мысль, возможно, родившуюся в результате аналогичных раздумий. «Я не согласен с вами. Согласитесь с тем, что нам посчастливилось учиться у великих учителей». «Безусловно», – ответил я. «Так вот: каждое утро, садясь за рабочий стол, мы должны делать то, чему нас учили наши учителя. Это и будет наша наука. Во всем остальном разберется время». Я не стал продолжать этот спор, но подумал, что за его словами стоит не простая мысль, а особая заслуживающая уважения правда, о которой нам всем следует знать, чтобы сделать свой осознанный выбор.

Потом был его юбилей. Ему уже очень трудно было ходить. Но он поддержал предложение о кафедральном застолье. Пришел вместе с супругой. Был очень тих и немного смущен. Народу набилось много. Всем не хватило мест, как обычно, в «большом практикуме». Сидели на подоконниках, стояли у стен. Много говорили и старые и молодые. Вспоминали первые дипломные и курсовые, докторские и кандидатские, выполненные под его руководством. Полевые практики разных лет, экспедиции, начало новых направлений на кафедре и в науке. О том, как при его непосредственной помощи и участии штатный состав кафедры был увеличен с 25–30 до 200 человек – размеров целого института. Ему было трудно, очень трудно вставать, но каждое теплое слово он выслушивал стоя. В этот день были сказаны такие слова. Три невидимые тайные силы витают под сводами университетского храма: чудная сила «Дома», вечная юность и вечная слава. Эти тайные силы осеняют каждого, входящего в храм с чистой душой… Юбилей оказался последней, прощальной, встречей. Казалось, что в воздухе витают прорвавшиеся из каких-то запретных глубин искренность и доброта. Он был доволен, возможно, счастлив. Кафедра отметила этот последний его юбилей тепло и достойно… Потом была Светлая Пасха и много, очень много печальных людей у могилы. Слепило яркое весеннее солнце. Небо открылось. Сияло чистейшей лазурью. Тихо пел маленький хор. Звучали слова древней молитвы. В прозрачном, еще не проснувшемся от зимней стужи лесу синели легкие тени. Пели первые птицы. В памяти всплыли другие слова, завещанные Спасителем миру: «Будьте, как дети!» Пусть сбудутся эти мечты. Ибо наша погибель останется неизменной до тех пор, пока плачет в каждом из нас наш «исчезающий гений» – гений нашего детства, нежности и чистоты, все еще не находящий места в этом странном, погрязшем в жестокости и равнодушии мире… Да будет мир!

Учителем В. Е. Соколова в Московском университете был один из самых известных зоологов-натуралистов профессор С. И. Огнев. В 1928–1931 гг. Сергей Иванович издал двухтомник «Звери Восточной Европы и Северной Азии». В 30-40-е годы это руководство было продолжено и развито в многотомном труде «Звери СССР и прилежащих стран». СИ. Огнев был не только выдающимся зоологом, но также прекрасным художником-фотографом. Его лекции в МГУ сопровождались красивыми фотографиями птиц, зверей, а также типичных биотопов – великолепных снимков леса, лугов, озер и рек. В 1949 г. он опубликовал в издательстве МОИП специальную книгу «Фотография живой природы» с примерами таких снимков и подробным описанием техники съемки живых объектов и пейзажа. Раздел этой ценной книги – фотоаппаратура. В 20-30-е годы, время основной работы Огнева, снимали громоздкими тяжелыми камерами на стеклянных пластинках 9×12, а то и 13×18 см, каждая в металлической кассете, десяток – килограмм. Сергей Иванович подробно описывает такое оборудование и приемы его использования. Далее, как человек передовой и истинный любитель, он отметил появление новых малоформатных легких камер снимающих на кинопленку с 36 кадрами 24×36 мм. Для натуралиста годились в основном зеркальные камеры с фокусированием через объектив. СИ. Огнев приводит изображение знаменитой впоследствии «Экзакты» и также прекрасного «Практифлекса». В первые годы после войны такие камеры только начали появляться в Москве; не думаю, чтобы их было более десятка. Один из снимков в книге СИ. Огнева (с. 44) называется «Работа с камерой «Практифлекс» и телеобъективом Триотар 135 мм». На этом фото Володя Соколов (тогда студент 3×4 курса), что не было отмечено в книге. Не раз он держал эту камеру во время совместных походов, типичная поза на снимке с камерой на груди и внимательным взглядом на матовое стекло зеркалки многократно повторялась в весеннем или зимнем лесу в Звенигороде и в других местах. Владимир Евгеньевич, как и его учитель СИ. Огнев, был прекрасным натуралистом, тонко чувствующим красоту родной природы.

Так память о любимом ученике сохранилась в книге учителя.

О широте интересов, многогранной деятельности и титанической трудоспособности Владимира Евгеньевича можно говорить и писать в разных ракурсах, и этому историки науки еще посвятят не одну страницу исследований и воспоминаний.

Я поведаю о другом. Мне удавалось встречаться с этим исключительным человеком много раз. Неоднократно он посещал и Туркменистан, работая в пустыне, в частности, в Репетекском биосферном заповеднике. Однако встреча на крайнем юге страны – в Бадхызе (Бадхыз – страна, где поднимается ветер) запомнилась больше всего.

Это было в начале октября 1987 г. во время работы в Ашхабаде Совета по координации деятельности Отделения общей биологии АН СССР, который возглавлял Владимир Евгеньевич. После пленарных заседаний и горячих кулуарных дебатов, когда напряженная работа близилась к концу, мне пришла мысль: – «А не свозить ли Владимира Евгеньевича и его академическую группу в Бадхызский заповедник?». Сказано-сделано, благо с транспортом в те времена проблем не было. Назначили время вылета и в путь. В нашу группу входили также Светлана Михайловна Соколова, Игорь Александрович Шилов, Валерий Дмитриевич Ильичев и другие биологи.

С высоты птичьего полета, а летел наш «Ми-8» действительно невысоко, перед взором открылась изумительнейшая панорама фисташникового холмогорья, полупустынных баиров и чинков впадины Еройландуз.

– Ну чем не Африка! – воскликнул Владимир Евгеньевич. Не успели мы приземлиться, как он стал буквально рваться к своим излюбленным копытным, отказался от отдыха, несмотря на то, что полет из Ашхабада изрядно утомил нас. На двух уазиках мы сделали несколько глубинных разъездов по Бадхызу и пересекли все его ландшафты. Рвение и выносливость Владимира Евгеньевича, а были в группе и более молодые зоологи, просто поразили меня. Часто просил остановить машину и делал пешие экскурсии, постоянно записывал и фотографировал. Вел учет копытных и других животных на всем пути следования, изучал следы их деятельности, порой лежки, остатки трапезы. Мое внимание больше привлекали хищные птицы, но я с любопытством наблюдал и за действиями Владимира Евгеньевича.

– Жаль, очень жаль, что мы потеряли гепарда и он выпал из генофонда этого замечательного края, – сетовал Владимир Евгеньевич.

– Вы только посмотрите, Анвер Кеюшевич, какое обилие джейрана (в то время численность джейрана в Бадхызе была наибольшей). Это хорошая кормовая база для такого специализированного хищника, как гепард. Воистину, потеряли жемчужину Бадхыза, и ее теперь не вернуть. В питомнике заповедника на центральной усадьбе Владимир Евгеньевич не мог оторваться от небольшой группы выгуливающихся джейранят и молодых куланов. Неоднократно возвращался к вольерам и любовался животными, восклицая: – «Какой великолепный экстерьер!».

На привале в кордоне Кепеле возникла дружеская беседа. Сотрудники заповедника узнали очень много интересного из уст маститого зоолога. Мы все были полны внимания. Я, неоднократно посещавший Бадхыз и работавший здесь во время своих экспедиций, больше приблизился к пониманию проблем охраны биоразнообразия этого края. В беседе Владимир Евгеньевич был очень жив и остроумен, и не раз упоминал: – «Ну чем не Африка, чем не сафари!».

Тогда же мне вспомнился рассказ другого известного зоолога, профессора А. Г. Банникова, который во время одной из африканских поездок повстречался с Владимиром Евгеньевичем. Причем, тот был без сопровождения, восседал за рулем джипа в шортах, смуглый, загоревший. Это было несколько неожиданным для Андрея Григорьевича. Порадовала встреча с соотечественником.

Я, как сейчас помню слегка загорелый лоб Владимира Евгеньевича и кудри, развивающиеся на ветру. Остались следы его души и в этой, где поднимается ветер, стране…

Я допускаю сравнение пути великого человека с путем звезды. Ярко горела звезда академика В. Е. Соколова на небосклоне науки. Я знаю все его работы, наслышан о всех его экспедициях, имел представления и о научных замыслах, хотя и виделись непосредственно редко.

В беседах с ним в одном из охотничьих хозяйств Владимирской области я открыл для себя его дар глубокого и умного собеседника, причем, на разные темы. Были беседы и о космосе. Он неплохо знал эти проблемы и рассказывал об открытиях отдельных астрономов. Например, из его уст я услышал, что наша земля где-то на краешке Млечного пути, ближе к созвездию Большой Медведицы. И еще больше открывались для меня представления о галактиках, метагалактике и о Большом Космосе. Много интересных сведений я получил и о явлениях онтогенеза у разных видов животных. Эта тема была мне особенно близка, так как моя диссертация, с которой он был знаком, посвящена в немалой степени проблемам раннего постнатального развития гренландского тюленя. Были разговоры и о биолокации, о его экспедициях в разные страны, особенно во Вьетнам и Монголию. Он был неутомимым тружеником, ученым-интернационалистом, как бы не резало слух кому-либо это словосочетание. Одну деталь в наших разговорах я отметил для себя непременно – это умение слушать. Что греха таить, те, кто знают меня, вспоминают, что нередко сам завожу беседу на ту или иную тему. Так что к разговору никакой подготовки не было. Иногда, может, и допускал какие-нибудь «ляпы» в отражении собственных знаний, но ни разу не услышал прямого замечания о неправильности представления или изложения от него – академика. Чаще это было незаметным уточнением или дополнением к сказанному мной, и никакого страха, как сейчас говорят, «облажаться» перед ним у меня не было. Именно, он, Владимир Евгеньевич, ознакомившись с результатами моих научных исследований и публикациями, понимая, что трудно руководителю в перестроечный тогда период найти время для написания диссертации, предложил мне оформить работу докладом и посоветовал осуществить защиту в его Совете. Я так и поступил.

Любил бывать у него в кабинете. Мне он при каждом его посещении казался лабораторией. Там можно было увидеть и черепа, и чучела, и особо примечательные части (бивень, пахучая железа и т. п.) различных животных из разных уголков земного шара. Но всегда завораживали живые объекты, которые жили подолгу в его кабинете после той или иной экспедиции. Среди них были редкие и очень редкие животные. О них он мог рассказывать подолгу, но как всегда ограничивал встречи все тот же дефицит времени. Я это понимал по его глазам и ловил себя на мысли, может быть переданной и самим академиком, – а у тебя, Сан Саныч, разве времени не в обрез? Но даже встречи накоротке давали мне самые неизгладимые ощущения об этом умном и скромном человеке. Мысль питается мыслью, жизнь питается жизнью – это его формулы понимания самой жизни. И еще: «Всем управляет творчество, а я вижу ты, Саша, творческий человек, и это достойно похвалы». Хотя знаю от других, что хвалил он редко. Я понимал, что это касалось не только моей научной работы, но и работы на трудном поприще в качестве Председателя Центрального правления Росохотрыболовсоюза, да еще в самый переломный момент в государстве. Знал он и о том, что я автор ряда поэтических сборников. Так что слова о значении в нашей жизни творческого начала и похвалу я воспринял сердечно. Знал и понимал, кто дарует напутствием.

Многие охотоведы-биологи были его непосредственными учениками и стали заметными учеными. Он любил природу и поле – я имею в виду экспедиции. Почитал полевиков. Ценил нелегкий путь естествоиспытателей. В разговорах нередко звучало слово «натуралист», тогда как многие его связывают с юношеским увлечением природой.

Ну, а каким он был на охоте? Могу судить только по известным мне фактам. Я не видел в нем азарта, скорее рассудительный, сдержанный подход к процессу. Выпить до охоты себе не позволял, а после – немножко. Дважды я сидел с ним на вышке, что устраивается для добычи кабанов и оленей. Чуткость – черта охотника. Он раньше иногда слышал, как подходит зверь, прикладывал указательный палец к губам и тихо показывал в сторону, откуда ожидать пришельца. По глазам можно было понять сосредоточие. Это уже была охота. Охотник как бы готов к выстрелу. Но не тут-то было. Вышла свинья с поросятами. И он мне дал понять: «Давай понаблюдаем». Мне это только в радость, я сам так поступаю. Хрюканье, возня возле кормушки, мать больше наблюдает, чем ест. Иногда поддаст рылом какому-нибудь сорванцу за бузу. Не стал в тот вечер стрелять академик по сеголетку. А когда возвращались на базу, как бы оправдывался, хотя я все понимал: «Понимаешь, не могу стрелять, если это не для науки, по детенышам и тем более по матери. Представь: естественная среда, кормежка, тишина, грохот выстрела, страх стада – это еще тот стресс и смерть одного… А не дай Бог, по какому случаю и подранок. Сколько ужаса и смятения в поросячьей семье. Это только можно представить». И пока шли метров 300, разговор был только о стрессе, его значении в природе. Мясо как продукт, но в качестве цели, его, по правде говоря, не интересовало. Он мечтал попасть когда-нибудь на заячью зимнюю охоту, на ток глухаря. «Давно не охотился вот так – по душе», – говорил, – он. Я понимал, что времени на эти праздники души у моего гостя просто нет. В то время уже наступил тот хаос, когда надо спасать было не просто науку, но и само учреждение.

Может быть эти необыкновенные мытарства и подорвали здоровье сильного когда-то человека – Владимира Евгеньевича Соколова. Его уход из жизни был очень неожиданным для многих. Это говорит о том, что о прихватившем его недуге мало кто подозревал, он носил эту боль в себе, надеялся, очевидно, справиться с болезнью и как всякий жадный до работы человек просто не мог оставлять времени на лечение. Многие из нас праведных живут в условиях «некогда, потом, ну, похуже станет, схожу».

Мы не вправе ругать судьбу за не вовремя поставленную точку. Жизнь – явление конкретное. Важно, что жизнь этого великого ученого и человека не прошла мимо нас – его соратников, коллег, друзей. Вспомним, «Жизнь питается жизнью!», его дела, оставленные многочисленные труды, его совесть, его душа будут многим служить всемерным богатством, а значит помогать жить и выживать, на благо духовного и материального преобразования мира, выполняя и свое предназначение в этой жизни.

Ярко запомнилась первая встреча с Владимиром Евгеньевичем в студенческие годы. Кафедра зоологии позвоночных, тогда Биолого-почвенного факультета МГУ на время зимних каникул посылала своих студентов третьего курса на практику в Кызыл-Агачский заповедник (тогда Азербайджанской ССР). Попасть из заснеженной Москвы в страну зеленой травы, белых лебедей на Каспии, в предгорья Талыша с цветущими цикламенами и железными деревьями было настоящим счастьем. В это же время (1970 г.) В. Е. Соколов проводил здесь свои исследования с группой сотрудников. Он собирал материалы как для зоологической коллекции, так и для изучения кожи млекопитающих, темы, которую он разрабатывал всю жизнь. Используя технику загонной охоты, он пытался добыть экземпляр камышового кота, шакала, волка. Хотя охота оказалась не слишком удачной, нельзя было не обратить внимания на прекрасную экипировку нашего преподавателя, хорошее ружье (тройник), неутомимость и неприхотливость во время хождений по камышам и затопленным участкам побережья, его хладнокровие, когда вместо камышового кота или шакала на стрелков выскакивали крупные кабаны-секачи.

Наступил Татьянин день (25 января) – традиционный праздник студентов. Мы были в некотором смущении: как организовать праздник с участием преподавателей. Владимир Евгеньевич быстро разрешил все сомнения, непринужденно возглавив немудреное полевое застолье. Его первый тост был за дружную семью зоологов, учащихся и учителей, для которых хорошая полевая практика являлась залогом эффективной работы.

На последних курсах Владимир Евгеньевич Соколов (вместе с В. Н. Орловым) читал нам курс систематики млекопитающих. Тогда еще не вышло его известное трехтомное руководство «Систематика млекопитающих» (т. 1 – 1973 г.) – первая сводка на русском языке мировой фауны с описанием всех родов и списком всех известных в то время видов. Мы должны были добросовестно записывать зубные формулы отрядов и семейств, повторяющиеся характеристики (питание, размножение и т. п.), Владимир Евгеньевич разнообразил свой лекционный курс личными путевыми впечатлениями и описаниями встреч с экзотическими зверями дальних стран. В. Е. Соколов не только много путешествовал в дикой природе, он много работал в зоологических музеях, зоопарках мира. В памяти сохранился рассказ о семье крупных горилл зоопарка Сан-Диего, (США). Тогда же и много раз позднее обращали на себя внимание неподдельный интерес, если не любовь Владимира Евгеньевича к объектам своего исследования, желание изучать их в естественной природной обстановке в условиях непосредственного наблюдения. Эти качества нечасто удается заметить у маститых ученых-биологов.

Когда пришлось выбирать тему дипломной работы (а специализировался я в области орнитологии), мне предложили поехать на «искусственно загрязненную радионуклеотидами территорию», чтобы изучать трофические связи чайковых птиц. Меня не насторожило, что для выполнения этих задач надо было получить специальный допуск и заполнить несколько анкет. Теперь достоянием открытой прессы стала история нашего «первого Чернобыля» – Уральского ядерного следа. В. Е. Соколов, будучи директором Института эволюционной морфологии и экологии животных им. А. Н. Северцова АН СССР, возглавил зоологические и экологические исследования на загрязненных и соседних территориях Челябинской обл. Как профессор кафедры он привлекал для этой работы студентов-дипломников. В отряде, возглавляемом А. И. Ильенко, работали многие студенты Биофака, ставшие позднее сотрудниками ИЭМЭЖа, в том числе и я. Руководителем диплома на кафедре стал у меня Владимир Евгеньевич, а от института – Андрей Иванович Ильенко. Меня часто спрашивали, как Соколов относится к орнитологическим работам, учитывая его пристрастие к териологии. Могу ответить, что у самого Владимира Евгеньевича было около десятка самостоятельных орнитологических работ (в основном по птицам пустыни). Действительно отдавая предпочтение своим любимым млекопитающим, он был зоологом, а точнее, биологом по-настоящему широкого профиля, совмещая внимание к традиционным направлениям зоологических работ и к традиционным учреждениям (кафедрам, институтам, лабораториям, музеям и т. д., научным обществам) с неослабевающим, выверенным интересом к самым современным направлениям и методам науки. Экология, физиология, гистология, биомеханика и биоакустика, телеметрия, изучение хемокоммуникаций, этология и, наконец, радиобиология – вот далеко не полный перечень развивающихся ныне направлений исследований, где В. Е. Соколову и его ближайшим сотрудникам удалось сказать свое веское, а часто и новое слово.

Работы в Челябинской области охватывали все группы животных: от беспозвоночных до млекопитающих. Мой диплом был посвящен оценке значения чайковых и некоторых других водных птиц в биологическом круговороте. Благополучно защитив диплом (в кабинете Владимира Евгеньевича, как было решено в связи с закрытым характером радиобиологической тематики), я был приглашен продолжить эту тему в аспирантуре. Однако к этому времени внимание Владимира Евгеньевича сосредоточилось в значительной степени на работах, связанных с Международной биологической программой (позднее преобразованной в программу «Человек и биосфера»).

К началу 70-х годов экологи разных стран решили объединить свои усилия в поисках универсальных законов организации и функционирования экосистем. Сначала казалось, что оценка биомассы или продуктивности различных уровней экосистемы даст адекватный критерий для сравнения как различных экосистем между собой, так и отдельных компонентов биологических сообществ. Довольно скоро показатели биомассы и продуктивности стали переводить в биоэнергетический эквивалент; особое внимание стало уделяться измерению и описанию потока энергии, идущего через различные трофические уровни. На первых этапах таких исследований предпочтение отдавалось относительно просто устроенным экосистемам или биогеоценозам. Таковыми могли быть пустынные или полупустынные сообщества, «излюбленный биотоп» Владимира Евгеньевича, места его продолжительных исследований.

Мне в качестве темы аспирантской работы было поручено оценить роль птиц как компонента таких систем. Продолжение радиобиологических исследований пернатых досталось другому сотруднику, и в дальнейшем, невзирая на риск, В. Е. Соколов со своими учениками и коллегами продолжал широким фронтом изучение последствий экологических катастроф глобальных антропогенных воздействий на природные сообщества. Ценность таких исследований будет со временем только возрастать.

На Джаныбекском стационаре АН СССР (Уральская обл., зона глинистых полупустынь) в дни моей аспирантуры сконцентрировался большой коллектив специалистов-экологов нашего института. Млекопитающими как компонентом экосистемы занимался Б. Д. Абатуров (соруководитель моей диссертационной темы), а также Г. В. Кузнецов и др. Беспозвоночных (в том числе различных полупустынных насекомых) изучали Ю. И. Чернов, Б. Р. Стриганова, А. А. Захаров и др. Почвенные исследования вели в основном сотрудники Почвенного института АН СССР, а геоботанические – сотрудники Лаборатории лесоведения нашей Академии.

Любопытной особенностью полупустынь Волжско-Уральского междуречья было преобладание (по видовому разнообразию, числу особей и т. д.) на верхних трофических уровнях представителей сем. жаворонковых (Alaudidae). Здесь обитали полевой, степной, белокрылый, черный, малый, серый и хохлатый жаворонки, встречался также рогатый жаворонок. Моя диссертация получила название «Экология и биоэнергетика жаворонковых в полупустыне Северного Прикаспия» по аналогии с диссертацией Кейла (аспиранта известного американского эколога Ю. Одума) «Экология и биоэнергетика крапивников в соляных болотах Джорджии» (где американский крапивник был самой массовой птицей). На всех этапах работы В. Е. Соколов знакомился с результатами, подробно читая рукопись и тексты статей, не пожелав участвовать (несмотря на мое предложение) в качестве соавтора даже в итоговой публикации. Диссертация была успешно защищена в 1976 г.

К этому времени стало ясно, что ни биомасса (продуктивность), ни биоэнергетические показатели (часто весьма небольшие) не отражают в полной мере значение высших позвоночных в экосистеме, не объясняют их значительного видового разнообразия, дифференцированных адаптации. Незначительные энергетические затраты, например обеспечивающие коммуникацию животных, приводят к значительным экологическим последствиям как для вида, так и часто для многовидовых группировок. По состоянию здоровья я должен был ограничить район своих полевых исследований странами умеренной зоны, где видовое разнообразие конечно уступает аналогичным показателям тропических регионов.

По согласованию с Владимиром Евгеньевичем, после некоторых поисков была выбрана территория Приокско-Террасного государственного заповедника, где существовало достаточное разнообразие лесных птиц (от глухаря до мелких воробьиных), относительно устойчиво привязанных в сезон гнездования к определенным участкам, что обеспечивало возможность картирования отдельных особей. Была поставлена задача выявить (если таковые имеются) определенные закономерности взаимодействия между видами (не только типа хищник-жертва), которые могли бы обеспечивать поддержание структуры сообщества. Выбран был также модельный вид (мухоловка-пеструшка), численность которого можно было бы искусственно регулировать (развеской искусственных гнездовий) на локальных площадях, наблюдая, как это может влиять на другие виды гнездящихся рядом птиц. Такие исследования по определению должны носить долговременный характер. Но уже первые результаты показали, что многовидовое сообщество можно считать сообществом лишь с известной натяжкой, так как связи видов большой или средней плотности гнездования несопоставимы в структурном плане с ценотической стратегией редких видов.

Обнаружился ряд примеров комменсализма у некоторых видов лесных воробьиных, эффекты локальной конкуренции. Обработка собранных в течение десятка лет обширных материалов продолжается до сих пор.

Вместе с тем Владимир Евгеньевич не оставлял без внимания исследования видового разнообразия так сказать «в пространстве и во времени». Наряду с рекогносцировочными экспедициями по всему миру, велись стационарные наблюдения от Сибири до Молдавии, от Вьетнама до Перу. Когда-нибудь, вероятно, будет написана история отечественных биологических стационаров (такую мысль высказывала неоднократно Н. Т. Нечаева) и тогда роль В. Е. Соколова в этом уникальном явлении получит должную, высокую оценку.

Изучение видового разнообразия «во времени» побудило Владимира Евгеньевича создать группу исторической экологии (руководитель Л. Г. Динесман), заняться специально отдельными видами вымерших (мамонт, стеллерова корова) и вымирающих млекопитающих (лошадь Пржевальского, верблюд и т. д.), причинами вымирания видов. Важным результатом этих работ стала монография, посвященная редким видам млекопитающих мира.

Будучи страстным охотником, приверженцем «трофейной охоты на крупного зверя», В. Е. Соколов не только ставил свое пристрастие на службу зоологической науке (собирая биологический материал для исследования, а не только трофеи). Ему было понятно, что грамотный охотник-любитель может много сделать и для охраны природы, сохранения редких видов. Именно такие охотники-зоологи создавали в России первые законы, регулирующие охоту и промысел, первые заповедники и заказники.

Владимир Евгеньевич принимал участие в создании концепции биосферных заповедников, где эталонные участки девственной охраняемой природы окружены буферной зоной, к которой примыкают территории с различной антропогенной нагрузкой. Он также активно участвовал в создании «Красной книги», проведении региональных и всесоюзных конференций по охране редких видов млекопитающих, создании «Закона об охране животного мира», издании монографий по отдельным, в том числе охраняемым, видам (зубр, сайгак, ламантин и т. д.), публикации томов серии «Заповедники Советского Союза», во многих других международных и союзных мероприятиях и проектах. Любя животных в дикой природе, В. Е. Соколов разделял мнение, в соответствии с которым ряд редких видов можно сохранить в искусственных условиях, вольерного или полувольного содержания. Работы такого рода проводились на Черноголовском стационаре, Звенигородской биостанции, в ряде других мест.

Особой темой, связанной с охраной природы, была для Владимира Евгеньевича тема «Животные в городе». При его участии создавалась оригинальная серия «Природное и культурное наследие Москвы», где в небольших книжечках (к настоящему времени вышло более 20 наименований), посвященных в основном паркам и памятным местам столицы, наряду с историческими памятниками рассматриваются объекты живой природы, которым удалось адаптироваться к условиям мегаполиса, приводятся данные об исчезнувших животных и растениях Москвы. Владимир Евгеньевич делился с автором этих строк своими планами создания популярной сводки о птицах и млекопитающих Москвы и Подмосковья. Такая хорошо иллюстрированная книга, по его мнению, могла бы способствовать экологическому образованию городского населения. При содействии или непосредственном участии В. Е. Соколова вышли красочно оформленные альбомы серии «Фауна мира», пятиязычные словари названий различных групп животных, им написано теплое предисловие к «Энциклопедическому словарю юного натуралиста», а также вступительные статьи к ряду других популярных изданий.

В. Е. Соколов неоднократно упоминал о необходимости адаптировать достижения науки для популяризации экологических, природоохранных задач. Не ограничиваясь научными аргументами, он интересовался природоохранными идеями мировых религий. По его заданию я подготовил небольшой реферат на эту тему, посвященный главным образом вопросам отношения к животному миру в христианстве. Теперь становится все более очевидным, что проблемы, связанные с видовым разнообразием, с причинами, обеспечивающими устойчивое существование отдельных видов и сообществ, выходят часто за рамки жизни отдельного исследователя. Поэтому особое значение имеет преемственность зоологических, ботанических исследований, наших классических дисциплин. В связи с этим среди профессиональных ученых можно выделить два типа. Первые, хорошо сознавая изложенный выше принцип, поддерживают преемственность, разыскивают предшественников и специально заботятся о преемниках, оформляя свои работы максимальным количеством указаний на обстоятельства проведения своих собственных работ. Другие же специально подчеркивают уникальность своих исследований, замечая мимоходом, что работы предшественников безнадежно устарели и не имеют цены. Владимир Евгеньевич, по нашему мнению, принадлежал к первому типу.

Он часто с благодарностью вспоминал своих учителей – П. А. Мантейфеля, ВТ. Гептнера и особенно С. И. Огнева (на вечер его памяти Владимир Евгеньевич пришел в 1997 г., несмотря на сломанные накануне при падении на скользкой мостовой ребра). В. Е. Соколов, следуя примеру своего любимого учителя (Огнева), специально уделил внимание истории териологии, хорошо понимая, сколько интересных и совершенно забытых зоологических фактов и идей содержится в трудах П. С. Палласа, Г. В. Стеллера, И. И. Лепехина, А. Ф. Миддендорфа, Н. А. Северцова и других отечественных исследователей прошлых веков. В первом томе своего руководства «Систематика млекопитающих» Владимир Евгеньевич поместил краткий, но значительный обзор развития териологии. При участии Н. Г. Рубайловой, Б. А. Старостина, Я. А. Парнеса и других им издается в 1993 г. сводка «У истоков отечественной териологии», где освещались начальные этапы развития териологии в нашей стране (до конца XVIII в. включительно). Книга носила скорее характер хрестоматии: небольшие биографические очерки перемежались с переводами (в основном с латыни) фрагментов сочинений древних авторов о зверях Российской империи.

Владимир Евгеньевич планировал продолжение, пригласив к сотрудничеству автора настоящих воспоминаний. При обсуждении данного проекта было решено оформить издание в виде серии «История отечественной териологии». Второй том серии планировалось посвятить XIX в., а третий – XX в. В процессе работы (как с опубликованными, так и с архивными материалами) выяснилось, что объем териологических исследований в России XIX в. даже в виде обзора не вмещается в рамки одной, пусть и крупной, монографии. Кроме того изучение биографий наших зоологов-териологов показало, что история зоологии (как писали раньше «в биографиях ее главнейших деятелей») в рамках развития национальной научной школы имеет значение не только для истории науки, но и для собственно зоологии. Представление об отдельных видах на протяжении длительного времени (а в русской зоологии были например традиционные, териологические объекты: мамонт, стеллерова корова, кабарга, выхухоль и некоторые др.) менялось не только в связи с преемственным изучением их различными поколениями ученых. Оно во многом определялось как спецификой объекта, так и той социальной средой, в которой шло развитие науки, а не только стремлением отдельных зоологов к максимальной объективности своих наблюдений, их профессиональным умением. Некоторые объекты были просто «не замечаемы» в течение ряда лет на значительной территории исследования (например, отдельные виды китов, грызунов, насекомоядных) не только в силу биологических особенностей этих зверей, но и в связи с характером развития отдельной научной школы. Таким образом, от создания хрестоматии был осуществлен переход к исследовательской работе на стыке истории науки и собственно зоологии (особенно в плане обстоятельств первоописаний и ревизии систематики млекопитающих). Владимир Евгеньевич деятельно участвовал на всех этапах подготовки первой части второго тома – «Развитие отечественной териологии в XIX в.», включающей биографические очерки Фишера, Эверсмана, Брандта, Миддендорфа, Северцова, Радде, Полякова и Богданова. Текст рукописи выверялся им до запятой. С особым вниманием и интересом он работал над очерком о Ф. Ф. Брандте, считая эту часть совместной книге наиболее удачной. Запомнилось его эмоциональное высказывание при обсуждении очерка о Г. П. Фишере фон Вальдгейме (создателе кафедры натуральной истории и Зоологического музея Московского университета, об основателе старейшего отечественного научного общества, существующего до сих пор, МОИП), ученике Гумбольдта и Кювье: «А молодец был все-таки этот Кювье!» Стиль работы великого француза был близок, импонировал самому Владимиру Евгеньевичу. Работу над рукописью последней главы нашей книги В. Е. Соколов завершил за два месяца до смерти. Хотелось бы надеяться, что удастся завершить издание запланированной серии. Большой материал для остальных частей второго тома и для третьего тома (куда теперь войдет и очерк о самом Владимире Евгеньевиче) уже собран.

Изучение эволюционных вопросов В. Е. Соколов вел не только в области исследования изменчивости, микроэволюционных процессов. Его интересовали в большей степени конкретные результаты эволюции: формирование специализированных адаптаций у отдельных видов, механизмы поддержания устойчивого видового разнообразия (от тундр до тропиков), построение естественной системы при классификации животных. В этом смысле представляется необычайно удачным выбор Владимиром Евгеньевичем для долговременных многосторонних исследований таких объектов, как кожа млекопитающих, и еще шире, покровы позвоночных. Ему удалось создать настоящую научную школу, изучающую эту удивительную структуру, тот пограничный слой, который охраняет внутреннюю среду организма от неблагоприятных воздействий внешней среды. Исследование кожи и ее дериватов (волос, желез и т. п.) привело к открытию специфических адаптаций, отражающих приспособления млекопитающих к водной, наземной, подземной и воздушной средам. Особое внимание В. Е. Соколов старался уделять животным, обитающим в экстремальных условиях (жара, холод и т. д.), справедливо полагая, что здесь вероятнее обнаружить специализацию на клеточном, тканевом или организменном уровне.

Ряд кожных желез, их «секреты» оказались ответственными за хемокоммуникацию многих млекопитающих. Этот язык запахов, столь развитый в том числе у млекопитающих, также стал объектом детального, продолжительного изучения, осуществленного Владимиром Евгеньевичем, его сотрудниками и учениками. В. Е. Соколов был признанным лидером и сооснователем этого научного направления.

В кратких воспоминаниях можно лишь эскизно отразить впечатления от более чем 25-летней работы под началом Владимира Евгеньевича. Необычная жизнь, многогранная научная и общественная деятельность заслуживают специального монографического исследования, академической биобиблиографии, что, как мы надеемся, со временем будет сделано. В заключение нельзя не сказать о некоторых чертах В. Е. Соколова как руководителя института, кафедры, лаборатории, о тех особенностях институтской жизни, которые были связаны с периодом его директорства.

Основной формой внутрилабораторных взаимоотношений были коллоквиумы, проходившие обычно раз в месяц. На них в присутствии Владимира Евгеньевича заслушивались доклады сотрудников, посвященные, как правило, отчетам об отдельных этапах проделанной работы (за год, аспирантский или соискательский срок и т. д.), проходили апробации диссертаций. Право голоса при обсуждении имели все присутствовавшие: от профессоров до лаборантов. Авторитет заведующего при принятии заключительного решения по докладу был чрезвычайно высок, но не исключал полемики. Сам Владимир Евгеньевич не стеснялся во время обсуждения обращаться к докладчику (часто не обремененному степенями и званиями) с просьбой разъяснить тот или иной вопрос, говоря «вот этого я не понял…». Дискуссии иногда носили жаркий характер, так как в лаборатории были сотрудники, ведущие параллельные самостоятельные исследования. При сравнении результатов картина приобретала более объективный характер. Пройдя школу наших коллоквиумов, молодые диссертанты уверенно чувствовали себя и на Ученом совете, и вне стен института, на научных конференциях.

Понимая лучше многих (в силу своего богатого опыта) определенную условность научных степеней и званий, Владимир Евгеньевич, тем не менее, побуждал своих сотрудников доводить затянувшиеся исследования до состояния готовой диссертации, и десятки «остепенившихся» теперь уже с благодарностью вспоминают соколовскую настойчивость и требовательность, его временами жестковатый юмор.

Поразительным в наше довольно циничное время было отношение В. Е. Соколова к ветеранам зоологической науки. Многие заслуженные исследователи нашли приют и поддержку в нашем институте, продолжая эффективно работать до весьма преклонного возраста, осуществляя непосредственную связь поколений, что особенно важно для развития фундаментальной науки. Сам Владимир Евгеньевич уже будучи академиком-секретарем продолжал занятия со студентами, интересовался вопросами студенческой практики, председательствовал на защите курсовых и дипломных работ.

Он тяжело переживал бедственное положение нашей науки со времен «перестройки». В приватной беседе он неоднократно высказывал мысль о том, что гранты должны быть лишь дополнительным источником финансирования фундаментальной науки, деятели которой должны быть обеспечены твердой зарплатой. Он не слишком одобрял коммерческую деятельность отдельных ученых, вынужденных ею заниматься в силу сложившихся обстоятельств. К отпускам, «свободному времени» относился скептически, считая, что у настоящего естествоиспытателя все время рабочее, очередные отпуска сотрудникам не без колебаний все же подписывал.

Общественная жизнь лаборатории и института в 70–80-х годах была довольно бурной и интересной. Темой отдельной статьи должна стать история Всесоюзного териологического общества, организатором и бессменным президентом которого был Владимир Евгеньевич. На териологических конгрессах и съездах отечественная наука имела значительное представительство во многом благодаря В. Е. Соколову. Особенной его поддержкой пользовались зоологи-практики из отдаленных регионов.

Во времена соколовского директорства в институте выходила стенная газета «Исследователь» (на 4–6 ватманских листах каждый месяц). При всей условности и самодеятельности этого жанра газета служила целям объединения разрастающегося института, знакомству с новыми подразделениями, новыми экспедициями, исследованиями. Хроника научной жизни не оставляла без внимания защитившихся диссертантов, юбиляров, авторов новых изданий. Были в газете юмористический и художественный разделы. Сам Владимир Евгеньевич любил анималистическое искусство. При его поддержке в институте устраивались художественные выставки, а научные конференции (в том числе и в университете) также часто сопровождались небольшими экспозициями зоологов-художников (А. Н. Формозова, К. К. Флерова, В. М. Смирина и др.). По хорошему завидовали сотрудники соседних институтов нашей самодеятельности. Многим памятны вечера нашей институтской певуньи Т. В. Давыдовой, костюмированный капустник, посвященный «Драконоведенью» (Владимир Евгеньевич, родившийся, как известно, в год Дракона, был главным виновником торжества), новогодние лабораторные встречи.

Возможно, ностальгический флер моих воспоминаний несколько затуманивает объективную картину. Что ж, ведь это субъективные воспоминания частного лица, а не научное исследование. Конечно, в таком большом хозяйстве за такое продолжительное время (больше четверти века) случались драматические коллизии, конфликты, связанные с судьбой отдельных исследований и целых подразделений. Владимир Евгеньевич и в этих ситуациях отличался завидным долготерпением и дипломатическими способностями, избегая по возможности радикальных решений. Я не могу вспомнить ни одного разговора (даже в экстремальной ситуации, который Директор вел бы на повышенных или в грубых тонах).

Крупная (в науке и в общественной жизни) фигура В. Е. Соколова не смогла естественно избежать известных противоречий своего времени. Но его заслуги в деле развития отечественной зоологии (особенно териологии), экологии и охраны природы настолько велики, что, даже если не принимать во внимание его колоссальную организаторскую роль, место Соколова в истории нашей науки значительно и почетно. Для будущих поколений отечественных зоологов он останется легендой.

В. Е. Соколов как руководитель Института

В отношениях с сотрудниками Владимир Евгеньевич отличался огромной выдержкой и терпением. Не секрет, что в академических институтах работает определенный процент часто очень способных, но нервных и неадекватных людей, возникают конфликтные ситуации. И во всех случаях, до единого, когда мне приходилось присутствовать в кабинете Владимира Евгеньевича, он с вниманием, не перебивая, выслушивал все подробности, иногда совершенно нелепых дел и претензий; ни разу он не повысил голоса, не принял поспешного решения.

На моей памяти ни один человек не ушел из института помимо своего собственного желания.

Внимательным, доброжелательным отношением В. Е. Соколова к сотрудникам скорее всего объясняется очень незначительный (по моему мнению нижайший среди московских академических учреждений) процент ученых, уехавших из нашего института жить и работать в другие страны в теперешние, очень тяжелые времена.

В своих сотрудниках и учениках Владимир Евгеньевич высоко ценил свежесть и нестандартность мышления.

Хотя нельзя сказать, что В. Е. Соколов как-то хуже относился к людям среднего возраста, но можно отметить его особенное, свойственное настоящим российским интеллигентам внимательное отношение к представителям старшего поколения и к молодежи.

Можно вспомнить, как внимательно, уважительно, бережно относился Владимир Евгеньевич к Борису Петровичу Мантейфелю, Раисе Сергеевне Ушатинской, Валенту Викториновичу Кучеруку и ко многим другим пожилым ученым нашего института.

Я неоднократно делал попытки написать очерк в память о Владимире Евгеньевиче. И отступал. Очень непросто написать нечто достойное памяти этого удивительного человека, которого я имел счастье узнать ближе в весьма неординарных условиях во Вьетнаме. Наконец, я решился сложить на бумаге лишь небольшой фрагмент из сложной мозаики тех событий и наблюдений, которые могут показаться слишком мимолетными и поверхностными, но именно они в числе других, не приведенных здесь личных впечатлений позволяют мне сохранить в памяти Владимира Евгеньевича именно таким, каким я его увидел и узнал.

Впервые я встретился с Владимиром Евгеньевичем когда был студентом кафедры зоологии позвоночных Биофака МГУ. Молодой профессор мощно вошел в аудиторию, где проводились занятия по так называемому малому зоологическому практикуму, строго оглядел нас и начал объяснять материал задания. Затем мы погрузились в самостоятельное изучение вскрытых акул. Сидя за преподавательским столом, Владимир Евгеньевич просматривал бумаги, а к нему все время заходили какие-то люди. Что-то быстро обсуждалось, согласовывалось, подписывалось. До нас, студентов-зоологов, долетали обрывки чарующих фраз о пустынях, дельфинах, экспедициях… Памяти угодно было сохранить Владимира Евгеньевича прежде всего именно таким; всегда кому-то нужным, предельно занятым, находящимся в эпицентре самых разных дел, но неизменно окруженным, быть может не для всех заметным, ореолом романтики.

Прошло очень много лет. И вот практически одна из последних встреч, когда Владимир Евгеньевич снова входит в учебную аудиторию где его встречают аплодисменты сотрудников, собравшихся поздравить своего руководителя с 70-летием. Владимир Евгеньевич был уже очень слаб физически. Отвечая на тосты и приветствия, он, как всегда, говорил о самом для него главном, но темой было вовсе не здоровье – Владимир Евгеньевич вспомнил учителей – своих лично и соответственно в ряду поколений каждого из нас, находящихся в аудитории. Эта тема всегда была близка Владимиру Евгеньевичу. Порой, со стороны Владимир Евгеньевич воспринимался очень сосредоточенным и даже несколько суровым человеком и поэтому совершенно неожиданный контраст такому внешнему впечатлению создавали теплые задушевные воспоминания о тех, кого он считал своими учителями и наставниками. Позволю себе высказать предположение, что Владимир Евгеньевич всегда как бы держал внутренний отчет перед ними и хранил в себе какие-то очень важные известные только ему заветы и традиции. Может от учителей он, например, унаследовал ту исключительную требовательность к себе и своим коллегам при сборе полевых материалов. Прекрасно помню «головомойку», которую Владимир Евгеньевич устроил мне и моему коллеге, когда однажды во Вьетнаме он поутру обнаружил, что ночью деревенские собаки утащили часть туши оленя мунджака, включая и голову. Оказывается, мы недостаточно высоко подняли тушу для того, чтобы сделать ее недоступной для этих вечно голодных созданий. Наши оправдания и ссылки на усталость были вялыми, а недовольство Владимира Евгеньевича абсолютно искренним: «…ну как же так, не подумали о собаках?…ведь лишились черепа мунджака!..их в нашем Зоомузее считанные экземпляры, ведь вы зоологи, должны понимать, что усталость не оправдание… эээх…».

Не могу представить себе Владимира Евгеньевича праздным. Даже в минуты отдыха шла невидимая внутренняя работа. Снова Вьетнам. Небольшая экспедиция на плато Тайнгуен. Сухой сезон. Расположились на отдых на берегу реки. Полдень. Жара. Мозги и тело работать категорически отказываются. Те, кто бывал в этих местах, меня легко поймут. Владимир Евгеньевич, внешне расслабившись, сидит в тени. Вдруг окликает меня и просит встать в определенном месте на берегу. Внимательно всматривается. Просит передвинуться, потом еще раз и вдруг просит запомнить последнее место, потому что именно здесь следует ставить полевую станцию Тропического центра. К этому периоду нашего знакомства с Владимиром Евгеньевичем я уже усвоил, что и этот план, оформившийся, казалось бы, в неподходящее время, является продуктом напряженных размышлений и поэтому в последующем его реализация будет внимательно контролироваться. К сожалению, последующие объективные обстоятельства сложились таким образом, что эта идея осталась невоплощенной.

Я неоднократно замечал, что, приезжая во Вьетнам, Владимир Евгеньевич стремился хоть немного расслабиться после груза забот и проблем, заполнявших до отказа его московскую жизнь. Сомневаюсь, что ему это удавалось. Помню, однажды в номере гостиницы, где проживали сотрудники Тропического центра, он попросил принести какую-нибудь видеокассету с фильмом. Дома в то время видеотехника была не столь распространена, а кассеты не продавались на каждом углу, поэтому наши гости всегда с удовольствием знакомились с киноновинками. Я поставил Владимиру Евгеньевичу серьезный двухсерийный американский фильм и оставил его одного. Уходя, обернулся и невольно отметил про себя, в какой неудобной позе академик вынужден смотреть телевизор. Дело в том, что столик, на котором стоял телевизор, был очень низеньким, а кресло оказалось вполне европейских размеров, поэтому, не имея возможности в тесной комнатке отодвинуться от телевизора на достаточное расстояние, могучий Владимир Евгеньевич был вынужден сидеть, сильно скрючившись, наклонившись вперед и вниз к экрану. Вернувшись через пару часов, я с удивлением обнаружил, что Владимир Евгеньевич провел это время, совершенно не сменив позы. Напряженно всматриваясь в экран, он вслушивался в каждое слово и, заметив мое появление, лишь кратко отметил, что фильм интересный, но текст не самый простой. И вновь погрузился в изучение картины. Она не была дублирована. И этот вид отдыха Владимир Евгеньевич превратил в работу. Он просто не мог себе позволить в чем-либо не разобраться, что-либо упустить. Не мог он и бросить дело на полпути, безвольно отступить. Безусловно, знавшие Владимира Евгеньевича помнят тому немало весомых свидетельств, а моя память невольно возвращается к одному маленькому эпизоду. Владимир Евгеньевич уезжал из Вьетнама, куда захватил с собой и внука. Жене тогда было 12–13 лет. В подарок своим родителям и бабушке Женя достал в бухте Нячанг очень ажурный хрупкий кустик коралла. Но в последний момент выяснилось, что подарок остался неупакованным в багаже. Надо было спешить с отъездом, и мы стали советовать оставить коралл с тем, чтобы с ближайшей оказией в надежной упаковке переправить в Москву. У Владимира Евгеньевича не было оснований не верить нашим заверениям, но решение привести подарок с собой уже было принято. И, не ведая того, Владимир Евгеньевич преподнес нам пример следования взятым на себя обязательствам. Коралл страшно мешал ему в долгой дороге до аэропорта, о нем нельзя было ни на секунду забыть – даже легкое прикосновение к внешним предметам могло повредить хрупкое сооружение, но Владимир Евгеньевич ни разу не выпустил его из рук и не попросил о помощи. Этот коралл обладал только одной ценностью – это был подарок внука своим близким. Надеюсь, Женя тоже помнит об этом случае и в своей повседневной жизни ориентируется и на него.

И, наконец, последний эпизод из мозаики моих воспоминаний. Мы возвращались из Приморского отделения Тропического Центра в г. Хошимин. Нас в машине вместе с шофером было трое. Жара, долгая узкая дорога (500 км), изрядно разбитый асфальт, здоровенные встречные грузовики, вдоль дороги ручейки пешеходов и велосипедистов, куры, собаки и т. п. Владимир Евгеньевич сидит рядом с водителем уазика. Все устали. Молчим. Вдруг Владимир Евгеньевич спокойно и тихо сообщает мне, что водитель уже второй раз заснул. Я глянул в висящее перед шофером зеркало заднего вида и обмер: водитель ехал с закрытыми глазами! «Попросите его остановиться». Владимир Евгеньевич был очень опытным водителем и, безусловно, реально оценил опасность. Я доподлинно не знаю, почему Владимир Евгеньевич сам без промедления громко не окликнул водителя или не толкнул его. Конечно, он уже контролировал ситуацию и был готов в критический момент перехватить руль. Но вряд ли ошибаюсь, полагая, что причиной тому была врожденная глубокая деликатность, напрямую связанная с мало кому заметной собственной ранимостью этого мощного человека. Владимир Евгеньевич знал, что он в стране, где люди сильно переживают, «потеряв лицо», а окрик или недовольство большого начальника сильно заденет водителя, приученного в традициях страны к почитанию вышестоящего. Мое вмешательство в происходящее должно было сгладить острые углы, поскольку с водителем мы были давно знакомы. Пришлось тронуть его сзади за плечи и сказать, что мы устали и хотим размяться. Конечно, наш товарищ понял, что происходит, и через несколько минут отдыха с благодарностью и радостью откликнулся на просьбу Владимира Евгеньевича разрешить ему порулить по дорогам Вьетнама. В дороге водитель сразу заснул и вновь взялся за руль через несколько часов, когда академик почти довез нас до Хошимина. Никогда никаких комментариев по поводу этого случая я от Владимира Евгеньевича не услышал.

Владимир Евгеньевич Соколов с большой теплотой, любовью и почтением относился к своему учителю зоологии профессору Борису Александровичу Кузнецову. Любовь и уважение к нему сохранились у Владимира Евгеньевича со времен эвакуации профессорско-преподавательского состава Пушно-Мехового Института из Балашихи (Борис Александрович и отец Владимира Евгеньевича, Евгений Алексеевич, преподавали в Пушномехе) в Самарканд во время Великой Отечественной войны, когда они вместе совершали зоологические экскурсии по окрестностям этого города. По окончании Владимиром Евгеньевичем Московского университета Борис Александрович Кузнецов стал руководителем его диссертационной работы и подарил ему книгу своего учителя, зоолога и зоогеографа академика М. А. Мензбира, которую тот подарил Б. А. Кузнецову как лучшему своему ученику с написанным на ней пожеланием подарить ее его лучшему ученику.

Уже после того, как Борис Александрович Кузнецов ушел из жизни, во время одной из бесед с Владимиром Евгеньевичем у нас зашел разговор о его учителе. Владимир Евгеньевич попросил немного подождать и, освободившись от институтских дел, посадил нас с Натальей Михайловной Кулюкиной, в прошлом тоже аспиранткой Бориса Александровича, в свою машину, и мы все вместе отправились на Кунцевское кладбище, где недавно был похоронен Б. А. Кузнецов, помянуть его.

Мне повезло быть одновременно учеником и Бориса Александровича Кузнецова, и Владимира Евгеньевича Соколова. Первый был моим учителем зоологии в Тимирязевке, где я учился на кафедре зоологии, которой заведовал Борис Александрович. А Владимир Евгеньевич был моим учителем и руководителем в Институте – и в лаборатории, и в науке.

Моя первая встреча с Владимиром Евгеньевичем произошла еще в студенческие годы, когда с моим другом мы пришли к нему с запиской от Бориса Александровича Кузнецова насчет поездки на Беломорскую биостанцию (1969 год). Владимир Евгеньевич недавно стал директором Института, сидел в том же кабинете, в котором и сейчас сидит директор Института и в котором его помнят многие нынешние сотрудники, за высокими обитыми дерматином дверями, к которым нас допустила его секретарь. Мы со смущением вошли в кабинет, а Владимир Евгеньевич принял нас очень радушно, прочитал записку, написал свою записку Николаю Андреевичу Перцову, который руководил Беломорской биостанцией МГУ, и сказал, что мы можем с этой запиской спокойно туда ехать.

Вторая встреча с Владимиром Евгеньевичем, определившая всю мою последующую научную судьбу, произошла при моем устройстве на работу: Борис Александрович, узнав, что у Владимира Евгеньевича есть идея создать биостанцию, на которой можно будет изучать поведение животных, направил меня к нему (1974 год). Владимир Евгеньевич расспросил меня о том, что меня интересует, чему была посвящена дипломная работа, и сказал, что подумает. А через пару дней сказал, что берет меня в Институт заниматься организацией биостанции, поиском места для нее и там я буду изучать хемокоммуникацию у моих любимых зверей – у куньих.

С того времени вся моя работа проходила под руководством Владимира Евгеньевича. Началось с написания обзора по маркировочному поведению куньих, который мы вместе и обсуждали, и редактировали. А затем последующие публикации, диссертация. Однажды Владимир Евгеньевич из одной из своих поездок в Чехословакию привез аккуратненький ящичек, который оказался двухэтажным и в котором сидела пара замечательных хорьков-фреток. Они стали основателями будущей линии этих животных, за которыми было проведено много часов наблюдений и получены совершенно новые и интересные результаты по их коммуникации и социальному поведению.

О биостанции, – научно-экспериментальной базе «Черноголовка» Института проблем экологии и эволюции им. А. Н. Северцова РАН, – о ее деятельности я должен написать более подробно. Это было одно из любимых созданий Владимира Евгеньевича, на ней было выполнено большое число работ, которыми он очень интересовался, она стала основой организованной впоследствии сначала группы, а затем лаборатории поведения и поведенческой экологии млекопитающих.

Научная деятельность В. Е. Соколова была очень разносторонней и наряду с такими основными ее направлениями, как эволюционная и функциональная морфология, систематика и филогенез животных, теоретические основы сохранения биоразнообразия и охраны окружающей среды, рационального использования биологических ресурсов и повышения продуктивности экосистемы, важное место заняло изучение поведения и хемокоммуникации животных. Именно благодаря таким многогранным научным интересам и активной деятельности Владимира Евгеньевича Соколова и стало возможным организовать научно-экспериментальную базу «Черноголовка».

В середине 1970-х годов во всем мире стало активно развиваться одно из направлений зоологии, связанное с изучением поведения животных и особенно процессов общения животных между собой посредством запаховых сигналов. Источниками таких сигналов животных, в частности млекопитающих, являются разнообразные специфические кожные железы, расположенные на тех или других участках тела, экскреты, выделяемые животным в окружающую среду, такие как моча, экскременты, слюна. В Институте к этому времени под руководством Владимира Евгеньевича Соколова уже велись многочисленные исследования строения кожных желез – их топографии, внешней морфологии и гистологии, изучался химический состав летучих соединений секретов желез, которые животные способны воспринять своим органом обоняния. В виварии Института главным образом на лабораторных животных, таких как мыши и крысы, проводились некоторые исследования поведения, связанного с передачей информации, закодированной химическими соединениями. Вопрос состоял в том, как эти процессы общения посредством разнообразных запаховых сигналов происходят у дикоживущих видов зверей, наблюдения за которыми в естественных условиях практически невозможны.

Сравнительное изучение поведения и коммуникации, главным образом химической, диких видов млекопитающих требовало создания специальной научно-экспериментальной базы, где животные могли бы находиться не в виварных, а в более или менее приближенных к естественным условиях больших вольер и экспериментальных полигонов. Для выполнения этой задачи В. Е. Соколов собрал группу молодых специалистов, только что окончивших университеты и институты, которым и дал задание подыскать место для такой биологической станции, подобрать виды диких млекопитающих для этих исследований и фактически для начала подобного рода исследований в нашей стране. Такая база была создана недалеко от Москвы, в Ногинском научном центре «Черноголовка». Подписанию распоряжения Президиума Академии наук СССР № 125000-1018 от 25 июня 1975 г. о создании экспериментальной базы «Черноголовка» предшествовала большая и кропотливая организационная работа Владимира Евгеньевича Соколова, по инициативе которого и создавалась эта база.

Много подмосковных уголков было обследовано в поисках места для будущей биостанции, прежде чем выбор был остановлен на окрестностях поселка Черноголовка. В значительной степени этому способствовало и доброжелательное отношение к созданию базы члена-корреспондента Академии наук Федора Ивановича Дубовицкого, в то время настоящего хозяина Ногинского научного центра Академии наук СССР, который расположен в этом подмосковном поселке.

После согласования разных аспектов организации научно-экспериментальной базы с руководством Центра из Института выехала экспедиция молодых зоологов, которая в начале лета 1975 г. обосновалась в полуразвалившейся Аверьяновской сторожке – заброшенном доме лесника, расположенном на старом Стромынском тракте, в 4 км от Черноголовки в сторону древнего села Стромынь. Предстояло построить два щитовых финских дома, полученных в Центракадемснабе специально для вновь создаваемой биостанции – один рядом с Аверьяновской сторожкой, второй – на одной из полян в лесу. Именно здесь предполагалось строить и вольеры для будущих экспериментальных животных – кабарги (мало кому известного небольшого безрогого оленя), косуль, мелких хищных млекопитающих (американских норок, лесных хорьков), грызунов (рыжих полевок). Владимир Евгеньевич Соколов предоставил сотрудникам «зеленую улицу», на ходу решая все возникавшие вопросы. Федор Иванович Дубовицкий выделил рабочих для строительства домов, были завезены недостающие материалы и в течение буквально одного летнего месяца – августа – оба дома были в сборе, в них были выложены печи, проведена внутренняя отделка, и в дома можно было въезжать.

Это было началом существования научно-экспериментальной базы «Черноголовка». Впоследствии она стала солидным подразделением Института, а сейчас является той базой, где проводит экспериментальные исследования лаборатория поведения и поведенческой экологии млекопитающих. На базе имеется значительное число лабораторных и жилых корпусов, обширные экспериментальные вольеры и полигоны, солидное техническое оснащение. Все это создано и накоплено при непосредственном участии Владимира Евгеньевича Соколова.

В первые же годы оформились три основных группы исследователей, лидерами которых стали первые организаторы экспериментальной базы и ученики Владимира Евгеньевича Соколова – Михаил Александрович Сербенюк, Владимир Иванович Приходько и я. Позже состав сотрудников, набор видов млекопитающих, с которыми велись исследования, и сами темы исследований значительно расширились. Стали проводиться самостоятельные исследования по изучению поведения косуль, пустынных грызунов, различных видов насекомоядных млекопитающих – от землероек до ежей и выхухоли, некоторых видов псовых, таких как песец и лисы, летучих мышей.

Владимир Евгеньевич прекрасно понимал, что экспериментальные работы надо начинать на грызунах, с которыми во многих отношениях работать проще. Для изучения хемокоммуникации, социального поведения и социальной структуры рыжих полевок М. А. Сербенюк построил специальный полигон своеобразной архитектуры, напоминающий больше лесной ресторан, чем сооружение для исследований социального поведения грызунов, который украсил экспериментальную базу. Владимир Евгеньевич Соколов нередко обращал внимание гостей, которых он привозил в Черноголовку, на это сооружение. Впоследствии был построен еще один оригинальный экспериментальный полигон в виде шестигранника, разделенного на шесть отсеков, что позволяло менять площадь, на которой обитала группа зверьков, формировать в разных отсеках группы зверьков разного состава и разных видов в зависимости от стоящих перед исследователями конкретных задач. А с окончанием строительства большого лабораторно-жилого корпуса, в котором расположился и виварий со многими видами полевок, появилась возможность круглогодичных исследований поведения грызунов в обширном полигоне, занимавшем весь второй этаж этого дома.

Под руководством Владимира Евгеньевича М. А. Сербенюк провел детальный анализ информационного значения запаховых сигналов экскретов рыжих полевок, изучил их пространственное распределение на участках обитания зверьков. Т. М. Галанина подробно описала структуру социальных отношений рыжих полевок в экспериментальных группировках и ее формирование, выявила сезонные изменения социальной структуры, связанные с репродуктивным периодом, изучила зависимость положения особи в этой структуре от ее индивидуальных характеристик. Результатом проведенных работ стали не только многочисленные публикации, но и появление двух новых кандидатов наук, руководителем которых был В. Е. Соколов.

Позже были начаты работы по сравнительному исследованию социального поведения и социальной структуры других видов рода лесных полевок, к которому принадлежит рыжая полевка, и по изучению поведенческих механизмов межвидовых отношений близкородственных видов, сосуществующих в природе в условиях симпатрии. На примере рыжих и красных полевок впервые была продемонстрирована возможность формирования сложной двухвидовой социальной системы, сходной с внутривидовыми социальными системами входящих в нее видов, исследованы возможности межвидовой хемокоммуникации, а изучение поведенческих взаимоотношений темных полевок (видов другого рода грызунов) с рыжими полевками показало их принципиальное отличие от межвидовых взаимоотношений красных и рыжих полевок. Эту работу выполнила еще одна ученица Владимира Евгеньевича Соколова, также защитившая кандидатскую диссертацию, О. В. Осипова.

К сожалению, многие начатые работы с грызунами оказались приостановленными. Очень горькими для всех работающих на научно-экспериментальной базе «Черноголовка» стали потери двух ключевых сотрудников – сначала Т. М. Галаниной (в 1993 г.), а затем М. А. Сербенюка (в 1996 г.).

Грызунами не ограничивался интерес Владимира Евгеньевича Соколова к изучению поведения и коммуникации диких видов млекопитающих. Наряду с ними необходимо было изучение и других видов. В. И. Приходько, еще один ученик Владимира Евгеньевича и участник становления экспериментальной базы «Черноголовка», с самого начала своей работы выбрал для исследований в качестве модельного вида кабаргу – небольшого безрогого оленя. Владимир Евгеньевич, у которого копытные звери вызывали особую симпатию, не мог не поддержать выбора такого объекта: экология и поведение его были слабо изучены, этот вид копытных имел большое практическое значение в охотничьем хозяйстве. Основная цель работы с кабаргой включала детальное изучение разных типов поведения, структуры внутрипопуляционных группировок, механизмов коммуникации вида и на основании полученных данных – исследование поведенческих механизмов регуляции плотности населения животных. По материалам этих исследований также опубликованы многочисленные работы по поведению, звуковой сигнализации и особенностям химической коммуникации кабарги, и также защищена очередная кандидатская диссертация, руководителем которой, как и предыдущих, был Владимир Евгеньевич Соколов.

Я начал изучение поведения мелких хищных млекопитающих, многие из которых являются ценнейшими пушными видами. Для проведения исследований этих животных был построен целый комплекс вольер и экспериментальных полигонов. У разных представителей семейства куньих, к которому относятся такие виды, как черный хорь и американская норка, ласка и горностай, соболь и куницы, барсук и выдра и другие, были описаны формы поведения зверьков, которые связаны с оставлением запаховых меток. На модельном виде – черном хоре – было изучено социальное поведение: подробно исследована социальная структура их групп и то поведение, посредством которого она поддерживается, процесс ее формирования, зависимость социальной структуры групп от состояния репродуктивной системы зверьков. Было показано влияние на активность оставления запаховых меток разнообразных факторов, таких как социальное положение зверька и его физиологическое состояние. Была исследована информативность разных типов запаховых меток и выяснено, что по одним запаховым меткам зверьки могут различать информацию только о принадлежности их к тому или другому виду, по другим – более разнообразную и тонкую информацию: о половой принадлежности, о том, знакомый или незнакомый зверек оставил метку, и даже кто именно из знакомых зверьков сделал это. Была исследована продолжительность функционирования оставленных в пространстве запаховых меток. Аналогичные работы были проведены мною в Германии, в Выдровом центре в деревне Ханкенсбюттель, куда я попал как стипендиат полученной В. Е. Соколовым премии им. Карпинского.

По этим материалам под руководством Владимира Евгеньевича мною была сначала защищена первая на экспериментальной базе кандидатская диссертация, а впоследствии и докторская, в которой были обобщены результаты изучения опосредованной хемокоммуникации млекопитающих.

Кроме видов хищных млекопитающих, обитающих в России, были начаты сравнительные исследования поведения и коммуникации тропических видов мелких хищных млекопитающих. Начало им было положено, когда Владимир Евгеньевич Соколов привез из одной из своих поездок во Вьетнам нескольких совсем молоденьких мусангов (один из видов виверр, населяющих тропические леса этой страны).

Вслед за тремя перечисленными группами сформировалась еще одна – по изучению поведения и коммуникации насекомоядных млекопитающих, в которой начала работать вернувшаяся из Новосибирского Академгородка И. В. Лукьянова, крупный специалист по этой группе животных. Объектами изучения ее и Л. Н. Погудкиной, к тому времени только окончившей Московский университет, стали землеройки разных видов – мелкие зверьки, содержание которых в неволе затруднено. Многие аспекты социального поведения этих примитивных млекопитающих были впервые описаны в результате проведенных исследований. Впоследствии работы по изучению поведения и коммуникации насекомоядных млекопитающих сосредоточились на других представителях этой группы – разных видах ежей.

Нельзя не отметить той огромной роли, которую сыграли в развитии научно-экспериментальной базы «Черноголовка» отец Л. Н. Погудкиной Николай Александрович, один из крупных начальников Главмосстроя того времени, и отец И. В. Лукьяновой Владимир Васильевич, архитектор. Благодаря содействию Н. А. Погудкина был возведен замечательный лабораторно-виварный корпус, который стал центром всей базы, а проекты многих строений базы разработал В. В. Лукьянов, один из авторов проекта Дома Правительства на Краснопресненской набережной в Москве.

Достойным организатором хозяйственных работ на научно-экспериментальной базе «Черноголовка» стал назначенный ее заведующим Л. А. Барбаш, пришедший работать на это место в 1977 г. и много сил и энергии отдавший ее развитию. Именно при нем были построены многие хозяйственные постройки, включая гараж, слесарную и столярную мастерские, проведена капитальная электролиния.

Владимир Евгеньевич любил приезжать на базу в Черноголовку. Обычно это было летом. К его приезду все старались привести в порядок и вольеры, и территорию базы. После осмотра всего, что было на базе, и подробных расспросов о ходе работ на месте Владимир Евгеньевич устраивал коллоквиум с чаепитием, на котором все сотрудники коротко рассказывали о том, что сделано, о своих планах. Владимир Евгеньевич был прекрасно знаком с проводимыми исследованиями подобного рода в мире и обсуждал исследуемые проблемы с большой заинтересованностью. Подобные обсуждения придавали общую направленность деятельности сотрудников Черноголовки.

Любил Владимир Евгеньевич показать свое творение и гостям. Во время одного из выездных президиумов Академии наук, проходившего в Ногинском научном центре в Черноголовке, он вывез его участников на экспериментальную базу, и они с большим интересом и удивлением увидели тот мир живой природы, который находился рядом с химическими и физическими институтами.

Помимо фундаментальных исследований, связанных с изучением поведения млекопитающих, Владимир Евгеньевич уделял немало внимания направлению работы, связанному с сохранением живой природы. На экспериментальной базе постоянно велись работы, направленные на сохранение редких видов млекопитающих и на их разведение в неволе. К таким видам относятся, в частности, обитательница речных биотопов европейская норка, пустынный хищник перевязка, которые занесены в Красную книгу Российской Федерации. Среди них и медновский голубой песец. Для исследования и спасения этого редкого подвида млекопитающих, с которым сложилась критическая ситуация на о-ве Медном, Н. Г. Овсяников построил комплекс больших по площади вольер для его содержания и выяснения возможных причин исчезновения. Было подробно описано социальное поведение животных этого вида, проанализирован их звуковой репертуар. Параллельно велось изучение поведения песцов в естественных условиях в тундре, на о-ве Врангеля, и сопоставление его с получаемыми в экспериментальных условиях результатами. Постепенно акцент в проведении исследований социального поведения песцов смещался в сторону сосредоточения работ на о-ве Врангеля, где сложились благоприятные условия для их выполнения. Этому способствовали и объективные трудности, с которыми пришлось столкнуться в содержании песцов на научно-экспериментальной базе «Черноголовка».

В середине 1980-х гг., когда стали видны результаты работы научно-экспериментальной базы «Черноголовка», Владимир Евгеньевич Соколов еще более расширил исследования поведения и других аспектов биологии млекопитающих. Он подобрал новые группы специалистов для работы с новыми видами млекопитающих, продолжая принцип формирования групп с учетом таксономического подхода.

После согласования с Владимиром Евгеньевичем планов работ в 1985–1987 гг. П. Н. Морозовым и Е. И. Кожуриной был построен хироптерологический стационар. Будучи вторым в России стационаром подобного рода, к настоящему времени он остался, по сути, единственным в стране местом, где все еще сохраняется возможность изучения летучих мышей в условиях полувольного (вольерного) содержания. В буквальном смысле легкость на подъем, высокая подвижность, ночная активность, малодоступность убежищ – все то, что сильно осложняет изучение летучих мышей в природе, на стационаре не являются факторами, мешающими или даже препятствующими наблюдениям. На первый план выступает основное преимущество стационарных исследований этих «трудных» животных – возможность с близкого расстояния наблюдать интимную жизнь группы, прослеживать индивидуальные взаимоотношения зверьков, индивидуальную изменчивость поведения. Оба эти специалиста, к сожалению, уже ушедшие из жизни, также защитили под руководством Владимира Евгеньевича кандидатские диссертации.

В 1988 г. М. А. Сербенюк, убедивший Владимира Евгеньевича Соколова начать исследования коммуникации и социального поведения евразийских рысей, построил для них комплекс вольер разного размера. Работа, основным исполнителем которой стал С. В. Найденко, касалась изучения химической коммуникации рысей, их социального поведения и онтогенеза поведения. О том, насколько интересовали Владимира Евгеньевича работы по изучению поведения рысей, может свидетельствовать тот факт, что именно Сергея Валерьевича Найденко он направил в Германию в качестве стипендиата премии им. Карпинского для пополнения знаний и ознакомления с другими методами исследований.

В это же время B. C. Громов, ранее изучавший на научно-экспериментальной базе «Черноголовка» вопросы гибридизации и таксономической самостоятельности европейской и сибирской косуль и защитивший под руководством Владимира Евгеньевича Соколова по этой теме кандидатскую диссертацию, сменил объект своих исследований и начал экспериментальное изучение некоторых пустынных грызунов, главным образом песчанок. Для этого им были построены специальные большие по площади полигоны, в которых песчанки вырыли норы и вели образ жизни, очень приближенный к естественным условиям. Главными задачами этих исследований были изучение экологических и этологических механизмов устойчивости популяций пустынных видов грызунов, экологических и этологических аспектов межвидовых и внутривидовых взаимоотношений этих млекопитающих и изучение индивидуальных и видовых особенностей структуры популяций, социального поведения и химической сигнализации песчанок. В результате проведенных исследований получены представления об основных характеристиках пространственно-этологической структуры популяций пустынных видов грызунов, у ряда видов песчанок изучены основные способы запаховой маркировки территории, зависимость маркировочной активности от пола, возраста, физиологического состояния и социального статуса особей, сезонная динамика различных типов маркировочной активности, пространственная структура ольфакторно-оптического информационного поля. Сейчас исследования поведения этих видов сосредоточены на взаимоотношениях детенышей с родителями, на развитии поведения в онтогенезе.

Еще одной группой млекопитающих, на которой проводится разностороннее изучение особенностей их поведения и коммуникации, является надвидовой комплекс домовых мышей. Эти исследования ведет Е. В. Котенкова, которая начала их еще будучи студенткой Владимира Евгеньевича. Цели исследования этой чрезвычайно важной синантропной группы грызунов – проведение сравнения уровня дивергенции входящих в нее таксонов с использованием разных методов (электрофореза белков, классической таксономии, сравнительного изучения различных аспектов поведения), оценка роли гибридных зон в эволюционном процессе, анализ биологических основ развития комменсализма в ходе эволюции.

Владимир Евгеньевич Соколов всегда готов был поддержать любую инициативу по изучению поведения млекопитающих. Это случилось и с изучением выхухоли – реликтового зверька, населяющего поймы рек, эндемика средней полосы России, занесенного в Красную книгу, численность которого неизменно сокращается. Зверек этот очень скрытный – живет в норах по берегам рек, выход из которых находится под водой, активен преимущественно в воде. Для изучения его биологии и поведения в 1990 г. П. Н. Романов построил специально оборудованный дом с водоемом вокруг него. Однако работа эта оказалась чрезвычайно сложной и в настоящее время она, к сожалению, приостановлена.

Изучение многих аспектов поведения и коммуникации млекопитающих невозможно без тестирования самостоятельности спорных таксонов в разных группах и уровней дивергенции подвидов. Эта работа представляет важное систематико-кариологическое направление. Главной целью этих исследований, которые были организованы по инициативе В. Е. Соколова и на протяжении многих лет велись Ю. М. Ковальской под его непосредственным руководством, является изучение хромосомной изменчивости широкораспространенных политипических видов мышовок и полевок. В те годы в практику систематики вошел кариологический метод, и характеристика хромосомного набора дополняет описание вида, а в некоторых случаях является единственным надежным диагностическим признаком. Новые перспективы изучения популяционных, цитотаксономических, филогенетических и зоогеографических проблем появились после разработки методик дифференциальной окраски хромосом. Использование дополнительных характеристик, полученных с помощью этих методов, помогает разобраться в сложной структуре видов, определить границы распространения отдельных популяций, найти обоснованное решение спорных таксономических ситуаций. Кроме изучения природных популяций, большое значение для выяснения подобных случаев имеет метод экспериментальной гибридизации, позволяющий, например, оценить роль некоторых структурных перестроек в становлении изолирующих механизмов.

После реорганизации лаборатории, которой руководил Владимир Евгеньевич Соколов, была создана группа, ставшая теперь лабораторией поведения и поведенческой экологии млекопитающих, которая продолжает исследования на экспериментальной базе «Черноголовка». Здесь ведутся разносторонние исследования поведения, экологии, физиологии млекопитающих и их систематики, которые были начаты при Владимире Евгеньевиче Соколове. Два главных подхода определяют направления исследований лаборатории, которые отражены и в ее названии.

Основным подходом продолжает оставаться классический этологический подход – сравнительный, заложенный в деятельность научно-экспериментальной базы В. Е. Соколовым. Следствием такого подхода является и внутренняя структурированность лаборатории, в основу которой Владимиром Евгеньевичем был положен таксономический принцип: исследования поведения и коммуникации продолжаются на разных группах млекопитающих. Те цели и задачи, которые были поставлены перед исследователями в этом направлении Владимиром Евгеньевичем, продолжают составлять основные направления их деятельности. Изучение изменчивости индивидуального и социального поведения и его развития в онтогенезе у разных видов млекопитающих является преобладающим в проводимых в настоящее время работах. Сравнительные исследования химической коммуникации млекопитающих дополнены исследованиями их акустической коммуникации, изучением ориентировочно-исследовательского поведения, степени развития и роли в нем разных органов чувств.

Второй подход – эколого-этологический. В той или иной мере его используют в своих исследованиях многие сотрудники лаборатории. Применение этого подхода в работе лаборатории стало возможным благодаря тому, что Владимир Евгеньевич приложил много сил и к реализации накопленного опыта полевых исследований сотрудников в зоологических исследованиях, проводимых не только в нашей стране, но и в других регионах мира.

Интересы Владимира Евгеньевича в зоологии были очень разнообразны, о многих я даже и не подозревал. Изучение маркировочного поведения мелких хищников заставило меня задуматься о некоторых физиологических аспектах, связанных с ним, в частности об особенностях их водного обмена. Один из основных способов передачи информации посредством запахов у этих млекопитающих – оставление мочевых меток, а интенсивность их оставления у разных видов различна. На мой взгляд, это не могло не быть связано с интенсивностью водного обмена животных, тем более что предварительный анализ литературы показывал, что косвенный показатель – размеры их почек – это подтверждает. Я пришел к Владимиру Евгеньевичу обсудить эту гипотезу и был поражен тем, насколько хорошо он представлял себе, как можно организовать такой эксперимент. Он с увлечением начал мне рассказывать, как раздельно собирать у животных мочу, влагу в экскрементах и в выдыхаемом воздухе, как следует устроить для этого камеру для зверька, как обеспечить ее герметичность и т. п. Оказалось, что в давние годы Владимир Евгеньевич уже занимался вопросами водного обмена и прекрасно знает все тонкости, связанные с его изучением.

Еще одно направление моих исследований, которое определил Владимир Евгеньевич, – изучение поведения и экологии млекопитающих Юго-Восточной Азии. В 1979 году, фактически сразу после окончания войны США во Вьетнаме, Владимиру Евгеньевичу удалось организовать двустороннее межакадемическое сотрудничество наших стран, и во Вьетнам стала ежегодно отправляться экспедиция для изучения животных тропических лесов. Рассказы коллег об экзотических зверях, огромных бабочках, красивейших птицах завораживали, и мне очень хотелось попасть в такую экспедицию. Наконец это свершилось: Владимир Евгеньевич поручил мне заниматься хищными млекопитающими Вьетнама, познакомил с моим вьетнамским визави – замечательным полевым зоологом Фам Чонг Анем, с которым я подружился на всю жизнь, и отправил во Вьетнам. Ань обучил меня самым разным премудростям коллектирования этих зверей, познакомил с фауной хищников Вьетнама, которых знал великолепно: им была посвящена его диссертация.

Ежегодные поездки во Вьетнам дали свои плоды: я уже и сам неплохо знал и бенгальских, и мраморных кошек, и кошек Темминка, но самыми интересными для меня были различные виды виверр и мангустов. В Зоологическом музее Института экологии и биологических ресурсов Национального Центра естественных наук и технологий Вьетнама (так тогда называлась Вьетнамская академия наук) я просмотрел все сборы этих хищников. Через мои руки прошли многие добытые экземпляры мусангов, пагум, мелкозубых циветт, больших и малых индийских циветт, которые были сданы в Зоологический музей МГУ. За поведением некоторых из тропических зверей удалось понаблюдать в ночном лесу и в специально построенных на стационаре Буон Лыой вольерах. Этот стационар (небольшой вьетнамский домик, где останавливалась наша экспедиция) расположен на севере обширного плато Тайнгуен, представляющего собой часть Аннамских гор (Чыонгшон) и объединяющего в географическом отношении три вьетнамских плато – Плейку, Даклак и Зилинь, а в административном отношении расположенного на территории провинций Контум, Зялай, Даклак и Ламдонг – самой интересной и мало исследованной территории Вьетнама.

Среди наземных циветт, населяющих плато Тайнгуен, один из наиболее обычных видов Вьетнама – большая индийская циветта. Есть еще один вид, крупнопятнистая циветта, но она очень редка. Обе циветты очень красивы и довольно похожи одна на другую. У них низкий, но пушистый мех, общий фон его темно-серый или серый с белыми и черными пятнами или полосками, по спине проходит гребень щетины черного цвета, поднимающейся при возбуждении зверя. Хвост с четкими светлыми и темными кольцами. На горле и боках шеи расположены по три светлых (разные оттенки белого цвета) и темных (черных или черно-бурых) поперечных полосы. Но и различия между ними хорошо выражены: у крупнопятнистой циветты пятна на теле большие и расположены в пять рядов на каждом боку, тогда как у большой индийской они мелкие, неясные и равномерно распределены по телу. У большой индийской циветты хвост значительно короче, чем у крупнопятнистой, число и расположение колец на нем различается. Есть и другие различия, в том числе в строении черепа.

Рассматривая однажды сданные нами в Зоомузей МГУ шкуры добытых во Вьетнаме зверей, я обнаружил один экземпляр, добытый еще в 1986 году, не укладывающийся в рамки изменчивости большой индийской циветты и резко отличающийся от этого вида. Я принес в Институт из Зоомузея несколько шкур этих циветт и разложил их на столе перед Владимиром Евгеньевичем, подробно рассказывая об этом и других близких видах, о тех признаках, которые для них характерны. От большой индийской циветты этот экземпляр явно отличался более мелкими размерами, меньшей длиной хвоста, наличием хорошо выраженных пятен в виде полуколец на туловище и контрастностью рисунка, наличием рисунка в области предплечья и ниже на передних лапах и ниже области плюсны на задних, некоторыми другими признаками. По мере рассказа в глазах Владимира Евгеньевича появлялся все больший блеск увлеченного зоолога. По этому экземпляру мы с Владимиром Евгеньевичем и Фам Чонг Анем описали новый вид, назвав его по имени того плато, на котором столько времени работали, тайнгуенской циветтой.

Вспоминается связанный с Вьетнамом и совершенно анекдотический случай. Двустороннее советско-вьетнамское академическое сотрудничество, в рамках которого ежегодно проходили экспедиции во Вьетнаме, в которых с 1982 года участвовал и я, подходило к концу: у нашей Академии наук не хватало средств для его продолжения. К тому же был создан Совместный Советско-Вьетнамский Тропический центр, в который переместились многие работы по экологии тропических лесов. Мой испанский коллега и друг Висенте Уриос, с которым я какое-то время работал в Испании и которому я много рассказывал о своих исследованиях во Вьетнаме, живо интересовался возможностью изучения красного волка в Индокитае и пытался найти деньги для организации нашей с ним поездки туда. Среди прочих историй я рассказал ему как-то о прочитанной мною книге Бернара Овельмана и Бориса Поршнева «L’Homme de Neanderthal est toujours vivant» («Неандертальский человек все еще жив»), в которой повествовалось об убитом американским военным летчиком неизвестном существе, вывезенном из Плейку в США, и о фотографии отпечатка на грязи ступни, похожей на человеческую, которую мне показывал известный вьетнамский орнитолог профессор Во Кви. Эта история, по-видимому, запала в душу моему другу, и однажды он мне позвонил и сказал, что нашел одну испанскую телекомпанию, которая готова снарядить во Вьетнам экспедицию для съемки фильма о поисках снежного человека. Меня это удивило и озадачило, но Висенте сказал, чтобы я не переживал: для нас ведь главное изучение красного волка, а телевидение пусть снимает, что хочет.

Я пришел с этим к Владимиру Евгеньевичу, без разрешения которого поездка была бы невозможна, и все ему честно рассказал. На вошедшего во время рассказа в кабинет заросшего сотрудника он со смехом отреагировал: ну вот еще один снежный человек. Посмеявшись над всей этой затеей, Владимир Евгеньевич, тем не менее, препятствовать ей не стал. И таким образом, я в течение месяца вместе с Висенте Уриосом, испанскими телевизионщиками и моим старым вьетнамским другом зоологом Фам Чонг Анем собирал сведения о красном волке в этой прекрасной стране, в которую впервые попал тоже благодаря Владимиру Евгеньевичу Соколову.

70-летие Владимира Евгеньевича. Он уже больной и ослабший. После Ученого совета Владимир Евгеньевич принимал всех в своем директорском кабинете, и по всему было видно, что он прощается со всеми. Я подарил ему бронзовую фигурку восточного старца, облепленного детьми, привезенную мной из Вьетнама, как символ ученичества. Владимир Евгеньевич взял ее в руки со словами: “Ух ты, какая тяжелая”.

Дата создания совместного Российско-Вьетнамского Тропического научно-исследовательского и технологического центра (Тропического центра) вполне конкретна – 7 марта 1987 г. Вместе с тем в подготовительном периоде к подписанию Межправительственного соглашения по этому вопросу достаточно много относительности и субъективности.

Мы помним, как в 60-80-х годах ученые и преподаватели ведущих научных и учебных учреждений Советского Союза участвовали в реализации долговременной международной программы по расширению сотрудничества отечественных научных школ с Вьетнамом. Особое и важное место в реализации этой формы межгосударственных отношений занимали биологические дисциплины. Это вполне объяснимо экономической спецификой ДРВ (впоследствии СРВ) того периода, в частности, сельскохозяйственными и лесохозяйственными природопользовательными приоритетами в становлении и развитии народного хозяйства. Эти обстоятельства, а также собственные широкие научные интересы В. Е. Соколова – стремление к познанию закономерностей в биологическом разнообразии живых организмов – во многом определили его участие в подготовке вьетнамских научно-педагогических кадров. Важно отметить, что это был не односторонний процесс, предусматривающий мгновенное включение вьетнамских студентов и аспирантов в общепринятую систему высшего и специального образования. Потребовались значимые научные и организационные усилия по преобразованию и адаптации всех этапов преподавательского процесса к специфике задачи формирования вьетнамского ученого. Именно в этот период формируются дополнительные благоприятные условия для интенсивного развития плановых исследований на территории Вьетнама по линии межакадемического сотрудничества, создаются и совершенствуются российско-вьетнамские творческие коллективы исследователей, которые собирают и систематизируют научные данные об этом регионе, формируют представления и накапливают знания о закономерностях и специфике тропической природы Вьетнама. В этот период десятки лучших представителей вьетнамской молодежи обучаются и повышают свою квалификацию в советских высших учебных заведениях, аспирантурах и докторантурах. Получили развитие такие формы и методы исследований отечественной научной школ, как совместные экспериментальные и практические работы; комплексные научно-изыскательские экспедиции, стационарные исследования и др. Формировались и реализовывались планы фундаментальных и прикладных направлений межакадемического сотрудничества. Важно отметить, что именно из учеников российской биологической школы выросло немало признанных лидеров вьетнамской науки. Особое место среди них занимают Донг Зуй Хуинь, Као Ван Шунг, By Ку-анг Конг, Вок Ви и др.

Таким образом, широкий кругозор, энциклопедические знания и академическая открытость, подкрепленные организаторскими способностями и прозорливостью, позволили Владимиру Евгеньевичу создать благоприятные условия для развития межгосударственных отношений в этой области научного сотрудничества. Накопленный и осмысленный им опыт смело можно отнести к одному из базовых элементов фундамента создания Тропического центра. Неслучайно, предложение Президиума Академии наук СССР Правительству страны о назначении академика В. Е. Соколова Председателем советской (впоследствии российской) части Координационного комитета по Тропическому центру получило бесспорную поддержку. При этом руководители Вьетнама с пониманием и уважением отнеслись к такому решению. Доброжелательно, с чувством надежды и доверия приняли его в новом качестве – Председателя Советской (Российской) части Координационного комитета по Тропическому центру.

Многолетний, постоянно приумножаемый опыт международной научной деятельности, глубокие знания закономерностей развития научных дисциплин, исключительная доброжелательность и доверие к партнеру позволили В. Е. Соколову сформулировать ряд научно-организационных положений, которые и по настоящее время остаются актуальными для Тропического центра.

1. Совместная международная научно-исследовательская организация во всех направлениях своей деятельности должна посильно удовлетворять интересы сторон и участников, которым она принадлежит;

2. Структура центра, формы и методы кадрового, материально-технического и финансового обеспечения должны позволять вести самостоятельные исследования по актуальным проблемам следующих научных направлений: тропическая экология; тропическое материаловедение и тропическая медицина. Исследования должны предусматривать получение новых научных знаний и разработку практических рекомендаций;

3. Специфика планирования и выполнения исследований должна обеспечивать допустимую открытость и создавать условия для реализации научных достижений в науке и практике сторон и участников – выполнение функций Международного научного центра;

Научно-организационные мероприятия в области подготовки научных кадров высшей квалификации должны предусматривать использование юридических и научно-организационных преимуществ Межправительственного соглашения с целью создания более благоприятных условий для обучения специалистов Тропического центра, а также сотрудничающих с ним организаций участников и сторон;

Перспективные и текущие планы исследований по научным направлениям, а также механизмы исполнения конкретных работ должны соотноситься с нормами и правилами существующей системы международного сотрудничества.

Заседания Координационного комитета как основного руководящего органа Тропического центра обычно проходили под непосредственным (со)председательством Владимира Евгеньевича. В ходе рабочих встреч руководителей и признанных научных лидеров России и Вьетнама реализовывались не только его необычайные способности к программному мышлению, но и личностные качества. Нам не удалось вспомнить ни одного случая противоречий в принимаемых по его инициативе решениях естественно обусловленному ходу событий. Дар прогнозирования вариантов развития конкретных ситуаций, умение аргументированно объяснить ожидаемый исход тех или иных решений, внимательность и деликатность, которые удивительным образом сочетались с требовательностью – все эти качества определяли психологический климат этапа становления Тропического центра. На рабочих совещаниях российской части Координационного комитета никто не допускал безответственной расслабленности. Своими высказываниями, уместными и тонкими замечаниями, безобидными шутками, грамотным и тактичным оппонированием предлагаемых вариантов решений Владимир Евгеньевич мобилизовывал коллектив к творческой активной работе. При этом критериями и аргументами в пользу принятия определенного заключения были их полезность и значимость. Особенно он выделял ученых, которые активно публиковали результаты исследований, были авторами и соавторами научных изданий, монографий. Так, когда одному видному должностному лицу представилось необоснованным продолжение исследований по одной из научных проблем и при этом был подготовлен обстоятельный доклад-обоснование о необходимости прекращения работ, Владимир Евгеньевич внимательно выслушал и с сожалением к докладчику сказал: «Исследователей много, а вот ученых, которые пишут книги – единицы». На этом негативная инициатива была исчерпана. Впоследствии научная общественность смогла ознакомиться с обобщенными в монографии результатами исследований, а собранный автором материал широко использовался в преподавательской работе.

Особых замечаний заслуживает участие В. Е. Соколова в переговорной части заседаний. Как правило, он определял принципиальные направления, которые важно согласовать с партнером, формировал конкретные задачи должностным лицам по согласованию взаимных действий и подводил итоги. Далее, внимательным образом наблюдал, как конкретные вьетнамские и российские исполнители обсуждали варианты и готовили планы согласованных действий и решений, и только в крайнем случае допускал свое вмешательство. В случае отклонений от предусмотренной изначальным планом задумки следовали тактичные замечания типа «…а может быть, стоит подумать об ином варианте, например…».

Так, на одном заседании обсуждался вопрос о придании Тропическому центру новой функции – работе по проектам с привлечением средств и возможностей заказчика. Владимир Евгеньевич совместно с бывшим сопредседателем вьетнамской части Координационного комитета профессором Фан Тху подробно обсудил основополагающие принципы этой деятельности и поручил нам разработать соответствующие положения. В своих рассуждениях и планах мы преуспели и приступили к формированию план-графиков реализации работ. Владимир Евгеньевич с пониманием отнесся к нашим стремлениям скорейшим образом создать условия для выполнения исследований. Вместе с тем его опыт и интуиция подсказывали ему преждевременность подобной детализации. Поразмыслив и пожелав нам успехов, он сказал: «Я буду рад. если смогу увидеть воплощенными итоги этой формы исследований». Важно отметить, что только к 1996 г. мы получили первые обнадеживающие результаты. Жизнь полностью оправдала предостережения академика В. Е. Соколова о необходимости эволюционного развития новых форм научно-организационной деятельности. Он не только понимал, но и чувствовал закономерности этого процесса.

В. Е. Соколов отдавал много творческих сил и энергии становлению и развитию руководимого им научного направления «Тропическая экология». В частности, внимательно курировал формирование оптимальных структур руководителей научных тем, систему управления исследованиями, подбор специалистов. Оценка перспективности того или иного исследователя для участия в запланированных работах предусматривала, по сути, экзамены по простым и понятным темам: исследование текущих ситуаций; анализ причины предыдущих успехов и неудач кандидата; анализ принципиальных направлений развития в предлагаемой к исследованиям области знаний; оценку перспективности предложений для последующих научных изысканий. Причем, значимость каждого определялась потенциальными и практически реализуемыми возможностями специалиста. Такое ощущение, что Владимир Евгеньевич должен был «увидеть» место конкретного исследователя в формируемой им схеме получения научных знаний. Независимо от рангов и личностных качеств мало кто избегал участия в подобных собеседованиях. Просто для каждого этот анализ имел свои особенности. Очевидно, после этих «экзаменов» мы обменивались мнениями и впечатлениями. Нас удивляла, а подчас и восхищала, масштабность его мышления и необычайные возможности мировосприятия. Но независимо от результата было очень приятно, что ни разу никто не был обижен. В. Е. Соколов уважал чужое мнение, понимал возможные сложности в принятии решения, и, обладая собственным опытом работы на всех уровнях научной иерархии, был очень корректен в оценке ошибок и просчетов коллег.

Наиболее ярко его талант организатора научной деятельности и способность предвидеть важность принимаемых решений, а также их адекватность конкретной ситуации мы ощутили с начала вынужденного реформирования Тропического центра. С изменением политической и экономической систем Советского Союза и формированием новых российских реальностей возникло множество проблем, связанных с выполнением обязательств советской стороны по межправительственному соглашению. У большинства руководителей и ученых появилось ощущение безысходности. Многие примирились с мыслью о неизбежности прекращения исследований. Нельзя сказать, что Владимир Евгеньевич сохранял абсолютное спокойствие. Однако он принял однозначное решение о важности сохранения Тропического центра и о необходимости поиска и создания новых условий для развития исследований и довольно быстро согласовал его с руководством. Безусловно, потребовались новые формы и методы обеспечения плана НИР, изменились акценты в исследованиях, произошло обновление кадрового состава. Неизменными оставались основополагающие цели и задачи межправительственных договоренностей по Тропическому центру.

Весьма поучительным был процесс реализации замыслов по обеспечению развития Тропического центра. Владимир Евгеньевич давал возможность и время специалистам самостоятельно прийти к аналогичным выводам. Никому не навязывал своих взглядов. Доброжелательно принимало каждого человека в совокупности с его сомнениями и рассуждениями. С пониманием и даже сочувствием относился к возникающим социально-бытовым, морально-этическим и производственным проблемам. Если допустить спортивную терминологию, то его можно сравнить с играющим тренером. Его жизненная позиция лидера во многом определяла моральный климат в Тропическом центре тех лет. Произошла консолидация сотрудников в достаточно большой творческий коллектив. Многие из прошлых сотрудников Тропического центра занялись другим делом. Важно отметить, что именно в этот период наблюдался приток в Тропический центр представителей новых научных школ, формировались отличные от предыдущего периода развития темы и программы исследований. Бесспорным благом остается то, что в это время рядом с нами был академик В. Е. Соколов и он не только учил, но и вместе с нами жил в новых реальностях.

Невозможно не отметить его участия в работах Тропического центра как исследователя. Общий стиль непосредственного участия в проводимых работах как исполнителя и научного руководителя можно соотнести с его мировоззренческими позициями:

продуманность и аргументация направлений развития с учетом общих закономерностей формирования научных школ;

тщательный подбор и подготовка кадров, опора на их самостоятельность;

системный анализ деятельности в новом для российской биологической школы научном направлении.

Судьба тесно свела меня с Владимиром Евгеньевичем Соколовым, когда он предложил мне в 1981 г., оставаясь сотрудником института, помогать ему по Секции химико-технологических и биологических наук. Помимо директорствования в ИЭМЭЖе и работы в университете в то время Владимир Евгеньевич был еще и заместителем вице-президента Ю. А. Овчинникова по вопросам биологической науки. В силу возложенных на меня обязанностей я обрабатывал приходящую на имя В. Е. Соколова корреспонденцию и почти ежедневно докладывал ему о неотложных делах. Тут были и письма, а порой и жалобы отдельных ученых из разных уголков страны, и поручения председателя Секции рассмотреть те или иные вопросы или подготовить необходимые обсуждения и экспертизы. В связи с этим хочется отметить внимательность В.Е. к обращениям в его адрес и принятие конструктивных и быстрых решений.

Вскоре после начала моей работы в Секции Владимир Евгеньевич высказал пожелание начать научные исследования в Африке и поручил мне проработать вопрос о возможности осуществления таких работ на территории Эфиопии – в то время приоритетной страны во внешней политике Советского Союза на Африканском континенте. Вскоре после обращения в различные официальные инстанции, проведения согласований и консультаций были получены необходимые полномочия для налаживания контактов с эфиопскими партнерами. Первая поездка в Эфиопию для переговоров с местными организациями произошла в августе 1983 г. В состав делегации Владимир Евгеньевич включил д.б.н. Д.С Павлова (ныне академика, директора ИПЭЭ РАН), д.б.н. В. Н. Орлова и пишущего эти строки. Так начался африканский период деятельности многих сотрудников нашего института, других учреждений Академии наук и Московского университета. Несмотря на то, что переговоры с эфиопскими партнерами по созданию совместного научного проекта растянулись на годы (трудно было согласовать все аспекты совместных исследований биологических ресурсов страны, только 17 января 1987 г. эфиопская сторона подписала с нами соответствующее Соглашение), нам удалось принять участие в большом советском проекте по комплексному освоению междуречья Баро-Акобо (Провинция Гамбела на западе Эфиопии) в части его экологической экспертизы. За время работы экспедиции, а она действует и в настоящее время, В.Е. несколько раз принимал в ее работе непосредственное участие. Вообще пребывание в постоянном движении, часто в весьма некомфортных, стесненных условиях, было для В.Е. естественным и, видимо, крайне необходимым условием его существования. Думаю, отчасти этим и объясняется его частое отсутствие в стенах института. То он на Утришской станции, или в другом уголке нашей страны, то в Монголии, Вьетнаме или Латинской Америке, а то и в Африке.

Первая его поездка в Эфиопию состоялась в начале 1987 г. и была приурочена к подписанию первого Соглашения о создании совместной экспедиции. В тот же приезд он посетил и места нашей работы в Гамбеле. В научном аспекте В.Е. интересовали особенности структур кожных покровов крупных африканских млекопитающих, их адаптация к существованию в различных температурных условиях и морфология специфических кожных желез – продуцентов феромонов. Для сбора материала ему необходимы были отстрелянные или погибшие на дорогах животные. Помнится такой случай. Это было в Гамбеле. Мы только что прилетели из Аддис-Абебы на маленьком 18-местном самолете. От грунтового аэропорта добрались до лагеря советских мелиораторов на реке Альверо. Разместились в душных, прожарившихся за день на солнце, вагончиках. Лагерь с трех сторон окружала пышущая жаром саванна, поросшая зонтичными акациями и слоновьей травой. Вечером в лагере заработал дизель – загорелись электрические лампочки и заработали кондиционеры. Без этого уснуть в вагончиках весьма сложно. Поужинав вместе с проектантами и выпив положенные «медицинские» 40 г за успех в поле, Владимир Евгеньевич всегда говорил в таких случаях: – «Ну, с полем!», мы начали готовиться ко сну. Вдруг из саванны донеслись близкие автоматные очереди и трубные звуки слонов. Потом все стихло. Случившееся нас как-то насторожило, но сотрудники проекта, прожившие в лагере уже не один месяц, объяснили, что это наверняка суданцы напали на стадо слонов, что случалось здесь часто. Долина Баро-Акобо наводнена суданскими сепаратистами, солдатами Армии освобождения юга Судана, поддерживаемой официальными эфиопскими властями того времени. Для своего пропитания солдаты в массе отстреливают крупных копытных, а иногда, как в тот день, и слонов. В жаркие сухие дни они вялят на солнце нарезанное длинными ремнями мясо и сохраняют его таким образом для последующего использования. Удовлетворившись данными объяснениями и договорившись на рассвете посмотреть, что же в действительности произошло, мы разошлись по вагончикам… Позже мы не раз встречали в саванне движущиеся огромные итальянские грузовики, до верха набитые трупами отстрелянных антилоп.

Утро в Гамбеле начинается еще до восхода солнца. За ночь температура заметно падает и все стараются максимально использовать прохладное время. Позже, пробыв в жарком климате не одну неделю, мы уже не страдали от высоких дневных температур. Наоборот, утренняя прохлада воспринималась нами как настоящий холод. Одевали на себя все, что было, тщательно застегнув все пуговицы. Термометр при этом показывал 25° тепла… Итак, встав и позавтракав еще в темноте, мы, в сопровождении егеря, пошли к месту слышимых накануне выстрелов. Уже светало. Пройдя примерно метров 400 от лагеря, мы увидели засидку – небольшой шалаш из прутьев и слоновьей травы. Рядом, буквально в 20 м, лежала туша слона. Это была самка. Бивни, часть хобота и одной ноги отсутствовали. Остальное было не тронуто. Совсем близко от матери лежал мертвый слоненок, а немного поодаль еще одна взрослая самка. Их хоботы тоже были отрезаны. Посмотрев на все это и посокрушавшись на бессмысленность подобной «охоты», Владимир Евгеньевич решил воспользоваться случаем и взять редкие и интересные пробы. Он сам выбрал на теле необходимые участки кожи и острым, специально наточенным ножом вырезал их. Ему ассистировал Л. А. Лавренченко, который, предварительно прикрепив номерки, поместил пробы в емкость с формалином. Потом эти материалы были обработаны в Москве, и включены, наряду с другими данными, в книгу «Кожа некоторых эфиопских копытных».

Подобных случаев, когда для получения научных данных использовались трупы погибших по разным причинам животных, было немало. Как-то по дороге на юг страны, к берегам реки Омо, мы натолкнулись на шоссе на сбитый машиной труп шакала редкого для тех мест вида. Конечно, Владимир Евгеньевич не мог проехать мимо. Мы остановились, и прямо у дороги он вместе с Т. И. Неклюдовой стал брать пробы, тщательно записывая в своем полевом дневнике информацию о сборах. Было это в 1990 г.

Конечно, основываться только на случайных находках погибших животных при серьезной работе абсолютно недостаточно. Большая часть материала добывалась В.Е. путем отстрела. Охотник он был выдающийся. Всегда привозил с собой пристрелянный карабин и ружье. Для этого предварительно оформлялись в эфиопских разрешительных инстанциях соответствующие ввозные документы. Только один раз, в феврале 1993 г., когда в стране была полностью закрыта лицензионная охота, его амуниция была задержана на прилете в таможне аэропорта, да так и пролежала там до дня вылета. В тот раз пришлось ему пользоваться оружием местного профессионального охотника, специально приглашенного для оказания помощи в добыче материала. Очень переживал В.Е. отсутствие любимых им стволов, но материал добывал, хотя и с некоторыми осечками, весьма успешно. В обычных же условиях его оружие не давало промаха.

Помнится, один раз мне довелось поехать с ним на ночной отстрел гиены. Было это в районе Авашского национального парка, за его пределами. Наш лагерь, два передвижных вагончика «Ставрополец», располагались на специально отведенной площадке для кемпинга на территории самого парка, на берегу реки Аваш. После ужина, когда стемнело, в сопровождении эфиопского партнера, егеря и двух наших сотрудников, B. C. Лобачева и Н. И. Безбатько, поехали к месту городской свалки вблизи небольшого городка Аваш. По данным егеря, гиены регулярно посещают эти места по ночам. Я был за рулем трансформированного для отстрела российского «козлика». Лобовое стекло опущено, тент снят. Стекла дверей – тоже. На капоте, перед пассажирским местом, закреплен спальный мешок – упор для карабина. Рядом сидит В.Е… Остальные разместились на заднем сидении. Егерь – на откидном, сзади. По весьма неровной дороге, а местами и просто по бугристому полю, мы добрались до запланированных «охотничьих угодий». Свет фар выхватывал то справа, то слева кучи бытового мусора, неясные силуэты чего-то живого. В большинстве своем это были домашние ослы, каким-то образом оказавшиеся ночью вне стойла и теперь мирно пощипывающие скудную траву. Проехали еще немного. В свете фар, за кучей мусора, мелькнул характерный силуэт крупной гиены – высоко поднятая голова, высокие передние ноги и резко опускающаяся к хвосту линия спины. Порыв ветра донес резкий запах животных. Все притихли, сосредоточенно вглядываясь в темноту. «Давайте подъедем ближе, повернем немного справа и остановимся» – сказал мне Владимир Евгеньевич, – «а вы, Николай (это к Безбатько), подготовьте фару-искатель» и, оперевшись на специальный мешок, стал выцеливать добычу. Двигая «козла» в указанном направлении и стараясь вести его как можно плавнее, я не заметил, как появилась другая гиена, и не притормозил машину… В.Е. решил стрелять сходу, по свету фар. Грянул выстрел. Зверь отпрыгнул в сторону и ушел в ночь. Чувствовалось, что В.Е. недоволен. Молча махнул рукой, поехали дальше. К счастью, буквально через несколько десятков метров в темноте опять загорелись глаза. Медленно объехав по дуге это место и повернув радиатором в его направлении, остановил машину. Вспыхнула фара-искатель, осветив ярким светом что-то грызущую на земле крупную гиену. Опять выстрел, и вот уже тело зверя в последних конвульсиях лежит на земле. Выстрел был предельно точен, в область лопатки. С большим трудом взвалили мы вчетвером огромную тушу в багажный отсек автомобиля. Весь обратный путь голова гиены зычно отбивала такт о борт «козлика». С полем вас, Владимир Евгеньевич!

И сейчас, входя в здание нашего института, я ловлю себя на том, что ожидаю увидеть этого человека, его массивную сутуловатую фигуру, вижу, как он идет, здороваясь со всеми за руку, и все тянутся к нему… У всех проблемы, вопросы… Владимир Евгеньевич решал почти все, если успевал, если позволяло время.

Я очень многим обязана этому человеку, ученому, моему уважаемому Президенту. Мне выпала честь работать с ним долгие годы, и я не без душевного волнения решилась написать эти воспоминания. Это фрагменты из очень длительной совместной работы, которая посвящена его детищу – Териологическому обществу, Всесоюзному териологическому обществу, так оно вначале называлось.

1974 год. I Териологический конгресс, который был триумфом отечественной териологии и советских териологов. Я в это время работала в ВОГиСе (Всесоюзное общество генетиков и селекционеров им. Н. И. Вавилова) и от друзей-териологов была наслышана о грандиозной подготовке к конгрессу. Побывав на нескольких заседаниях, я была поражена размахом этого форума, его праздничной и торжественной атмосферой, огромным количеством участников, советских и зарубежных. И кругом одни знаменитости! В те годы териология была богата прославленными отечественными учеными, имена которых хорошо известны за рубежом. В первую очередь это академики С. С. Шварц, А. А. Слудский, ИТ. Пидопличко, профессора, доктора биологических паук ВТ. Гептнер, А. Г. Банников, Н. Н. Воронцов, Н. И. Калабухов, Б. А. Кузнецов, А. П. Кузякин, Б. С. Матвеев, А. А. Насимович, Г. А. Новиков, О. Н. Нургельдыев, Н. В. Некипелов, А. Г. Томилин, К. К. Флеров. А. Н. Формозов, И. А. Шилов. Среди знаменитостей I Териологического и по сей день здравствуют почетные члены нашего Общества: член-корреспондент РАН А. В. Яблоков, доктора биологических наук Н. К. Верещагин, И. М. Громов, В. В. Кучерук, Т. Н. Дунаева, П. П. Гамбарян, С. А. Шилова, О. Л. Россолимо и многие другие.

Владимир Евгеньевич был тогда в центре внимания и заметно гордился результатом работы и своей, и своего коллектива. Члены Оргкомитета (это бросалось в глаза) буквально горели энтузиазмом и тоже были, по-моему, довольны своим успехом.

Все были молоды, красивы, активны!

А в 1976 г., спустя два года, Герман Васильевич Кузнецов, с которым мы были знакомы еще по Биофаку МГУ, предложил мне работать в ВТО у Владимира Евгеньевича Соколова. К тому времени у меня уже был достаточный опыт работы в Обществе, я была дружна со многими институтскими териологами и с их слов знала о требовательности Владимира Евгеньевича к своим подчиненным. И хотя в ВОГиСе у меня все складывалось хороню, я решилась принять предложение.

Хорошо помню, как мы с Германом первый раз пришли к Владимиру Евгеньевичу. Перед кабинетом была толпа. Рабочий день шел к концу. Владимир Евгеньевич показался мне красивым, но с уставшим выражением глаз. Взгляд его был испытывающим, но доброжелательным, а когда я стала рассказывать о работе в ВОГиСе, он оживился, слушал заинтересованно. Ему очень хотелось наладить работу в Териологическом обществе, развить успех I Териологического конгресса, у него были большие планы. Он подписал мое заявление и с мая 1976 г. я стала секретарем Всесоюзного териологического общества.

Летом 1977 г. мы поехали с Владимиром Евгеньевичем в Ленинград на III съезд Всесоюзного общества генетиков и селекционеров им. Н. И. Вавилова (ВОГиС). Съезд проходил в зале Ленинградской филармонии. Было очень торжественно. Всем участникам съезда вручили по кожаной папке с тиснением значка, набором тезисов, программой и всякой канцелярской мелочью. Владимиру Евгеньевичу понравилась эта атрибутика, и он спросил меня: «А Вы так сможете?» Я ответила, что постараюсь, ведь наш съезд был уже не за горами.

В 1978 г. на Биофаке собралось более 600 человек – членов Общества. На II съезде териологов царила атмосфера радостного общения друзей, единомышленников. Приехали очень большие группы териологов из Свердловска, Ленинграда, Новосибирска. За свердловчанами даже посылали автобус. И была вся атрибутика – папки с тиснением привезли из Риги, сборники тезисов из Ленинграда, в каком-то подвальчике изготовили значки и блокноты с эмблемой съезда. Программа была очень насыщенной и жаль, что Владимир Евгеньевич не смог присутствовать, он был в командировке. Но ему, несомненно, рассказали, доложили. Я ждала похвалы, но он, наверняка, боялся перехвалить вначале, поэтому обронил сухую фразу – «У нас все хорошо работают».

Передышки не было. Нужно было срочно готовиться ко II Териологическому конгрессу, назначенному на июль того же года в Чехословакии, в Брно. Владимиру Евгеньевичу очень хотелось приехать туда с большой советской делегацией, чтобы закрепить успех I Териологического. О чем мы только ни мечтали: и заказать поезд «Дружба» для участников, и зафрахтовать самолет, но квота есть квота, и Владимир Евгеньевич подписывал письма во все инстанции, звонил в Министерства, в Госкомитет по науке, разговаривал с вице-президентами В. А. Котельниковым и К).А. Овчинниковым. И ему удалось добиться оформления солидной делегации – 100 научных туристов и 10 делегатов за счет АН.

Начало Конгресса чуть было ни омрачилось политическим конфликтом когда американская делегация была готова покинуть конгресс. Но Владимир Евгеньевич дипломатично, с достоинством и человеческим обаянием погасил инцидент, и все сошлись на необходимости компромисса ради верности научным приоритетам.

II МТК в Брно учредил Международную секцию маммологов (териологов) при Международном союзе биологических наук. Владимир Евгеньевич был избран ее Президентом. Мы все были горды за своего Президента. А Владимир Евгеньевич был в прекрасном настроении. Его окружали соотечественники из самых разных уголков нашей тогда еще огромной державы, представители почти всех бывших республик страны.

Наш Оргкомитет устроил прием для чешских коллег-организаторов с национальной закуской и по-русски щедро. Для чехов это было приятной неожиданностью. Встреча прошла тепло и по-дружески шумно. Впоследствии и на III конгрессе в Финляндии и на V в Риме, где удалось побывать многочисленным советским делегациям, всюду мы были свидетелями тому, с каким почтением, симпатией и уважением относятся иностранцы к Владимиру Евгеньевичу, как тянутся к нему териологи, как считаются с его мнением при решении каких-либо важных научных и организационных проблем.

А наше Общество в Москве получило новую прописку – мы переехали в особняк «Палаты Шуйских». Наверное, многие члены Общества помнят уютную обстановку в этом старинном необычном здании.

Общество росло как на дрожжах, число членов превысило 3 тыс. Владимир Евгеньевич очень внимательно наблюдал за работой, не упускал возможности поддержать любую инициативу териологов.

Ежегодно выходили сборники серии «Вопросы териологии», несколько раз в год организовывались совещания, школы. От съезда к съезду увеличивалось количество их участников и томов издаваемых тезисов. Каждый съезд имел свою эмблему, (тигра, белку, тушканчика и пр.).

Съезды открывались, как правило, в день его рождения – 1 февраля. Я встречала его всегда в холле Биофака и поздравляла с этим днем. А как-то он, улыбаясь, ответил лукаво: «Да и для Вас это – праздник, Ваш звездный час», а чтобы снять напряжение наших с Германом (имеется в виду сотрудник ИПЭЭ РАН Г. В. Кузнецов, см. Приложение) лиц, шутливо спросил: «Ну, все готово, господа функционеры?» Сидя рядом с ним в президиуме, в Большой биологической аудитории, перед заполненным до отказа залом, можно было видеть, как он доволен и горд. Нарушая свою строгую уравновешенность, он говорил: «Здорово мы это придумали – создать Общество». Я была просто счастлива. Да, ради таких праздников стоило работать. Своим авторитетом ученого, талантом организатора и администратора Владимир Евгеньевич сумел создать Общество не только формально, но по сути это было териологическое братство.

Это были наши удачи и радости в беспокойной организационной суете. Наш Оргкомитет на всех съездах и совещаниях был дружной, самоотверженной и очень работоспособной командой. Ради общего дела все работали, не считаясь со временем и личными обстоятельствами.

А когда все съезжались, было трогательно наблюдать дружеские объятия, возбужденные лица, возгласы радости от встреч коллег-териологов.

На всех оргкомитетах, предшествующих съездам, Владимир Евгеньевич придерживался одной политики – пригласить как можно больше участников. И к жарким спорам относительно качества тезисов он относился снисходительно. Он оправдывал некоторую слабость работ териологов из отдаленных мест, переживал за «отвергнутых», убеждал не судить строго (ведь это всего лишь тезисы), и «отвергнутые» постепенно возвращались в число участников. «Нужно, чтобы они общались и таким образом повышали свой профессиональный уровень», – утверждал он. Многие териологи, не зная этого, попадали на съезды и совещания благодаря его заступничеству.

В Териологическом обществе вошло в традицию проводить выездные пленумы (Свердловск, Петрозаводск, Новосибирск, Махачкала, Кишинев, Владивосток). Обычно члены Центрального совета с удовольствием приглашали «высоких гостей». Участие Владимира Евгеньевича в такого рода поездках всегда придавало особую значимость и поднимало престиж как гостей пленума, так и хозяев, местных териологов. На таких пленумах помимо вопросов, связанных с деятельностью Общества, как правило, решались и проблемы местного значения. Возникали териологические лаборатории или группы, шли переговоры с местной администрацией о задачах экологии и охраны животных, создавались базовые документы для открытия национальных парков или заказников.

С годами Владимир Евгеньевич стал больше доверять мне. Он чувствовал, что мне работа по душе, и, заметив склонность к самостоятельности, давал возможность проявить ее. Хвалил редко, но поощрял рабочие качества и свойства характера, необходимые для пользы дела. Не знаю, согласятся ли со мной, но возьму на себя смелость сказать, что организационная «суета» требует призвания, особых способностей и амбиций. Не говоря уже от таких качествах, как умение подчинять делу личные обстоятельства.

Я выполняла многие поручения Владимира Евгеньевича, но все они были связаны с деятельностью Общества или института. Вершиной его доверия (как мне кажется), стало назначение меня секретарем Избирательной комиссии по выборам народных депутатов в Верховный Совет СССР от научных обществ и ассоциаций Академии наук. Он возглавлял эту кампанию от имени Президиума АН и вначале хотел баллотироваться в депутаты, но потом передумал. Это было новое очень серьезное и ответственное дело: вся двухступенчатая процедура выборов контролировалось ЦК и Центризбиркомом постоянно. 39 научных обществ и ассоциаций, впервые работая вместе, хорошо справились с этой задачей, и в итоге избрали 10 депутатов, среди которых многие стали известными политическими деятелями – Г. Х. Шахназаров, Н. В. Бехтерева, Т. И. Заславская, Н. Н. Воронцов, А. В. Яблоков, В. М. Котляков и др. И здесь, во время выборов, Владимир Евгеньевич оставался непревзойденным лидером. Своим особым обаянием, интуицией и чувством юмора он сумел легко завоевать симпатию и доверие большой аудитории совершенно разных и незнакомых людей. Представители 39 научных обществ и ассоциаций Академии наук единодушно выдвинули его на пост председательствующего на всех выборных заседаниях, а затем и на пост Президента Союза научных обществ. Уже был готов устав, но организация этого Союза была приостановлена в связи с известными политическими событиями 1991 г.

Не хотелось бы вспоминать о драматическом моменте во время V Съезда Общества в 1990 г., но он показателен, в связи с реакцией Владимира Евгеньевича. На этом съезде литовская делегация впервые выступила с заявлением о выходе из состава Общества. Владимир Евгеньевич присутствовал только на открытии съезда, а потом уехал по делам ЮНЕСКО. А на съезде развернулись дебаты по этому поводу, вес разнервничались, такое заявление по тем временам было еще непривычным. И голосование по выборам членов ЦС прошло тоже необычно. Владимир Евгеньевич не был избран. Наступила тягостная атмосфера. Усилиями Э. В. Ивантера, И. А. Шилова и других участников съезда нашли выход из положения, воспользовавшись уставом общества, и новый состав ЦС избрал Владимира Евгеньевича Президентом на новый срок. Трудно сказать, что тогда произошло, наверное, дразнящий дух перемен, перестроечных настроений возобладал над здравым смыслом. Но Владимира Евгеньевича это очень задело и ранило. Свою обиду он нес как ребенок. Он продолжал так же подписывать письма, звонить по инстанциям, но на Международную конференцию в 1995 г. в университет не поехал. Вызвал меня к себе и подробно расспрашивал, что там происходит. Обрадовался, что приехало много участников за счет средств, которые он «выбивал» из международных фондов – Общества Великобритании «Флора и Фауна» и МСОПа. Был доволен и тем, что по инициативе Общества большое количество участников получили деньги из фонда Сороса. Всем интересовался: кто приехал, какая программа. Я просила его приехать на открытие, убеждала, что его все ждут, но он отказался, ссылаясь на дела. Он был очень ранимым человеком и, как мне кажется, не забыл обиды.

И еще об одном, теперь уже кажущемся забавным эпизоде, хотелось бы вспомнить. В 1991 г. все были заняты поисками денег, и Общество искало средства к существованию (как и по сей день, кстати). И вдруг появляется директор кооператива из Аскании-Нова (Украина) и рассказывает о заманчивых перспективах совместного предприятия с «Акадэмией». Мол, можно и поля засеять неполегающей пшеницей для изготовления потом изделий из соломки, и яблоневые сады посадить и выращивать рапс и просо, чтобы веники вязать. Я с большим энтузиазмом рассказывала все это Владимиру Евгеньевичу. Он внимательно слушает, в задумчивости произносит: «Веники вязать – это хорошо», – но принимать решение не торопится – «Обманут нас, пострадает реноме Общества, да и денег у нас нет». «Так ведь от нас средств не надо», – убеждаю я, – «Мы войдем соучредителями с интеллектуальным вкладом». Нехотя, Владимир Евгеньевич соглашается собрать Президиум – пусть решают все сообща. В бизнесе у нас нет никакого опыта, дело новое. На Президиуме обсуждение идет вяло, все в нерешительности, поговаривают: «вдруг в газете какой-нибудь фельетон опубликуют, опозоримся». Владимир Евгеньевич обращается к красному от волнения «кооператору» – «не подведете?» «Та, що Вы, все будет славно». Не поверил ему тогда Владимир Евгеньевич, я это чувствовала, но согласился, может быть решил рискнуть, может быть, сыграло роль то, что не нужно было платить деньги. Немало хлопот доставило создание этого ООО. Но, конечно, кооператор нас надул. Хорошо, что хоть интеллект остался и появился опыт. Но впоследствии, когда Владимир Евгеньевич за что-то меня отчитывал, не забывал упомянуть: «Это Вам не веники вязать в Аскании-Нова!»

В более суровой форме его недовольство – после того как, оправдываясь, я перечисляла все, что было сделано для достижения цели, выражалось так: «Что Вы там сделали, неважно. Важен результат».

Когда я «расслаблялась» и дела шли вяло, в какой-то момент мне становилось не по себе, тревожно. И точно. Раздавался телефонный звонок и знакомый, с характерными интонациями голос Аллы Владиславовны (референт В. Е. Соколова по ИПЭЭ РАН А. В. Степаненко. – Прим. ред.) произносил: «Таня, тебя разыскивает Владимир Евгеньевич, срочно приходи». Надо заметить, что Алла Владиславовна, постоянный и преданный секретарь Владимира Евгеньевича, необъяснимым образом находила меня и не раз выручала в трудных обстоятельствах. И я бежала, сердце колотилось – очень не хотелось его огорчить или разочаровать.

Владимир Евгеньевич сыграл неоценимую роль в моей судьбе. Своим отношением – требовательностью и доброжелательностью он помогал мне проявить и реализовать свойства моего характера и дал возможность заниматься любимым делом.

Несколько лет по семейным обстоятельствам я работала дома, но, несмотря на это, в 1993 г. он взял нас с Наталией Николаевной Сухаревой, проработавшей в Обществе с 1976 г., в штат института и с пониманием относился к моему вынужденному отсутствию на работе.

В моей памяти этот человек запечатлелся душевной чуткостью – не очень распространенным среди руководителей качеством. Он совершал неординарные поступки, требующие времени, настойчивости, внимания, ради поощрения своих сотрудников за их добросовестную работу, при этом не афишируя свои действия. Именно контраст между внешней сдержанностью в служебных отношениях и доброжелательностью в решении личных проблем его сотрудников, которых он ценил и уважал, отражал этот истинно мужской характер. Убеждена, что многие наши сотрудники и коллеги, обращавшиеся к нему за помощью в трудных семейных и житейских обстоятельствах, благодарны ему и сохраняют добрую память о нем.

С течением времени его ранний уход ощущается все сильнее, и боль этой утраты не проходит. Когда его не стало, секретариат Общества получил очень много писем и соболезнующих телеграмм.

О нем много говорили и вспоминали в апреле 1999 г. на VI съезде Териологического общества – первом без него. А его, я думаю, порадовало бы большое число молодых участников съезда – членов Териологического общества.

Впервые мы встретились с Владимиром Евгеньевичем более 42 лет назад в 1956 г. Он с 1955 г. преподавал зоологию позвоночных (читал лекции и вел практические занятия) в Мосрыбвтузе студентам 3-го курса ихтиологического факультета, а я была студенткой.

Владимир Евгеньевич был очень молод, строен и удивительно красив. Однако ему удавалось держать дистанцию с влюбленной в него женской частью курса. Он был сдержан, строг и справедлив. Его лекции отличались четкостью и логичностью изложения, доходчивостью, содержательностью и полнотой лекционного материала. На лекциях Владимира Евгеньевича никто не осмеливался нарушить тишину и рабочую атмосферу. На практических занятиях он активно работал сам и своим примером заставлял работать студентов. Его руки сплошь и рядом были по локоть в крови или формалине, когда мы оперировали объекты изучения. Надо было видеть его презрительный взгляд, который он бросал на увлекающихся косметикой «фифочек» с длинными накрашенными ногтями, которые не могли дотронуться до трупного материала (боялись, брезговали работать с трупами лисиц и т. д.). На первом его курсе в Мосрыбвтузе (1955 г.) была такая девица по фамилии Сироткина. Так, когда одна из студенток моего курса не могла начать вскрытие лисицы, он ей сказал: «Маша! Была у меня еще одна такая, да и та Сироткина». Это было сказано с определенной долей сарказма ровным холодным голосом. Надо было видеть, как это подействовало на бедную Машу. Она чуть не с головой залезла в брюхо этой лисицы. Его неуважение было самым большим наказанием, которое не мог выдержать ни один студент. На зачетах и экзаменах Владимир Евгеньевич чаще всего задавал свои любимые вопросы: кости черепа костистых рыб и иннервация головы рыб. Для того чтобы запомнить ответы на эти вопросы, студенты сочиняли стихи и передавали их с курса на курс. Поэтому студенты всегда радовали Владимира Евгеньевича четкими и правильными ответами, а он не подозревал о существовании этих маленьких студенческих хитростей. Владимир Евгеньевич никогда ни на кого не повысил голоса, не отчитывал и не высказывал прописных истин. Однако все подтягивались, сосредоточивались и серьезно работали на его занятиях.

Наша следующая встреча произошла в 1967 г., когда Владимир Евгеньевич, став директором ИЭМЭЖа, обходил лаборатории и знакомился с коллективом. Он уже не был так сдержан и строг, чувствовалась внимательная доброжелательность, желание создать дружный, сплоченный и слаженно работающий коллектив. Все наши старейшие профессора как-то сразу прониклись к нему отеческим теплом и явной симпатией. А он, несмотря на явные чудаковатости отдельных «старцев», относился к ним с должным пиететом, но с добрым юмором в глазах.

13 лет я была членом партийного бюро и 18 лет председателем профсоюзного комитета института и, естественно, часто общалась с Владимиром Евгеньевичем как с членом партбюро и директором института. Не всегда наше общение начиналось с полного понимания и единого мнения при решении жизненно важных вопросов для отдельных сотрудников и коллективов. Мы могли спорить, убеждать друг друга, доказывать, неоднократно возвращаться к обсуждению нерешенного вопроса, но всегда в результате дебатов вырабатывали единое мнение и на коллектив выходили всегда единым фронтом, не внося разногласий. Вообще Владимир Евгеньевич не любил свар, сплетен, наговоров, скандальных ситуаций. При возникновении столкновений он создавал комиссии из сотрудников, которые, так же как и он, не стремились к разжиганию конфликта, а умел, спокойно разобравшись, разрешить возникшие разногласия мирным путем и погасить разбушевавшиеся страсти. Благодаря такой политике в коллективе подобные ситуации были крайне редки, и царила мирная и доброжелательная атмосфера.

Владимир Евгеньевич всеми силами старался сохранить созданный им коллектив и был противником массовых огульных сокращений. В этих вопросах наши мнения полностью совпадали, и поэтому у нас никогда не возникало разногласий. До последних дней у нас сохранились добрые, теплые отношения, какие были на протяжении всех лет нашей совместной работы. В коллективе знали и одобряли проводимую Владимиром Евгеньевичем политику, поэтому так болезненно и единодушно восприняли невосполнимую потерю нашего директора. Почти весь институт (коллектив) пришел проститься с Владимиром Евгеньевичем, и в глазах многих я видела слезы.

Мне посчастливилось несколько раз работать с Владимиром Евгеньевичем Соколовым. Связано это было с подготовкой монографий по зубру и ламантину. Для этих работ В. Е. Соколов организовал несколько экспедиций в разные заповедники СССР и на Кубу. Поэтому я познакомился с ним в полевых условиях.

В полевых условиях, когда люди вынуждены тесно общаться друг с другом, особенно сказываются личные качества человека. При работе с зубрами на мне лежала обязанность полного морфологического анализа мускулатуры. С забитых зубров нужно было в кратчайший срок отпрепарировать все мышцы и взвесить их. В. И. Соколов всегда активно включался в работу. Тяжелого зверя нужно было спешно перетаскивать к месту работы, поддерживать в удобном для препаровки положении, и во всех этих операциях наравне с остальными участниками экспедиции работал и их начальник. Иногда поддерживать в удобном положении зверя приходилось довольно долго, пока я копался с описанием мест прикрепления. Обычно я препарировал и диктовал. Записывали то Владимир Борисович Суханов, то В. Е. Соколов. Сменяли друг друга и поддерживали зверя. Такая дружная работа очень сближала нас.

Особенно мне запомнились работы на Кубе. Там нашей задачей был сбор материала по уникальным млекопитающим Кубы и работа с исследованием морфологии и физиологии ламантина. На Кубе мы неоднократно посещали разные пещеры в поисках летучих мышей, фауна которых здесь очень разнообразна. Входы в пещеры нередко были очень узкими и, как это ни удивительно, В. И. Соколов пролезал во все щели, в которые мне при моем более субтильном теле с трудом удавалось протиснуться. Вылезали мы испачканные паутиной и экскрементами летучих мышей, невероятно потные, так как в пещерах от разложения гумуса температура нередко превышала 40°С. С каким наслаждением мы разбивали неспелые кокосовые орехи, взятые нашими кубинскими товарищами для утоления жажды!

Собрав обширный материал, его надо было с большой тщательностью зафиксировать. На Кубе из-за постоянной жары и сырости материал быстро портится, и поэтому требовалась его поспешная обработка. Каждое пойманное животное нужно было взвесить, измерить и правильно зафиксировать. Затягивалась эта работа почти до утра и участвовали в обработке материала все сотрудники экспедиции. Утром же, уже к 8–9 часам, начинались следующие поездки. Я иногда начинал засыпать на ходу, в то время как В. Е. Соколов бывал бодр, как будто бы не с нами работал всю ночь.

После поимки ламантина его перевезли в бассейн Зоологического института Кубы, там проводили опыты по изучению физиологии сна этого животного. Эти опыты нужно было проводить в течение нескольких суток, без перерыва. Дежурили мы около приборов по очереди. В эту работы были включены и дежурства Соколова. Кроме того, в бассейне проводились исследования плавания ламантина. Нас интересовало, как работает хвостовой плавник при поворотах. Один из нас нырял с маской в глубь бассейна, а второй вспугивал ламантина. Проверка наблюдений первого участника по определению угла поворота ласта проводилась вторым. При этом, естественно, данные не полностью совпадали, и мы прямо в бассейне обсуждали причины этих несовпадений. После многократных повторов таких взаимопроверяющих парных с В. Е. Соколовым наблюдений удалось полностью согласовать причины появления Несоответствий в наших наблюдениях.

Все сказанное выше я привожу для того, чтобы охарактеризовать глубокую заинтересованность В. Е. Соколова в получении достоверных результатов, для чего он не гнушался никакой работой.

Прошло уже более 36 лет с того незабываемого лета 1964 г. Мне посчастливилось тогда 57 дней провести в интересной маршрутной поездке по заповедникам европейской части России со студентами 2-го курса Биолого-почвенного факультета МГУ. Начальником зональной практики был Владимир Евгеньевич Соколов, незадолго до этого защитивший докторскую диссертацию.

Я вспоминаю Володю Соколова: вот он – истинный натуралист, страстный охотник и тогда уже незаурядный, талантливый педагог и организатор науки.

Он был одновременно и требовательным, и по-отцовски тепло относился к студентам. Спокойно, убедительно, ненавязчиво, с уважением, своим примером учил их наблюдательности, смелости, находчивости, умению в сжатые сроки собрать нужные материалы, не отвлекаясь на второстепенное.

Вместе с остальными преподавателями он приучал студентов к неприхотливости, терпимости, чувству товарищества – учил всему, что необходимо каждому полевому работнику. Именно все это превратило небольшую группу студентов в настоящий коллектив.

Мы не только любовались красотами, которые дарила нам поездка, – нетронутой степью с ее различными цветовыми аспектами, вековыми дубами, тысячелетними тисами, горными хребтами Теберды, морскими далями Азовского и Черного морей. Мы наблюдали за растениями и животными, получали истинное наслаждение, познавая этот удивительный мир. Мы были и учеными-натуралистами, и художниками-фотографами, и просто счастливыми детьми.

Обратный путь домой занял 5 дней. 1 августа мы были уже в Москве и с песнями въехали на территорию Биолого-почвенного факультета.

Наше путешествие окончено! Здравствуй, родной Биофак!

После возвращения в Москву, когда были готовы цветные слайды и фотографии, мы два раза встречались, чтобы все это посмотреть вместе. Первый раз собрались у меня. Всех ждал накрытый стол и маленькие сувениры. Володя Соколов запаздывал. Наконец он пришел и внес в дом атмосферу радостного веселья, дружеского внимания друг к другу, восхищения моими слайдами. Он сам был очень хорошим фотографом, и его одобрение было для меня приятно. Тепло и радостно проходила наша встреча. Не помню, когда еще я слышала такой молодой беззаботный смех моих товарищей по путешествию. Владимир Евгеньевич нахваливал пирог с вареньем, который испекла моя мама…

Таким я его всегда и вспоминаю: красивым, веселым и неудержимо смеющимся. Всем хотелось опять в путь, на природу, на волю, к незабываемым красотам!

Низко кланяемся памяти Владимира Евгеньевича, который организовал для студентов-биологов это неповторимое и глубоко познавательное путешествие. Только такому талантливому натуралисту и организатору оказалось под силу за два месяца развернуть панораму сменяющих друг друга природных зон.

Трудно поверить, что с нами нет Владимира Евгеньевича. Но он остался в, книгах, статьях, в учениках; его дух живет в стенах любимого им Института проблем экологии и эволюции им. А. Н. Северцова, в который он вложил столько сил, здоровья, души, знаний, своей светлой индивидуальности.

Согласно законам оптики, все уходящее уменьшается до маленькой точки на горизонте. Но с незаурядными человеческими личностями происходит обратное: проходит время, а они не уменьшаются, растут и приближаются, их Дух возвышается и присутствует с нами, тут, на нашей «трижды грешной и трижды прекрасной земле».

Мое детство прошло в постоянном общении с дедушкой. Он много со мной занимался, мы вместе просматривали цветные иллюстрации из книг Брема «Жизнь животных», изданий о животных Африки и нашей страны. Перед сном обычно дедушка мне читал книги Дж. Даррелла, Дж. Лондона и других авторов, в которых также в основном фигурировали животные. Ему хотелось, чтобы я занимался зоологией – шел по его стопам. Мы часто посещали зоопарк, Зоологический музей. Понимая, что зоологу надо быть физически крепким человеком, дедушка заставлял меня на даче играть в мяч, прыгать в длину, а позднее научил стрелять. Особенно нам нравилось вечером запускать ракеты.

Когда мы с родителями жили в Лондоне, дедушка, приехав к нам, водил меня в Британский музей естественной истории (в это время он занимался изучением коллекций млекопитающих этого музея). Кроме того, мы ездили в различные зоопарки и научные центры по изучению поведения животных.

Когда я повзрослел, дедушка стал брать меня в экспедиции. Летом 1986 г. состоялась моя первая длительная поездка на остров Бирючий на Азовском море и в Асканию-Нова. В это время дедушка работал над проектом восстановления практически исчезнувшего вида – лошади Пржевальского. Мне тогда было девять лет, но я хорошо помню эту интересную поездку, прекрасную природу Белоруссии, Украины и юга России.

Следующая экспедиция была в Эфиопию, где работала Совместная советско-эфиопская биологическая экспедиция по изучению фауны Эфиопии. Дедушка приучал меня к экспедиционной жизни – рано вставать, помогать брать пробы. Очень интересно было ночевать в палатке среди саванны, где ночью воют шакалы; ходить на охоту на антилоп ориксов и других животных. Особенно привлекали рассказы дедушки вечером у костра. Когда он начинал рассказывать, все замолкали и не потому, что он был руководителем, а потому что было занимательно и любопытно его слушать. Два раза ездили мы в экспедицию во Вьетнам, очень живописную страну с тропическим климатом и красивейшей флорой и фауной. Помню случай, когда в тропическом лесу к дедушке присосалась пиявка и когда он это заметил, вся рубашка у него на спине была уже в крови. Он долго потом в шутку упрекал меня, что я «плохой» внук, плохо слежу за ним.

Пожалуй, самой любопытной и содержательной были экспедиции в Южную Америку (точнее в Перу и Боливию), там проводилась совместная экспедиция ученых Академии наук с научными сотрудниками этих стран по изучению фауны. Запомнилась поездка по живописным, но очень трудным горным дорогам Боливии; рыбалки на реке, где много крокодилов и хищных рыб – пираний; охота в ночное время. Эту поездку я никогда не забуду. В этих экспедициях дедушка всегда меня оберегал и очень сердился, когда я его не слушал. Например, однажды, когда я очень близко подошел к леопарду (мне тогда было десять лет), или когда мы с Владимиром Сергеевичем Лобачевым купались в реке Омо (Эфиопия), где было много крокодилов.

В 1996 г. мы ездили в экспедицию в ЮАР и, проехав почти всю страну, осмотрели все значительные национальные парки, частные парки и резерваты. Последние намного интереснее, так как в них можно наблюдать и изучать животных, чего нельзя делать в национальных парках, так как это опасно.

В 1997 г. мы собирались поехать в экспедицию в Монголию, но здоровье дедушки не позволило этого сделать.

Мое желание пойти по стопам отца и стать финансистом огорчило дедушку. Он очень хотел, чтобы я стал биологом.

Я навсегда запомню своего дедушку, большого, сильного, красивого и крепкого человека, неутомимого путешественника, очень любящего природу и животных. Чем старше я становлюсь, тем сильнее чувствую желание продолжать дело дедушки и тем больше я понимаю, что я его очень сильно любил.

Владимир Евгеньевич Соколов родился в Москве в 1928 г. Его отец, профессор, специалист в области животноводства, способствовал приобщению сына с ранних лет к биологическим знаниям.

Владимиру Евгеньевичу повезло в том отношении, что еще в школьные годы его учителями и руководителями в полевых работах в Средней Азии (сюда он был эвакуирован во время войны) стали известные зоологи профессора П. А. Мантейфель и Б. А. Кузнецов.

После окончания школы в 1945 г. Владимир Евгеньевич поступает на Биологический факультет Московского университета, который и оканчивает с отличием в 1950 г.

Затем следует аспирантура в Московском Пушно-меховом институте, трехлетняя работа в Московском институте рыбной промышленности и хозяйства и возвращение на Биологический факультет Московского университета, на кафедру зоологии позвоночных, на которой он когда-то учился. Здесь он проходит все ступени роста преподавателя: ассистент, доцент, профессор и, наконец, заведующий кафедрой.

В 1967 г. Владимир Евгеньевич избирается директором Института эволюционной морфологии и экологии животных имени А. Н. Северцова АН СССР. В 1970 г. он избран членом-корреспондентом АН СССР, а в 1974 г. – академиком. С 1985 г. Владимир Евгеньевич член Президиума АН СССР, академик-секретарь Отделения общей биологии.

Научные интересы Владимира Евгеньевича широки и разнообразны, но прежде всего они связаны с изучением млекопитающих.

Экологическая морфология млекопитающих (на примере кожного покрова) – одно из направлений исследований Владимира Евгеньевича. Каким образом адаптирован кожный покров зверей к разным условиям существования (на земле и в воздухе, в воде и под землей), как происходило приспособление у близкородственных видов и какие общие черты в структуре кожи имеют виды, далекие в систематическом отношении, но ведущие сходный образ жизни – эти и многие другие вопросы были изучены Владимиром Евгеньевичем.

Наибольшее внимание им было уделено морским млекопитающим, быстрое плавание которых во многом обусловлено характерными особенностями их кожного покрова. Многие из этих особенностей были раскрыты академиком Соколовым.

Один из объектов исследований Владимира Евгеньевича в кожном покрове – это специфические железы, которые, как оказалось, продуцируют секрет со специфическим запахом – феромоном – основой химической коммуникации животных.

Химической коммуникацией животных Владимир Евгеньевич усиленно занимается в последние годы. Проблема химической коммуникации – проблема комплексная, включающая морфологические исследования, экологические, этологические (поведение) и химические. С Владимиром Евгеньевичем работает дружный коллектив специалистов, показавших для ряда млекопитающих возможность передачи химическим языком информации о виде животного, его возрасте, поле, физиологическом состоянии, социальном уровне и т. д.

Понимание человеком химического языка животных позволяет глубже постигнуть особенности экологии и этологии животных, позволяет управлять поведением последних, в частности, решать вопросы охраны редких видов.

Вопросам охраны редких видов животных, рациональному использованию животного мира В. Е. Соколов уделяет много внимания. Он был председателем Комиссии Верховного Совета СССР по подготовке окончательного варианта закона «Об охране и рациональном использовании животного мира», который был принят Верховным Советом СССР в 1980 г. Этот закон знаменовал собой принципиально новый этап в деле охраны животных.

В качестве реализации одного из положений этого закона в 1984 г. вышла в свет «Красная книга СССР» (второе издание). Заместителем ответственного редактора «Красной книги» и научным редактором раздела «Млекопитающие» является академик Соколов.

В. Е. Соколов исследует ряд редких видов млекопитающих. Так, он является одним из авторов и ответственным редактором монографии «Зубр» (1979), собравшей все сведения по этому животному, еще недавно находившемуся под угрозой полного исчезновения, а сейчас в результате успешной охраны в значительной степени восстановившему свою численность.

Академик Соколов проводит свои исследования во многих экспедициях, работающих в различных частях СССР, а также за рубежом. Он научный руководитель и участник совместной Советско-Монгольской биологической экспедиции, изучающей, в частности, редкие виды фауны Монголии. На основании многолетних полевых работ изучены размещение, численность, экология таких уникальных зверей, как дикий верблюд, монгольский сайгак, медведь Заалтайской Гоби. Разработаны и переданы Правительству Монголии проекты мероприятий по сохранению этих видов. Специальные поиски лошади Пржевальского не увенчались успехом. По-видимому, в природе этот вид, к сожалению, исчез. Под руководством В. Е. Соколова подготовлены предложения по реакклимати-зации лошади Пржевальского в Монголии.

В настоящее время всем ясно, что сохранить тот или иной вид можно, только сохранив его среду обитания. Поэтому В. Е. Соколов обращает большое внимание в своей природоохранной работе на охраняемые территории – заповедники и национальные парки.

В. Е. Соколов – один из авторов концепции «Биосферные заповедники» – новой формы охраняемых территорий, возникшей в рамках международной программы ЮНЕСКО «Человек и биосфера». На базе биосферных заповедников планируется подготовка рекомендаций по оптимизации использования человеком природных ресурсов и создание глобального мониторинга за состоянием окружающей среды. Идея биосферных заповедников получила широкое распространение во всем мире. В 65 странах к настоящему времени создано 243 биосферных заповедника. В СССР организовано 17 биосферных заповедников. В. Е. Соколов способствовал учреждению в ФРГ биосферного заповедника «Баварский лес». Академик Соколов выдвинул идею проведения Первого Международного конгресса по биосферным заповедникам и был одним из организаторов и основных докладчиков этого конгресса, который с большим успехом прошел в СССР в Минске в 1983 г.

Много делает В. Е. Соколов для развития научных исследований в заповедниках в качестве председателя Комиссии при АН СССР по координации научных исследований в государственных заповедниках СССР.

В. Е. Соколов опубликовал 450 научных работ, в том числе 10 монографий и учебных пособий.

Владимир Евгеньевич пропагандирует идеи охраны природы среди широких слоев населения. Он руководит Отделением биологии Всесоюзного общества «Знание», участвует в популярной телевизионной программе «В мире животных».

Академик Соколов принимает активное участие в работе международных организаций, занимающихся вопросами охраны природы. Он – вице-президент Международной программы ЮНЕСКО «Человек и биосфера», член Международной комиссии ООН по окружающей среде и развитию; член Секции редких видов Международного союза охраны природы.

В. Е. Соколов награжден орденами и медалями Советского Союза и Монгольской Народной Республики (ордена Ленина, Трудового Красного Знамени, Полярной звезды). Он лауреат Государственной премии СССР; лауреат премии А. Н. Северцова (АН СССР).

В. Е. Соколов избран иностранным членом Академии наук Монголии, Общества маммологов (США), Общества естествоиспытателей (Чехословакия).

Все это подтверждает, что в лице В. Е. Соколова мы имеем достойного нового лауреата премии им. Карпинского, установленной Фондом Альфреда Тепфера (F.V.S.).

19 апреля 1998 г. скончался известный ученый российской биологической школы – академик Соколов Владимир Евгеньевич. С именем академика В. Е. Соколова тесно связано создание, становление и развитие Российско-Вьетнамского Тропического научно-исследовательского и технологического центра.

Первое мое знакомство с академиком В. Е. Соколовым было в г. Хошимине в 1983 г. во время Первой международной конференции по последствиям химической войны США во Вьетнаме, в которой он принимал участие в качестве члена Президиума конференции.

Спустя 4 года (7 марта 1987 г.) усилиями обеих сторон было подписано Межправительственное соглашение о создании на территории СРВ совместного Советско-Вьетнамского Тропического научно-исследовательского и испытательного центра (впоследствии Российско-Вьетнамский Тропический научно-исследовательский и технологический центр), одной из задач которого, требующей неотложного решения, является ликвидация отдаленных последствий химической войны США для окружающей среды и населения СРВ.

Для формулирования научных направлений будущего Тропического центра в эти годы академик В. Е. Соколов вместе со своими коллегами из СССР (России) и СРВ совершали много комплексных экспедиций, вели наблюдения в различных районах Вьетнама. Выделяются три научных направления Российско-Вьетнамского Тропического научно-исследовательского и технологического центра: тропическая экология, тропическое материаловедение и тропическая медицина, над которыми работали и работают сотни ученых обеих стран в рамках Тропического центра. На протяжении уже более 10 лет они служат одной цели: получению новых знаний о природе, разработке практических рекомендаций на основе новейших достижений науки по рациональному использованию природных ресурсов, защите окружающей среды в интересах наших двух стран.

Академика В. Е. Соколова по праву можно назвать основателем, организатором и душой Российско-Вьетнамского Тропического центра. Создавая Тропический центр в трудные годы, академик В. Е. Соколов, в первую очередь, стремился сформировать научное учреждение, признанное решать как фундаментальные, так и прикладные задачи на благо России и Вьетнама.

По прошествии первого десятилетия деятельности Тропического центра можно с уверенностью сказать, что научные пути, предложенные Координационным комитетом, руководимым с российской стороны академиком В. Е. Соколовым, оказались верными и полезными для обеих стран.

Будучи членом Президиума РАН, академиком-секретарем Отделения общей биологии РАН, директором Института проблем экологии и эволюции, В. Е. Соколов отдавал много сил и здоровья, заботясь о Тропическом центре, в лице которого продолжают развитие давние традиции дружбы и сотрудничества между народами России и Вьетнама.

Мне посчастливилось не раз беседовать с академиком В. Е. Соколовым, обсуждать с ним за чашкой ароматного вьетнамского чая многие вопросы о деятельности Тропического центра, повышении его роли в рамках научно-технического сотрудничества между Россией и Вьетнамом. В общении В. Е. Соколов был необыкновенно обаятельным и доступным человеком, всегда доброжелательно и внимательно выслушивающим собеседника. Эти беседы и его ответы на многие вопросы очень помогли нам с российским генеральным директором Тропического центра в организации научно-исследовательской работы и решении других вопросов Тропического центра.

Я благодарен судьбе, которая позволила на протяжении многих лет в качестве вьетнамского генерального директора Тропического центра работать с академиком В. Е. Соколовым. Я имел возможность отдать дань уважения, провожая его в последний путь в тяжелые для российской науки апрельские дни 1998 г.

Академик Соколов Владимир Евгеньевич пользовался во Вьетнаме большим искренним уважением и сохранится в нашей памяти как крупный ученый, талантливый организатор науки, а для многих вьетнамских ученых – его учеников как любимый учитель.

В связи с приближением годовщины кончины академика Владимира Евгеньевича Соколова я снова и снова вспоминаю о его трагической и безвременной смерти. Но при этом еще важнее вспомнить тот огромный вклад, который он внес в биологическую науку и особенно в науку о млекопитающих. Мы были приблизительно одного возраста и впервые встретились в 1965 г., когда каждый из нас только начинал свою карьеру. В то время, когда пролетали годы, мы лишь изредка встречались друг с другом на различных совещаниях, приходилось поддерживать регулярную связь по почте, а позже по факсу и телефону. Моя жена и я всегда могли рассчитывать на его помощь, и я думаю, что мы могли ответить ему тем же. Вместе с нашей многолетней дружбой пришла и дружба со Светланой Михайловной. Мы дружили домами, наблюдали, как росли наши дети, и разделяли наши радости и проблемы. Его потеря невосполнима, но наша память о нем сохранится навсегда.

В первый раз я увидел Владимира Евгеньевича Соколова на VII совещании Смешанной советско-американской комиссии по сотрудничеству в области охраны окружающей среды, в Москве в январе 1970 г. Я только-только начал работать в Службе управления ресурсами рыб и диких животных. Мне было 29 лет, и я не слишком хорошо представлял себе, в чем заключается работа по реализации таких международных договоров и что значит быть координатором важной межправительственной программы научного обмена. Я знал, что Владимир Евгеньевич – один из ведущих советских биологов и очень боялся, вдруг он скажет, что я слишком молод и неопытен для такой ответственной работы. Однако когда мы познакомились, академик Соколов был приветлив со мной и сказал, что очень рад тому, что мы будем работать вместе. Это сразу развеяло все мои опасения. Такое выражение доверия было для меня очень важным, оно придало мне силы и уверенность в том, что у меня все получится.

В апреле 1982 г. Владимир Евгеньевич должен был прилететь в Соединенные Штаты для научной работы в Музее естественной истории в Нью-Йорке. Организация этой поездки была поручена мне. С большой ответственностью я сделал все, что нужно, но не учел своенравия природы. В тот день, когда должны были прилететь Владимир Евгеньевич и Светлана Михайловна, в Вашингтоне разыгралась сильная метель, и я не смог вылететь в Нью-Йорк встретить их. Я ужасно переживал, не знал, что делать. Но из-за плохой погоды самолет, на котором они летели, не смог сесть в Нью-Йорке и был отправлен в Вашингтон. Хорошо то, что хорошо кончается! Две недели, пока длился их визит, мы провели вместе с Владимиром Евгеньевичем и Светланой Михайловной. У нас было время поближе узнать друг друга.

Вспоминается случай, который произошел во время первого приезда Владимира Евгеньевича в Моннеловский центр химических чувств, в Филадельфии. Целью его поездки было установление деловых контактов между ИЭМЭЖ и Моннеловским центром. Мне, конечно же, пришлось выступать в роли переводчика. На одном из заседаний докладчик в течение 20 мин излагал важное сообщение о химических свойствах мочи морской свинки. Никогда прежде мне не приходилось участвовать в обсуждении такой чрезвычайно интересной темы! Примерно 5 мин доклад и перевод благополучно следовали друг за другом, но вдруг я случайно встретился взглядом со Светланой Михайловной, которая тоже присутствовала в зале. Эта минута была роковой. Мы оба не смогли удержаться от смеха. На всю жизнь я запомнил реакцию Владимира Евгеньевича. Он сурово смотрел на нас и хмурился. Какой ужас! Как можно смеяться в тот момент, когда обсуждается такая важная тема – свойства мочи морской свинки? В течение многих лет после этого случая мы вспоминаем его с юмором и теплотой.

Всякий раз, когда я приезжал в Москву, Владимир Евгеньевич и Светлана Михайловна приглашали меня к себе. Они были очень радушными хозяевами. Стол всегда был уставлен различными вкусностями. Я был удостоен чести познакомиться со всеми членами их семьи, дочерью, зятем, внуком и даже собаками! У меня сохранилось множество фотографий этой семьи, которые я делал на протяжении многих лет. Эти снимки очень дороги мне, как и воспоминания о встречах с такими замечательными людьми.

Когда Владимир Евгеньевич приезжал в Соединенные Штаты, я приглашал его поужинать к себе, иногда мы ходили в какой-нибудь ресторан. Многие из самых интересных бесед происходили за обеденным столом в Москве или в Вашингтоне. Однажды, во время приезда Владимира Евгеньевича и Светланы Михайловны в Нью-Йорк я пригласил их в дом своих родителей. Моя мама всегда вспоминала, с каким аппетитом и удовольствием Владимир Евгеньевич поглощал запеченный с сыром картофель, который она приготовила. Мой отец, увлеченный садовод, после этого визита в течение многих лет высылал Соколовым каталоги и семена растений, которые Владимир Евгеньевич и Светлана Михайловна затем разводили на своей даче.

В последний раз Владимир Евгеньевич приезжал в США в 1997 г. В течение месяца они со Светланой Михайловной работали с коллекциями Смитсоновского института. Случилось так, что незадолго до этого я сломал ногу и встречал их в аэропорту на костылях. Владимир Евгеньевич сказал мне, что чуть раньше подобное произошло и с ним: он поломал несколько ребер. А через некоторое время после возвращения в Москву Светлана Михайловна сломала руку. Когда я приехал в Москву в следующий раз, мы основали Общество переломанных костей и объявили себя первыми членами этого Общества.

В течение многих лет программы научного обмена, которые курирует Служба рыб и диких животных, становятся более разносторонними, глубокими и успешными. Во многом это произошло благодаря усилиям Владимира Евгеньевича. И не только потому, что он руководил развитием научной деятельности советских, а затем российских ученых, в области биологии и экологии, но еще и потому, что он всегда был очень терпелив и добр ко мне. Даже если он был очень занят, у него всегда находилось время для встречи со мной. Для меня это было очень важно, поддерживало во мне уверенность в своих силах. Я часто вспоминаю Владимира Евгеньевича. С его уходом я потерял коллегу и друга. И я считаю за честь предоставленную мне возможность написать эти строки, отдавая дань уважения удивительному человеку.

По случаю девяностолетнего юбилея со дня рождения д-ра Владимира Евгеньевича Соколова и в связи с двадцатилетием со дня его ухода из жизни хотелось бы вспомнить о его жизни и деятельности, о чем каждый раз, когда я подхожу к зданию 33 на Ленинском проспекте в Москве, напоминает мемориальная доска, установленная в его честь у входа в Институт. Сейчас я думаю о множестве ученых из Института проблем экологии и эволюции им. А. Н. Северцова, которым удалось установить успешные профессиональные отношения с американскими коллегами благодаря В. Е. Соколову. Многие из этих проектов продолжаются по настоящее время. Для меня сохранившееся наследие В. Е. Соколова нашло свое отражение в тех возможностях, которые были созданы для российских и американских специалистов в области изучения морских млекопитающих, перелетных птиц, растений, исчезающих видов млекопитающих, инвазивных чужеродных видов, хемосенсорных аспектов поведения и коммуникаций животных, биосферных заповедников и других особо охраняемых территорий, экосистем аридных земель, заболеваний диких животных, а также в технологии арктических исследований. Получение огромного объема знаний по всем этим направлениям стало возможно во многом благодаря инициативам, которые были предприняты В. Е. Соколовым в 1980–1990 гг.

Несмотря на свою колоссальную занятость, Владимир Евгеньевич находил время для каждого из своих сотрудников и коллег. Во время своих приездов в Москву я с удовольствием встречался с ним; во время этих встреч он знакомил меня с новыми людьми, которых он надеялся задействовать в нашем двухстороннем сотрудничестве. По моему глубокому убеждению, д-р В. Е. Соколов был беспристрастным и справедливым человеком. При возникновении затруднений в реализации проекта он рассматривал проблему со всех точек зрения, прежде чем принять решение.

Время показало, что наиболее успешное двухстороннее сотрудничество было там, где возникли как личные, так и профессиональные взаимоотношения между российскими и американскими коллегами. Я тепло вспоминаю те вечера, когда Владимир Евгеньевич и Светлана Михайловна гостеприимно принимали меня у себя дома, когда стол ломился от кушаний и велись захватывающие разговоры. Я до сих пор помню о том, каким теплом и вниманием дарил Владимир Евгеньевич окружающих.

Празднование девяностолетия со дня рождения Владимира Евгеньевича Соколова может послужить поводом для размышлений о самом себе. Я покинул Службу управления ресурсами рыб и диких животных США в начале 2017 г., и через парочку лет мне самому исполнится 70 лет. Достижения д-ра В. Е. Соколова и других российских и американских коллег, с которыми я имел честь работать вместе, продолжают вдохновлять меня для деятельности в области охраны окружающей среды и экологии в качестве волонтера, консультанта, частного спонсора двухстороннего сотрудничества, донора и помощника природоохранных организаций. Одно из наиболее важных начинаний, которое могли бы предпринять более опытные специалисты, – это оказать поддержку талантливым молодым ученым, делясь с ними опытом и знаниями, создавая возможности для их карьерного роста, включая поездки за рубеж и международные контакты. Владимир Евгеньевич понял это еще много лет тому назад, и мы можем только следовать его примеру и служить делу охраны окружающей среды так, как это делал он.

Сотрудники Национальной ассоциации охотников на водоплавающую дичь (ANCGE) и Группы по изучению перелетов в Северной Палеарктике (ОМРО) с прискорбием узнали о кончине академика Владимира Евгеньевича Соколова. Мы в трауре: господин Соколов был для нас настоящим другом.

Его высокая культура, дружелюбие, его простой и открытый характер освещали все наши встречи.

Я имел честь быть связанным с господином Соколовым тесным сотрудничеством и дружбой.

Его визиты во Францию и, конечно, наши с ним встречи в Москве останутся для меня ярчайшим воспоминанием.

Я хотел бы от имени всех моих коллег выразить мои глубокие соболезнования и симпатию его родным и близким.

Он умел ценить теплую дружбу и эффективное сотрудничество. Мы будем держаться этих идеалов.

Писать воспоминания сразу же после ухода Владимира Евгеньевича я не смог – слишком тяжела была утрата. Да и о чем писать, что выделить из пережитого вместе почти за три десятилетия? Все не уложишь и в книгу. Мысль о ней зрела, но череда неотложных дел не позволяла осуществить задуманное. Поэтому идея Д. С. Павлова пополнить, пока еще живы соратники, воспоминания о В. Е. Соколове в канун очередных юбилейных дат, пришлась по душе. К сожалению, придется ограничиться всего лишь отдельными короткими фрагментами, в основном уточняющего и дополняющего первое издание «Воспоминаний…» (2001) характера, связанными с историей Института. Как, например, возникла биостанция «Черноголовка»? Сейчас, спустя десятилетия, я слышу разные небылицы об организации стационара. Не отражено важное направление деятельности академика – биотелеметрия, доставившее ему немало проблем и хлопот. Почти ничего не сказано о руководстве им крупнейшей в ИЭМЭЖ лабораторией экологии и морфологии высших позвоночных. В основе многих славных Соколовских дел, да пусть простят меня «зеленые», коих немало и в нашем замечательном Институте, был не только научный интерес, но и неистребимая страсть, называемая охотой. Поэтому начну с моего знакомства с Владимиром Евгеньевичем на этой почве.

Действительно, верно говорят, что большое видится на расстоянии. Вот уже 20 лет нет с нами Владимира Евгеньевича Соколова, но мы часто вспоминаем его с большой теплотой и благодарностью. По всяким разным поводам, благо, накопилось их достаточно.

В мае 1991 года мне впервые довелось принять участие в выездном заседании Совета по координации научной деятельности Отделения общей биологии АН СССР в Киеве на базе Института ботаники им. Н. Г. Холодного АН УССР. Поездка состоялась 14–19 мая. Приехали в Киев большой делегацией: двенадцать членов АН СССР и четверо сотрудников аппарата Отделения общей биологии АН СССР.

Киев встретил великолепной весенней погодой, вовсю цвели каштаны, и неподдельным радушием хозяев, которые приветствовали нашу делегацию во главе с академиком Владимиром Евгеньевичем Соколовым, как давних и добрых друзей.

Я держу перед собой пожелтевшую программу того выездного заседания, смотрю на свои пометки и удивляюсь той насыщенной, напряжённой работе, которую мы провели за 4 майских дня. Судите сами. 15 мая – первое заседание: 1. «Компьютеризованные базы данных в биологических исследованиях».

После вступительного слова академика В. Е. Соколова заслушали 8 докладов, в основном москвичей и ленинградцев.

После обеда продолжили повестку:

2. Научные советы АН СССР в новых условиях финансирования (акад. Соколов В. Е., д.б.н. Рысин Л. П.)

3. Состояние работ в области сохранения биологического разнообразия (акад. Соколов В. Е., к.б.н. Неронов В. М.)

4. О создании Советского комитета по охране культурного и природного наследия при Президиуме АН СССР (акад. Соколов В. Е., д.б.н. Рысин Л. П.)

Во второй день, 16 мая, заслушали 6 докладов по общей теме «Фундаментальные исследования в области биологии в институтах АН УССР», посвящённых широкому спектру проблем, – от радиоэкологии зоны влияния Чернобыльской АЭС, экологических проблем охраны Украинских Карпат до экологического состояния Чёрного моря и перспектив изучения биологического разнообразия животного мира Украины.

17–18 мая состоялись экскурсии в музей природы АН СССР и заказник «Лесники», а также знакомство с учреждениями Отделения общей биологии АН УССР.

Во второй день после окончания работы хозяева устроили в столовой Института ботаники замечательный ужин – приём в честь гостей. Дружеские тосты, различные виды сала, добрые пожелания, яркие реплики, шутки, анекдоты.

Душой компании, как и всех рабочих заседаний, был В. Е. Соколов. Большинство украинских коллег он называл по имени-отчеству, они также сразу же откликались на воспоминания, забавные эпизоды о совместных полевых поездках, путешествиях, встречах на конференциях, форумах, – в общем, царила хорошая, добрая атмосфера полного взаимопонимания давних друзей.

В последний день перед отъездом правили Постановление. И вновь все шло под бдительным, внимательным участием В. Е. Соколова.

Приведу лишь несколько пунктов Постановления:

«1– Имея в виду большое научно-практическое значение компьютерных технологий, поручить научным советам Отделения разработать предложения по стратегии и тактике развития деятельности в области применения компьютеров в биологии с последующей подготовкой программы «Компьютеризация биологических исследований»; заявку на финансирование разработки программы представить в фонд фундаментальных исследований на 1991 год.

4 – просить Президиум АН СССР предпринять необходимые действия для обеспечения активного участия АН СССР в деятельности Фонда фундаментальных исследований, привлекая научные советы в качестве экспертов при распределении средств.

7 – предложить Институту биологии южных морей АН СССР подготовить и передать в правительства СССР и УССР докладную записку о срочных мероприятиях, необходимых для спасения Черного и Азовского морей.

Члены совета по координации научной деятельности Отделения общей биологии АН СССР выражают благодарность Президиуму АН УССР, Отделению общей биологии АН СССР и Институту ботаники АН УССР за хорошую организацию Совета по координации».

С тех пор прошло 26 лет. Но, как сейчас, я вижу Владимира Евгеньевича Соколова, открывающего заседание в Киеве: «Что ж, коллеги, начнем нашу работу. Предстоит сделать многое».

Я часто вспоминаю Владимира Евгеньевича. Удивительный, многогранный человек. Зоолог и путешественник. Ученый. Академик, Директор института. Заведующий лабораторией, 120 человек в лаборатории как одна семья. Меньше знаю про Соколова как педагога, заведующего кафедрой зоологии Биофака МГУ. Хотя он очень ценил возможность читать лекции студентам. Но все же хочется думать, что Академия, институт и его лаборатория занимали немного большее место в жизни Владимира Евгеньевича.

Его любимое направление исследований – кожные железы животных. Сейчас понимаю, какие уникальные результаты получены по кожным железам. И хотя больше не ведутся такие работы, но остались книги, атласы, монографии. Остались знания. И воспоминания о Владимире Евгеньевиче как о выдающемся ученом-морфологе.

Химическая коммуникация животных. Это направление для Владимира Евгеньевича занимало особое место. Оно естественно вытекало из исследования кожных желез, потому что секрет желез – источник запахов, несущих информацию. Я начинала свою научную деятельность в институте как секретарь по программе «Феромоны». Это новое в то время направление, потому что было мало научно обоснованных и доказанных экспериментально данных о роли запахов в физиологии и поведении животных и человека, их источниках, химическом строении и роли бактерий в химической коммуникации. Владимир Евгеньевич собрал вокруг этой темы специалистов различных профилей, не только зоологов, морфологов, физиологов, но еще и химиков и даже микробиологов (это была я). Организовывали конференции по химической коммуникации, выпускали сборники научных работ. Жили очень активной творческой жизнью. Кстати, директор нашего института в настоящее время – академик Вячеслав Владимирович Рожнов, его заместители член-корреспондент Алексей Васильевич Суров, доктор биологических наук Сергей Валериевич Найденко и ученый секретарь института доктор биологических наук Наталья Юрьевна Феоктистова начинали свою научную деятельность именно с химической коммуникации животных. Так что запахи играют еще и вполне определенную роль в продвижении человека по служебной лестнице. И хотя на химическую коммуникацию человека не очень обращают внимание (в основном разрабатываются феромоны для женщин), это направление живо, потому что как бы мы ни хотели, но избавиться от запахов невозможно. И, безусловно, в нашем институте научный подход к комплексной проблеме обоняния, к взаимоотношениям хищника и жертвы, руководителя и подчиненных, к проблемам возрастных изменений обоняния – имеет не последнее значение, и в этом большая заслуга Владимира Евгеньевича.

У Владимира Евгеньевича всегда было много разнообразных научных идей. Иногда совершенно неожиданных. Однажды он мне говорит: «Я читал, что во время войны герпес лечили ушной серой. Правда ли это? Давайте посмотрим». Для чего и дал мне поручение изучить антиинфекционные свойства ушной серы (церумена), поскольку я – микробиолог. Я связалась с институтом вирусологии, потом мы собирали образцы ушной серы у сотрудников института, у собак, в том числе, у любимой лайки Владимира Евгеньевича, у хищных млекопитающих (норки, соболя, хорька), грызунов и других животных. Испытывали на антигерпетическую и антибактериальную активности. Оказалось, что проблема очень сложная. У кого-то был эффект, у кого-то нет. Установили, что в принципе церумен млекопитающих обладает некоторой антистафилококковой, антигерпесной и иммуностимулирующей активностями. Но противовирусные свойства ушной серы проявлялись не у всех особей (не более, чем у 60-70 % обследованных), не связаны с половым диморфизмом, и, если говорить о человеке, то церумен только двух третей обследованных подавлял вирус простого герпеса. При этом у людей противовирусные свойства ушной серы не зависели от наличия клинических проявлений инфицированности герпесом. То есть были случаи, когда у здоровых людей, никогда не болевших герпесом, ушная сера была не активна. Хотя по показателю среднего химиотерапевтического индекса достоверно получено, что самым высоким показателем обладал церумен собак, затем людей без признаков герпесной инфекции и кроликов. Ряд замыкали свойства ушной серы людей с клинически выраженными признаками герпеса. Мне показалось, что Владимир Евгеньевич был расстроен полученными результатами, потому что сера человека все же, по-видимому, не может являться универсальным лекарственным препаратом против герпеса.

Или еще. Пригласил он как-то меня в кабинет, и стал рассуждать: «Вот есть же животные, которые едят ветки и листья деревьев. Лоси, например. И у них все это переваривается в желудке. А у нас на даче рядом работает лесопилка, и там много опилок и мелких веточек с листьями накапливается. Как бы сделать так, чтобы они переваривались, как в желудке, но в искусственных условиях на каком-нибудь предприятии. Например, чтобы стояла у меня на столе какая-то установка, в нее входили опилки, а выходил полезный продукт. Сможете сделать?» Так началась моя новая деятельность, которая переросла в целое инновационное направление, связанное с получением биологически активных кормовых добавок для животных с использованием растительных отходов. Только благодаря дальновидности Владимира Евгеньевича, который оценил перспективность подобных работ и дал возможность их развития, мы имеем в настоящее время творческий коллектив, воплощающий в практику идеи Владимира Евгеньевича. До сих пор сохраняется актуальность этого направления, настолько оно масштабное и значимое, особенно для решения экологических задач утилизации органических отходов и получении кормового белкового продукта.

Я часто вспоминаю с благодарностью то время, когда я работала с Владимиром Евгеньевичем, и как много он мне дал.

Вся моя творческая жизнь со студенческих лет проходила под патронажем Владимира Евгеньевича Соколова. И хотя этот период был длительным, примерно сорокалетним – с 1958 по 1998 годы, у меня сложились иные, чем у В.Е. профессиональные интересы, вследствие чего контактов с ним по научной и экспедиционной работе было не так много, поэтому и публикаций в соавторстве с В.Е. у меня только три. Но все эпизоды кратковременных общений с Соколовым оставили яркий след в моей памяти.

Владимир Евгеньевич всю свою жизнь занимался дельфинами, начиная со студенческой дипломной работы. Как-то он рассказал мне один курьёзный случай, связанный с дельфинами, который имел очень серьёзные последствия.

Однажды в середине 60-х гг. Владимир Евгеньевич сидел в президиуме в актовом зале МГУ на каком-то торжественном собрании, посвящённом большому политическому празднику. Соседом у него оказался почётный гость собрания главнокомандующий Военно-Морским Флотом СССР, адмирал флота С. Г. Горшков. Времени было достаточно, можно было поговорить, и биолог с моряком нашли общую тему – дельфины. Как раз незадолго до этого вышла книга проф. Лилли «Человек и дельфин», которая имела большой успех во многих странах и привлекла широкое внимание к этим животным.

Владимир Евгеньевич рассказал Горшкову об этой книге и подчеркнул, что американцы уже ведут работы по военно-прикладному использованию дельфинов. Через пару недель Владимир Евгеньевич, совершенно неожиданно для него, был приглашён в штаб ВМФ СССР, где ему пришлось перед группой адмиралов сделать уже обстоятельный доклад об этих животных и перспективах их практического использования. Собственно, это и было началом создания океанариума ВМФ СССР.

Позже Владимир Евгеньевич принял участие в работе небольшой группы, которая объехала Крымское и Кавказское побережье с целью выбора места для океанариума и остановилась на Казачьей бухте Севастополя. В дальнейшем Владимир Евгеньевич стал соруководителем научно-исследовательских и прикладных работ океанариума. Океанариум активно финансировал по хоздоговорам целый ряд институтов, университетских кафедр, конструкторских бюро Советского Союза, работавших по дельфиньей тематике. Уже в новые времена в Риме на деньги НАТО была созвана международная конференция по изучению дельфинов. На этой конференции присутствовали сотрудники военных дельфинариев и США, и СССР. Выяснилось, что ни о каком отставании наших специалистов от американских в вопросах дельфинологии не может быть и речи.

В 1984 году комплекс работ по изучению и практическому использованию дельфинов был отмечен Государственной премией, в авторский состав которой, кроме Владимира Евгеньевича, от нашего Института вошли ещё Романенко Е. В. и Супин А. Я.

В начале 80-х годов прошлого века у советских биологов появилась редкая возможность проводить исследования экзотической природы Южноамериканского континента. В тот период истории нашей страны – яростного глобального противостояния с капитализмом – столь нереальная фантазия могла возникнуть лишь у юных пионеров или «совсем» ученых. Советские люди не удивлялись появлению в далеких южных странах «ограниченных контингентов» или партизан-патриотов. Однако приезд в Латинскую Америку представительной экспедиции отечественных зоологов-ботаников было даже теоретически исключено. Но, как известно, практика – критерий истины: Академия Наук СССР добилась учреждения биологической станции в Перу.

Основателями Перуанской биостанции АН СССР были академик Юрий Анатольевич Овчинников и академик Владимир Евгеньевич Соколов. Практическое исполнение этого неординарного замысла было поручено руководимым ими институтам – Институту биоорганической химии (ИБХ) и Институту эволюционной морфологии и экологии животных (ИЭМЭЖ), соответственно. Ученые ИБХ проводили изыскания в сфере современных задач биохимической и клеточной инженерии, а ИЭМЭЖ по традиционным направлениям зоологии науки и биоэкологи. Научные исследования по этим тематическим направлениям, в рамках биостанции, были координированы, а сотрудники институтов работали в товарищеском содружестве. Закономерно, что руководство зоологической и экологической тематикой осуществлялось В. Е. Соколовым.

Столь краткое изложение формальных обстоятельств появления Перуанской биостанции не должно создать хрестоматийное впечатление о Владимире Евгеньевиче, исключительно, как о влиятельном организаторе науки. Глубинное понимание изучаемых проблем и всепоглощающая преданность делу определили его роль в науке, как крупного биолога и способствовала успешному достижению целей задуманных им сложнейших научно-организационных мероприятий. В повседневной обстановке Соколов – это преданный любитель животных, увлекающийся путешественник, рациональный защитник природы.

В течение 13 лет, с 1983 по 1996 гг., мы работали с В. Е. Соколовым в рамках научного сотрудничества по экологии с рядом стран Южной Америки: Перу, Боливия, Аргентина. Основное Соглашение о сотрудничестве было подписано между АН СССР и Университетом Сан Маркос – старейшим университетом Латинской Америки. Позднее к этому Соглашению присоединились и другие крупные научные центры Перу: Университет им. Рикардо Пальма, Аграрный университет «Ла Молина», Институт исследований Перуанской Амазонии. Кроме того, в Боливии мы работали по Соглашению с Корпорацией развития департамента Тариха и Префектурой Вилья Монтес; в Аргентине контактировали с Университетом Буэнос Айреса, руководителями провинции Формоса.

Анализируя многочисленные публикации В. Е. Соколова, посвященные исследованиям аридных территорий, и его личное участие в организации и проведении научных исследований, предусмотренных различными международными, межведомственными и академическими программами, приходится не только согласиться с мнением В. С. Шишкина, что пустынные сообщества были «излюбленными биотопами» Владимира Евгеньевича, но и сделать вывод о том, что исследования биоты аридных экосистем занимали в его жизни не просто одно из центральных мест, но и позволяют вполне заслуженно отнести его к плеяде выдающихся отечественных ученых-аридников с мировой известностью наряду с Н. М. Пржевальским, П. К. Козловым, Д. Н. Кашкаровым, Е. П. Коровиным, М. П. Петровым, Е. М. Лавренко, А. А. Юнатовым, Э. М. Мурзаевым.

Такое мнение у меня сформировалось еще во время работы в Институте пустынь и в МГУ и еще более укрепилось после моего прихода в 1976 г. в Институт эволюционной морфологии и экологии животных АН СССР (в наст. время – ИПЭЭ РАН), когда мне было поручено быть его ученым секретарем по реализации проектов «Биосферные заповедники» в рамках Советско-Американского сотрудничества в области охраны окружающей среды (1976–1982 гг.), Проекта № 8 «Сохранение естественных районов и содержащегося в них генетического материала» (1977–1980 гг.), его заместителем в Комиссии АН СССР по координации научных исследований в области биологии и экологии в государственных заповедниках (1984–1987 гг.), а затем начальником Российской части Совместной Российско-(Советско-)Монгольской комплексной биологической экспедиции РАН и АНМ (СРМКБЭ) (1988–1998 гг.).

В. Е. Соколов выделял пустынные биотопы в качестве наиболее привлекательных районов для исследований, поскольку именно в них, где жизнь проявляется на пределе своего существования, можно наиболее убедительно обнаружить и проиллюстрировать все возможные пути адаптации живых организмов к экстремальным условиям среды. И, конечно, исходя из огромного его личного научного интереса, главное внимание уделялось изучению именно адаптивных механизмов приспособления диких млекопитающих, таких как джейран, кулан, дзерен, дикий верблюд, сайга, гобийский медведь и лошадь Пржевальского, к экстремальным условиям высоких температур в летний период, и очень низких – в зимний, скудности кормовой базы и дефициту водообеспеченности, а также обширным пространствам ареалов их обитания. Важным обстоятельством такого внимания к экологии крупных млекопитающих, по мнению самого Владимира Евгеньевича, являлось то обстоятельство, что именно эта группа животных, находясь на высшей ступени структурно-функциональной организации пустынных экосистем, может служить индикатором стабильности или, наоборот, нестабильности, как на территории охраняемых участков, так и под влиянием антропогенных воздействий.

Прежде чем перейти к более детальному рассмотрению основных научных направлений и научно-организационных мероприятий, инициированных и проводившихся под руководством В. Е. Соколова, в которых мне также посчастливилось принимать непосредственное участие, необходимо вспомнить о его первых шагах в изучении биоты пустынь, которые, на мой взгляд, предопределили последующий его высокий интерес к живой природе мира пустынь.

С 1958 по 1960 гг. для подготовки своей докторской диссертации по теме «Экологическая морфология кожного покрова млекопитающих» В. Е. Соколов неоднократно посещал Репетексткую песчано-пустынную станцию (РППС), которая была организована Русским Географическим обществом еще в 1912 г. по инициативе известного ботаника и географа В. А. Дубянского. По мнению многих ученых-пустыноведов того времени, понимание динамики и функционирования ландшафтов Каракумов может быть достигнуто посредством организации постоянных стационарных исследований, а для этого Репететекская научно-исследовательская станция и организованный при ней в 1928 г. Репетекский заповедник подходили для этих целей в наибольшей степени. Многие ученые того времени приходили к убеждению, что Репетек это «Мекка для ботаников, зоологов и географов»! И в дальнейшем это неоднократно подтверждалось той ролью, которая была отведена Репетекской станции в различных международных и всесоюзных научных программах. Так, в 1965 г. она была включена в Мировую сеть пунктов по организации исследований в рамках Международной Биологической Программы, а в 1976 г. Репетекский заповедник был утвержден в качестве биосферного – первого в мире пустынного заповедника, включенного в мировую сеть ЮНЕСКО.

В ходе своих неоднократных посещений Репетекской станции В. Е. Соколов, кроме сбора морфологического материала по адаптации грызунов и птиц к экстремальным условиям Каракумов, провел еще несколько циклов наблюдений в зимний и летний периоды по микроклимату нор тонкопалого суслика и большой песчанки. Более того, для этой цели В. Е. Соколовым совместно с Н. С. Варженевским был разработан и внедрен прибор для дистанционного определения влажности и температуры местообитаний, что подчеркивает роль авторов как экспериментаторов и инноваторов при проведении исследований. Результаты проведенных работ нашли отражение в целом ряде публикаций в ведущих журналах, таких как Доклады Высшей школы (Соколов, Варженевский, 1962; Соколов, Положихина, 1964). Здесь следует привести одно важное заключение, сделанное им в одной из своих публикаций, которое сыграло существенную роль в разработке Программы работ РППС вообще и моей лично: «особо важное значение изучение микроклимата приобретает в пустынях, так как среди пустынных беспозвоночных, прячущихся в норах, встречаются переносчики различных заболеваний, опасных для человека» (Соколов, 1964, с. 45). Этот вывод послужил основой для разработки с 1965 по 1972 гг. в Институте пустынь целого направления по изучению географии природных трансмиссивных болезней в Туркмении. Выполнение данного исследования послужило отправной точкой для подготовки моей кандидатской диссертации «Ландшафтные особенности природных очагов кожного лейшманиоза Восточной Туркмении».

Как при работе в РППС, так и при исследованиях, проводимых в других заповедниках и станциях: Тигровая Балка, Эхийн-Гол, Большой Гобийский заповедник – микроклиматичекие наблюдения в структурных частях экосистем явились необходимой базой для понимания сложившейся пространственной структуры и динамики функционирования их биотических компонентов. В последующие годы, начиная с 1975 г., когда В. Е. Соколов принял меня в состав ИЭМЭЖ АН СССР и определил мне «фронт работ» по организации исследований на стационарах и в заповедниках аридной зоны, он высказывал мысль о том, что мой опыт работы в заповедниках, и особенно длительный период исследований в Репетекском заповеднике, является «золотым фондом», способствующим выполнению поставленных задач перед заповедниками на высоком профессиональном уровне.

На начальном этапе организации первой очереди сети биосферных заповедников на территории СССР В. Е. Соколову удалось убедить руководство МСХ СССР и Госкомгидромета СССР в необходимости организации в самих заповедниках или на прилегающих к ним территориях научно-исследовательских станций, поскольку одним из главных принципов организации заповедников является проведение экологического мониторинга на заповедных и антропогенно нарушенных территориях. Именно по этому показателю в число биосферных вошли такие заповедники, как Кавказский, Репетекский, Центрально-Черноземный, Сихотэ-Алиньский, Приокско-Террасный, Березинский и Сары-Челекский, где в тот период уже существовали станции, стационары и полигоны. Естественно, сюда сразу были включены заповедники степной и пустынной зон – Центрально-Черноземный с полевой экспериментальной базой Института географии АН СССР и Репетекский с песчано-пустынной станцией Института пустынь АН ТурССР. В дальнейшем этот принцип был соблюден при организации первого в Монголии пустынного заповедника – Большой Гобийский – самого большого в Центральной Азии, созданного по инициативе В. Е. Соколова. Обоснованием для создания такого заповедника послужила его первостепенная роль в сохранении уникальной и эндемичной фауны Гобийских пустынь, а также организация в 1977 г. в его охранной зоне пустынного стационара Эхийн-Гол в составе СРМКБЭ РАН и АНМ. В дальнейшем этому вопросу был посвящен ряд статей, опубликованных совместно с В. Е. Соколовым, в которых давались детальные характеристики выбранных участков биосферы для выявления негативных процессов, влияющих на сохранение биоразнообразия in situ.

Такой структурно-организационный подход для организации биосферных заповедников был высоко оценен научной общественностью во время проведения первого (Москва, Курск, Ашхабад, 1976) и второго (Флорида, Нац. парк Эвергрин, 1980) Советско-Американских симпозиумов, на которых В. Е. Соколовым были доложены программы исследований высших позвоночных (Соколов, 1977) и естественной динамики биоценозов как базисе экологического мониторинга (Соколов, 1982). Результаты обсуждений представленных докладов на этих двух форумах позволили прийти к главному выводу, что для получения кондиционных данных по изменению природной среды совершенно необходимы параллельные наблюдения в импактных физико-географических подобных районах при локальном и региональном мониторинге. Несомненно, при разработке критериев подбора парных заповедников – аналогов на разных континентах – и для согласования Программы комплексного мониторинга загрязнения природной среды, которые были приняты на Первом международном конгрессе по биосферным заповедникам (Минск, 1983 г.), В. Е. Соколов внес важный и значительный вклад. Эти документы были приняты и утверждены благодаря решению Международного координационного совета Программы ЮНЕСКО «Человек и биосфера», где на тот период Владимир Евгеньевич выполнял обязанности Вице-президента.

В 1984 г. Распоряжением Президиума АН СССР была организована Комиссия по координации научных исследований в государственных заповедниках Советского Союза (далее Комиссия). Председателем Комиссии был назначен В. Е. Соколов, а заместителями были К. П. Филонов – ответственный по заповедникам субгумидной и гумидной зон, и П. Д. Гунин – ответственный по заповедникам семиаридной и аридной зон. Не касаясь заповедников гумидных зон, поскольку многие аспекты их работы были освещены в коллективной монографии «Экология заповедных территорий России», подготовленной В. Е. Соколовым в соавторстве с К. П. Филоновым, Ю. Д. Нухимовской и Г. Д. Шадриной (Соколов и др., 1997), остановлюсь только на проблемах, которые в тот период возникли в заповедниках степных, горностепных и пойменно-долинных районов аридной зоны. С этой целью под руководством В. Е. Соколова в мае 1984 г. было организовано 1-е Всесоюзное совещание «Проблемы охраны генофонда и управления экосистемами заповедников степной и пустынной зон СССР», проведенное на базе степного заповедника «Аскания-Нова». В том же году, в сентябре, было проведено Совместное заседание Научного совета по комплексному изучению и освоению пустынь и Комиссии по заповедникам, проведенное на базе Сюнт-Хасардакского заповедника в Кара-Каракалинском районе ТССР. На пленарных заседаниях этих двух форумов В. Е. Соколов изложил концепцию охраны генофонда и региональные аспекты вмешательства человека в природные процессы при разномасштабном экологическом воздействии на трансформированные экосистемы степных заповедников (Соколов, Гунин, Пузаченко, 1984) и свой взгляд на формирование Стратегии охраны животного мира пустынь Средней Азии (Соколов, Горелов, 1985).

В первом случае Владимир Евгеньевич рассмотрел проблемы допустимости сознательного вмешательства, направленного воздействия человека на природу заповедников. По мнению В. Е. Соколова, учитывая сложность данной проблемы и необходимость сохранения эталонных территорий, любое воздействие на природу заповедника может быть разрешено лишь с согласия Ученого совета заповедника или более высокой научной инстанции, например, Комиссии по заповедникам, в которой должны быть представлены ученые разных специальностей. В принятой резолюции Совещания по данной проблематике была дана следующая формулировка: «Вмешательство в природные процессы охраняемых экосистем возможно лишь тогда, когда оно преследует цель создания условий, необходимых для сохранения природных ценозов и экосистем в обстановке, предельно приближающейся к естественно исторической или имитирующей её» (Решение…, Аскания-Нова, 1984).

В Стратегии охраны животного мира пустынь Средней Азии и Казахстана, доложенной на Совещании в Сюнт-Хасагдагском заповеднике, В. Е. Соколов сделал основной акцент на необходимость регионального подхода к сохранению крупных млекопитающих с учетом особенностей биотопов для их обитания и экологических характеристик каждого вида в отдельности. При дифференциации регионов Средней Азии и Казахстана им особо выделены экосистемы тугайных лесов, аридных гор, песчаных пустынь и пустынь с плотными почвами. Каждый из перечисленных регионов требует особого отношения как с точки зрения сохранения условий для их существования, так и создания оптимальной инфраструктуры охраняемых территорий с учетом общей площади, конфигурации, доступности водных источников, ареалов миграции животных и др.

Очень важное место в деятельности Комиссии и, непосредственно связанной с ней деятельности В. Е. Соколова, занимали вопросы разработки Целевой комплексной программы заповедника «Тигровая Балка». К тому времени проблема обострялись тем, что к началу 80-х гг. прошлого века этот заповедник столкнулся с попытками сокращения его площадей на местном и даже республиканском уровне. Уникальные тугайные леса подвергались вырубкам, а освобожденные площади должны были пойти на распашку под хлопчатник. С учетом сложившейся ситуации, Совет министров СССР своим Поручением в декабре 1984 г. обязал ряд заинтересованных организаций союзного подчинения, в т. ч. АН СССР, разработать в течение кратчайшего срока соответствующую программу по сохранению данного природного комплекса. По поручению Президиума АН эту работу выполняла Комиссия по заповедникам, которая в свою очередь, пригласила целый ряд ведущих ученых из ИЭМЭЖ АН СССР, МГУ, Почвенного института ВАСХНИЛ, сотрудников АН Таджикской ССР. В течение двух полевых сезонов (1985-1986 гг.) были проведены полевые экспедиционные исследования на территории заповедника, в которых участвовало в разные сезоны от 30 до 50 ученых. Несмотря на организационные трудности, итогом этих работ была Целевая комплексная программа в полном и кратком изложении, которая в декабре 1986 г. была утверждена Комиссией и Госкомитетом СССР по лесному хозяйству.

Сохранение генофонда на используемых человеком территориях, по справедливому мнению В. Е. Соколова, должно базироваться на таком регулировании хозяйственной и прочей деятельности, которое обеспечивало бы диким животным возможность успешно существовать рядом с человеком. Учитывая различное состояние популяций диких млекопитающих, важным условием спасения некоторых видов является сохранение или восстановление среды их обитания. При этом В. Е. Соколов достаточно четко обозначил, что нельзя всерьез говорить о возвращении в фации Юго-Западного Туркменистана и Таджикистана благородного оленя, медведя, рыси до проведения лесовосстановительных работ.

Впервые в своих работах В. Е. Соколов поднимает вопрос о реакклиматизации исчезнувших видов и создания новых популяций животных, нуждающихся в восстановлении численности и их ареала. Так, к числу видов, нуждающихся в реакклиматизации и восстановлении численности, он отнес лошадь Пржевальского и дикого верблюда и на первое место при подобных работах он поставил тщательный подбор районов реакклиматизации (Соколов, Горелов, 1985).

С 1974 г., за год до передачи Совместной Российско-(Советско-) Монгольской комплексной биологической экспедиции из Ботанического института им. В. Л. Комарова в ведение ИЭМЭЖ АН СССР (ИПЭЭ РАН) в соответствии с Распоряжением АН СССР от 8 января 1975 г., В. Е. Соколов стал проводить экспедиционные исследования по изучению морфологии и экологии млекопитающих пустынно-степной части Монголии. Эти работы он вел в течение 18 полевых сезонов, вплоть до 1992 г. Поскольку Виктор Николаевич Орлов в своем очерке о В. Е. Соколове достаточно подробно осветил различные стороны этих совместных исследований в пустынях Гоби, как наиболее интересных и загадочных ландшафтов Монголии, считаю не только целесообразным, но и необходимым вспомнить о главной мечте В. Е. Соколова и основных этапах её реализации – реинтродукции лошади Пржевальского в Монголию.

Лошадь Пржевальского является уникальным представителем мировой фауны и эндэмиком Центральной Азии как исчезнувший в природе вид, внесенный в Красный список МСОП, Красные книги Монголии и России. В рамках Программы СРМКБЭ РАН и АНМ российскими и монгольскими учеными в 1976, 1978 и 1979 гг. под руководством В. Е. Соколова была обследована значительная часть Джунгарской Гоби – региона, где были отмечены последние встречи лошадей Пржевальского в 40-х годах ХХ века. Однако, в ходе этих обследований уже не было обнаружено ни самих диких животных, ни следов их пребывания на данных территориях. В связи с этим на совещании экспертов ФАО/ЮНЕП по восстановлению лошади Пржевальского в Монголии, которое было проведено под председательством В. Е. Соколова в 1985 г. в Москве, были представлены Первая программа реинтродукции и план восстановления данного вида. Согласно этой программе в 1986 г. были проведены экспедиционные работы в составе СРМКБЭ РАН и АНМ по исследованию возможных мест полувольного содержания лошадей и последующего их выпуска в природу. Затем, согласно достигнутой договоренности В. Е. Соколова с администрацией заповедника «Аскания-Нова», должны быть проведены работы по отбору лошадей и началу подготовки их к транспортировке в Монголию. Планировалось, что аналогичные работы по отбору лошадей в 1986-1987 гг. будут осуществлены в европейских и североамериканских заповедниках и питомниках. Завоз этих лошадей планировалось осуществить в 1988-1989 гг. специальным авиарейсом транзитом через Москву в Улан-Батор. Затем, в 1990-1991 гг. должен был состояться выпуск животных из мест полувольного содержания в природу. К сожалению, из-за наступивших финансовых проблем в начале 90-х годов, этот план претерпел изменения. В результате произошедших трансформаций технический перевоз и дальнейшие работы по реакклиматизации лошади Пржевальского был осуществлен уже немецкими и голландскими специалистами при финансовой поддержке этих стран.

В июне 1992 г. первые 20 лошадей из заповедника «Аскания-Нова» при поддержке Нидерландского Фонда при МИД были выпущены в национальный парк Хустайн-Нуру. В последующие годы завозились новые партии лошадей, и к 2001–2002 гг. общее поголовье уже составляло более 100 особей. В настоящее время популяция лошадей в национальном парке «Хустайн-Нуру» насчитывает более 220 особей (Адъяа и др., 2016).

Кроме этой популяции лошадь Пржевальского вернулась также и в места своего последнего убежища – в Джунгарскую Гоби. Здесь в 1992 г. при участии специалистов из Германии был построен питомник с вольерным содержанием лошадей. На первом этапе на огороженном участке были размещены первые 12 лошадей, завезенные из «Аскания-Нова». В последующие годы завозы лошадей продолжались, и в итоге туда было реинтродуцировано 109 голов лашадей. Сейчас в Джунгарской Гоби, в районе Хонин-Ус, обитают свыше 70 голов, а в районе Тахийн-Ус – свыше 20 голов.

В 2004 г. по инициативе специалистов из Франции в район Хомын тал самона Дурвалжин Завханского аймака завезли 12 особей.

Сейчас на 14500 га огороженного участка обитает более 100 голов лошади Пржевальского.

В настоящее время лошадь Пржевальского как исчезающий уникальный вид мировой фауны обрел свободу в степях Монголии. Здесь впервые в мире была проведена уникальная операция по созданию природных популяций вольноживущих особей данного вида.

Несмотря на то, что технические работы по завозу лошади Пржевальского в Монголию были произведены без активного участия российских ученых, все специалисты четко понимают, что без научных разработок российских и монгольских ученых, осуществление таких амбициозных планов по реинтродукции лошади Пржевальского в Монголию было бы невозможно. Несмотря на то, что к настоящему моменту эта идея вполне успешно реализована в Монголии и реализуется в КНР, мы должны помнить о том, что она стала возможной только благодаря колоссальным научно-организационным усилиям В. Е. Соколова. И мы никогда не должны забывать первопроходца, вдохновителя и разработчика научных основ не только реинтродукции лошади Пржевальского в места своего былого обитания, но и создателя стратегии сохранения других видов диких млекопитающих, предусматривающей повышение статуса природоохранных территорий аридной зоны в качестве базовых для сохранения уникального мира животных и растений нашей планеты.

Сложилось так, что когда готовилась первая книга воспоминаний о Владимире Евгеньевиче Соколове[4] мне выпала честь быть одним из ее составителей. Мне тогда казалось, что родные, друзья, коллеги в своих воспоминаниях в полной мере представили образ этого выдающегося человека. Кроме того, по моему убеждению (возможно ложному) любые воспоминания как вид мемуарной литературы несут значительный элемент субъективности и легко становятся мишенью для критики современников, которые все видели иначе. Невольно вспомнишь мудрость старой традиции постоянно вести дневник. Но мы – полевые зоологи обычно ведем только по левые дневники наблюдений в природе, и теперь можно только сожалеть, что не всегда записываем впечатления о встречах и совместной работе с замечательными современниками, одним из которых был Владимир Евгеньевич.

Еще одна опасность мемуарной, да и любой литературы – это «литературная месть». Тому есть немало примеров у настоящих писателей, начиная от Кристиана Рейтера с его забавным Шельмуфским до Джеймса Джойса с его великим романом Улисс. Вспоминая давние события порой трудно удержаться от критики некоторых персон, которые мягко говоря, были не всегда правы. Владимир Евгеньевич, кстати, был абсолютно не мстительным и незлопамятным человеком.

Время бежит быстро, уже почти 20 лет с нами нет Владимира Евгеньевича, многое забылось, но теперь особенно четко ощущаются основные, главные черты этого человека, которые и создали его образ, который мы помним. Вспоминается и то, как его черты и действия повлияли на судьбы людей, которые работали с Владимиром Евгеньевичем, на события, в которых он участвовал.

Когда в конце 1971 года я поступил в аспирантуру Института эволюционной морфологии и экологии животных им. А.Н Северцова АН СССР, я, конечно, не был близко знаком с Владимиром Евгеньевичем. Знал только, что этот высокий, красивый, спортивный человек относительно недавно возглавил наш Институт после отделения от него Института биологии развития. Для меня он был неким небожителем, в кабинет к которому всегда стояла большая очередь, и с которым я сталкивался, только когда он руководил заседаниями ученого совета, на котором утверждалась тема, а позже и принималась к защите моя диссертация. Близко мы познакомились лишь в сентябре 1975 года в Монголии. Сложилось так, что после окончания аспирантуры в лаборатории экологии низших позвоночных, где я обучался, не было свободных ставок. Мой научный руководитель выдающийся советский ихтиолог Георгий Васильевич Никольский, как член Академии наук СССР попросил ставку у Президиума, но положительного ответа не поступило. В итоге меня взяли на временную ставку младшего научного сотрудника и отправили в составе Совместной Советско-монгольской комплексной биологической экспедиции изучать монгольских рыб. В ихтио логическом отряде нас с советской стороны было двое – мой сокурсник Е. А. Криксунов[5] (начальник отряда) и я. Мы провели в Монголии три месяца, экспедиция была очень интересная и плодотворная. Но примерно в середине поездки выяснилось, что срок моей временной работы в ИЭМЭЖ закончился. Мы с Женей Криксуновым шутили, что он как начальник отряда должен меня ссадить с экспедиционной машины на первой же стоянке и оставить в монгольских степях, т. к. формально я в институте уже не работаю. К счастью, коллеги в Москве (Г. В. Никольский в это время был тяжело болен) все уладили и дирекция продлила срок моей временной работы в Институте. Однако проблема с моим дальнейшим трудоустройством осталась нерешенной. Когда мы вернулись после поездки по рекам и озерам в столицу Монголии Улан-Батор, оказалось, что в это же время сюда прибыл и териологический отряд во главе с Владимиром Евгеньевичем. Молодежь из этого отряда Оля Дьячкова и Миша Никитин (я его знал еще по кружку ВООП), узнав о моей проблеме, уговорили меня прийти к ним вечером в гостиницу, т. к. В. Е. Соколов тоже собирался к ним зайти. Я согласился и вечером мы с Е. А. Криксуновым пришли в номер гостиницы «Алтай», где поселились наши коллеги. Во время встречи Владимир Евгеньевич попросил рассказать о нашей поездке, о том, что нас заинтересовало и поразило в монгольских землях. Надо сказать, Совместную Советско-монгольскую комплексную биологическую экспедицию, образованную в Отделении общей биологии АН СССР в 1970 году, лишь незадолго до этого передали в наш Институт, и Владимир Евгеньевич дал исследованиям, проводимым в рамках этой экспедиции, новый импульс[6]. Он очень внимательно слушал наши рассказы и именно в результате этой встречи в Монголии были начаты широкомасштабные ихтиологические и гидробиологические исследования, которые продолжаются и по сей день.

В самом конце нашей беседы я, набравшись смелости, спросил у Владимира Евгеньевича как мне быть с моим трудоустройством: искать где-то работу или все же рассчитывать, что меня возьмут на работу в ИЭМЭЖ. Владимир Евгеньевич сказал, что подумает.

Териологический отряд вернулся в Москву чуть раньше чем мы с Е. А. Криксуновым и когда я пришел в Институт, то приказ о моем приеме на работу был уже подписан. Было только условие – Владимир Евгеньевич просил, чтобы я занимался рыбами Монголии. Так Владимир Евгеньевич определил мою судьбу на долгие годы и я ему бесконечно за это благодарен.

С первой встречи Владимир Евгеньевич покорил меня двумя своими чертами: демократизмом и живым интересом к исследованиям групп организмов (в нашем случае – рыб), которой сам не занимался. И дело не только в том, что он на равных, уважительно общался и со студентами, и с лаборантами, и с начинающими научными сотрудниками, и с водителями экспедиционных машин; Владимир Евгеньевич и вел себя в «поле» как рядовой сотрудник, а не начальник. В последствии много раз встречаясь с Владимиром Евгеньевичем и в Монголии, и в Эфиопии приходилось видеть как он наравне со всеми пакует экспедиционное оборудование, грузит его в машину, берет пробы, а когда надо садится за руль тяжелого грузовика.

Став сотрудником ИЭМЭЖ, и впоследствии работая в общественных организациях Института (комсомольской и партийной) я часто контачил с Владимиром Евгеньевичем. Институт наш благодаря усилиям директора разрастался, и как я теперь понимаю, происходило формирование научного коллектива. Процесс этот, конечно, шел непросто, были и конфликты. И в это время и позже Владимир Евгеньевич как директор Института всегда проявлял удивительную выдержку и мудрость. Он почти никогда не делал резких оргвыводов, не стремился наказать зачинщиков конфликтных ситуаций. А ситуации иногда возникали нешуточные: то один из руководителей Института обвинил своего учителя в плагиате и разослал соответствующие письма в более чем 40 инстанций, то в той же Монголии неблаговидные поступки персонала экспедиции чуть не привели к международному конфликту, то в нескольких лабораториях некоторые сотрудники начинали бороться со своими заведующими или заведующие с ними. Все было преодолено и все улажено главным образом благодаря Владимиру Евгеньевичу, как говорится, «без кровопролитья». Приведу лишь один пример. В одном из таких конфликтов в середине 1980-х (о руководстве монгольской экспедиции) точки зрения Владимира Евгеньевича и моя и партийного бюро, которое я тогда возглавлял, кардинально разошлись. Как решил этот вопрос В. Е. Соколов. Он предложил заслушать на заседании ученого совета Института доклады всех претендентов на должность начальника экспедиции и по результатам выбрать лучшего. Так начальником Монгольской экспедиции стал Петр Дмитриевич Гунин, который много сделал для развития биологических исследований в Монголии, способствовал ее сохранению в «смутное» время 1990-х, и который руководит ее работой и теперь.

Этот случай показателен и тем, как повел себя Владимир Евгеньевич в отношении людей, которые первоначально не согласились с его выбором начальника экспедиции и долго спорили с ним. Что он сделал с этими людьми? Да ничего. Он фактически признал противоположную точку зрения и его доброе отношение ко всем участникам дискуссии (включая меня) не изменились. Более того, вскоре он предложил мне стать его заместителем. Произошло это в 1989 г. и в начале я отказался, объяснив это тем, что не считаю, что соответствую этой серьезной должности и что много времени (3–4 месяца в году) я провожу в экспедициях, а работа в руководстве такого большого института как наш требует постоянного присутствия в Москве. Владимир Евгеньевич при уговорах обещал, что я буду работать в дирекции вместе с замечательным, ответственным человеком – Евгением Васильевичем Романенко, что меня будут отпускать для полевых работ и вообще планируется каждые два года проводить ротацию заместителей директора Института. Я согласился и хочу отметить, что Владимир Евгеньевич за все 9 лет, что мы работали вместе в дирекции ни разу не помешал моим поездкам в командировки и экспедиции. С моей же сменой через два года не получилось. Когда в 1992-м году я напомнил Владимиру Евгеньевичу о его обещании, он вплотную подошел ко мне и, как мне показалось, даже грозно сказал: «Ты что хочешь бросить меня и Институт в такой тяжелый момент?» Не то, что бы я испугался физической расправы (все-таки, мастер спорта), но в связи с ситуацией с наукой в нашей стране в то время аргумент был серьезный. Осенью 1991 года с трудом удалось спасти от ликвидации АН СССР (кстати, Владимир Евгеньевич, как академик-секретарь Отделения общей биологии, тоже участвовал в этом спасении, о ходе которого рассказывал нам на совещаниях дирекции Института); поступление средств на оплату коммунальных платежей, а иногда и на зарплату задерживалось, из-за инфляции начался отток ученых (особенно молодых) из академических институтов. Конечно, я согласился, и мы проработали в дирекции Института до самой кончины Владимира Евгеньевича.

Время было сложное, но как-то удалось его пережить и сохранить и Институт, и костяк его коллектива. Безусловно, велика роль в этом была нашего директора – Владимира Евгеньевича Соколова. Характерно, что Владимир Евгеньевич всегда (даже в то время) думал не о какой-то консервации нашей деятельности, а действиях направленных на будущее, на развитие. Иногда его действия вызывали недопонимание и многим казались странными. Например, в начале 1990-х Владимир Евгеньевич предложил дирекции и ряду наших научных лидеров, куда входили Д. С. Павлов, Ю. И. Чернов, Б. Р. Стриганова, М. И. Шатуновский, А. Я. Супин, Ю. Б. Мантейфель подумать о переименовании Института. Некоторые (и я в том числе) сперва скептически отнеслись к этой идее, но время показало, что Владимир Евгеньевич был абсолютно прав. К этому времени Институт наш в основном благодаря усилиям Владимира Евгеньевича сильно разросся: когда я пришел в ИЭМЭЖ в 1971 г. у нас работало 227 человек, а к началу 1990-х штат превышал одну тысячу человек, у нас было 3 здания в Москве и 11 биостанций по всей стране. Главное же состояло в том, что мы расширились и тематически и наши исследования охватывали не только животных, но и растений, развивались исследования синэкологических проблем, научных основ охраны окружающей среды, биоповреждений, экотоксикологии и др. Предлагая изменить наименование Института Владимир Евгеньевич, думал и о все возрастающей роли экологии в обеспечении устойчивого развития как нашей страны, так и всего Мира.

Мы долго обсуждали новое наименование Института, пока не было выбрано современное – Институт проблем экологии и эволюции. На заключительном совещании вроде всех это устроило, но сам Владимир Евгеньевич, со свойственным ему юмором, стал на все лады, подражая некоторым копытным животным, произносить нашу аббревиатуру нараспев: «ИПЭ-Э-Э-Э». Всех участников мозгового штурма по переименованию это конечно развеселило и вопрос был решен. Время показало, что Владимир Евгеньевич и в этом случае оказался прав – Институт приобрел более широкое и понятное даже для не специалистов название. Последнее теперь особенно важно, когда во властных структурах страны появилось много некомпетентных малообразованных людей.

Вспоминая совместную работу в дирекции теперь уже ИПЭЭ РАН, мне хотелось бы отметить три основные черты Владимира Евгеньевича как руководителя. Прежде всего, это то, что он никогда не боялся ответственности за свои поступки, которые считал правильными. Неоднократно, когда готовился какой-нибудь серьезный, неоднозначный документ в вышестоящие инстанции, он говорил Евгению Васильевичу Романенко и мне: «Вы это не подписывайте, у вас могут быть неприятности. Я сам подпишу».

Владимир Евгеньевич руководил как бы широкими мазками, не был каким-то мелочным в решении текущих, ненаучных вопросов. Например, не занимался вкусовой правкой документов, выходящих из института, особенно выполняющих чисто бюрократическую функцию.

Владимир Евгеньевич всегда старался привлечь к работе в Институте талантливых ученых, причем иногда представлявших не совсем наши научные направления. Иногда это было связано с тем, что в организациях, где эти ученые работали, возникали конфликтные ситуации. Так, например, в нашем Институте оказались такие выдающиеся ученые как академики Николай Петрович Дубинин и Леонид Петрович Татаринов, известный палеонтолог Андрей Владимирович Шер. Иногда Владимир Евгеньевич на какое-то время «спасал» в ИЭМЭЖ/ИПЭЭ целые лаборатории. Он всячески поощрял и стимулировал и наших ученых, в частности, требуя, чтобы они скорее защищали кандидатские и докторские диссертации. Иногда делал это в юмористической форме. Так, однажды после возвращения из экспедиции в Латинскую Америку он в разговоре в дирекции рассказал, что в одном из маршрутов к ногам участников присосалось большое количество местных кровожадных клещей, которые доставили им массу неприятностей, т. к. их постоянно приходилось снимать. В заключение рассказа Владимир Евгеньевич спросил одного из коллег, который тоже был в этой поездке:

– А сколько Вы сняли с себя клещей, когда мы остановились на привал?

– Много, Владимир Евгеньевич, – ответил сотрудник.

– А точнее?

– Ну, очень много. Я не считал.

– А вот я подсчитал. За один день в меня впилось 568 клещей. Теперь Вы понимаете, почему я академик, а Вы все еще кандидат наук.

Дело в том, что Владимир Евгеньевич уже много лет уговаривал этого сотрудника, получившего весьма серьезные научные результаты, защитить докторскую диссертацию. И этот разговор была еще одной попыткой в юмористической форме стимулировать ученого к получению следующей ученой степени.

Почти 20 лет Владимира Евгеньевича нет с нами, но он много оставил после своего ухода. Успешно работают и развиваются организации и структуры, которыми он руководил и создавал: Секция общей биологии РАН, ее институты и биостанции, кафедра зоологии позвоночных биофака и Экоцентр МГУ им. М. В. Ломоносова, Териологическое общество, Совместная Российско-монгольская комплексная биологическая экспедиция; Тропический центр во Вьетнаме, Совместная Российско-эфиопская биологическая экспедиция, Национальный комитет российских биологов, Российский комитет по Программе ЮНЕСКО «Человек и биосфера» (МАБ) и другие.

Если говорить о нашем Институте проблем экологии и эволюции им. А. Н. Северцова РАН, то Владимир Евгеньевич не только определил на многие годы его структуру и направление работ, но что немаловажно создал коллектив ученых, которые, прежде всего, заботятся о получении новых знаний о живой природе. Когда некоторое время назад в одном из институтов нашей секции возникла конфликтная ситуации, и для ее ликвидации появилась мысль о переходе двоих сотрудников в наш институт, у преемника Владимира Евгеньевича, руководителя Секции общей биологии и директора нашего института академика Дмитрия Сергеевича Павлова появились некоторые сомнения – не принесет ли этот переход скандалы и нам. Однако я напомнил Дмитрию Сергеевичу историю нашего института и сказал просто: «Но у нас же здоровый коллектив». Дмитрий Сергеевич решил взять этих сотрудников, и время показало правильность этого решения. Мы же всегда будем помнить, что Владимир Евгеньевич Соколов был одним из тех, кто создал научный коллектив нашего Института, способный переварить и противостоять очень многому.

Есть надежда, что все, что создал выдающийся ученый, педагог и организатор науки Владимир Евгеньевич Соколов не пропадет, и несмотря на все новые законы, реформы и санкции, наша любимая биология будет жить и развиваться, а живая природа не будет полностью уничтожена.

Двадцатый век отличился бурным развитием биологических наук. Это особенно коснулось генетики, учения о биосфере, научной экологии. Вспышка биологического естествознания была обязана появлению в науке таких ярких личностей как В. И. Вернадский, Н. К. Кольцов, С. С. Четвериков, Н. И. Вавилов, В. Н. Сукачев. Бурное развитие биологии положительно отразилось на отдельных более узких и частных биологических дисциплинах. В зоологии это выразилось в успешном развитии во второй четверти века эволюционного учения, связанного с именем А. Н. Северцова. Позднее, в последней четверти века, зоология, особенно ее часть, связанная с позвоночными животными, совершила очередной неожиданный виток. Он выразился в выходе учения о животных за пределы узко биологических рамок в соседние естественно-научные сферы. Зоология становилась частью таких новых назревших научных областей как Биосфера в понимании В. И. Вернадского или Биогеоценология В. Н. Сукачева. По сути это было выразительное и весьма своевременное продвижение зоологии в современную научную экологию. Зоология расширила сферу своего влияния и стала неотъемлемым атрибутом учения о биосфере наравне с ботаникой, почвоведением, климатологией и т. д.

Весьма примечательно, что такой важный и своевременный скачок зоологии в последней четверти 20 века был обязан личности В.Е Соколова. Его интуиция с самого начала работы в науке подсказывала необходимость расширения сферы научного приложения зоологических знаний. Выдающиеся организационные способности позволили ему выдвинуться на руководящие позиции в академической науке и активно воплощать задуманное. Именно в это время научное руководство не только зоологией, но и многими биологическими дисциплинами в Академии Наук перешло в его руки. Помимо руководства Институтом эволюционной морфологии и экологии животных им. А. Н. Северцова он получил статус академика-секретаря Биологического отделения Академии Наук СССР. Тем самым он получил возможность оказывать влияние на научный процесс не только в рамках своего Института, но и на биологическую науку страны. При его прямом и косвенном участии глубокие назревшие перемены коснулись и быстро распространились на соседние биологические дисциплины и сферы: геоботанику, почвоведение, гидробиологию, заповедное дело и другие биологические направления.

Тем не менее, основным объектом его внимания оставался Институт. Сначала это был ИЭМЭЖ АН СССР, а затем вслед за новыми течениями в науке – Институт проблем экологии и эволюции (ИПЭЭ РАН). Сфера научной деятельности Института была выведена им далеко за рамки частной зоологии.

В Институте В. Е. пользовался безраздельным авторитетом и обладал неограниченной властью, что заметно отражалось на рабочей атмосфере всего коллектива Института. Научные перспективы, положение в научной иерархии и в целом участь каждого научного сотрудника от лаборанта до заведующего лабораторией зависели от его расположения. Еще многие помнят нескончаемые очереди желающих попасть к нему на прием в надежде получить моральную или административную поддержку. Очереди растягивались на часы и даже дни. Надо отдать должное Владимиру Евгеньевичу, он умело пользовался непререкаемой среди сотрудников властью, подбирал надежных сподвижников и единомышленников.

Другое важное качество – он считал нужным привлекать для работы в Институте известных ученых. Институт в это время пользовался популярностью в научной среде, поэтому, как правило, большинство из приглашаемых не отказывались. Так в Институте оказались видные ученые-зоологи К. К. Флеров, Д. И. Бибиков, В. В. Кучерук, эколог-лесовед (болотовед) Н. И. Пьявченко. Приглашались не только отдельные ученые, но и сформированные коллективы, работающие в более широком экологическом (биосферном, экосистемном), новом для Института научном направлении. Так в состав Института вошла хорошо известная и авторитетная лаборатория биогеоценологии во главе с Н. В. Дылисом, созданная в свое время академиком В.Н Сукачевым при Ленинградском Ботаническом институте. В последние годы жизни В.Е. вполне осознанно включил в состав Института коллектив почвоведов во главе с Г. В. Добровольским. Точно так же в Институте оказалась небольшая, но активно работающая группа специалистов заповедного дела во главе с К. П. Филоновым. Таким образом, преимущественно зоологический состав сотрудников Института постепенно разбавлялся специалистами смежных естественно-научных дисциплин. Все это, вместе с созданием внутри института новых лабораторий и подразделений экологического профиля, значительно расширяло научный потенциал и сферу деятельности Института, способного благодаря этому изучать и решать новые, более широкие естественно-научные задачи, познавать функционирование всего природного комплекса, что эффективно повышало престиж как Института, так и его руководителя внутри страны и на международном уровне.

Нет нужды здесь писать о деталях научной деятельности В.Е., о его научных и организационных достижениях. Об этом много написано, интернет заполнен этими сведениями. Поэтому поделюсь личными впечатлениями о самом начале его вступления в науку и продвижения в ней. Хорошо известно, что это продвижение было необычно быстрым. В 36 лет (1964 г.) – доктор биологических наук, в 39 – директор Института эволюционной морфологии и экологии животных АН СССР (в дальнейшем Институт проблем экологии и эволюции РАН), в 42 – чл. – корр. АН СССР, в 46 – действительный член АН СССР (академик), в 54 – заведующий кафедрой Зоологии позвоночных МГУ им. М. В. Ломоносова, в 57 (1985 г.) – академик секретарь Отделения общей биологии АН СССР и т. д. А начинал, как все, с нуля. В 1950 г. он выпускник кафедры зоологии позвоночных Биолого-почвенного факультета МГУ, затем аспирант Московского пушно-мехового института, далее – кандидат биологических наук и сотрудник Мосрыбвтуза, и наконец, в 1956 г. – штатный сотрудник кафедры Зоологии позвоночных Московского государственного университета. Сначала просто ассистент, а уже много позднее, пройдя все преподавательские ступени и звания, с 1982 г. – заведующий этой кафедрой. Мое первое знакомство с В.Е произошло как раз во время начала его трудовой (ассистентской) деятельности на этой кафедре. Я – студент 2-го курса на этой же кафедре, на зоологическую специализацию был нацелен еще со школьного детства.

Владимир Евгеньевич сразу активно включился в преподавательскую работу. Как раз проходила зимняя экзаменационная сессия. В нашей зоологической группе шел экзамен по зоологии позвоночных в объеме только что завершившегося курса малого практикума. Для студента, специализирующегося по зоологии позвоночных, курс зоологии в объеме малого практикума неполновесен, соответственно, и экзамен прост. Однако все с опаской посматривали на нового, еще незнакомого преподавателя, нашего экзаменатора, которым как раз был В.Е. Я сдавал первым, успешно ответил на вопросы билета. Дополнительный вопрос экзаменатора – структура плавников китообразных, нужно было, в частности, рассказать, как геометрически расположен хвостовой плавник. Вопрос до нелепости простой, с детского сада известно из сказочных картинок про китов, что хвостовой плавник китов горизонтален. До сих пор не понимаю, почему сказал, что он вертикальный. Впечатление от такого ответа, очевидно, должно быть таким же, как если бы студент-астроном заявил, что солнце вращается вокруг Земли. В.Е. вынужден был напомнить про популярную сказку Ершова со знаменитой картинкой «Чудо-юдо Рыба-кит», на которой горизонтальный хвост видел в детстве не только я, но и каждый ребенок. Это стоило мне четверки, что для студента, специализирующегося по зоологии позвоночных, было весьма совестно. Поднялся на свою кафедру на пятый этаж, а там сотрудники (преподаватели) кафедры ждут впечатлений о новом преподавателе. Со стыдом сказал, что четверка. Интересуются, за что так. Ответил, что про китообразных не так сказал. Все засмеялись, ну еще бы, он же по китам и дельфинам только что диссертацию защитил.

Деятельность на новом преподавательском поприще отличалась заметной активностью. В работу со студентами В.Е. внес новизну. Сделал правилом для всех студентов, отправлявшихся на производственную полевую практику, в экспедиции или просто на полевые работы, при возвращении обязательно привозить на кафедру для музея или для лабораторий зоологические коллекции в виде шкурок, тушек животных или заспиртованный материал. Не всегда просто это было выполнить. Одно дело добыть животных (мышей, полевок, других грызунов и т. д.), сложнее было аккуратно снять шкурку, профессионально приготовить тушку, заспиртовать и сохранить спиртовой материал. Тем не менее, эти операции были полезны как для студентов, так и для учебного или научного процесса. В.Е. в то время тщательно следил за выполнением нового порядка, лично принимал у возвращавшихся студентов привезенный материал и размещал на кафедре по назначению.

Работа В. Е. в университете не ограничивалась учебным процессом. В первый же год он включился в общественную деятельность, был секретарем бюро ВЛКСМ факультета. У меня до сих пор хранится характеристика от 14 декабря 1957 г., направляемая в райвоенкомат и подготовленная для подписи секретаря бюро ВЛКСМ Биолого-почвенного факультета МГУ В. Е. Соколова, но подписанная его заместительницей Ф. Вейп. В 1958 г. он уже член КПСС.

Весьма заметными на Факультете и в Университете были спортивные увлечения Владимира Евгеньевича. В то время популярным видом спорта был волейбол. В Университете регулярно проводили межфакультетские соревнования по волейболу. Ведущим и признанным игроком сборной Биофака, да и всего университета, был как раз Владимир Евгеньевич. В этом виде спорта, как тогда говорили, он достиг звания мастера спорта. Его выступления в командных соревнованиях были весьма эффектными. До сих пор мне помнится его мощный звучный удар по мячу при игре возле сетки, который был неотразим и пробивал любые блоки. Межфакультетские соревнования регулярно проводили в спортзале главного здания МГУ, а мы – студенты того времени неизбежно присутствовали там, когда выступала наша команда, бурно болели за нее. Особенно увлекала яркая игра Владимира Евгеньевича.

Надо отметить, что и внешне В.Е. заметно выделялся из общей среды. Высокий, крупный, черноволосый. Обязательно в окружающей его людской массе возникали вопросы о его национальности. Были предположения о цыганских корнях или еврейских. На самом деле его предки – русские представители духовенства Владимирских земель России. Прадед Косьма Иванович Соколов, как известно, в 19 веке был настоятелем Борисоглебского храма в селе Золотая грива Владимирской губернии. Характерно, что для родственников В.Е., как, естественно, и для самого В.Е., была свойственна активная жизненная позиция. Дед Алексей Кузьмич, хотя получил духовное образование, дослужился до чина надворного советника, в годы политических репрессий был осужден, посмертно реабилитирован в 2002 г. Мать Мария Ивановна – в молодости активный деятель эсеровской партии. Отец Евгений Алексеевич еще в 1912 г. окончил Московский университет, занимался научно-преподавательской деятельностью. Следует отметить, что многим из его близких родственников в жизненных устремлениях, в выборе профессии был свойственен зоологический уклон. Отец – профессор зоологии в Пушно-меховом институте. Сестра отца З. А. Соколова – тоже профессиональный зоолог, свою жизнь посвятила этой специальности. Совершенно естественно, что и самому В. Е. Соколову на роду было написано стать зоологом, что он с завидным успехом осуществил в своей жизни.

Безусловно, как профессиональный специалист в этой области, способный организатор и просто как человек, он был яркой личностью, оставившей заметный след своей профессиональной деятельностью, оказавшей большое влияние не только на зоологию, но и на важнейшее современное направление в биологической науке – на учение о живой природе.

Не знаю, как другие, но я лично перед встречей с Владимиром Евгеньевичем как-то внутренне трепетал. И не потому, что это был страшный непредсказуемый человек, огромного роста с прожигающим взглядом. Нет. Просто это был прирожденный доминант, для которого не существовало никаких преград в достижении целей, и он всегда (нам так казалось) делал то, что считал нужным. Вот несколько тому примеров.

Мне рассказывали, что как-то, собираясь в экспедицию, он послал своих аспиранток за тушёнкой. Время было некормное, и найти этот, как и любой другой продукт, в магазинах было нелегко. Но они нашли и встали в длиннющую очередь. Владимиру Евгеньевичу надоело ждать, он нашёл девочек

– А что это вы тут в хвосте-то стоите?.

– Да вот, Владимир Евгеньевич, вы же просили нас тушёнку купить, а тут очередь…

– Давайте деньги, – сказал он и пошёл в голову очереди.

Подойдя к продавцу, В.Е. через головы страждущих протянул деньги, забрал требуемое количество банок и вернулся к незадачливым аспиранткам. Никто в очереди даже пикнуть не посмел. Конечно, нельзя сказать, что он поступил по справедливости, но в этом поступке проявилась сила характера, уверенность в том, что так было нужно. И сейчас мы воспринимаем это скорее с юмором, нежели осуждая.

Ещё пример. Идет коллоквиум лаборатории эволюционной морфологии и экологии позвоночных. Нужно сказать, что относился В.Е. к этому мероприятию очень серьёзно. Я представлял свою курсовую (не кандидатскую и даже не дипломную) работу. Сейчас трудно представить, чтобы академик, директор Института заслушивал, курсовую работу студента. Но так было. И обсуждение таких докладов ничем по сути не отличалось от представления диссертации – такие же вопросы, замечания, предложения. В то же время, если В.Е. было нужно, он мог встать во время доклада, пройти в угол кабинета к шкафу, надеть пальто и раскланяться. Все к этому были готовы и воспринимали такое поведение как продиктованную обстоятельствами необходимость.

В.Е. был строгим преподавателем, особенно на экзаменах. Заставлял нас заучивать латинские названия всех родов млекопитающих, обитающих в СССР, и знать до семейства всю мировую фауну. На экзамене по систематике он задал мне дополнительный вопрос, как сейчас помню – перечислить все семейства отряда неполнозубых. Назову – пятерка, не назову – приду в другой раз. И я как-то растерялся и не вспомнил. Конечно, в другой раз поступил более ответственно и получил свою пятёрку, но это – в другой раз. Зато прошло уже 40 лет, а этот эпизод я хорошо помню.

Требовательность, иногда жёсткая, проявлялась не только на экзаменах. Как-то я присутствовал на отчете сотрудника, которое вызвало справедливую критику В.Е. И он заявляли, что вообще-то не держатся за институт, если его работа не удовлетворяет дирекцию. Реакция В. Е. была незамедлительной: вот бумага, пишите заявление. Причем такое происходило неоднократно. Насколько помню, никто не уходил, а с извинениями просил разрешения остаться и обещал исправиться. Статус института был (и остается) слишком высок, чтобы легко им жертвовать.

Бывали и другие случаи, которые характеризуют личность В. Е. Как-то он должен был поехать к вице-президенту Ю. А. Овчинникову и рассказать о наших работах по химической коммуникации. Можно было изложить всё подробно, рискуя тем, что Овчинников – тоже, безусловно, сильная личность, просто заберёт тему себе, или частично умолчать. В.Е. спросил совета у своего главного консультанта по проблемам химической коммуникации Э. П. Зинкевича. Тот порекомендовал не раскрывать все секреты. Но В. Е. не послушался и поделился с Овчинниковым. Вернулся в институт злой, раздражённый.

Зинкевич спрашивает:

– Ну как, одобрил академик тематику?

– Отобрал!!!

– Я же вам говорил, что не стоит обо всем рассказывать.

– А нужно было настоять!

Ну что тут скажешь? У сильных натур свои причуды.

Но, чем дольше я работал с В.Е., чем лучше узнавал его, тем больше поражала и восхищала глубина его знаний и умение организовать научный процесс. Наша лаборатория была самая большая в Институте – более 150 человек. При этом практически не поддерживалась линейная иерархия. Каждый сотрудник отчитывался непосредственно перед заведующим лабораторией, а именно, перед самим В. Е. При этом он помнил всё: что, когда, кому говорил, кто и что ему обещал сделать. Утаить задание было невозможно, поэтому все старались побыстрее исполнить любое его поручение, даже, если сотрудник был с ним не согласен. А если сразу не удавалось, то лучше было не попадаться шефу на глаза. Но рано или поздно, где-нибудь в коридоре, он всё же перехватывал тебя и спрашивал, как обстоят дела с тем самым порученным делом. И отвертеться было уже сложно. Отговориться иногда можно было только тем, что попасть на приём к В.Е. было сложно. Он много времени проводил в Университете, в Академии или в командировках. Поэтому, когда он появлялся в Институте, к нему сразу выстраивалась очередь. Однажды он пригласил студента, который проболел и не смог сдать ему экзамен в Университете, прийти в Институт. Так тот посидел до самого вечера, так и не дождавшись приёма. На следующий день он опять приехал в Институт, но В.Е. сжалился над ним и поставил пятерку, не спрашивая, – за терпение.

Зато срочные вопросы решались буквально на лету. Нужно было поехать в Репетек с иностранными гостями Института, а Туркмения никак не давала добро. Разговор В. Е. с Президентом Туркменской академии наук был коротким. «К Вам едет мой сотрудник с группой биологов из Мексики. Примите!». И вопрос был решен за 5 секунд. При этом было неважно, кому он оказывает такую услугу – студенту или академику. Если нужно для дела, то он, не задумываясь, помогал.

С годами, степень доверительности возрастала, а внутренний трепет, напротив, ослабевал. Всё чаще мы убеждались в его правоте, научной и человеческой интуиции, но, главное, он очень многому научил меня лично, да уверен, что и многих моих коллег. За что мы всегда будет ему благодарны!

Территория Монголии, находящейся на стыке Северной и Центральной Азии, издавна привлекала внимание биологов, географов и других специалистов специфическими природными условиями, своеобразием флоры и фауны.

С XVII по XIX век некоторые материалы по животному миру, в основном по млекопитающим, были собраны землепроходцами, послами, торговыми людьми и первыми учёными, посетившими Монголию. Но они были весьма отрывочными. Исключение составляла территория северной Монголии, граничащая с Россией и изученная для того времени довольно полно.

Огромные успехи, которые сделало естествознание в конце XIX – начале XX вв. (точнее, в 1870–1917 гг.), развитие науки в России и расширение её экономических связей, нашли отражение в характере и масштабах исследования Монголии. Академические экспедиции, организация Русского географического общества и ряд работ русских учёных – все это теоретически и организационно подготовило новый этап в изучении фауны Монголии. Экспедиции Н. М. Пржевальского, Г. Н. Потанина, М. В. Певцова и других по существу открыли фауну Монголии, доставив первые обширные коллекции и материалы из совершенно новых до того неизвестных науке районов страны.

После Октябрьской революции значительную помощь в организации и работе первого в стране научного учреждения (Комитет наук МНР) оказала советская Академии наук, создавшая специальную Монгольскую комиссию, на которую были возложены задачи организации и проведения экспедиционных исследований в Монголии и публикации этих исследований. В 1942 г. при всесторонней поддержке Советского Союза открылся Монгольский государственный университет, на кафедре зоологии которого поставлены работы по изучению млекопитающих страны. Целый ряд советских зоологов своими исследованиями и монографиями во многом способствовали познанию млекопитающих страны и развитию в Монголии териологических работ. Здесь прежде всего следует назвать А. Г. Банникова, написавшего монографию «Млекопитающие МНР» (1954) и «Определитель млекопитающих МНР» (1954).

Организация в 1970 г. совместной советско-монгольской комплексной биологической экспедиции АН СССР и АН Монголии открыла новые возможности для планомерных исследований природных условий и биологических ресурсов Монголии, их рационального использования и охраны. Символично, что советско-монгольская экспедиция начала свою деятельность ровно через 100 лет после первого путешествия Н. М. Пржевальского в Монголию. С 1991 г. экспедиция называется Российско-Монгольской. Более двух десятилетий эта экспедиция оставалась одной из самых крупных наземных международных биологических экспедиций. Ежегодно в её работе принимали участие более 200 специалистов и студентов.

Первостепенное внимание экспедиция уделяла инвентаризации биологических ресурсов, их охране и воспроизводству, рациональному использованию.

Как научный руководитель экспедиции, Владимир Евгеньевич Соколов принимал постоянное деятельное участие в разработке научных планов, в переговорах с монгольской стороной и во всей текущей работе.

Он руководил работами по изучению позвоночных животных, в том числе млекопитающих, постоянно сам участвовал в экспедициях. Первая экспедиционная поездка Владимира Евгеньевича в Монголию состоялась в июле 1974 г. Начиная с этого года, он ежегодно, по 1982 г. включительно, работал летом в Монголии. В составе экспедиции были зоологи В. С. Лобачев, В. Н. Орлов, ботаник И. А. Губанов, фотограф М. А. Никитин, с монгольской стороны – зоологи С. Дуламцэрэн, Н. Хотолху, Г. Дашзэвэг, А. Болд.

Маршруты териологического отряда густой сетью покрыли все природные зоны Монголии. Особенно подробно и многократно исследовалась гобийская часть страны. Фауна Гоби содержит много эндемичных и редких центральноазиатских видов. Многократно маршруты отряда пересекали зону монгольских степей, своеобразных горных лесостепей и горных лесов Хангая и Хэнтэя, высокогорий Монгольского Алтая и окрестностей озера Убсу-Нур. Териологические отряды исследовали видовой состав млекопитающих, изучали их образ жизни, численность промысловых и редких видов. Были собраны обширные материалы по систематике, морфологии, распространению и экологии млекопитающих Монголии, особенностям биоценозов всех природных зон страны. Маршрутные исследования сочетались со стационарными работами.

Научные интересы Владимира Евгеньевича были широки и разнообразны, но прежде всего они связаны с изучением млекопитающих. Экологическая морфология млекопитающих (на примере кожного покрова) – одно из направлений исследований Владимира Евгеньевича. Каким образом адаптирован кожный покров зверей к разным условиям существования, какие обшие черты в структуре кожи имеют виды, далекие в систематическом отношении, но ведущие сходный образ жизни; – эти и многие другие вопросы были изучены Владимиром Евгеньевичем. Один из объектов исследований в кожном покрове – это специфические кожные железы, которые продуцируют секрет со специфическим запахом – феромоном – основой химической коммуникации животных. По всестороннему изучению кожных покровов животных Владимир Евгеньевич создал настоящую научную школу. Соколовым, его сотрудниками и учениками был изучен кожный покров многих видов копытных, грызунов и хищных млекопитающих Монголии, в том числе монгольского сурка и благородного оленя.

В. Е. Соколов уделял много внимания проблеме охраны редких видов животных, рациональному использованию животного мира.

Одним из итогов фаунистических исследований является «Определитель млекопитающих Монгольской Народной Республики» (1980), в значительной степени облегчивший последующее изучение природных комплексов. Териологами изучена экология важнейших видов промысловых млекопитающих Монголии и оценено состояние их ресурсов, а также экология мелких млекопитающих, играющих важную роль в экосистемах.

Начиная с 1970 г. в работе экспедиции ежегодно принимали участие териологи, опубликовавшие более трехсот работ и несколько монографий, в том числе «Определитель млекопитающих МНР» (Соколов, Орлов, 1980), «Мелкие млекопитающие лесов МНР» (Соколов, Швецов, Литвинов, 1985), «Млекопитающие Монголии. Тушканчики» в двух томах, серия «Позвоночные животные Монголии» (Соколов, Лобачев, Орлов, 1996), «Млекопитающие Хангайского Нагорья» (Дмитриев, Швецов, Дуламцэрэн, 1992), «Редкие животные Монголии» под ред. В. Е. Соколова (1996), серийные издания «Млекопитающие России и сопредельных регионов» – «Зайцеобразные» и «Тушканчикообразные» (Шенброт, Соколов, Гептнер, Ковальская, 1995) и др.

Териологические исследования были начаты в 1970 г. в Булганском пустынно-степном стационаре. С организации в 1971 г. Горного лесостепного стационара в Самоне Тувшруулех и первых териологических работ на этом стационаре начинаются многоплановые исследования фауны и экологии млекопитающих Хангайского региона. В Хангае проведены первые исследования хозяйственного и биоценотического значения массовых видов грызунов степей – полевки Брандта и даурской пищухи. На базе стационара в 1976–1980 гг. проведено детальное обследование фауны Восточного Хангая (Швецов и др., 1980; сборники «Горная лесостепь Восточного Хангая», 1983; «Степи Восточного Хангая», 1986). Кроме того, проведены маршрутные обследования многих районов Хангайского нагорья.

В 1977 г. был организован Пустынный стационар экспедиции в Заалтайской Гоби (Эхийн гол). Териологами были проведены специальные комплексные исследования для составления Генерального плана Большего Гобийского заповедника (проект ЮНЕП). Собранные экспедицией материалы были частично использованы в монографии Л. В. Жирного и В. О. Ильинского «Большой Гобийский Заповедник – убежище редких животных пустынь Центральной Азии» (1985).

В составе экспедиции на отдельные годы работали специализированные отряды по изучению экологии самых массовых видов копытных и грызунов степей Монголии. С 1975 по 1985 г. в составе экспедиции работал отряд по изучению экологии дзерена. Этим отрядом собраны большие материалы по видовому составу, распространению и экологии млекопитающих Восточной и Южной Монголии.

Териологами изучена экология важнейших видов промысловых млекопитающих Монголии и оценено состояние их ресурсов, а также экология мелких млекопитающих, играющих важную роль в экосистемах. Установлено, что почти повсеместно подорваны ресурсы монгольского сурка из-за чрезмерного промысла, и рекомендованы меры, направленные на восстановление численности этого вида. При планировании промысла дзерена следует учитывать резкие колебания численности этого вида по годам, связаннные с миграциями, условиями перезимовки, наличием кормовой базы, эпизоотиями и др.

На комплексных стационарах экспедиции – луговом, степном, лесном и пустынном – продолжались наблюдения за численностью и динамикой животных сообществ и их зависимостью от гидроклиматических условий, а также экспериментальные работы по оптимизации процессов формирования биологической продукции различных типов экосистем.

Большое внимание В. Е. Соколов уделял состоянию охраняемых территорий-заповедников и национальных парков.

Долгосрочная международная программа ЮНЕСКО «Человек и биосфера» (МАБ) была начата в ноябре 1971 г. с целью подготовки специалистов и получения научной информации, которая необходима для решения практических проблем, связанных с рациональным использованием природных ресурсов. Все эти годы российские и монгольские учёные разрабатывали ряд проектов по этой программе на базе совместной российско-монгольской комплексной биологической экспедиции.

Благодаря этому сотрудничеству в Монголии создано два биосферных заповедника. Для дальнейшего развития сети охраняемых территорий и сохранения многих уникальных видов фауны и флоры необходимы были детальная информация и соответствующее районирование территории. В рамках экспедиции были проведены серии работ и была получена богатая научная информация, необходимая для разработки проектов создания особо охраняемых территорий. В 70-х гг. в Монголии насчитывалось всего 8 особо охраняемых мест плошадью 3.5 % территории страны, а сегодня существует 48 мест под разным статусом, занимающих 13.1 % территорий страны.

Важное место в работе экспедиции занимают вопросы охраны редких видов млекопитающих. По рекомендациям Экспедиции предприняты дополнительные меры по охране монгольского сайгака. Для охраны и увеличения численности дикого верблюда необходимо остановить процесс хозяйственного освоения родников в южной части Заалтайской Гоби. Необходимы дополнительные меры по охране популяции бобра на р. Булган. Принимая во внимание большую культурную и научную ценность лошади Пржевальского, желательно начать реакклиматизацию этого вида в Монголии.

Многочисленные научные выводы, полученные в ходе работ Экспедиции, служат материалом для разработки биологических основ рационального использования и улучшения природной кормовой площади и фауны Монголии, а также системы мероприятий по охране природы.

В рамках экспедиции ведется также большая работа по подготовке национальных научных кадров. На материалах экспедиции сотрудники, в том числе териологи Монгольской части экспедиции, защитили 9 докторских, более 30 кандидатских диссертаций и около 100 дипломных проектов.

Бесценным вкладом в развитие териологических иследований в Монголии являются многочисленные монографии, справочники и другие научные труды, опубликованные В. Е. Соколовым и его сотрудниками и учениками.

По материалам многочисленных экспедиционных исследований в различных районах Монголии, благодаря применению традиционных и современных методов, удалось описать ряд новых для науки видов млекопитающих, преимущественно из отряда грызунов, уточнить систематическое положение отдельных видов и подвидов. По инициативе Владимира Евгеньевича продолжен выпуск основанной профессором В. Г. Гептнером серии «Млекопитающие Советского Союза», которая теперь получила название «Млекопитающие России и сопредельных регионов».

В. Е. Соколов описал 2 новых вида млекопитающих, был ведущим специалистом по кожному покрову млекопитающих, его по праву можно назвать одним из основоположников экологической морфологии и науки о химической коммуникации млекопитающих.

И в заключение следует отметить, что биологические исследования, проводимые в рамках СРМКБЭ, способствуют развитию как теоретической, так и прикладной экологии в СССР и Монголии, а это, в свою очередь, способствует укреплению дружбы между учёными двух стран.

В основном завершены также инвентаризационные исследования позвоночных животных. Продолжается сбор данных по экологии недостаточно изученных крупных копытных и хищников, грызунов, некоторых других видов. Разработана программа сбора и проведено обобщение данных по экологии промыслового вида – монгольского сурка. Закончено научно-техническое обоснование реакклиматизации на территории Монголии лошади Пржевальского. Материалы, собранные по численности и распространению основных видов позвоночных, были положены в основу составления серии зоологических карт.

Выявлена определяющая роль в развитии почвенно-растительного покрова степных сообществ роющей, обменной и трофической деятельности фоновых видов млекопитающих – полевки Брандта, даурской пищухи, монгольского сурка. Полученные данные позволяют пересмотреть функциональную роль грызунов в степных экосистемах, рассматриваемых до настоящего времени в качестве вредителей пастбищ.

Будучи членом Президиума РАН, академиком-секретарем Отделения общей биологии РАН, директором Института проблем экологии и эволюции, В. Е. Соколов отдавал много сил и здоровья, заботясь о Российско-Монгольской комплексной биологической экспедиции, в лице которой продолжаются давние традиции дружбы и сотрудничества между народами России и Монголии.

Правительство Монголии высоко оценило вклад академика В. Е. Соколова в развитие науки и наградило его медалью “Дружба народов” и орденом “Полярная звезда”.

В. Е. Соколов был избран иностранным членом Академии наук Монголии. Владимир Евгеньевич Соколов пользовался в Монголии искренним уважением и сохранится в нашей памяти как крупный учёный, талантливый организатор науки, а для многих монгольских учёных – его учеников – как любимый учитель.

1.02.1928 г. Владимир Евгеньевич Соколов родился в г. Москве.

1945 г. Окончил 330-ю среднюю школу г. Москвы.

1945–1950 гг. Учеба на Биолого-почвенном факультете МГУ, специализация по кафедре зоологии позвоночных.

1950–1953 гг. Учеба в аспирантуре Московского пушно-мехового института.

1951 г. Женитьба на Светлане Михайловне Степановой (в замужестве – Соколова).

1952 г. Первая научная публикация.

1953 г. Защита кандидатской диссертации «Структура кожного покрова морских млекопитающих». 1953–1956 гг. Преподавательская работа в Московском техническом институте рыбной промышленности.

1956–1957 гг. Ассистент на Биолого-почвенном факультете МГУ.

1957 г. Первая поездка за рубеж (Польша. Варшавский университет).

1957–1960 гг. Старший преподаватель кафедры зоологии позвоночных Биофака МГУ.

1958 г. Участие в XV Международном зоологическом конгрессе (Англия).

1959 г. Рождение дочери Наталии.

1960–1965 гг. Доцент кафедры зоологии позвоночных Биофака МГУ. организация зональной практики студентов.

1963 г. Участие в XVI Международном зоологическом конгрессе (США).

1964 г. Защита докторской диссертации «Экологическая морфология кожного покрова млекопитающих».

1965 г. Научная командировка в США (6 мес).

1966 г. Утвержден в ученом звании профессора.

1967 г. Назначен Директором Института эволюционной морфологии и экологии животных им. А. Н. Северцова АН СССР (с 1994 г. – Институт проблем экологии и эволюции им. А. Н. Северцова РАН) с продолжением работы в МГУ по совместительству.

1968 г. Начало радиоэкологических работ на Южном Урале. Доклад на Международном симпозиуме по охране природы и восстановлению ресурсов биосферы (Бразилия).

1969 г. Участие в совещании экспертов по проблеме изучения биосферы (Швейцария).

1970 г. Член-корреспондент АН СССР, поездка в Монголию.

1971 г. Научные командировки в США и Англию.

1972-1992 гг. Вице-президент Международной программы ЮНЕСКО «Человек и биосфера».

1972 г. Поездки в Болгарию, Кению, на Кубу. Награжден серебряной медалью АН Кубы. Создание Утришской морской станции.

1973 г. Создатель и первый президент Всесоюзного териологического общества АН СССР (с 1992 г. – Териологическое общество при РАН). Диплом за открытие гидродинамических свойств кожи китообразных.

1974 г. Действительный член АН СССР (позднее РАН). Организатор и президент I Международного териологического конгресса (Москва). Экспедиция в Монголию, Индию.

1974-1988 гг. Главный редактор «Зоологического журнала».

1975 г. Включение Совместной Советско-Монгольской комплексной биологической экспедиции в состав ИЭМЭЖ АН СССР с осуществлением общего научного руководства. Награжден орденом Трудового Красного Знамени. Удостоен премии им. А. Н. Северцова за монографию о кожном покрове млекопитающих. Организация экспериментальной базы «Черноголовка».

1976 г. Организация Советско-американского совещания по биосферным заповедникам. Экспедиции в Кению, Монголию, Шри-Ланку. Председатель Научного совета по проблемам изучения, охраны и рационального использования животного мира.

1977 г. Плавание на научном судне «Каллисто» с заходом на острова южной части Тихого океана. Организация Костромской таежной научно-опытной станции. Поездка в Австрию, экспедиция в Монголию. Участие в кураториуме фонда А. Тепфера (ФРГ).

1978 г. Участие во II Международном териологическом конгрессе (ЧССР). Награжден медалью им. К. Пуркинье (ЧССР) и медалью «Дружба народов» (МНР). Экспедиции во Вьетнам, Монголию, на Южный Урал.

1979 г. Участие в организации 7 биосферных заповедников на территории СССР. Начало публикации серин «Виды фауны СССР» (первый выпуск – «Зубр»). Экспедиции во Вьетнам, МНР, Мексику.

1980 г. Поездка в США, ФРГ, Кению, на Сейшельские острова. Экспедиции на Кубу и в МНР.

1981 г. Награжден Орденом Ленина. Экспедиция в Перу (выбор места для стационара), а также во Вьетнам. МНР.

1982 г. Заведующий кафедрой зоологии позвоночных Биофака МГУ. Участие в III Международном териологическом конгрессе (Хельсинки). Экспедиции в МНР, Таджикистан. Поездки в ФРГ, Францию.

1983 г. Избран почетным членом Академии наук МНР, почетным профессором Университета Рикардо Пальма (Лима), почетным членом Польской Академии наук. Награжден орденом «Полярная звезда» (МНР). Диплом за открытие особенностей плавания дельфинов. Участие в I Международном конгрессе по биосферным заповедникам (Минск). Две поездки во Вьетнам. Экспедиция в Перу (основание стационара). Приэльбрусье.

1984 г. Государственная премия за комплекс научноприкладных работ по биологии. Избран иностранным членом Академии наук Боснии и Герцеговины. Экспедиции: Камчатка, Кавказ, Таджикистан, Мексика, МНР. Поездки в ФРГ, Польшу, Испанию, Францию.

1985 г. Участие в IV Международном териологическом конгрессе (Канада). Избран академиком-секретарем Отделения общей биологии и членом Президиума АН СССР, академиком ВАСХНИЛ. Награжден премией им. А. П. Карпинского (ФРГ), золотой медалью ВДНХ, большой памятной медалью ВООП. Член Международной комиссии по окружающей среде и развитию. Председатель Национального комитета советских биологов. Начало работ в Эфиопии.

1986 г. Награжден медалью Томазиуса (ГДР). Начало радио экологических работ в Чернобыле, создание Штаба при Отделении общей биологии АН СССР.

1987 г. Выступление в палате представителей конгресса США по биосферным заповедникам. Награжден Орденом Дружбы (Вьетнам). Избран почетным членом Академии зоологии (Индия). Экспедиция в Эфиопию. Избран депутатом Моссовета.

1988 г. Организация Тропического центра во Вьетнаме. Экспедиции в Чернобыль, Эфиопию, Австралию, Кению. Поездка в США. Избран почетным членом Академии наук ЧССР. Награжден вторым орденом Ленина, сертификатом ЮНЕП ООН за выдающийся вклад в дело охраны природы, медалью Индийского общества по окружающей среде. Переизбран директором ИЭМЭЖ АН СССР.

1989 г. Участие в V Международном териологическом конгрессе (Рим). Экспедиции во Вьетнам, Эфиопию, Мексику. Поездка в Англию. Работа комиссии по программе «Экология Арктики». Создание Экоцентра МГУ.

1990 г. Государственная премия за комплексное исследование млекопитающих как основу управления их численностью. Избран почетным членом Академии искусств и наук (США), Национальной академии наук Индии. Награжден Золотой медалью им. Е. Н. Павловского. Экспедиции в Перу, Эфиопию.

1991 г. Вице-президент Международного союза биологических наук (IUBS). Экспедиция в ЮАР, Боливию, Перу. Награжден медалью им. СИ. Вавилова Всесоюзного общества «Знание».

1992 г. Начало стационарных работ в Боливии.

1993 г. Участие в VI Международном териологическом конгрессе (Австралия). Награжден золотой медалью им. И. И. Мечникова. Основание серии «История отечественной териологии» (первый выпуск – «У истоков отечественной териологии»).

1994 г. Восстановление публикаций в серии «Млекопитающие СССР» в редакции «Млекопитающие России и сопредельных территорий» (изданы тома «Китообразные», «Зайцеобразные»). Основание Российской национальной программы по сохранению биоразнообразия. Две экспедиции во Вьетнам, а также в Восточную Африку (Кения, Эфиопия, Танзания). Переименование ИЭМЭЖ в Институт проблем экологии и эволюции им. АН Северцова (ИПЭЭ РАН).

1997 г. Орден за мужество при ликвидации последствий Чернобыльской аварии. Лауреат Демидовской премии (возобновленной).

1998 г. Присуждение звания «Заслуженный деятель науки России». 19 апреля скончался в Москве. Похоронен на Троекуровском кладбище (Москва). В 1998 г. создан Благотворительный фонд поддержки науки им. академика В. Е. Соколова. В 1999 г. на здании ИПЭЭ РАН открыта мемориальная доска, объявлены первые лауреаты ежегодной «Соколовской» премии.

Балашиха. Детский день рождения, 1939 г. Володя Соколов – второй слева.

Родители Владимира Евгеньевича Соколова – Евгений Алексеевич и Мария Ивановна и жена – Светлана Михайловна

Петр Александрович Мантейфель

Сергей Иванович Огнев (слева) и Борис Александрович Кузнецов (справа)

Фотография – одно из любимых занятий

На практике, Новороссийск, 1947 г.

Волейбольная команда МГУ, 1948 г.

Студенты-зоологи Биофака МГУ после сдачи экзамена у Ю. А. Орлова (В.Е Соколов – второй справа в первом ряду), 1950 г.

Практикум по физиологии, 1947 г.

В зоопарке, 1950-е гг.

В одной из первых экспедиций, о. Шикотан,1951 г.

В дельте Волги, 1952 г.

С женой Светланой Михайловной,1951 г.

Зональная практика, 1964 г.

На кафедре зоологии Биофака МГУ, малый практикум, 1960 г.

Центрально-Чернозёмный заповедник, 1964 г.

С волчонком, Монголия, 1980-е гг.

Средняя Азия, 1971 г.

Средняя Азия, 1971 г.

Монголия, 1975 г.

Открытие I Международного териологического конгресса, Москва, 1974 г.

С ветеранами Великой Отечественной войны γ Института в день празлнования 30-летия Победы, 1975 г.

Национальный парк “Большой каньон”, США, 1976 г.

В парке секвой, США, 1976 г.

США, Вашингтон, 1976 г.

Высадка на о. Рауль, Фиджи, 1977 г.

ЮНЕСКО, 1981 г.

В кабинете, Биофак МГУ, 1982 г.

С супругой Светланой Михайловной и академиком М. С. Гиляровым, Тбилиси, 1983 г.

Перу, 1983 г.

В Боннском зоопарке, 1985 г.

На вручении премии им. А. П. Карпинского, 1985 г.

Поздравление академика Турпаева Т. М. на 50-летии ИЭМЭЖ АН СССР, 1986 г.

Поздавления на 60-летие В. Е. Соколова, 1988 г.

Германия, 1987 г.

Англия, 1989 г.

На научно-экспериментальной базе «Черноголовка» с академиком М. С. Гиляровым, 1980 г.

На научно-экспериментальной базе «Черноголовка», 1980 г.

На биостанции «Глубокое озеро»

Австралия, 1988 г.

Вьетнам, 1988 г.

В зоне аварии на Чернобыльской АЭС, 1988 г.

Чернобыль, комплексная радиоэкологическая экспедиция АН СССР, 1988 г.

Пропуск в зону аврии Чернобыльской АС

В зоне аварии на Чернобыльской АЭС, 1989 г.

На кафедре зоологии позвоночных Биофака МГУ

ФРГ, 1990 г.

Боливия, 1992 г.

Боливия, вскрытие тукана, 1992 г.

У входа в Институт, 1993 г.

Эфиопия, 1994 г.

Светлана Михайловна с внуком Женей

На природе в кругу семьи

Семья, 1995 г.

70-летний юбилей на кафедре зоологии позвоночных Биофака МГУ, 1998 г.

ВЕС – академик Владимир Евгеньевич Соколов, сокращенно среди нас BE или просто академик.

Енисейская экологическая станция создана в 1969 г. как полевая база для зоологических исследовании. Она расположена в Туруханском районе Красноярского края С 1980 г станция принадлежит Академии наук. В 1995 г. руководство Туруханского района и некоторые чиновники из Администрации Красноярского края попытались противозаконно передать станцию в ведение края. Однако руководству ИПЭЭ РАН и УД Президиума РАН удалось отстоять интересы Академии наук.

Во время американской агрессии во Вьетнам вооруженные силы США использовали с военными целями гербициды (преимущественно дефолианты, уничтожающие листву. Массированная обработка проводиласьна территории Вьетнама с 1962 по 1971 г. В качестве химических агентов применялись высокотоксичные препараты, в частности “оранжевый агент, включающий диоксины. Многолетние наблюдения во Вьетнаме, проводимые Тропическим отделением ИПЭЭ РАН и начатые под руководством академики В. Е. Соколова показали, что последствия загрязнения природной среды могут быть сопоставимы с последствиями радиоактивных загряхнений. Оказалось, что 30-летний периол естественного восстановления загрязненных экосистем недостаточен для обезвреживания диоксина, зона опасного загрязнения распространялась из очагов первичного попадания агента на сотни километров. В загрязненных районах продолжается деструкция биоистем, угнетается биоразнообразие, у людей возникает многочисленная патология, включая неизлечимые заболевания, раннее старение, медико-генетические повреждения, формируются демографические сдвиги.

Академик Владимир Евгеньевич Соколов. Жизнь и научная деятельность в очерках и воспоминаниях. М.: Наука, 2001. 214 с. (Серия «Ученые России. Очерки, воспоминания, материалы»)

Евгений Аркадьевич Криксунов, член-корреспондент РАН, профессор, доктор биологических наук, известный специалист по имитационному моделированию биологических процессов, в настоящее время работает на кафедре ихтиологии Биологического факультета Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова.

Подробнее о роли В. Е. Соколова в развитии Совместной Советско-монгольской комплексной биологической экспедиции (в последствии – Совместной Российско-монгольской комплексной биологической экспедиции) и участии в ее работе см. в очерке В. Н. Орлова «Владимир Евгеньевич – научный руководитель и участник Монгольской биологической экспедиции», опубликованном в упомянутом выше сборнике.