Знаменитый историк Французской революции Ф. Олар, оказавшийся на склоне лет свидетелем революции русской, считал, что современник в принципе не может адекватно постичь смысл происходящих на его глазах исторических событий. В самом деле, скороспелые попытки объяснений по горячим следам редко бывают глубокими и точными даже в событийном плане. «Эффект участника» – отнюдь не гарантия достоверности, а «непосредственное наблюдение – почти всегда иллюзия… все увиденное состоит на добрую половину из увиденного другими»[8]. А А. Токвиль, исследовавший Французскую революцию шесть десятилетий спустя после ее начала, писал: «Мы теперь находимся на той именно точке, с которой можно наилучшим образом видеть… и судить. Мы достаточно удалены от Революции, чтобы лишь в слабой степени ощущать те страсти, которые волновали жизнь людей, участвовавших в ней, но мы еще настолько близки к ней, что можем представить себе и понять породивший ее дух. Скоро уже будет трудно сделать это»[9].

Думаю, отечественному читателю излишне доказывать, что для России проблема сущности и механизмов строя, существовавшего на нашей земле три четверти века, носит отнюдь не только (и даже прежде всего не столько) академический характер. Отчасти поэтому я вернулся к своим текстам 90-х и «нулевых» лет, чтобы переосмыслить их сюжеты в свете нового знания и новых реалий. Я оценивал тогда (и продолжаю считать это правильным сейчас) «ленинский» и «сталинский» периоды как две стадии единого процесса с общими глубинными социально-этическими и социально-психологическими основаниями и лишь с частично различными конкретными механизмами властвования. Поэтому их следует рассматривать последовательно и в хронологическом порядке, что мы и намерены сделать, правда, с существенно различной степенью подробности. В данном случае я решил сделать главный акцент на сталинизм из-за особой остроты и болезненности связанных с ним сдвигов в общественном сознании, а все, касающееся «ленинского» периода, излагается максимально кратко, конспективно. Подробный анализ этих и других исторических сюжетов содержится в моих работах по философии русской истории[10].

При этом чисто политические аспекты советского режима будут затрагиваться лишь в той степени, в какой они связаны с собственно темой книги. А в видении концептуальной политэкономической основы власти, именовавшейся коммунистической, я в рамках данной работы близок к парадигме М. Олсона[11].

Первым из факторов социально-этического порядка, подтолкнувших тогда развитие событий в роковом направлении, была аномия, т. е. моральный кризис народного сознания. Подобный нравственный вакуум возникает, когда одна система норм по тем или иным причинам перестает выполнять роль регулятора реального поведения людей, а новая не успевает прийти ей на смену. Параллельно развивается агрессивный моральный релятивизм, ведущая посылка которого – «революционная целесообразность превыше всего», включая и нормы человеческой морали. Принцип этот отнюдь не изобретение России или той эпохи. Вспомним хотя бы такие описания психологии французского якобинца: «Против изменников все дозволено и похвально. Якобинец, канонизировав свои убийства, убивает из „любви к ближнему“»; или «все позволено тем, кто действует в духе революции, для республиканца нет опасности, кроме опасности плестись в хвосте законов республики».

В России же особая легкость перескока от идеи всеобщего благоденствия к возведенной в принцип аморальности обеспечивалась крайней неразвитостью индивидуалистических начал в национальном «генотипе», господством псевдоколлективистской этики, которую Н. А. Бердяев называл «безответственным коллективизмом»; он видел ее корень «в отрицании личной нравственной ответственности и личной нравственной дисциплины, в слабом развитии чувства долга и чувства чести, в отсутствии сознания нравственной ценности подбора личных качеств. Русский человек не чувствует себя в достаточной степени нравственно вменяемым, и он мало почитает качества в личности. Личность чувствует себя погруженной в коллектив», отчего у человека «затемнено и сознание прав, и сознание обязанностей, он утопает в безответственном коллективизме»[12].

Итоговой характеристикой революционных событий в России при проекции их на шкалу социальной этики стала победа старого этического типа – системоцентризма, но в новой, более динамичной форме. Он «омолодился», заменив консервативные одежды, вывески и знамена на радикальные, но сущность осталась прежней – антиличностной. Изменилась политическая система (политический режим – меньше), но не общественная этика.

Теперь о социально-психологических детерминантах событий. Сначала об их «горячей» стадии. Во-первых, в предреволюционные годы резко активизировалась, а к 1917-му году достигла апогея извечная деструктивная традиция межгруппового антагонизма, оппозиция «мы» и «они» в ее классовой редакции. Во-вторых, в результате войны в массах значительно возрос синдром революционного социального невротизма с сопутствующими ему массовыми проявлениями жестокости, насилия, иррациональности, социальной безответственности. 3. Фрейд считал, что в определенные периоды даже целые цивилизационные сообщества впадают в патологические невротические состояния, а Э. Фромм на примере фашистских режимов описал близкие к ним садомазохистский комплекс и синдром социальной некрофилии. В-третьих, как всегда бывает в периоды кризисов, на авансцену выдвинулись особые, иные, чем прежде, типы людей. На уровне лидеров любого уровня это означало торжество типа якобинца – фанатичного доктринера, лишенного каких-либо моральных запретов и при этом обладающего искусством «оседлать толпу» через активизацию в ней разрушительных инстинктов; на уровне же массы это означало торжество бунтарских начал, разгул низменных страстей и инстинктов. Наконец, не последнюю роль сыграла доходившая почти до неправдоподобия слабость либеральных политиков.

На следующем этапе, когда стихия кризиса и массовое возбуждение стали выдыхаться, заработали другие закономерности, к числу которых относятся российская авторитарная традиция и психологическая усталость людей. Не углубляясь в данном случае в их детальное описание, обратимся к конкретным политическим механизмам, посредством которых радикалы, в первую очередь – большевики, сначала возбудили стихию народного мятежа, затем «оседлали» ее, направив в нужное им русло и поставив на службу собственным политическим целям, а потом и надели на него тоталитарную «уздечку».

1. Демагогическая спекуляция на реальных проблемах. Поскольку назревшие проблемы режимом десятилетиями не решались, а в ряде случаев и попросту игнорировались, то любая его критика, независимо от ее основательности и справедливости, стала безотказным и весьма действенным инструментом.

2. Использование новых символов веры. Место наглухо связавшего себя с царизмом и вместе с ним дискредитировавшего себя православия заняла новая религия – марксизм в его большевистской версии.

3. Возведенный в принцип аморализм. Каких-либо моральных запретов, нравственных табу для большевиков не существовало, а нравственным объявлялось все, что способствует делу революции.

4. Натравливание «революционного народа», т. е. толпы, на «социально чуждые элементы» – дворян, буржуев и землевладельцев, а также «ахфицеров» и «интеллигентиков». Массовое насилие по весьма расширительно толкуемому классовому признаку стало одним из программных принципов власти. Один из ведущих «стимулов» – прямое подстрекательство к захвату чужой собственности, поскольку уважение к ней было крайне слабо развито в народной массе. Торжество политики под лозунгом «грабь награбленное», помимо прочего, подрывало в народе начала трудовой этики, разрушало стимулы к приобретению достатка на трудовой основе.

5. Монополизация трибуны для публичных высказываний – жестокая цензура, конфискация типографий, массовое закрытие газет и журналов, аресты, отдание под трибунал, высылки редакторов и сотрудников органов печати.

6. «Двухслойность» идеологии, т. е. имманентно присущее и доктрине, и практике большевизма сосуществование в них двух принципиально различных по содержанию слоев, один из которых предназначен для внешнего, а другой – для внутреннего употребления, один – для «народа», другой – для «своих».

7. Опора на деклассированные, маргинальные слои, к числу которых относились уголовные элементы, разложившаяся солдатская масса (вспомним знаменитый образ «человека с ружьем»), другие люмпенизированные группы, на типы, которые Бердяев вслед за Достоевским назвал «Федькой-каторжником».

8. Террор как принцип организации власти. Об этой особенности режима, по счастью, сказано и написано больше, хотя и явно недостаточно. Многочисленные материалы свидетельствуют не только о разгуле вандализма толпы, но и о том, что власть большевиков с самого начала сознательно осуществляла геноцид собственного народа.

9. Опора на привилегированные «спец» военизированные подразделения. В числе этих «янычар» режима были отряды ЧОН, кремлевские курсанты, «этнические» подразделения – латышские стрелки, китайские батальоны… Впрочем, очень быстро эта пестрота сменилась подразделениями чекистов; от всех прочих эти «янычары социализма» отличались одним – большей степенью управляемости сверху.

10. Последующее укрощение народной стихии и манипулирование ею посредством механизмов централизованного бюрократического правления и массовой политической партии, построенной на полувоенных началах.

Одним из первых рассыпался в послереволюционной России миф равенства. Очень быстро возникли новые привилегированные группы, так сказать, новая «элита». Причем критерии для попадания в нее радикально отличались от худо-бедно выработанных цивилизацией интеллектуальных стандартов и нравственных принципов, от идеалов социальной справедливости. Наступило торжество охлократии.

В сфере создания новой государственной идеологии в прежней, триаде «православие, самодержавие, народность», в сущности, пришлось заменить лишь одно звено. Место православия заняла новая «религия». Несмотря на то, что внешне православие казалось вошедшим в плоть и кровь основной массы населения бывшей Российской империи, на деле оказалось иначе. Когда власть круто поменяла православные символы и ритуалы на атеистические, это не вызвало национальной драмы тех масштабов, которые случались у других народов при попытках их насильственной религиозной переориентации. Конечно, некоторая часть людей проявила определенное упорство, а в ряде случаев и героизм в защите святынь национальной веры и своего права ее исповедовать. Но другая, численно большая, часть обнаружила готовность и даже удовольствие всячески попирать лишившиеся государственной защиты святыни, кощунствовать, уничтожать их. Большинство же отнеслось к гонениям на церковь довольно индифферентно. За долгие века своей истории официальное православие не выработало способности отстаивать религиозные убеждения в условиях гонений изнутри, в отличие от присущего россиянам умения постоять за веру в собственном ее понимании перед лицом внешних врагов и иноверцев. Ориентация на симбиоз с властью, а реально – на послушание ей оказалась сильнее собственно религиозных традиций и чувств. Православный стереотип оказался не базовой структурой национального сознания, а лишь вторичным, довольно легко устранимым его элементом.

Другой роковой по своим последствиям трагедией тех лет стала судьба российской интеллигенции. Известна идущая от «веховцев», а еще раньше – от образа Ивана Карамазова – самобичующая точка зрения, согласно которой интеллигенция сама и есть главный виновник всех постигших страну несчастий. Лично я считаю, что если такие обвинения и уместны, то по отношению не ко всей интеллигенции, а лишь к ее радикалистскому крылу. Да, романтика «прямого действия», т. е. бескомпромиссной борьбы с правительством, долгое время была распространенным идеалом русского интеллигента, особенно в молодые годы. Но уже с 80–90-х гг. XIX века пошел процесс частичного дистанцирования интеллигенции от политики, ее уход либо в «культурные скиты», либо в сторону народнической идеологии незаметного служения. Оставшихся же в политике либералов, если и можно в чем-то упрекнуть, то лишь в недооценке масштабов опасности или, во всяком случае, в недостаточно активном ей противодействии. Но огульно судить всю интеллигенцию или отождествлять ее идеологию с социалистической, неверно как фактологически, так и идеологически. Да, исторический факт состоит в том, что долговременная, целенаправленная, самоотверженная деятельность одной из двух политически ангажированных частей русской интеллигенции стала одним из краеугольных камней катастрофы 1917 года. Но при этом пламя катастрофы не обошло стороной и саму интеллигенцию, причинив ей неисчислимые беды.

Большевистская власть по самому своему духу была антагонистична и этическому кодексу интеллигента, и социальной роли интеллигенции как общественного слоя. Поэтому конфликт между властью и основной массой интеллигенции был имманентно присущ их отношениям. И хотя в разные моменты и по отношению к разным персонам и группам возникали различные вариации, но все они были вторичны. В целом интеллигентам была жестко предписана роль ученых приказчиков власти, которым до конца не доверяют, но по необходимости терпят. Никаких других ролей за ними не признавалось. Не случайно репрессии как начались против нее с ноября 1917-го, так и в разных формах не прекращались почти до конца режима. Интеллигенция в традиционном российском значении этого слова под большевистским режимом погибла. У остатков же ее (в подлинном и единственно адекватном на мой взгляд смысле) хватило сил и возможностей лишь на две задачи: в сфере социальной рефлексии – на то, чтобы сберечь немногочисленные слабо мерцавшие огоньки культуры, пронести их сквозь стужу и мрак наступившей ночи и передать их следующим, более удачливым поколениям; в сфере социального действия – лишь на тот минимум, который спасает общество от необратимого нравственного одичания и умственного вырождения. И эти две скромные, но такие важные задачи как будто удалось выполнить, хотя потери были понесены чудовищные, невосполнимые.

Произошел если не полный обрыв преемственности поколений, то во всяком случае ее значительное ослабление. Преследуемая, гонимая, подавляемая физически и морально, интеллигенция стихийно, а иногда и сознательно перестала биологически воспроизводить себя в своих потомках. В результате накопленный поколениями духовный и нравственный капитал зарывался в кладбищенскую землю вместе с его последними носителями. А для интеллигенции преемственность духа важна чрезвычайно. Известно, что в большинстве своем интеллигенты первого и даже второго поколения, вполне органично впитав целый ряд важных компонентов интеллигентского сознания, часто не слишком усваивают такие его существеннейшие черты, как установка на бескорыстное служение общественному благу, критическая неудовлетворенность status quo в разных областях, готовность «пострадать за правду» во имя общих интересов.

Разумеется, не следует понимать это в каком-либо «кастовом» смысле. Перечисленными чертами обладают далеко не все и из потомственных интеллигентов. Иными словами, принадлежность к интеллигенции не передается по наследству автоматически. Ее трудно приобрести за одно поколение, но легко потерять за то же или даже за меньшее время. Но и отвлекаясь от проблемы преемственности, очевидно, что при переходе от русской интеллигенции к советской произошел заметный регресс ее в нравственном отношении. Но всего тяжелее от сознания, что этот регресс был лишь одним из компонентов всеобщего нравственного регресса, произошедшего в стране после революции. Равно как и поражение интеллигенции в конфликте с режимом было трагедией не только для нее самой, но и для всей нации. Но это стало очевидно уже на следующем этапе – сталинщины.

Как уже было сказано, «зрелая» стадия большевистского режима, с моей точки зрения, не имеет принципиальных отличий от стадии предыдущей. Она стала лишь временем жатвы плодов урожая, не только посеянного, но уже взошедшего и даже заколосившегося на стадии предыдущей. Можно сказать, что это была «полная фаза» всей той же большевистской «луны». Конечно, период пребывания нашего народа на самом дне исторической пропасти требует серьезнейшего осмысления как в плане познавательном и даже чисто практическом, так и в плане моральном, что и произошло в странах фашистской коалиции после их поражения в войне. Это большая и, как видно из нынешнего барометра общественных настроений, далеко не решенная проблема. В рамках же данного текста я поставил значительно более скромную задачу – обозначить механизмы власти и заданные властью рамки существования для основных социальных групп населения страны. При этом в начале каждого подраздела мне придется вновь «возвращаться» к ленинским временам, что лишний раз подтверждает принципиальное единство, преемственность этих двух исторических периодов.

Она стала складываться на удивление быстро, особенно если учесть, что антиэлитарные риторика и акции занимали едва ли не самое заметное место на авансцене событий и в момент октябрьского переворота, и еще долгое время после него. Между тем уже в 1918 г. симптомы групповой самоорганизации и особого стиля поведения стремительно захватывавших верхний ярус социальной пирамиды «новых хозяев страны» стали настолько заметны, что возник даже специальный термин – «комчванство». А всего три-четыре года спустя терявший над ситуацией контроль Ленин успел увидеть, как вознесенная им на социальный гребень прослойка людей с невероятной скоростью перерождается в некое подобие мафии, члены которой озабочены только собственным благополучием и карьерой. Последние письма и статьи Ленина представляются обреченной попыткой остановить кристаллизацию новой – люмпенской элиты. Судьба жестоко отомстила ему. К середине 20-х годов возникновение «нового класса» фактических хозяев – распорядителей страной стало свершившимся фактом.

Правда, на первом этапе в его составе были не только беспринципные карьеристы, но и подвижники (фанатики) идеи. Однако даже тогда это было хоть и яркое, но все же явное меньшинство, за исключением, может быть, самого высшего слоя. К тому же на практике революция делалась главным образом отнюдь не руками жертвенно настроенных интеллигентов: ее моторную силу составляли люди принципиально иного психологического типа – совсем не ориентировавшиеся на какие-то там абстрактные идеалы, а напротив, стремившиеся урвать от жизни максимум доступного и увидевшие в революции широчайшие возможности для этого. По мере же укрепления режима и численного увеличения правящей группы удельный вес «идеалистов» в составе новой элиты и вовсе упал. Ведущие позиции захватывали различного рода приспособленцы-карьеристы. А в 30-е годы идейные борцы-большевики с дореволюционным стажем, как известно, подверглись жестоким массовым репрессиям и с политического горизонта в общем исчезли. Создатели политической гильотины сами в конечном счете стали ее жертвами.

Этической основой такого развития событий стало торжество принципа морального релятивизма, вызвавшее значительную эрозию всех видов нормативного регулирования взаимного поведения людей. В российском обществе на протяжении ряда предреволюционных десятилетий накапливался разрушительный потенциал нравственной аномии, т. е. безнормативности. Обычно присущий лишь люмпенизированным слоям, он постепенно, с размыванием традиционалистской морали, распространялся и на другие общественные группы, а в результате проделанного обществом в момент революции социального кульбита стал задавать господствующий тон. А при таких правилах «игры» идеалисты, даже фанатики, естественно, уступили первые роли личностям с прагматически-преступными ориентациями.

Мораль новой элиты была довольно проста и функциональна, что обеспечило ее устойчивость и живучесть. Во-первых, для нее характерно практически полное отсутствие каких-либо нравственных табу, т. е. внутренних самозапретов. Следствием этой вседозволяющей этики стала возведенная в норму и широко вошедшая в практику безжалостность, придавшая столь трагический облик нашей послереволюционной истории.

Второй ключевой элемент кодекса новой элиты – нерассуждающее повиновение сильному, т. е. обладающему в данный момент реальной властью. Власть же, как известно, все больше сосредотачивалась в руках двух политических сил – партийного аппарата и политической полиции (ГПУ – НКВД – МГБ). Простота принципа усиливалась его универсальностью: он действовал на всех этажах власти. Поэтому взбиравшийся по советской карьерной лестнице человек уже на дальних подступах к ее верхним ступенькам вполне усваивал правила поведения и расстановку сил и без особых трудностей осваивался на более высоких иерархических этажах.

Наконец, третий элемент морали этого слоя – расчетливое использование идеологических клише и политической демагогии в качестве оружия в борьбе за жизненные блага. В нашей новейшей истории идеологические догмы сами по себе не играли самодовлеющей роли. Лишь в той степени, в какой они оставались выгодными и нужными, их объявляли священными, требующими якобы во имя их чистоты пролития рек крови. Однако, как только они почему-либо начинали мешать достижению конкретных политических целей, их с легкостью отодвигали в сторону, причем для объяснения подобных метаморфоз обычно считалась достаточной самая поверхностная идеологическая полировка.

Из определяющих социально-психологических параметров новой элиты следует прежде всего назвать упрощенное, одномерное восприятие мира, неприятие его антиномичности, возможности существования «разных правд». Во-вторых, отсутствие потребности в рефлексивном самоанализе, в «самокопании», всегда столь свойственном интеллигентам. Это были люди действия, постоянно настроенные на борьбу, причем любыми средствами. В-третьих, в тот же ряд первичных социально-психологических особенностей нашей элиты, видимо, следует поставить введенную Э. Фроммом при анализе психологических основ нацистского режима категорию некрофильского психологического типа как преобладавшего. Этот тип вообще всплывает в эпохи социальных катаклизмов. Применительно же к рассматриваемому периоду напомню об обилии в составе «команды сталинских соколов» людей палаческого склада.

Те, кто пробивался в ряды новой политической элиты, были не деятелями, но дельцами, которые играли в страшную игру с высочайшими ставками и по правилам, обычно более свойственным низу социальной пирамиды – преступному миру, нежели ее верхнему ярусу. И непонимание этого обстоятельства много раз подводило как внутренних, так и внешних партнеров и оппонентов режима. Последнее весьма наглядно видно на примере головокружительных успехов советской внешней политики в 30–40-е годы. За весь тот предельно насыщенный событиями и геополитическими успехами период можно назвать лишь одну серьезную дипломатическую неудачу – в игре с Гитлером. И в высшей степени показательно, кому именно проиграла сталинская команда – отнюдь не демократическим политикам (их-то она обставляла довольно легко), а аналогичной мафии, тоже не связывавшей себя какими-либо традиционными «предрассудками».

В этой группе в сталинские времена составляли большинство и задавали тон люди малокультурные и примитивные по общецивилизационным стандартам. Но с точки зрения достижения избранных целей они были весьма хитроумными и изворотливыми. Те же из них, кто более или менее отвечал общепринятым критериям образованности и культуры, либо на удивление быстро ушли в мир иной (Г. Чичерин, Л. Красин, А. Луначарский), либо были оттеснены на периферию или уничтожены (М. Литвинов), либо (самый зловещий вариант) стали «преступниками-интеллектуалами», т. е. целиком подчинили свои знания и способности преступным целям правящей группировки или целям личным своекорыстным (ярчайший пример такой позиции – Вышинский). Причем это относится как к тем эквилибристам, кто всегда умудрялся встроиться в менявшуюся, но «единственно верную генеральную линию», так и к членам многочисленных оппозиций, в основном, как известно, искусственно слепленных их противниками с истребительными целями.

Еще одна особенность сталинской элиты. В отличие от элит, характерных для «нормальных» политических режимов, она не имела стабильного состава. В нее можно было молниеносно взлететь на гребне политических интриг, момента и удачи, и так же с треском вылететь, при этом оказавшись даже не в прежнем положении холопа без привилегий, но и значительно ниже – в преисподней страны ГУЛАГ. А поскольку одним из элементов понятия элиты является ее стабильность, то даже отвлекаясь от качественных характеристик, и по этому формальному критерию ее можно назвать не более, чем псевдоэлитой.

Правда, после смерти тирана положение постепенно изменилось: не только прекратились регулярно практиковавшиеся им избиения руководящих кадров, но напротив, верхняя властная страта создала для себя статус неприкосновенности, неподзаконности, состав ее более или менее стабилизировался, иерархия «положенных» привилегий стала более четкой, а дети ее членов обрели ранг и самомнение «отпрысков благородных семейств». Разумеется, качество ее от этого не улучшилось, разве что она обрела некоторую внешнюю респектабельность.

Режим мастерски активизировал и использовал низменные человеческие качества, точно нашел свою социальную базу, знал не только, на каких струнах играть, но и к кому апеллировать. Его ударной силой стали выдвиженцы – люди, обязанные режиму всем и потому на все ради него готовые, а вернее сказать, ради сохранения и повышения своего положения в системе. Возможности же для возвышения режим открывал головокружительные. Так что игра стоила свеч. Эмпирический анализ карьер «сталинских соколов» (эта пропагандная этикетка для выдвиженцев сталинской эры в превращенном виде отражает реальности тогдашней номенклатуры) может дать картину массового «социального десанта» на высшие общественные этажи людей, которые при любом ином режиме рассчитывать на что-либо подобное никоим образом бы не могли. Фраза Интернационала «кто был ничем, тот станет всем» реализовалась чудовищным образом. Особенно были характерны в этом плане периоды массовых «чисток» и репрессий, когда в кратчайшие сроки во всех эшелонах власти «освобождалась» масса вакансий.

Конечно, было бы фактологически неверно и несправедливо отвергать саму возможность сделать в те годы карьеру честными средствами, и мы знаем немалое число таких честных карьер. Однако не эти люди были «козырными картами» режима. Не на них он делал ставку. Не они получали преимущество в игре по заданным властью правилам. Режим наибольшего благоприятствования в целом действовал отнюдь не в интересах выдвижения наиболее способных и достойных. Атмосфера эпохи способствовала процветанию людей иного сорта.

Парадоксальный факт. В стране, где демагогическая пропаганда непрерывно муссировала миф о «государстве рабочих и крестьян» и где, казалось бы, действительно возникли очень благоприятные условия для вертикальной социальной мобильности, власть на деле оказалась отнюдь не в руках реальных представителей «господствующих классов». Да, захватившие бразды правления на всех этажах общества по большей части происходили из былых низов, но происхождение далеко не всегда определяет тип сознания. И выдвиженцы, как правило, были носителями лишь внешних атрибутов своего рабоче-крестьянского происхождения, к числу которых относятся культурная неотесанность, демагогическая спекуляция на своем происхождении, нарочито хамский стиль поведения и лексикон – грубость и матерная брань. Не случайна также значительность роли, которую сыграл в революционном и послереволюционном большевизме «блатной фактор».

Но более глубокие слои классового сознания, в том числе такие его положительные черты, как, скажем, солидарность с «братьями по классу», добросовестность в собственном труде и уважение к труду чужому и даже элементарная практическая смекалка, у этих пробившихся в новую элиту и превратившихся в чиновников всех разновидностей «представителей трудового народа» можно обнаружить лишь с большим трудом. Ведь для выдвижения требовались совсем иные качества. Естественный (или, вернее сказать, противоестественный) отбор шел по совсем другим параметрам. И поэтому господствующим типом выдвиженца был люмпен, человек с деклассированным сознанием, для которого одни нормы утратили силу нормы, а никаких новых не усвоено. При этом критерий социального происхождения здесь во многом теряет реальный смысл, ибо, в сущности, безразлично, из какого социального слоя вышел люмпен, является ли он люмпен-пролетарием, люмпен-крестьянином, люмпен-предпринимателем или люмпен-интеллигентом. Люмпен есть люмпен – человек без корней, без нравственного кодекса. Именно этот исчислявшийся несколькими миллионами человек и передававший эстафету своей этики новым поколениям слой и составлял основную социальную опору сталинского и послесталинского режима.

Посмотрим теперь на положение других общественных слоев.

Первые узлы трагической судьбы, выпавшей на долю русской интеллигенции, завязались еще на рубеже 60-х годов позапрошлого столетия, а кульминация трагедии пришлась на конец второго десятилетия XX века. Но эти сюжеты выходят за рамки нашей сегодняшней темы. Речь пойдет о заключительном акте трагедии, ибо происшедшее с российской интеллигенцией в сталинскую эру было, по сути, лишь неизбежным следствием предшествовавшего развития событий.

Сначала о наиболее благополучной ее части. Как известно, на первых порах существования режима незначительная, но все же заметная часть интеллигенции вошла в состав власти. Главным образом это были, конечно, радикалы и их идейные наследники, хотя встречались и исключения. Однако тенденции развития «революционного процесса» работали против этой группы. Кое-кто прозревал и сам выходил из игры, других оттирали набиравшие силу выдвиженцы. И все же ничтожная и неуклонно сокращавшаяся часть интеллигентов еще долгое время кое-как удерживалась на периферии властвующей элиты, либо на подступах к ней. Причем по мере того, как истинный облик режима становился все более отчетливым, идейных его сторонников среди них, естественно, оставалось все меньше.

Но, независимо от мотивов, всем интеллигентам, удерживавшимся на околоэлитной орбите, приходилось за это платить. И во имя сохранения возможностей продолжения профессиональной деятельности, и ради сохранения иллюзии активного участия в общественной жизни, и чтобы обеспечить себе доступ к мирским благам, распределение которых жестко контролировалось новыми хозяевами страны. За все это приходилось поступаться очень многим. В жертву были принесены важнейшие атрибуты сознания и морали: роль носителя общественной совести и выразителя общей боли, сострадание народной судьбе, чувство гражданской ответственности, т. е. своей моральной сопричастности происходящему в стране и в мире, «органическая неспособность подпевать могучему хору сильных мира сего» (выражение В. Шукшина), невозможность поступиться правдой ради житейских выгод, наконец, естественная, как дыхание, критическая рефлексия по широчайшему кругу вопросов. От всего этого номенклатурная (т. е. узкоэлитная и околоэлитная) интеллигенция по существу отказалась. Достаточно вспомнить хотя бы биографию «красного графа» Толстого.

В России, где бескорыстное выполнение функций критического разума и совести общества всегда считалось главным назначением интеллигенции, ее «крестом» (не будем сейчас входить в полемику с авторами «Вех» и другими о последствиях такой установки), этот отказ выглядел самоотречением. Справедливости ради следует сказать, что другие свои важные черты номенклатурная интеллигенция сохранила и в той мере, в какой ее не ограничивали политические обстоятельства и инстинкт самосохранения, использовала их на благо общества. Я имею в виду культуру мышления, профессионализм, навыки продуктивной умственной работы, изобретательность в решении неординарных задач, разносторонность и даже известную терпимость к другим взглядам и мнениям. Однако представляется, что перечисленные черты, при всей их важности и привлекательности, все-таки не являются стержневыми качествами интеллигента. Впрочем, даже в таком оскопленном виде эта полностью ангажированная интеллигенция не смогла удержаться в элитной обойме и вытеснялась из нее, поскольку воинствующе-люмпенский дух времени резко противоречил любым атрибутам интеллигентского образа.

В сталинские времена интеллигентов терпели лишь там и постольку, где и поскольку без них было невозможно обойтись. Но какие удары судьбы ни настигали бы номенклатурных интеллигентов, с какой-то высшей точки зрения они не были абсолютно несправедливыми: их били и третировали по правилам той игры, в которую они сами вступили и в которой стремились к выигрышу. А, главное, их тяготы и проблемы были несравнимы с тяготами и проблемами основной массы интеллигенции, судьба которой в условиях сталинской диктатуры была по-настоящему трагичной. Ведь подавляющая часть интеллигентов не только находилась вне номенклатурно-элитных сфер, но и жила в очень тяжелых условиях – как материальных, так и духовных. И репрессии по отношению к ней практически не прекращались.

В общем же социально-культурном плане главная трагедия состояла в том, что были полностью перечеркнуты фундаментальные основы интеллигентского существования – возможность свободного обмена мыслями и относительная материальная независимость. Еще древнеримский поэт Пакувий заметил: «Жалованье делает человека рабом». Советское государство монополизировало статус работодателя и, соответственно, плательщика жалованья и распределителя прочих благ, что в условиях экономики дефицита было не менее важным. И это монопольное положение у пульта распределения средств существования беззастенчиво использовалось властью в целях принуждения и манипуляции. Начиная со сталинского периода условием получения зарплаты стала для интеллигента безусловная политическая лояльность. При этом требования к проявлениям выражения этой лояльности все повышались, а кары по отношению к не прошедшим проверочных «тестов» становились все более жесткими. Уровень же содержания интеллигентов (пожалуй, именно слово «содержание» точнее всего передает суть отношения к ним власти) был унизительно низок. Достаточно вспомнить о буквально нищенской в ту пору зарплате, установленной для самых массовых и, может быть, самых важных интеллигентских профессий – учителей и врачей.

Что же касается обмена плодами размышлений, то здесь надзор по своей строгости (по «бдительности», используя язык той эпохи) был сравним лишь с контролем над самыми опасными видами уголовной преступности, а в некоторых отношениях и превышал его. Советская интеллигенция постоянно находилась под пристальным опасливо-недоброжелательным наблюдением власти, причем главным исполнителем этой функции были карательные органы. Самые естественные проявления интеллигентского сознания и образа жизни – критическая и скептическая реакция на социальную действительность, потребность публично высказываться и обмениваться мнениями по острым вопросам, склонность к созданию неформальных групп для обсуждения общественно важных проблем – расценивались, преследовались и карались как тяжелейшие преступления.

В качестве дополнительного способа управления (вернее – манипулирования) интеллигентами использовалась тогда еще весьма распространенная в интеллигентской среде установка на жертвенную самоотверженность во имя светлого будущего, во имя народа. Ведь российская интеллигенция традиционно была единственной группой, члены которой в массе своей были способны ради идеи поступиться собственной выгодой, подняться над личными и групповыми интересами[14]. И эти ее альтруистские черты цинично эксплуатировались властями, когда им требовалось получить эффективную отдачу от ее творческого и трудового потенциала. Сознание приносимой пользы (к сожалению, очень часто иллюзорное) согревало интеллигентскую душу, давая ощущение не напрасно проживаемой жизни. А деятели режима с холодной расчетливостью на этом спекулировали. Один из горьких парадоксов положения интеллигенции в том и состоял, что, будучи лишенной возможности проявить себя в каких-либо иных сферах, она устремлялась на единственный сохранившийся для нее открытым путь – в ущелья узко профессиональной деятельности. И подчас добивалась на этом поприще значительных успехов.

Ведь научно-технические основы могущества режима, особенно в военной сфере, но не только, были созданы, главным образом, интеллигентами. В некоторых случаях плоды их труда все-таки в конечном счете шли на пользу объекту их помыслов – народу, в других – объективно приносили ему вред. Но режим выигрывал в любом случае.

Ну, а сама интеллигенция влачила существование, совершенно не соответствовавшее ни ее объективной значимости, ни даже ее социальному статусу в царской России. Исключение делалось лишь для тех групп, которые режим по тем или иным соображениям считал нужным подкармливать особо. Ценность интеллигента определялась только одним: служит ли он «делу революции и пролетариату» (идеологическая зашифровка собственных интересов режима и элиты), и если «да», то насколько он сегодня полезен. Причем подобный цинично-утилитарный подход провозглашался тогда с полной откровенностью, безо всякого камуфляжа, в отличие от последующих времен.

Но даже ограничение интеллигентского существования замкнутыми профессиональными расселинами не гарантировало ей физической безопасности. В периоды прилива репрессий их волны вымывали интеллигентов и оттуда. Конечно, все это не могло не повлечь за собой серьезных деформаций в интеллигентском самосознании. И с начала 30-х годов появились и начали интенсивно развиваться симптомы упадка и даже вырождения нравственных ценностей интеллигенции, произошел ее психологический надлом.

Тем не менее, несмотря на явное снижение качества интеллигентской «породы», ее этика и характер поведения даже в годы самых широких и свирепых репрессий определялись отнюдь не только задачами выживания, физического самосохранения, не одними шкурными и узкопрофессиональными интересами. В целом, не переставали действовать нравственные запреты на доносительство, на делание карьеры на чужой беде, на отказ от посильной помощи преследуемым. Конечно, здесь не следует впадать в идеализацию: эти нравственные установки нередко нарушались по мотивам страха, а порой и личной выгоды. Были случаи и осознания аморальности своих поступков, нередко оканчивавшиеся трагически. Хотя, как известно, интеллигенты бывают весьма изобретательны в нахождении самооправданий. Но нарушители табу встречаются всегда и везде. И до тех пор, пока они подвергаются какой-либо из форм остракизма или хотя бы просто сталкиваются с явно выраженным неодобрением со стороны членов их референтной группы, их действия не влекут за собой общей эрозии норм. Так в те времена было и в интеллигентской среде.

Более того. Ни девальвация интеллигентских моральных ценностей, ни антиинтеллигентская кадровая и идеологическая политика, ни пресс репрессий не смогли парализовать очень важной традиционной общественной функции интеллигенции. Я имею в виду сбережение в условиях «ледникового периода» той совокупности культурных навыков и ценностей, которая служит необходимой предпосылкой выживания самой культуры.

Конечно, эта функция выполнялась исподволь, не в полной мере, часто вперемежку с делами, не красившими облик таких адаптированных интеллигентов. И все-таки, если наше общество и не деградировало до уровня необратимого духовного оскудения и одичания, то лишь благодаря этим полуподпольным хранителям головешек от растоптанных революцией интеллигентских костров.

Теперь несколько слов о месте и положении церкви. Как уже говорилось, она была «уволена» с государственной службы новой властью, поскольку та располагала собственными идеологической доктриной, символами веры и механизмами идеологического принуждения. Наше православие впервые за долгие века фактического духовного монополизма не только лишилось поддержки светской власти, но и оказалось перед лицом сильного, консолидированного противника внутри страны, на которую оно привыкло смотреть как на свою духовную вотчину. Для него настал час действительного испытания жизнестойкости: для клира – необходимости отстаивать свое идейное знамя перед лицом идеологии агрессивно атеистической и к тому же слитой воедино со светской властью, для паствы – необходимости поддержать церковь в нелегкое время. Проявить готовность пострадать «за святую веру отцов». И нужно прямо и с горечью констатировать: этого испытания ни церковь, ни православные миряне в целом не выдержали. Тут нельзя не отметить, что и в дореволюционные времена положение официальной православной церкви почти как государственного института фактически подорвало основы подлинной религиозности.

У церкви не нашлось внутренних ресурсов для духовного противостояния воинствующему безбожничеству, а «народ-богоносец» не поддержал православие в трудный час. Когда оно утратило статус государственной религии да еще и оказалось, что открытая верность ему может привести к некоторым житейским затруднениям, произошло поразительное по масштабам и быстроте отпадение от него основной массы населения.

Кстати, СССР в этом отношении печальным образом отличается от других восточноевропейских стран. Там тоже после прихода коммунистов к власти начались гонения на церковь и верующих по советским рецептам. Однако они натолкнулись на стойкое противодействие вплоть до готовности к самопожертвованию и довольно быстро сошли на нет, уступив место модусу некоего сосуществования в разных вариантах.

Теперь из разных источников[15] мы немало знаем как о гигантских масштабах антицерковных репрессий, о жестоких, порой садистских расправах над священнослужителями, монахами, просто верующими мирянами, о грабежах церквей и монастырей советскими правительственными службами и отрядами, так и о многих актах героического сопротивления государственному бандитизму. Однако самым трагичным во всем этом была практически безучастная позиция основной массы населения страны, пассивно наблюдавшей за разгромом и надругательством над якобы едва ли не извечными основами его мировоззрения. Конечно, объективность требует не забывать о том пассивном сочувствии гонимой церкви, которое существовало среди довольно значительной части населения, а также об отдельных попытках паствы как-то ей помочь или даже за нее заступиться. Но, в то же время, нельзя забывать и о том, что в кампании травли церкви участвовали сотни тысяч, если не миллионы людей, т. е. в большинстве своем тот же «от веку православный народ». И антицерковные активисты показали себя несравненно более мощной и организованной группой (даже отвлекаясь от факта их поддержки государством), чем их оппоненты с противоположного полюса. История же взаимоотношений церкви с властью после временного прекращения прямых преследований, т. е. в «позднесталинский» период – тема особая и, увы, тоже имеющая горький привкус в нравственном плане.

Обсудим теперь судьбу класса, по численности составлявшего в стране абсолютное большинство, – крестьянства. Не будем касаться «черного передела» и разгрома помещичьих усадеб в 1917 г., террора продразверстки и прокатившихся в ответ на него массовых крестьянских восстаний. Начнем с 1921 г., когда, практически прекратив производство товарной сельхозпродукции вследствие полной утраты стимулов, деревня фактически взяла власть за горло и вынудила ее отступить от политики военного коммунизма, что стало решающим фактором в принятии знаменитого решения XI съезда ВКП(б) о переходе к продналогу и НЭПу.

Новые правила хозяйственного поведения в определенных пределах поддерживали предприимчивость, трудолюбие, способствовали повышению личного жизненного уровня. Новые же хозяева страны поначалу в чем-то даже казались лучше прежних: они устранили некоторые несправедливости прежнего времени и к тому же импонировали крестьянской массе своей социальной близостью и понятной фразеологией. Правда, забирали они в форме обязательных поставок, налогов и т. д. немалую долю крестьянского труда, но к этому крестьянам было не привыкать: раньше случались хозяева и покруче, и отбирали порой поболе.

Главное, что такая полусвободная жизнь не препятствовала естественным процессам социальной дифференциации, при которой более способные и трудолюбивые постепенно добиваются большего благополучия. Все это довольно быстро сказалось и на товарном рынке, способствовало прекращению голода, разрухи, постепенному подъему общего уровня жизни после его катастрофического падения в первые революционных годы. Соответственно, и государство стало получать от сельхозпроизводителя значительно больше продукции и средств. Словом, посредством более или менее нормального хозяйственного развития произошло то, чего тщетно пытались добиться комиссары в кожанках и с маузерами.

Но идиллия продолжалась недолго. Новая власть (как, впрочем, по большей части и прежняя) не могла ужиться даже с относительно независимым от нее классом. Управление с помощью механизмов косвенного регулирования не соответствовало ни российским политическим традициям, ни тем более характеру и духу нового режима. «Не за то боролись» большевики, чтобы выпустить из-под своего контроля жизнь большей части общества, отдав ее во власть «мелкобуржуазной стихии». Ведь при этом, с одной стороны, режим был бы вынужден отказаться от применения тех инструментов и способов управления, которые составляли главный источник его силы (жесткое прямое регулирование при помощи административных, военных и идеологических рычагов), а с другой – деревенское население приобрело бы относительную независимость от власти. А любое подобное самоограничение, с точки зрения автократии, ослабляет власть и потому неприемлемо.

Социально-экономическая ситуация в городе (неспособность власти принять эффективные меры по восстановлению развалившейся в годы революции промышленности, по организации производства нужных населению промышленных товаров, по обеспечению людей работой) тоже подталкивала режим в сторону крайних мер. Перемирие власти с крестьянством оказалось непродолжительным. Очень скоро стали угадываться «кануны» – предвестники рокового поворота событий. Власть все более бесцеремонно вмешивалась в хозяйственную жизнь деревни, усиливала пресс налогов, поборов и всевозможных обложений. Причем доминирующая доля тягот возлагалась на плечи станового хребта деревни – эффективно работающих и потому сравнительно зажиточных крестьян. Шло откровенное заигрывание с «голытьбой», с «деревенским пролетариатом», т. е. с теми, кто даже в условиях значительной государственной поддержки не смог успешно хозяйствовать и выбиться из бедняцкого прозябания. Но и это было лишь прелюдией к последующему тотальному разгрому, закабалению и разграблению деревни.

Экономическая же подоплека событий такова: поскольку власть не могла предложить крестьянам в обмен на их хлеб достаточное количество промышленных товаров, то нужно было либо срочно обеспечить их производство, либо отнять хлеб. И после внутрипартийной дискуссии, в ходе которой сторонники умеренного, основанного на более или менее нормальных экономических предпосылках курса, были задавлены сталинистами, в 1929 году власть приняла однозначное решение. Вместо развития партнерских отношений с крестьянством, избрав стратегию его ограбления и закабаления под лозунгами «сплошной коллективизации» и «уничтожения кулачества как класса».

И страна почти не заметила – еще один из страшнейших парадоксов сталинского времени – какая жуткая вивисекция была произведена на ее теле. О подлинном смысле, масштабах трагедии, ее ближайших и отдаленных последствиях долгое время практически никто не догадывался. Да и о самих событиях, помимо их крайне куцей официальной версии, мало кто знал (во всяком случае в городах). Лишь постепенно правда о судьбе этого «бесписьменного народа» (выражение А. Солженицына) начала просачиваться наружу. Даже число жертв коллективизации до самого конца существования СССР оставалось тайной. Да и существуют ли прямые данные? Кто мог быть заинтересован в подобного рода учете? И сегодня в дискуссиях о голодоморе фигурируют цифры с почти четырехкратным разбросом – от 3 до 11 миллионов!

С точки зрения нормальной политической экономии насильственная массовая коллективизация была полным абсурдом. Вряд ли в европейской истории XIX–XX веков, т. е. во времена, когда теории Адама Смита и его последователей стали неотъемлемой частью сознания образованных людей, можно найти аналогичный пример столь явного пренебрежения законами экономического развития при принятии политического решения.

Экономический детерминизм, на словах провозглашавшийся большевиками, был заменен политикой некомпетентного административного диктата, произвола и террора по отношению к целому классу производителей. По существу, власти провели настоящую кампанию по завоеванию деревни со всеми соответствующими атрибутами – применением военной силы, грабительскими контрибуциями, опустошением целых областей, массовыми депортациями, передачей населенных пунктов под управление присланных комендантов с чрезвычайными полномочиями, опорой на коллаборационистов из числа «покоренного» населения, созданием «пятой колонны» и марионеточных органов самоуправления, идейным разложением и деморализацией «противника» и т. п. Кампания велась со всей серьезностью и закончилась полной победой. Именно так ее стратеги и проводники воспринимали происходившие в деревне события. Не случайно проведенному в 1934 году XVII партийному съезду – первому после завершения коллективизации – было дано название «съезда победителей». Пожалуй, бухаринская формулировка «военно-феодальная эксплуатация крестьянства» достаточно точно передает суть этой кампании.

К несчастью, у нас в России, в отличие от Украины и в меньшей мере от Казахстана, размах трагедии голодомора, масштабы катастрофических последствий войны большевистской власти против «кормильца» общества, а также воцарившейся в деревне системы отношений, мало отрефлексированы общественным сознанием, несмотря на то, что и в художественной литературе, и в публицистике для этого есть довольно много материалов. Мы же обратимся к факторам, обеспечившим режиму перевес и победу в борьбе против составлявшего абсолютное большинство населения класса кормильцев.

Здесь, пожалуй, на первое место следует поставить традиционный стереотип покорности, повиновения сильной власти. Этот фундаментальный стереотип российского национального сознания в наибольшей степени присущ крестьянству. Лишь на первый взгляд противоречат ему периодические крестьянские бунты и поджоги помещичьих усадеб, сполохи которых почти все время мерцают на заднем фоне российской истории. Дело в том, что эти спонтанные импульсы бессмысленной ярости работали на укрепление того же стереотипа, ибо служили лишь клапаном для выпускания социального пара. Подобные вспышки диких страстей, сопровождавшиеся вандализмом, бессмысленной страшной жестокостью имели иррациональную основу. При всем желании в них трудно обнаружить не только сколько-нибудь осознанную программу действий, но даже элементарно разумную линию поведения. Внезапно возникнув, они столь же внезапно гасли, не только не закрепляя в крестьянском сознании каких-либо зачатков идеи о праве народа на сопротивление несправедливым притеснениям власти, но, напротив, порождая синдром «повинной головы», еще больше усиливая стереотип рабского повиновения хозяину. И чем круче на расправу хозяин, тем большим должно быть повиновение ему. Эта установка в полной мере и сработала во время коллективизации.

Во-вторых, значительную роль сыграли, разумеется, прямое принуждение и насилие. Они осуществлялись двумя взаимосвязанными силами – военными частями НКВД, проводившими аресты, расстрелы, высылку в лагеря и на поселение «кулаков и подкулачников», и корпусом 25-тысячников – направленных из города партийных эмиссаров с диктаторскими полномочиями, имевших право применять любые меры для достижения установленных «контрольных цифр» по раскулачиванию, коллективизации и изъятию продовольствия.

В-третьих (по порядку, но не по важности), Сталин и его аппарат использовали в несколько модернизированном виде тот же механизм опоры на люмпенов, который был одним из основных политических факторов, обеспечивших победу режима в революционные годы. Тогда это была опора на деклассированные элементы и тех, кто считал себя несправедливо обиженным судьбой, теперь – опора на деревенских люмпенов-выдвиженцев, а также на «актив». В деревне эта никчемная при других обстоятельствах категория людей зацепилась за большинство ключевых позиций в новой структуре реальной власти. Режим видел в них главных проводников своего влияния и политики. Они же понимали, что их благополучие целиком зависит от готовности служить режиму изо всех сил, а лишившись его поддержки, они неминуемо потерпят крах. Понимание этой своей зависимости, а также распалявшее их подсознательное ощущение собственной ущербности определяли их собачью преданность режиму, способность без колебаний, по первому зову выполнить любую грязную работу.

«Актив», в отличие от эмиссаров Центра, главным образом состоял из тех крестьян, которые по-прежнему оставались органичной частью деревенской социальной структуры, но частью довольно специфичной. «Активизм» в советском понимании слова есть не что иное, как деятельное приспособленчество, активный конформизм, небескорыстная подчеркнутая демонстрация лояльности власти, готовность всячески перед ней выслуживаться. Обычно он присущ тем членам группы, которые, не преуспев на своем основном поприще, в данном случае – в сельском хозяйстве, стремятся взять реванш за счет псевдодеятельности, прежде всего за счет показного рвения при выполнении указаний и даже невысказанных прямо пожеланий партийных и полицейских хозяев, т. е. лиц, способных наказать и поощрить. Подобная активность обычно вознаграждается как хозяйскими подачками, так и присвоением толики отнимаемого у других. Помимо материальных стимулов проводившим раскулачивание сельским «активом» двигали еще зависть к более преуспевшим соседям, пьянящее сознание безнаказанности и другие подобные «возвышенные» чувства, мастерское использование которых всегда отличало режим. В поведении «активистов» играл, конечно, свою роль и идеологический фактор – вера в абстрактную справедливость совершаемого, которая поразительным образом усиливается, если совпадает с личной выгодой.

В-четвертых, кампания коллективизации оживила и проэксплуатировала традиционные стереотипы крестьянского сознания, в совокупности составлявшие общинную этику. Ведь в известной степени лозунги коллективизации об обобществлении и уравнении отвечали еще далеко не отмершим тогда извечным традициям крестьянской общины – «мира». И традиции эти, принципиально не противоречащие экспансии деспотизма, во многом содействовали еще более жестокому закрепощению российской деревни.

Наконец, назову такой фактор, как массированная идеологическая кампания социально-психологического принуждения и деморализации «классового врага».

В качестве интегрирующего обстоятельства, предопределившего успешность действий власти, представляется, что ее политика, включая самые жесткие, репрессивные акции, осуществлялась руками выдвиженцев, т. е. «социально близких» элементов. Тем самым создавалась иллюзия народовластия, что значительно повышало устойчивость политической системы. Механизм этот использовался не только в деревне. Он носил универсальный характер. Н. Бухарин, уже на краю гибели, в своей последней опубликованной статье «Маршруты истории – мысли вслух»[16], говоря о тоталитарных режимах, прозрел его зловещую сущность.

Пока что мы видели, что за исключением «нового класса» – новой «элиты», послереволюционное развитие страны несло разным слоям населения гораздо больше зла, чем добра. Но, может быть, такой ценой было оплачено счастье «передовой части общества»? Ведь принято считать, что рабочий класс был гегемоном революции, что советские преобразования совершались прежде всего в его интересах. Но подобная конструкция, на мой взгляд, далека как от исторической справедливости, так и от исторической истины.

Претензии ее на справедливость перечеркиваются тем обстоятельством, что рабочие и перед революцией, и долгое время после нее составляли очень незначительную часть населения страны. По официальным данным, в 1913 г. в России их было около 3 млн – всего около 2 % населения; за годы революции и гражданской войны их число сократилось более чем вдвое – даже в 1925 г. оно не доходило до 2/3 предвоенного уровня и составляло всего 1,8 млн; лишь после десяти лет форсированной индустриализации, к 1937 г., количество рабочих достигло 10-процентного рубежа, что составляло 17,5 млн. Даже если считать рабочих вместе с членами их семей (а, зная обычаи советской статистики, тут никак нельзя поручиться за отсутствие в этих случаях так называемого «повторного счета», т. е. учета одних и тех же лиц по несколько раз), то в 1928 г. они составляли 12,4 %, а в 1939 г. – 33,5 % населения[17]. И интересы этого явного меньшинства были провозглашены высшим приоритетом, в жертву которому были принесены интересы всех прочих!

Теперь об истинности лозунга о пролетарском государстве. Здесь, видимо, следует обратиться к внутренней структуре рабочего класса. Перед революцией его ядром были кадровые рабочие, хотя они и не составляли арифметического большинства. Однако мировая, а затем гражданская война, эпидемии, голод уничтожили большую их часть. Постепенное восстановление численности рабочих, а затем ее скачкообразный рост в годы индустриализации происходили главным образом за счет выходцев из деревни. В итоге кадровые рабочие стали составлять ничтожную часть класса. Большинство же образовалось из вчерашних крестьян, которые либо не нашли себе применения в деревне, либо бежали оттуда, спасаясь от коллективизации. Поэтому по своей культуре и психологии они были теми же люмпенами, только не нагло-агрессивными, как выдвиженцы, а неуверенными, запуганными, плохо ориентирующимися в новой жизненной обстановке и податливыми для любого внушения и давления.

В советские времена было принято считать, что именно кадровые, потомственные пролетарии всегда оказывали большевистской партии наиболее твердую поддержку, видя в ней свое представительство. В число кадровых рабочих входила значительная прослойка так называемой рабочей аристократии, т. е. наиболее квалифицированных и, соответственно, высокооплачиваемых рабочих, которые по своему образу жизни и типу сознания были ориентированы не столько на «братьев по классу», сколько на средние слои городского населения. Они были более или менее удовлетворены своим материальным положением, заинтересованы в социальной стабильности и потому не могли быть последовательными сторонниками большевистского экстремизма. Но, помимо того, известно и об упорном сопротивлении, которое оказывала большевистской власти в первые месяцы и даже годы после переворота значительная часть «рядовых» рабочих.

Конечно, вопросы эти нуждаются в специальном исследовании. Но, думается, и уже имеющиеся знания служат серьезным основанием, чтобы поставить большой вопросительный знак на одной из краеугольных доктрин официальной партийно-советской историографии – концепции рабочей власти. Разумеется, определенная и, вероятно, достаточно значительная часть рабочих активно поддерживала режим. Но если принять во внимание сказанное, возникает естественный вопрос: а не слишком ли узка социальная база режима, претендовавшего на роль народной власти? Не точнее ли назвать его властью люмпенов?

Так что представляется, что миф о «народной власти», использовавшийся для теоретического «освящения» политической практики террора, при более или менее структурированном взгляде не выдерживает никакой критики. Скорее можно сказать, что народ затравили «медные всадники», опиравшиеся на худших его представителей, на выродков из народной среды – смердяковых и опричников, а также на извечную системоцентристскую традицию народной покорности олицетворяемой властью судьбе, на готовность безропотно и даже с некоторым воодушевлением маршировать в колоннах по предписанным властью маршрутам, под дробь идеологических барабанов.

Тема сталинизма так же неисчерпаема, как тема мирового зла. И поскольку она не является главной темой книги, оставим ее. А в заключение раздела обозначим еще несколько проблем, заслуживающих специальных исследований и дискуссий.

Фундаментом могущества системы, несомненно, была машина террора, челюсти которой за период сталинизма перемололи десятки миллионов человеческих жизней. Анализ этого механизма – большое исследовательское поле. Но не менее важно понять, как и почему общество приняло террор в качестве допустимой и оправданной формы управления собой, почему не возникало серьезных проблем с «подбором кадров» исполнителей, а сами воспоминания о тех страшных временах до сих пор, в общем, не находят адекватного отклика в массовом сознании, а то и отторгаются им, не выполняют роль сигнальных, предостерегающих огней? Десять – пятнадцать лет назад я ставил вопрос «есть ли социальная база для рецидивов сталинской опричнины? Сейчас, к сожалению, приходится ставить его иначе: «какова она, каков ее состав?»

С позиций подхода, изложенного в нескольких моих предыдущих книгах, это объясняется тремя причинами. Во-первых, кровавый кошмар сталинщины отнюдь не был неким случайным эпизодом русской истории, а лишь продолжил движение по накатанной колее нашей древней автократической традиции периодических действий власти по геноциду собственного народа. И деяния Ивана Грозного, Петра I, красный террор – лишь самые грандиозные по масштабам, но далеко не единственные примеры. Можно без труда назвать немало и других, просто менее масштабных кампаний, когда тысячи и тысячи жизней подданных походя приносились в жертву или швырялись на кон политических игр в качестве мелкой, почти ничего не стоящей монетки.

Во-вторых, в процессе сталинского геноцида были почти подчистую вытравлены ростки другой, куда более молодой и, соответственно, менее распространенной и укоренившейся персоноцентристской, либерально-демократической традиции отношения к личности. Причем сплошная «химическая обработка почвы» в сталинский период стала лишь кульминационным актом по ее уничтожению: серьезнейший, а возможно, и решающий урон она понесла уже на ленинском этапе.

В-третьих, поскольку в сталинские преступления были в той или иной степени втянуты, по меньшей мере, как пассивные соучастники либо свидетели миллионы людей, это самым пагубным образом сказалось на уровне общественной морали в целом. Ясно, что в пределах одного поколения моральная деградация необратима. Более того, людей, жизнь которых пришлась на период разгула сталинщины, можно с грустью назвать пожизненно испуганным поколением. Но и сейчас, по прошествии стольких десятилетий, мы видим, что это зловещее прошлое не умерло. Все новые поколения в своей немалой части предпочитают оставаться в полумраке зловещей тени, которую отбросило в будущее сталинское время, не поддерживая попыток перебраться на новую историческую колею. Увы, перспективы исчезновения «штамма» сталинщины выглядят сегодня довольно проблематично.

Мы как страна, как общество, «проиграли» XX век и, реанимировав наиболее косные черты национального сознания, в лучшем случае протоптались на месте, потеряв столь важное, а, может быть, и невосполнимое время для позитивного развития. Система обанкротилась, но люди, взращенные ей, так называемый homo soveticus, не исчезли. У них началась, а во многом и продолжается до сих пор, жестокая морально-психологическая «ломка». Она перешла даже на следующие поколения, не испытавшие «прелестей» советской жизни. Общество оказалось в яме моральной аномии, безнормативности и потому столь легко клюнуло на приманки «стабильности» и «державности».

Рассматривая феномен сталинизма, можно многого не понять, если строить анализ лишь на таких категориях, как «палачи», «жертвы» и «запуганные». Значительной части современников и участников событий (не берусь давать количественные оценки) картина представлялась окрашенной в иные тона. Многие, очень многие верили в разумность и справедливость происходящего, в то, что режим действительно создает условия для новой, небывало прекрасной жизни, которая уже совсем рядом, за ближайшим историческим поворотом. Скорейшему же его наступлению мешают сонмы всевозможных врагов и реакционеров, против которых, в силу их особой опасности, допустимы любые средства борьбы. И они, выполняя преступные приказы, надрываясь на непосильной работе, вкладывая все силы в укрепление античеловеческого режима, рапортуя вождю о выполнении и перевыполнении его указаний, маршируя в приветственных колоннах, не только не сознавали, что служат марионетками в чудовищных манипуляциях десятками миллионов человеческих судеб, а искренне верили, что действуют для пользы общества. Когда же разум и совесть отказывались принять особенно страшные и несправедливые акции режима, на помощь приходила спасительная, парализующая ум и волю формула о лесе и щепках. Подобную массовую аберрацию психики можно попытаться объяснить, опираясь на несколько видов социально-психологических механизмов.

Во-первых, это защитные механизмы, именуемые замещением и рационализацией. Суть их в том, что сознание склонно вытеснять неприемлемую для него информацию о мире и заменять ее пусть ложными, но приемлемыми представлениями. Трудно жить, понимая, что служишь орудием преступной власти. Поэтому человек с готовностью идет на самообман, изобретая либо позволяя внушить себе любой миф, который приукрашивает власть и ее цели. Словом, люди по большей части предпочитают верить в то, во что им верить удобно. А это тем более легко, когда удобные версии буквально навязываются машиной идеологической пропаганды.

Тут вступают в действие механизмы суггестии и контрсуггестии (внушения и психологического сопротивления ему). В советских условиях суггестия была особенно эффективной, так как отсутствие свободы печати и слова и, напротив, традиция признания высшей авторитетности высказываний, прямо или косвенно исходивших от власти, делали массовое сознание абсолютно незащищенным от инъекций официальной пропаганды. Обычные для западной политической культуры фильтры скепсиса, недоверия, самостоятельного критического размышления над политическими вопросами (т. е. контрсуггестии) в России начали вырабатываться лишь со второй половины ХТХ века, да и то в ограниченных масштабах и с попятными движениями. Поэтому они были непрочны и рухнули под массированным напором воинствующей лжи и полуправд. В дело пошли и сладкоголосые песни леворадикальных сирен, и возвышенные утопии коммунистических идей, и, параллельно, заходящийся в злобности «лай своры», остервенело травившей любые формы и проявления нонконформизма (т. е. контрконтрсуггестия). И потому о подданных сталинской империи следует говорить и как об обманутом поколении.

Еще один психологический аспект проблемы состоит в крайне болезненной для многих потере объекта психологической символизации, самоидентификации. Очень многие идентифицировали себя именно как «советских людей», что, признаться, имело определенные основания. Лично я не имею каких-либо оснований жалеть об утрате этой дурной формы идентичности (да я, если ей и был подвержен, то в очень ослабленной форме), но для многих людей, проживших большую часть жизни с сознанием принадлежности к ней, это стало тяжелым ударом. Ведь, в конце концов, большинство людей не виновато, что их кумиры на поверку оказались людоедами и монстрами. Даже в посленацистской Германии, где разоблачение предыдущего государства как преступного десятилетиями было одним из национальных приоритетов, социологические опросы долгое время фиксировали немалую долю ностальгии по прошедшему. У нас же в этом направлении было сделано неизмеримо меньше, а последние годы мы наблюдаем и целенаправленные движения в прямо противоположном направлении, по возрождению просталинской мифологии. Есть и еще один момент: демонстративное отнесение себя к «советским» в формах использования соответствующих атрибутов (маек, портретов, флагов), по-моему, отчасти представляет фрондерскую форму выражения неприятия настоящего с позиций идеализации прошлого.

Часто недоумевают: почему столь бесчеловечная система, как сталинизм, проявляла такую живучесть в кризисных обстоятельствах и не только не рассыпаясь (как рассчитывал, например, Гитлер), но, напротив, демонстрируя весьма высокую эффективность и волю к самосохранению? Почему вообще народ, попадая в экстремальные условия, зачастую по прямой вине своих властителей, не только не отказывал им в повиновении, но и поддерживал их еще самоотверженнее? Подобные вопросы с наибольшими основаниями можно адресовать к периодам индустриализации и войны. Но помимо перечисленных, есть еще один источник повышенной устойчивости режима. Господство в обществе антииндивидуалистского сознания, оценка человека лишь с точки зрения его полезности для некоего целого, для коллектива, создают почву для феномена «муравьиного» героизма. Я имею в виду довольно широко распространенную среди сталинских поколений советских людей готовность к нерассуждающему самопожертвованию ради коллективных (или якобы коллективных) целей. Этот феномен ярко проявлялся не только в военных условиях, но и в хозяйственной деятельности. Очень часто система в качестве главного своего ресурса эксплуатировала так называемый трудовой героизм, т. е. работу людей, по своим условиям и интенсивности явно ненормальную, на износ, а то и на погибель.

Думается, что такого рода антиличностный героизм по своим моральным и психологическим стимулам существенно отличается от героизма личностного, проявляемого, например, в экстремальных обстоятельствах людьми персоноцентристского склада. В этом случае принесение человеком себя в жертву (под жертвой в данном контексте понимается не только утрата жизни, но и отказ от части собственных личных прав и интересов) воспринимается и им самим, и социальным окружением как высокий акт самоотречения. При этом цель, за которую платится такая цена, разумеется, тоже должна быть очень высокой, а сама жертва – оправданной и вынужденной. Словом, героический поступок совершается в обстоятельствах, действительно чрезвычайных, иным путем не преодолимых, и потому является актом исключительным.

В условиях же сталинщины принесение себя в жертву превратилось едва ли не в норму, т. е. в тот тип поведения, которого социальное окружение ожидает от человека в ситуациях хотя и трудных, но объективно далеко не всегда безвыходных и не требующих столь высокой платы. Впрочем, жертвы эти, в силу их социальной санкционированности и низкой цены человеческой жизни на социальной шкале, отнюдь не считались такими уж исключительными. (Уже в 70-е годы армейские политработники, ссылаясь на данные якобы «социологических опросов солдат», хвастались, что во вверенных им частях 90 % личного состава выразили готовность без раздумий повторить подвиг А. Матросова!) Оставим на усмотрение читателя решить, какой из двух видов героизма выше в нравственном отношении. Но очевидно, что сталинскому режиму традиция «муравьиного» героизма сослужила немалую службу, позволяя без особых затруднений залатывать пробоины своего корабля человеческими жизнями, что вряд ли было бы возможно на основе героизма личностного.

Периоды подъема общественной активности в жизни той или иной страны – будь то революция или менее радикальные варианты попыток подтолкнуть проведение тех или иных преобразований – порождают высокие, обычно завышенные, ожидания и надежды. И чаще всего за этим следует период больших или меньших разочарований. Так случилось и с нами в постсоветское уже почти тридцатилетие. И, как водится в России, в тяжелой, осложненной форме.

Во многом это обычное для периода перемен явление описывается через понятие аномии, впервые введенное Э. Дюркгеймом более века назад и описывающее болезненное состояние общества, переживающего разложение, дезинтеграцию, даже распад определенной системы устоявшихся ценностей и норм, поддерживающих традиционный общественный порядок. В последующем Р. Мертон описал аномию как разрушение базовых элементов культуры, прежде всего – этических норм. Иными словами, происходит разрушение или дискредитация прежней нормативной этической системы, а новая, ей альтернативная, еще не успела сложиться. Что объяснимо, ибо процесс разрушения и по сути своей проще, и происходит быстрее, чем формирование чего-либо нового, особенно столь тонкого, как моральные ценности и стандарты поведения. В результате возникает сильно разреженное моральное пространство, а то и безнормативность, аморализм. И ни правоустанавливающие, ни правоприменительные институты сколько-нибудь удовлетворительно блокировать неизбежные негативные последствия ситуации моральной безнормативности не могут. Во-первых, они и сами оказываются поражены той же болезнью (порой даже в более тяжких, чем другие сегменты общества, масштабах). А во-вторых, в условиях распространения общественной аномии легитимность и, соответственно, поддержка действий таких институтов становится сомнительной, и оттого еще больше теряет в эффективности.

Несложно найти немало примеров, подтверждающих если не универсальность, то распространенность данного феномена. Но это не входит в задачи работы. Более важно попытаться объяснить, почему у нас в России этот «вирус» дал столь «злокачественные» формы аномии, что уже не кажутся особым преувеличением алармистские суждения о необратимой моральной деградации общества, о распаде его социальной ткани. Вспоминается даже убийственная набоковская оценка советской России как «страны моральных уродов, улыбающихся рабов и тупоголовых громил», где «перестали замечать пошлость», ибо «развилась своя, особая разновидность пошляка, сочетающего деспотизм с поддельной культурой»[18].

Думается, причин несколько. Это последствия и многопоколенного выталкивания из нормальной системы социальных связей наиболее продвинутой части общества, и происходившего в нескольких поколениях негативного отбора людей в правящий класс, и распространенности консервативного синдрома массового сознания. На эту почву легли и утопия экономического детерминизма, и политический откат после краха системы к монстру полицейского государства с псевдодемократическим фасадом. И конечно, политический цинизм. Каждому из названных факторов стоит уделить определенное место в наших рассуждениях. Здесь же я остановлюсь на первых двух из них как первопричинах размывания моральных устоев.

В данном случае не обойтись без краткого ретроспективного взгляда, ибо процессы эти шли поколениями и веками. В России пресс давления власти на общество во все века был избыточно силен и потому особенно негативен по последствиям. Государства в системе социальных отношений всегда было «слишком много», а общества – «слишком мало». Или, как писал Василий Ключевский, «государство пухло, а народ хирел»[19]. Практически не существовало ограничений для действий верховной власти по отношению к подданным. Само же «государство понимали не как союз народный, управляемый верховной властью, а как государево хозяйство… и самый закон носил характер хозяйственного распоряжения, устанавливавшего порядок деятельности подчиненного, преимущественно областного управления, а всего чаще – порядок отбывания разных государственных повинностей»[20]. Да и идеи законности как взаимного ограничения прав и свобод власти и людей не существовало. Повиновение же «сверху» обеспечивалось разветвленной системой полицейских механизмов и идеологической индоктринации, «снизу» – господством таких социально-психологических стереотипов, как фатальная покорность судьбе, холопское отношение любого нижестоящего на социальной или административной лестнице к вышестоящему, угодливой готовностью подыгрывать власти по ее командам в качестве статистов.

Причем роль такого статиста отнюдь не исключает, а даже предполагает довольно бурную, порой крайнюю активность, как правило, проявляемую в агрессивных и даже хулиганских формах. От таких ее крайних проявлений власть может мягко отмежеваться, при этом исподволь ее поощряя. Наиболее распространенный вариант подобного стимулируемого властями активизма «масс» – натравливание их на «назначенного врага». В качестве примеров можно вспомнить и еврейские погромы 1905 года, и антисемитскую кампанию конца 40-х – начала 50-х, и демонстрации у разных посольств в 60-е – 70-е годы, и совсем уж свежие хулиганские, а то и бандитские, акции так называемого «антимайдана» против «нацпредателей» и «пятой колонны». А в самом конце 2015 года этот малопочтенный перечень дополнился вандализмом шпаны по отношению к зданию турецкого посольства. В самом деле, как славно, если можно безнаказанно, да еще и под благожелательным надзором полиции швырять в окна камни, а в стены бутылки с чернилами и при этом считаться не хулиганами, а патриотами?!

Исторически в российском обществе единственной возможной формой его социальной критики со стороны «холопов» было юродство. Юродивый, блаженный как бы переступал через все мирские ценности, составлявшие основу существования «нормального» человека. Тем самым он, с одной стороны, становился практически неуязвимым для любых карательных мер (ибо всякая кара предполагает лишение человека чего-либо для него ценного, юродивый же заранее отрекся от всего), а с другой – он как бы получал право «резать правду-матку» в глаза людям, порабощенным мирскими благами и соблазнами, которые сам он преодолел. С тех пор так и повелось на Руси, что человек, называющий общественные пороки их настоящими именами, иначе, как умалишенным, не объявлялся. Вспомним для примера хотя бы «дело Чаадаева», советскую карательную психиатрию; да и в расправе над «болотниками» она тоже служила одним из оружий.

Для всех прочих оставались только молчаливые формы протеста, сводившиеся к самоизоляции. Это были либо уход в монастырь, либо эмиграция. «Московский народ выработал особую форму политического протеста: люди, которые не могли ужиться с существующим порядком, не восставали против него, а выходили из него, "брели розно", бежали из государства»[21]. Подобный тип негативной реакции на действия власти Ключевский трактует в духе некоего синдрома «слуги» или «постояльца», согласно которому тот может лишь уйти от неудобного хозяина или домовладельца, но не более того. «Когда подданные, связанные с правительством идеей государственного блага, становятся недовольны правящей властью, видя, что она не охраняет этого блага, они восстают против нее. Когда прислуга или постояльцы, связанные с домохозяином временными условными выгодами, видят, что они этих выгод не получают от хозяина, они уходят из его дома»[22]. И они уходили: крестьяне – в бега, на «вольные земли», в казаки, дворяне – в эмиграцию или в усадебное уединение. В советские времена – в так называемую внутреннюю эмиграцию. Тем самым наиболее активный человеческий капитал, обладавший потенциалом для общественного развития, вымывался из нормальных социальных процессов.

В систему же обслуживания и обеспечения интересов власти отбирались (и самоотбирались), в первую очередь, не самые умные и талантливые и уж точно не самые принципиальные, а самые послушные, «верноподданные», т. е. готовые без особых раздумий и рефлексии выполнять любые указания начальства. Из этой конструкции часто делают выводы о якобы «органической неспособности» россиян к свободе и т. д., о своего рода национальной ущербности и даже «комплексе неполноценности». Я, однако, с этим не согласен и мог бы привести немало примеров ориентированного на ценности свободы поведения сограждан. Но не углубляясь в эту боковую для нас сейчас тему, ограничусь выражением солидарности с позицией Г. П. Аксенова, считающего, что россияне отнюдь не были обделены чувством свободы, а беда страны состояла в том, что этот «инстинкт» реализовывался не внутри государственного организма, а вовне – в вольную колонизацию окружающих пространств; государство же постоянно «догоняло» своих ушедших от его гнета подданных на новых землях и вновь их порабощало[23]. Россию, по его мнению, «подвела география». Было, куда убегать. «Эту особенность русской национальной жизни можно было бы назвать экстенсивной политикой, инстинкт свободы так и остался инстинктом, не перешел в сознание и действие. Это жизнь вовне, но не внутри государственного организма. У последнего, была, образно говоря, постоянная незакрытая дыра в боку, куда уходили вся преобразовательная энергия и потенциал свободы, которые свойственны людям всегда, от начала веков»[24]. Не все в этой конструкции я готов безоговорочно принять, но основной ее пафос кажется весьма продуктивным для рефлексирующего сознания. А именно – Россия не была «нацией рабов». Но целый ряд компонентов, свойственных именно полурабскому, подданническому сознанию, у значительной части населения действительно присутствовал и присутствует. Перечислим их под общим названием.

1. Антиличностная социальная установка. На уровне клише массового сознания ее идеологию передает печально памятный лозунг «незаменимых у нас нет». Суть этой установки – агрессивное неприятие материальной или духовной независимости и свободы человека, блокирование «незапрограммированной» активности отдельной личности, будь то ученый, предприниматель или фермер. Этот завистливый, запретительно-угнетательный антииндивидуализм основан на посылке «никому не должно быть лучше, чем мне». Парадоксально, но его носители готовы скорее примириться с «захватным правом» Соловья-разбойника или случайной удачей ленивого Емели либо везучего Ивана-дурака, нежели с заработанным в поте лица благополучием трудолюбивого Ганса.

Эта установка имеет множество проявлений. Одно из них – принудительная псевдоколлективность, эксплуатирующая стадный принцип «все, как один» и ориентированная на ситуации, в которых человек, независимо от его воли и желания, втягивается в некое совместное действо, где его личное мнение практически ничего не решает. Индивидуальность приносится в жертву вульгарно понятой идее единства, «соборности». Социальная цена этой жертвы – отторжение, стигматизация, разного рода репрессии (а в сталинские времена – и прямое физическое уничтожение) тех, кто выделяются из «стаи», и в первую очередь людей неконформных. Результатом подобного продолжавшегося в нескольких поколениях противоестественного отбора стал тот дефицит талантливых и в то же время честных людей, который обнаружился в ходе реформ в нашей вообще-то сказочно богатой на таланты стране. В последующие же и особенно в последние – десятые – годы, когда на смену реформам пришли стагнация и даже возрождение «советскости», во всех сферах происходит просто-таки целенаправленное выталкивание Личностей из активной социальной жизни. Как сказал на излете брежневских времен Г. Владимов, «серые начинают и выигрывают». На этом фоне повторяемые иногда по инерции мантры об инновации и модернизации выглядят невысокого уровня демагогией, плохой риторикой.

2. Комплекс социально-государственной неполноценности и боязни перемен. Он распространен на разных уровнях сознания, в разных социальных группах и возникает на пересечении двух компонентов: с одной стороны, это понимание ущербности, порочности и бесперспективности господствовавшей испокон веку системы общественных отношений, с другой – ощущение своей органической сращенности с этой системой, в силу чего ее изменение воспринимается как угроза устоявшемуся порядку бытия, заведенному укладу жизни, пусть далекому от совершенства, но единственно привычному, и, следовательно, как личная угроза. Причем перемен боятся и многие из тех, кто, казалось бы, могли бы от них только выиграть. Однако риск и состязательность пугают многих. Государственная опека, дававшая гарантии прожиточного минимума, возможность прожить пусть кое-как, но зато без особого напряжения в труде, а в ряде случаев – лишь имитируя полезную деятельность, была и по-прежнему остается для многих привлекательным «наименьшим злом».

В целом здесь, видимо, срабатывает стереотип, о котором писал еще Н. Карамзин: «Зло, к которому мы привыкли, для нас чувствительно менее нового добра, а новому добру как-то и не верится». На таком причудливом фундаменте, сложенном из неудовлетворенности своей жизнью и боязни эту плохую, но привычную жизнь изменить, и зиждется комплекс неполноценности, проявляющийся в стремлении хоть как-то, пусть иллюзорно, преодолеть данное подсознательно ощущаемое противоречие, не меняя ничего по существу. Для этого есть два пути.

Первый – агрессивное наступательное самоутверждение, подлинная цель которого – скрыть внутреннюю неуверенность и раздвоенность. Его конкретные проявления – хвастливое приукрашивание своей жизни и достижений страны в прежние времена, а то и прямое мифотворчество на сей счет. Тот, кто остается рабом в душе своей, будет яростно сопротивляться попыткам вывести его из рабского состояния, более того, он будет мешать и другим выбраться из него, отстаивая своего рода моральное право на собственное рабство. Реальный идеал людей с этим типом сознания передает старая «бесовская» формула Петра Верховенского: «Все рабы и в рабстве равны». Тоска по советским временам, их мифологическое приукрашивание – очевидные симптомы этого комплекса.

Второй – реанимирование старой панслависткой идеи об уникальности духовного строя и особом предназначении русского народа, который, дескать, переделка на западный лад, погоня за материальными благами и политическими правами неизбежно разрушат. Хотя по своей изначальной окраске для него характерно преобладание мирного, романтически-патриархального настроя, но при определенных обстоятельствах он быстро обретает черты первого, агрессивно-хвастливого пути. В случае с Украиной и идеями «русского мира» и «новороссии» это в полной мере и проявилось.

3. Дефицит моральных регуляторов поведения. В России во второй половине XIX – первой половине XX в. значительно ослабла, а затем и во многом разрушилась традиционная система моральных ценностей. Однако на смену ей не пришла какая-либо иная конструктивная и внутренне легитимная система моральных регуляторов. Надежды на утверждение новой, социалистической морали оказались пустой утопией. «Моральный кодекс строителя коммунизма» остался лишь цитатником для плакатов. Система моральных ограничителей была слабой, лицемерной, ранжированной, как и идеология. А в 90-е годы (период слома без адекватной замены даже прежних советских – ущербных, но все же хоть каких-то моральных «табу») и вовсе возобладала аномия – воинствующая моральная безнормативность, вседозволенность. И произошло это одновременно с исторически беспрецедентным по масштабу перераспределением собственности.

В возникшей «ситуации Клондайка», «золотой лихорадки» люди с нравственными самоограничителями были обречены оказаться, в лучшем случае, на обочине. Возник весьма опасный вид пиратского, антилиберального по своей сути, индивидуализма, который признает лишь собственные права и свободы, но отнюдь не права и свободы других. Довольно точное слово для обозначения этого состояния сознания предложил названием своей книги С. Николаев – «Расконвоированные», описав его следующим образом: «Расконвоированному, тем более расконвоированному почти внезапно для него самого, человеку, вообще свойственно, во-первых, видеть и ощущать свободу как собственный ничем не стесняемый – чистый – произвол и искать способов ее выражения исключительно на внешних путях, во-вторых, видеть в свободе не первоначальное условие творчества, но его результат… Россия расконвоирована, но все еще не вполне свободна в плане ценностном, содержательном, освобождена, но не укоренена в свободе»[25]. (Как-то раз, пытаясь объяснить в одной западной аудитории специфику данного состояния сознания, я назвал его «синдромом освобожденного узника», т. е. человека, физически вышедшего из тюрьмы, но психологически и морально там по-прежнему остающегося.)

Разумеется, моральная реконструкция общества в любом своем варианте – дело тяжелое, болезненное, достаточно долгое и несущее с собой неизбежные издержки. Полагаю однако, что это не менее важно для судеб страны, чем создание нормальной рыночной экономики.

4. Недостаточная развитость нормальной трудовой этики. На протяжении веков труд в нашей стране был почти тотально несвободным, содержал значительный элемент внеэкономического принуждения и потому рассматривался как неприбыльная повинность. Морально-психологическое отчуждение от процесса и результатов труда нашло, в частности, отражение в таких народных пословицах, как «От трудов праведных не наживешь палат каменных», «Работа дураков любит» и пр. В своей основе подобная система представлений противоположна евро-американской традиции трудовой этики (например, в американской аудитории мне было очень нелегко растолковать суть этих пословиц, показать их «изюминку» и тем более найти им хотя бы относительный эквивалент в англоязычном фольклоре). Правда, освобождение крестьян, развитие капиталистических отношений, да и в какой-то степени нэп заложили основы новой трудовой этики, но укорениться она не успела. Режим, провозгласивший лозунг свободного труда, на деле опять превратил его в казенную повинность. Принудительная коллективизация, «трудармии», архипелаг ГУЛАГ, широкое использование практически бесплатного труда военнослужащих, «шефов» из городов и т. п. отбросили трудовую этику народа на столетие назад. А действительно эффективные работники вышибались из седла, поскольку подлинно эффективный труд предполагает определенную самостоятельность работника, его хотя бы ограниченную, но в каких-то пределах гарантированную независимость от администрирования со стороны всевозможного «начальства». Этого же советская система ни под каким видом допустить не могла. Да и собратья по работе с недовольством смотрели на оказавшегося рядом «трудоголика», ибо его труд, сам ритм работы был чреват опасностью пересмотра норм и вообще прекращения «спокойной жизни». Не случайно даже в 1992 году в одном из массовых опросов пословица «От трудов праведных не наживешь палат каменных» получила почти в 6 раз более сильную поддержку (37,4 % против 6,4 %), чем ее антипод – «Не бывает у воров белокаменных домов». Вот где лежат глубинные корни высокой степени криминальности нашего бизнеса! Правда, как раз в этом отношении быстрее всего происходят заметные позитивные перемены.

5. Квазиэтатизм, т. е. фетишизация власти. Эта установка политического сознания означает, что политико-государственная власть мыслится как главный, если не единственный стержень, на котором держится все общественное устройство. Ее основными атрибутами являются неверие в закон как эффективное средство борьбы за соблюдение прав и защиту интересов личности (индекс веры в закон весьма низок), фатальная покорность любым исходящим от носителей власти предписаниям независимо от их законности и справедливости, отождествление государства и общества, «казенный патриотизм» (еще А. И. Герцен уничижительно характеризовал его как «петербургский патриотизм, который похваляется количеством штыков и опирается на пушки»). А там, где нет веры в закон, есть вера в непреодолимость действующего и воспроизводящего себя на всех уровнях произвола.

И еще один стереотип, на котором стоит наш квазиэтатизм, – боязнь «хаоса», «анархии», которые якобы наступят, если только «отпустить вожжи». Логически ясно, что тут происходит несложная подмена понятий – свобода подменяется хаосом.

Однако формальная логика, как известно, никогда не была сильной стороной массового сознания. Так или иначе, но сама идея свободы остается для обывателя непривычной и пугающей. Гораздо привычнее для него, например, полуосадное положение со всеми его атрибутами. И люди, прожившие всю свою жизнь с ощущением себя подданными всесильного тоталитарного государства, настолько привыкли к этому состоянию, что теперь чувствуют себя как-то неуютно. Но при этом они на самом деле боятся не столько «анархии», сколько необходимости индивидуального ответственного выбора – одного из непременных элементов свободы, необходимости самим принимать решения. И наши политики-реформаторы совершили серьезную ошибку, проигнорировав этот психологический фактор, когда буквально в одночасье перевели государство из режима патернализма в режим крайнего либерализма, то есть бросив привыкших к избыточной государственной опеке людей (пусть и по причине фактического финансового банкротства государства), по существу, на произвол судьбы – наедине с почти не урегулированной правом и непонятной большинству населения стихией «дикого рынка» и первоначального накопления. Так что, надо признать, наш «Клондайк» и имеющее под собой все основания чувство личной и социальной незащищенности людей дали вполне объективные дополнительные резоны для страха свободы, желания вернуться под «длань» всемогущего государства. И этот синдром сейчас вовсю и не без успеха эксплуатируют наши новые «государственники» и псевдопатриоты.

6. Консервативный национализм. Его различные разновидности ныне весьма громко заявляют о себе. (Разумеется, нельзя смешивать его с вполне конструктивными и объяснимыми национальными движениями, хотя всюду есть и «зерна» и «плевелы».) Но поскольку связанный с этим комплекс проблем чрезвычайно многогранен и требует специального углубленного обсуждения, ограничусь замечанием общего порядка.

Думается, в основе многих форм национализма (включая шовинизм) лежит глубоко замаскированный, по большей части неосознаваемый комплекс неполноценности. Базирующаяся на нем идеология проникнута духом поиска постороннего «козла отпущения», т. е. возложения ответственности за собственные беды и неудачи не на самих себя, а на неких злокозненных инородцев. Погромный потенциал такого рода «неопочвенничества» может обращаться и часто обращается на любые национальные меньшинства и на этнических соседей и даже на «титульную» нацию. Проблема эта настолько сложна и болезненна, что ее никак нельзя обсуждать походя. Поэтому замечу лишь, что комплекс национальной неполноценности, казалось бы, уж никак не должен быть присущ нашей великой нации, для коей к тому же открылось сейчас необъятное поле деятельности по «обустройству» собственной жизни и страны без поиска каких-то «злоумышленников», якобы задумавших сгубить более чем стомиллионный народ с тысячелетней культурой, живущий на богатейшей земле.

7. Стихийный народный «империализм». Он тесно сопряжен с национализмом. Обычно понятие империализма применяют к государственно-идеологическим сферам. Однако существует и империализм «народный», присущий так называемым простым людям. Явление это носит интернациональный характер и присуще, например, французскому (а до 1945 г. – и немецкому) массовому сознанию ничуть не меньше, чем российскому. Нередко можно слышать, как какой-нибудь обыватель с кругозором, ограниченным его убогой повседневностью, интуитивно рассуждает почти в классических геополитических категориях государственных интересов, интернационального долга и т. п. Применительно к азиатской части СССР упор делался на «цивилизаторскую миссию» России; применительно же к Восточной Европе и Прибалтике главный тезис звучал приблизительно так: «Мы-де их освободили, а они, неблагодарные, не захотели жить по-нашему!» При этом почему-то не приходило в голову, что «освобождение», сопровождающееся стремлением принудить «жить по-нашему», называется не столь возвышенно.

Могут возразить, что вся эта народная империалистическая психология сложилась отнюдь не спонтанно, а внушена массам по идеологическим каналам. Однако если это и справедливо, то лишь отчасти. Как свидетельствует история мощнейшей советской системы массовой пропаганды, она бывала эффективной лишь в тех случаях, когда ей удавалось «оседлать» уже существовавшие в массовом сознании представления. В данном случае она лишь усиливает глубинные стереотипы традиционалистского сознания, отражающие настороженную неприязнь ко всякого рода «чужакам» и, манипулируя ими, направляет ее против того «врага», возмущение которым в данный момент больше всего отвечает потребностям текущей политики. Последние годы дали, к сожалению, новые подтверждения живучести народного империализма на крымском да и в целом на украинском «фронтах».

8. Система моральных уловок и самооправданий. Активная гражданская позиция, развитое чувство социальной ответственности, инициативное поведение людей – все это относится к числу решающих предпосылок успеха преобразований. Соответственно, уход от ответственности, психология «маленького человека», конформизм сознания и поведения являются их серьезными морально-психологическими тормозами. Однако чаще всего они выступают не в явном виде. Тут срабатывают защитные механизмы сознания, которые, анестезируя совесть, позволяют человеку «сохранить лицо» перед другими и перед самим собой. Назову некоторые разновидности таких механизмов: мораль «рабочей лошадки», полагающая излишним вмешиваться «не в свое дело» (чаще всего под этим подразумеваются граждански значимые острые проблемы); философия собственного бессилия и всесилия любого «начальства» («А что я могу сделать?», «Они меня в бараний рог согнут!» – вот ее наиболее расхожие клише), хотя, пожалуй, наиболее точно ее определил еще в 50-е годы Василий Гроссман, назвав ее «подлым икорным страхом», т. е. боязнью потерять некие материальные жизненные блага; подчеркнутая, даже демонстративная лояльность ко всему, исходящему от власти, на деле маскирующая прагматичный карьеризм, обывательское желание застраховаться от любых возможных неприятностей, двойную и тройную мораль; откровенное возведение морального релятивизма в жизненный принцип; позиция «фиги в кармане», одновременно и анестезирующая совесть, и не ставящая под угрозу личное благополучие. В нынешних условиях конкретные формы этих защитных механизмов претерпели определенные изменения, однако их суть – «самоиндульгенция» – осталась прежней.

9. Агрессивная нетерпимость по отношению к носителям других взглядов и позиций. Она особенно опасна в условиях не сложившегося гражданского общества. Разумеется, терпимость не может быть безгранична: например, не должна распространяться на насильственные действия, их подготовку или призывы к ним. В принципе, границы «дозволенного» сегодня достаточно ясны. За это знание человечество заплатило в XX веке огромную цену. И здесь, несомненно, на первый план выходит роль и ответственность государства. Именно оно обязано обеспечить, с одной стороны, свободу мнений и их выражения, с другой – защиту общества и отдельных граждан от насильственных действий и экстремистских организаций, деятельность которых направлена на подрыв основ демократического правопорядка. Карл Поппер в своей классической работе «Открытое общество и его враги» писал в данной связи: «При демократии полная правовая защита меньшинства не должна распространяться на тех, кто подстрекает других к насильственному свержению демократии»[26]. И далее, развивая концепцию необходимости эффективной и активной защиты демократии, он подчеркивал: «Политика – много говорить и ничего не делать перед лицом реальной и возрастающей опасности для демократических институтов – ведет к катастрофе. Она учила фашистов бесценному методу говорить о мире, одновременно ведя войну»[27]. Думаю, нам следовало бы повнимательнее прислушаться к этим советам.

В частности, я считаю, что наши правоохранительные органы ставят под угрозу интересы и безопасность всего общества, постоянно проявляя, как минимум, «мягкость» по отношению к неофашистам, другим агрессивным провластным организациям типа «антимайдана», «ночных волков», НОД и т. п., в то же время демонстративно жестоко подавляя мирные формы ненасильственного, «болотного» протеста. К сожалению, репрессивные законы, принятые Госдумой в 2012–2015 годах и постоянно все дополняемые, расширяющие список запрещенных действий, усиливающие их негативное действие выходящими за любые разумные пределы санкциями, дают все новые возможности для остающегося безнаказанным и, следовательно, поощряемого полицейского произвола, означая, на мой взгляд, очевидный курс на подавление государственной машиной ростков гражданского общества да и просто независимого сознания и поведения.

В нынешнее время доминирования полицейско-бюрократического государства, лишь слегка прикрытого псевдодемократическим камуфляжем, в рефлексирующем сознании распространена идеологема, обосновывающая и как бы оправдывающая неизбежность произошедшего авторитарного разворота. При этом ссылаются на отечественную политическую культуру и традицию, пресловутые «историческую колею» и «матрицу». В устах одних данная аргументация звучит как безнадежность, как признание крушения всех надежд. У других, у так называемых «антилибералов-государственников», – как почти нескрываемое удовлетворение типа «таскать вам – не перетаскать». Но конечный вывод у представителей обоих флангов этих во всем другом непримиримых оппонентов сходится: перемен к лучшему не будет просто потому, что их не может быть в принципе, а все пойдет по прежней наезженной колее. И в самом деле, российская история, и старая, и новая, дает немного оснований для исторического оптимизма. Однако представляется, что оснований для столь фатального исторического пессимизма тоже нет. Разумеется, культурная традиция – фактор очень мощный. Но не единственный. И нет ни исторических, ни логических оснований считать ее раз и навсегда заданной, не подлежащей изменению. Ведь некогда все демократические ныне страны жили отнюдь не по либеральным стандартам отношений и типа сознания. Однако в одних раньше, в других позднее, но произошли фундаментальные перемены.

Почему? Во-первых, политические культуры не гомогенны. В обществах одновременно сосуществуют их разные виды; одни продуцируют изменения, другие – консервацию, третьи могут даже тянуть назад. Во-вторых, сама идея некоего культурного детерминизма представляется скорее удобной политтехнологической мифологемой (а, для кого-то, возможно, искренним символом веры), чем подтверждаемой фактами научной концепцией. Как пишет крупный современный политолог Арчи Браун, «политические культуры со временем меняются во взаимодействии их институтов и ценностей… Культурное влияние есть важный фактор политической жизни, однако он ни в коей мере не должен восприниматься как культурный детерминизм»[28]. Миф о якобы неизменности «культурного кода», его «предопределенности», как справедливо отмечает Э. Паин, есть весьма распространенный в мировой практике способ оправдания незыблемости авторитарных режимов[29]. К тому же, добавлю, его принятие выглядит как признание своего рода национальной неполноценности, при которой страна предстает неким подобием дантова ада с надвратной надписью: «Оставь надежду, всяк сюда входящий», с чем трудно примириться. И не просто эмоционально, а потому, что в это не укладывается слишком многое – и великая русская культура, и многочисленные образцы морально безупречного поведения людей в самых тяжелых обстоятельствах, в том числе под прессом преследований со стороны собственного государства, и наконец, оболганные, но морально высоко достойные перестроечные и 90-е годы, и многое-многое другое.

Россия во многих отношениях – великая страна. И это признано миром. Однако ее вклад в мировую, прежде всего в западную, цивилизацию связан отнюдь не с ее государственными институтами, политикой, идеологией. Более того – он во многом сделан вопреки им. Ведь «мировую славу России создали не государство и церковь, а ее великая культура, считавшаяся подрывной»[30]. Думаю, феномен декабризма тоже можно поставить в этот ряд. Хотя к его политическим и тактическим аспектам можно относиться по-разному[31], но в ценностном, моральном плане декабризм, несомненно, остается высочайшим образцом самопожертвования во имя общественных идеалов.

Вообще вопрос о характере (и даже более широко – типе) отечественной политической культуры давно вышел у нас за рамки научных споров, превратившись в аргумент для обоснования той или иной политической позиции или даже личного политического поведения. Наибольшую популярность приобрели в этом плане категория ментальности и неоправданно расширительное толкование концепции path dependence (зависимость от прошлого), которой часто придается фатальный, непреодолимый характер. При этом любопытно, что к ней апеллируют полярно противоположные во всем остальном оппоненты: традиционалисты в духе известной фразы Николая I твердят о нашем «героическом прошлом, замечательном настоящем и невообразимо прекрасном будущем», и что всей этой благости угрожают лишь иностранная злокозненность, тлетворные влияния Запада и «пятая колонна»; либералы же говорят о «проклятии ментальности», о неизбывной порабощенности нашего народа деспотическим прошлым, делая отсюда вывод о якобы его принципиальной неприспособленности к демократической и гражданско-правовой культуре и потому бесперспективности попыток что-либо изменить к лучшему, во всяком случае, в обозримом будущем.

Думается, однако, что обе эти позиции равно неадекватны. Серьезные исследователи, описывая различие национальных и религиозных культурных паттернов с точки зрения их влияния на способность того или иного общества к экономическому развитию или, более широко, к модернизации, и подтверждая, что действительно не все культуры в данном отношении равно благоприятны[32], тем не менее отнюдь не склонны считать это непреодолимым барьером для возможности изменений. Во-первых, культуры неоднородны – «даже в культурах, сравнительно враждебных прогрессу, существуют альтернативные течения, и некоторые из них могут содержать элементы прогрессивных ценностей»[33]. Во-вторых, культура не есть некая раз и навсегда заданная матрица, она подвержена изменениям, причем в наш динамичный век весьма быстрым. Применительно же к России, где даже в самые тяжкие времена деспотичной и тоталитарной власти ей противостояли высокие образцы альтернативной контркультуры, концепт, пусть даже в неявном виде предполагающий некую нашу «национальную неполноценность», просто не выдерживает проверки историческими фактами. Этика же – один из важнейших компонентов культуры.

И, как представляется, извечный теоретический спор о том, что важнее – человеческие качества людей[34] или же институты, их направляющие и, как многие считают, формирующие, может быть отчасти решен посредством этического (de facto этико-правового) регулирования поведения людей публичных профессий. Оно включает этические кодексы (они существуют под разными названиями, но принципиальная суть их одна), плюс обеспечивающую их соблюдение так называемую «этическую инфраструктуру» (т. е. консультативные и контрольные механизмы) плюс преобладающий в сфере публичных отношений этос.

Нет одной волшебной палочки, которая позволила бы решить все виды проблем. Представления о ее существовании – заблуждение. В обыденном, вненаучном сознании есть ряд мифологических конструкций на сей счет как мистического, так и иного характера Не станем на них останавливаться. В мире же науки одним из факторов, ограничивающих наши познавательные возможности, является на мой взгляд, преобладающая в научном мире чрезмерная специализация, ведущая к монодисциплинарному, «туннельному» видению. В данной связи особого разговора заслуживает экономический вид детерминизма.

Экономический детерминизм существовал у нас в двух изводах – при СССР в марксистском, а после его краха – в смитианском, если не входить в тонкости. При этом о правовых и иституциональных основах формирования и развития общества, если и задумывались, то как о чем-то вторичном, производном, что якобы должно сложиться само собой под влиянием «его величества рынка». К моральным же принципам и основаниям жизни подобное экономоцентристское пренебрежение относится еще в большей степени. Поскольку это стало одной из причин начавшегося еще во второй половине 90-х годов и достигшего в последние годы угрожающих масштабов отката от базовых либерально-демократических ценностей, стоит остановиться на этом подробнее.

В конце 80-х – первой половине 90-х годов мы пережили романтический период так называемой революции ожиданий. Этот часто встречающийся на начальном этапе преобразований феномен своим, как правило, неизбежным следствием имеет ту или иную степень разочарования как реакцию на завышенные, а потому, естественно, не оправдавшиеся общественные ожидания и надежды. В нашем случае это была вера в почти мгновенное преобразование всей нашей жизни в лучшую сторону на основе демократических порядков и институтов. Чего, естественно, произойти не могло. Лягушка мгновенно превращается в красавицу лишь в сказке. Само понятие завышенных, т. е., по меньшей мере отчасти, иллюзорных, ожиданий предполагает неизбежность и потому как бы нормальность разочарования. Но здесь, как говорится, лишь часть проблемы.

Наряду с этим в общественном дискурсе активно стали муссироваться (а в последнее время – особенно) идеологемы об уникальности России, ее «особенной стати» и по этой причине якобы непригодности для нее «западных» демократических стандартов общественного устройства и жизни. Не возвращаясь сейчас к дискуссии по данному вопросу, хотел бы обсудить другую часть проблемы – не обязательные, или, используя теннисную терминологию, «невынужденные ошибки», демократов первой волны и, прежде всего экономический редукционизм как одну из них.

Вспомним «черный понедельник» 17 августа 1998 года. Он столь сильно ударил по моральным позициям тогдашней власти еще и потому, что финансово-экономические факторы были главным, стержневым звеном ее идеологии и программы. Поэтому, когда в этом звене произошел сбой (не будем сейчас обсуждать его причины и виновников – тема эта много муссировалась как профессионалами, так и дилетантами, и я, не будучи экономистом, не хочу множить число «имеющих собственное мнение» дилетантов), возникла растерянность, ибо убедительного внеэкономического ответа на резонный вопрос массового сознания «за что боролись и страдали?» у наших либеральных политиков не оказалось. Так сложилось, что в массе своей они были людьми честными, даже самоотверженными, в сущности, спасшими в начале 90-х годов обанкротившуюся страну от неминуемой катастрофы, но при этом глядевшими на мир, в основном, через призму финансовых и макроэкономических процессов. В этом была их сила, но и определенная ограниченность.

Между тем подобный экономический перекос совсем не обязателен для либерализма, возникшего, как понятно даже из этимологии самого слова, из стремления людей к свободе – ко всякой свободе, а не только экономической! Он скорее отражает извечный человеческий соблазн найти универсальный «философский камень», или, другими словами, одну-единственную первопричину всего, доминанту, определяющую ход всех прочих происходящих в обществе процессов. Увы, тяга к одномерным объяснительным схемам присуща людям с древнейших времен. В древности и Средние века причины событий сводили к воле и деяниям царей, героев, пророков, либо к Божественному Промыслу. Уже в Новое время Гегель объяснял историю через развитие Абсолютного Духа И, как ни странно, человеческая мысль и поныне не излечилась от соблазна сводить все к единому «знаменателю».

В XIX–XX столетиях «проклятие одномерности» наиболее ярко и агрессивно проявилось в форме так называемого «экономического монизма», основанного на убеждении в безусловном примате хозяйственной деятельности над всеми прочими сферами жизни людей. Марксистская версия этого монизма, на которой воспитывались все советские люди, излагала данную дилемму в терминах приоритета производительных сил над производственными отношениями, базиса над надстройкой. Сейчас в моде другие версии экономического монизма, который, впрочем, точнее называть редукционизмом. Как известно, есть разные его виды – политический, религиозный, научно-технократический, этнический, психологический, даже экологический… Но за каждым из них стоит все то же плоскостное и, как правило, довольно высокомерное сознание «жрецов», служащих, по их мнению, в храме «главного» божества. Это – общемировое явление.

Парадоксально, но наша страна, казалось бы, до дна испившая горькую чашу экономической одномерности, не избавилась от нее и в постсоветские времена. И наши либералы, которые, как правило, были высококлассными экономистами, хотя порой и выходили за рамки экономических схем (например, заговаривали о свободе слова, о правах человека), но делали это как-то вяло и неубедительно. Чувствовалось, что свобода духа, в отличие от свободы экономической – не их сфера, что в глубине души они все-таки не верят, что «не хлебом единым жив человек». Боже упаси упрекать их в этом. Просто не были они гуманитариями по своему профессиональному опыту и взгляду на мир. Разумеется, такие люди нужны в политике и правительстве.

Но наряду с ними нужны и другие – люди с более многомерной рефлексией – социальной, философской, правовой. Почему же их не оказалось «в нужное время в нужном месте»? Почему поле для риторики и спекуляций на духовных факторах было безропотно отдано нашим так называемым «левым»? Почему коммунистам, лишь сменившим риторику «народовластия» на державно-православные знамена, но отнюдь не чувствующим себя обремененными страшным грузом исторической ответственности их партии за истребление десятков миллионов людей, за конечный экономический крах страны, и нашим «почвенным» нацистам, грозящимся продолжить эту «работу», была отдана монополия на право величать себя «патриотами»? Первым понял эту слабину экономической версии либерализма Жириновский, когда на выборах 1993 года в Думу, в противовес «скучным» либеральным рассуждениям о налогах, инвестициях, процентах и прочих «низменных» материях, он мастерски разыграл карту потребности человека в мечте (ее российские варианты воплотились в образах «золотой рыбки», сидящего на печи Емели, «конька-горбунка»), добавил к этому толику обещаний удовлетворить тоску по утраченной державности, т. е. в извращенном, но распространенном варианте самоуважения, и выиграл.

В явном перекосе нашего раннего либерализма в сторону одномерного экономизма, видимо, сыграли роль и неизжитость марксистского сознания, и действительно аховая экономическая ситуация того времени, и задача перераспределения беспрецедентного по масштабам массива собственности, и персональные моменты. В сознании наших либералов-экономистов по-видимому, причудливо перемешались усвоенная со студенческой скамьи марксистская политэкономия и классика либерализма XIX века. И до какого-то момента представлялось, что все это оправданно. Но в условиях экономического кризиса 1998 года оказалось, что они, по большому счету, мало что могут сказать людям.

Между тем модернизированная в XX веке версия «нового либерализма» уже довольно давно исходит из того, что рациональный, исключительно материально ориентированный homo economicus – неадекватная модель человека. Такие ее «столпы», как лидеры австрийской экономической школы фон Мизес и фон Хайек ушли далеко вперед от экономической одномерности в сторону социально-культурологических взглядов на историю и мотивы человеческого поведения[35]. И не случайно многолетний уже ежемесячный Круглый стол нашей «Либеральной миссии» именуется «Культура имеет значение».

Приходится признать, что те, кто формировал идеологию путинского времени, с самого начала поняли моральное значение символов. Оставив экономистам площадку для «скучных» и, прямо скажем, мало способных вдохновить массовое сознание рассуждений о процентных ставках, ВВП, волатильности валют и пр., они стали апеллировать к моральным факторам, спекулируя на произошедшем в массовом сознании ценностном кризисе с элементами неизбежной ностальгии по ушедшим символам. Символы эти были, в основном, всего лишь новым изданием советских идеологем и мифов – михалковско-александровский гимн 1945 года, «вечно живой» Ленин в мавзолее, «друг детей» Дзержинский, «чистые руки» ЧК, стерилизованная парадная версия войны.

Но в условиях моральной аномии они нашли отклик. Либеральные экономисты уделили произошедшему перехвату моральной повестки мало внимания, во всяком случае по сравнению с его важностью. Их отчасти можно понять: в условиях финансового кризиса и его последствий, казалось, не до того. А когда процесс пошел дальше, дойдя до реабилитации в массовом сознании образа Сталина, до возрождения идеи о якобы извечной злокозненности имманентно враждебного России Запада и «далее по списку», было уже поздно. Политическая площадка, на которой формировались идеологемы «нового курса», была монополизирована околокремлевским официозом. Наступило время «единого учебника истории», государственной поддержки лишь «патриотического» искусства, время переходящей все границы разнузданности, «выпрыгивающей из штанов» телепропаганды ненависти ко всему «ненашему» и других форм массового оглупления, контролируемых и направляемых при этом из единого центра.

И, как показывают социологические замеры последних лет, это, к сожалению, работает. «Не желая добираться до причин инновационных провалов, люди ищут простейшие объяснения, сваливая все на внешние факторы, на всевозможных «злоумышленников» и "врагов России". Действенным оказывается и влияние всевозможных «лейбисториографов», обслуживающих власть. Массовое сознание, развращенное поветрием конспирологии, легко воспринимает на веру то, что подсовывается этими угодливыми сочинителями из «патриотических» якобы соображений»[36]. Подобные «лейбинтеллектуалы» цинично паразитируют на заданной политической конъюнктуре не только в сфере истории, но и в иных областях культуры и общественных наук. По счастью, есть и другие, честные исследователи. Однако не в их руках камертон, задающий тон общественной жизни и пропаганды.

Большой интерес, с моей точки зрения, представляет в этом плане психологический анализ. В частности, заслуживает самого серьезного внимания концепция происходящего в современном мире кризиса идентичности. Его причиной, по мнению многих психологов, является потеря людьми привычных, интериоризованных всем предыдущим жизненным опытом ориентиров и ценностей, в результате чего они утрачивают уверенность в себе и самоуважение, ищут спасения в обращении к традиционализму, причем даже в архаичных и, казалось бы, давно изжитых формах, в возврате к племенному сознанию.

А политические психологи В. Волкан и Дж. Олдердайс, развивая в данном контексте теорию «разделенной травмы» (shared trauma), ищут на этой основе пути преодоления межнациональных и межкультурных конфликтов[37]. Оживление национализма, «трайбализация» стали ответом, реакцией на экономическую глобализацию. Не случайно в большинстве стран Европы происходит рост партий и движений националистического толка. Возрождение традиционалистского, фундаменталистского сознания носит мировой характер. В арабском мире оно уже привело к катастрофическим последствиям. Но и другие азиатские страны, включая многоконфессиональную Индию и, как еще недавно казалось, секуляризованную Турцию, в той или иной мере им захвачены. Даже США оно не обошло стороной.

В России, к счастью, мы далеки от уровня ближневосточного кровавого хаоса, но наша ситуация представляется более опасной по сравнению с гораздо более адаптивной и достигшей иного цивилизационного уровня Европой. Вряд ли можно особо винить за это «простых» людей. Ведь граждане России, да и большей части бывшего СССР, пережили в короткое время гигантский слом идентичности по многим параметрам. Страна, где в массовое сознание долгие десятилетия внедрялись мифы «сверхдержавности» и «авангарда прогрессивного человечества», практически в одночасье потеряла эти иллюзии, превратившись в третьеразрядного неудачника, едва ли не в так называемое failed state. И психологической компенсации, соразмерной этой потере, не произошло. Даже надежда на скорое достижение экономического благополучия, на быстрое «превращение лягушки в царевну», что сулила русская сказка, оказалась иллюзорной. И расплата не заставила себя ждать. Поэтому поворот путинской политики в сторону утверждения «негативной идентичности» на базе милитаризации и сакрализации прошлого, назначения и стигматизации внешних и внутренних врагов, оказался столь эффективным.

Лично я никогда не верил, что тайники человеческой души можно открыть при помощи связки одних экономических ключей. И судьба России, не меньше, чем от экономических параметров, зависит и от факторов внеэкономических, прежде всего – моральных и правовых. Десятилетиями нараставшая и даже поощрявшаяся моральная деградация общества, ущербность господствовавшей в нем системы моральных норм, извращенное и недоразвитое правовое сознание привели нас в состояние, когда даже самые радикальные и вроде бы рациональные экономические шаги, если им не сопутствуют восстановление нормальной трудовой морали, повышение уважения к праву (которое, кстати, не тождественно закону), не приводят к положительным результатам, а порождают неожиданные даже с чисто экономической точки зрения эффекты. Нам равно необходимы и возрождение «честного купецкого слова», и вытеснение из сознания закрепленного в пословице и, увы, до сих пор отражающего правду жизни стереотипа «от трудов праведных не наживешь палат каменных», и подкрепленная массовыми примерами вера в правосудие, и осознание того, что материальные блага – лишь часть того, что нужно человеку для счастья, а на самом деле «не хлебом единым жив человек», и полноценное понимание духовной природы человека.

Разумеется, было бы нелепо призывать к игнорированию экономических факторов. Но столь же односторонней представляется и их абсолютизация как якобы основы всех основ. Еще Сократ в Платоновой «Республике» говорил, что очень важную часть человека составляет его духовное начало – thymos. Именно оно подвигает человека совершать поступки, не находящие удовлетворительного объяснения в рамках материалистических, в том числе экономистских, представлений, а в предельных случаях – и жертвовать жизнью во имя отнюдь не материальных ценностей. Эта мысль находила то или иное преломление и воплощение в большинстве главных философских систем – у Гоббса, Канта, Гегеля, Локка, Спинозы и многих других великих философов.

В современной гуманистической психологии она описывается через категории потребности в самореализации или «потребность смысла жизни». В основе концепта лежит психологическое наблюдение, согласно которому человек способен успешно действовать в жизни, лишь если он обладает сознанием ценности собственной личности. В противном случае его вера в собственную «ничтожность» деструктивно влияет на его поведение, становясь как бы «самоорганизующимся пророчеством». Самоуважение же обычно опирается на успехи в какой-либо сфере деятельности (не исключая, кстати, и сугубо бытовой, домашней) и осознание их как ценности.

Однако не следует смешивать это с внешне похожим самоощущением себя как «высшего», «главного» по сравнению с другими и отказом на этом основании признать за ними равные с собой права. Оно тоже может опираться на некие личные достижения (в кавычках или без оных), но выводы из этого делаются, прямо дискриминирующие тех, кто не преуспел по избранному данным персонажем критерию и потому, как минимум, уважения не заслуживает. («Классический афоризм», выражающий данную позицию, принадлежит одиозному дельцу от строительного бизнеса Полонскому – «тот, кто не заработал миллиона долларов, придурок и ничтожество».) В наших обстоятельствах зашкаливающей экспансии бюрократического государства подобное псевдоэлитарное самосознание присуще народившейся у нас за пару последних десятилетий социальной группе, для членов которой крупный бизнес, политика и высокие посты в управленческой иерархии переплетены в едином клубке и которая с присущей ей полным отсутствием самоироничной рефлексии именует себя «элитой», на самом деле будучи не более, чем привилегированными лакеями. Такого рода чванное и основанное явно не на личных достоинствах высокомерие так называемой элиты либо претендентов на зачисление в нее противоположно сократовскому «тимосу» – моральной потребности человека быть признанным равным другому в личном достоинстве.

Именно здесь мне видится глубинный смысл многих наших острейших коллизий прошлого и настоящего и серьезный источник нестабильности, даже более опасный по сравнению с фактической бесправностью советских людей. Ведь хотя советский тоталитарный режим реально представлял высшую степень отчуждения человека от политической власти, он, тем не менее, создавал некую пусть карикатурную, но все же как-то работавшую иллюзию соучастия в ней «простых людей» через демагогию о «народовластии» и сопутствовавшие ей механизмы. Теперь же граждане России и субъективно, психологически чувствуют себя совсем уж отчужденными от участия в решении вопросов, затрагивающих их жизненные интересы. И не в последнюю очередь это происходит потому, что небольшая группа, обеспечившая себе доступ к реальным рычагам политической, экономической, информационной и иной власти, с неумным чванством и обескураживающим дефицитом самоиронии, отсутствием способности «посмотреть на себя в зеркало», со стороны, называет сама себя «элитой» и соответственно себя держит, низводя всех прочих до уровня «электората» и вспоминая о них лишь накануне выборов. (Для сравнения представьте себе политическую судьбу политика в любом демократическом обществе, который будет иметь глупость публично сказать о себе или своем социальном слое «элита» либо как-то обозначить это своим поведением.) Готов согласиться с В. П. Макаренко, считающим, что в нашем случае «для обозначения вершины и остальных уровней властных аппаратов более уместен социологический смысл термина клика»[38]. Ведь, как справедливо отмечал Ж. Т. Тощенко, элита – это не обладание властью, а служение национальным интересам в международном и внутреннем смысле; патриотизм и гражданственность; высокий интеллектуальный уровень. Притом ни одного из этих качеств ни у советских, ни у нынешних властителей, нет и в помине[39]. Думаю, что даже если стараться найти для них самое мягкое слово, то больше всего подойдет термин «олигополия».

В последние годы у нас стало модным по любому поводу, и даже без оного величать себя «государственниками». Один из подтекстов этой фигуры речи – противопоставление себя неким якобы «антигосударственникам». Этот ярлык часто навешивается именно на либералов, которые теперь получили еще и клички «пятая колонна», «нацпредатели» и т. п. Между тем «государственничество» – отнюдь не антитеза либерализму. Кто, как не государство, должен стоять на страже базовых экономических, гражданских, интеллектуальных, духовных прав и свобод человека? Ведь если простые люди не имеют практической возможности реализовать либеральные ценности и идеалы, то последние превращаются в фарисейство кучки «сильных». Это особенно важно в условиях нашего «недоразвитого» гражданского общества, где слабо развита культура добровольных ассоциаций граждан по отдельным групповым интересам и в котором простые люди не имеют возможности сами себя защитить даже посредством апелляции к закону и призванным обеспечивать его соблюдение структурам. А ведь эффективность механизмов юридической защиты – conditio sine qua non либерализма.

Действительно, «государственничество» имеет в России глубокие корни и в праве, и в общественных науках, и в искусстве, и, главное, в практике самого государства. По сравнению с западным миром, государства в России было и до сих пор остается значительно «больше», чем общества, и его воздействие на общественную жизнь существенно более активно и многосторонне. Оно действительно играло роль более универсальную, нежели в большинстве европейских стран, не говоря уж о США, выступая как активная, во многом первичная по отношению к обществу сила.

Оставим в стороне исторические причины подобного соотношения и обратимся к их последствиям. Они неоднозначны. Порой это способствовало прогрессу. Например, просвещенная и либерально ориентированная часть российской государственной бюрократии во второй половине XIX века несомненно работала как проводник идеологии модернизации страны (что, правда, не мешало российскому чиновничеству служить традиционным «козлом отпущения» при всех властителях и режимах, но это – тема особая[40]).

Но, с другой стороны, ситуация «сильное государство – слабое общество» блокировала возможности для полноценного развития независимых от государства общественных сил – неотъемлемого элемента подлинной социальной модернизации. К тому же наше государство, доминируя над обществом, отдельную личность уж и подавно игнорировало. Не будет большим преувеличением сказать, что российский подданный имел по отношению к своему государству только обязанности, государство же по отношению к нему – только права. Помните, как писал В. О. Ключевский: «Государство пухло, а народ хирел»?[41] А французский путешественник А. де Кюстин, гуляя по Невскому в середине дня, заметил: «По проспекту сновали толпы чиновников, и в походке каждого была видна воля пославшего его»[42].

В результате люди, не желавшие мириться с участью конформных слуг государства, как бы выдавливались из «нормальной» жизни: на Север, в скиты, в степь, в казаки, позднее в эмиграцию, в нигилисты… Так или иначе, но наиболее активный людской потенциал столетиями самоотчуждался от государства. В психологическом плане это породило подозрительно-недоверчивое, а то – и прямо негативное отношение ко все же исходившим время от времени от государства позитивным инициативам. При этом парадоксально, что именно в тех случаях, когда они обещали людям выгоды пассивное, как минимум, сопротивление им бывало особенно сильным. Многократный негативный опыт общения с государством создал прочный стереотип: «старое зло привычней и потому надежней нового добра, а новому добру как-то и не верится», из начальственных затей все равно ничего хорошего не будет. Один из классических примеров – общественная реакция на екатерининскую Комиссию Уложения. Приведенная фраза – лишь минимально подредактированное описание Ключевским печальной судьбы того призыва власти к общественному содействию.

К сожалению, и тенденция доминирования государства над человеком, и причины, ее порождающие, сохранились и в постсоветские годы. А в последнее время демонстративное неуважение власти к людям стало модой, стилем поведения. Словом, все по арии князя Галицкого из оперы «Князь Игорь»: «Пожил бы я всласть, ведь на то и власть».

В результате превращение «государственничества» в ведущий официальный идеологический тренд привело к тому, что базовая либеральная ценность – свобода – была в значительной мере девальвирована и дискредитирована в общественном сознании. Возникла реакционно-утопическая ностальгия по «порядку». А на гребне ее поднялась и затопила всё пена политической реакции.

Так что наши нынешние крайние «государственники», увы, опираются на мощную культурно-историческую традицию. Однако, поскольку мы сейчас все-таки живем в период переосмысления традиций, необходимо заново проанализировать характер, значение и последствия этого исторического обстоятельства. И думается, серьезные резоны имеет точка зрения, что одной из фундаментальных причин российских бед как раз и было то, что у нас всегда было слишком сильное государство и слишком слабое общество. И чем лучше становилось государству, тем хуже – жившим в нем людям. Государство у нас воспринималось как враждебная человеку сила, и на самом деле почти всегда таким и было. И «оказенивание», фактическое присвоение государством категории патриотизма – один из извечных используемых им механизмов.

Понятие патриотизма включает в себя и существенные моральные аспекты, мотивы и ограничения. В частности, в отличие от его симулякров, от показных и имеющих мало реального содержания его демонстративных проявлений, которые всячески стимулируются и поощряются официозом, настоящий патриотизм (собственно, единственно и заслуживающий этого названия) – реальная, а не выставляемая напоказ любовь к своей стране. И она проявляется не в ленточках, не в размахивании флажками (причем предпочтительно – на виду у начальства), не в защите и обосновании дефектов окружающей жизни, а также ошибок и преступлений в истории страны, а в стремлении их преодолеть, исправить.

Между тем нынешний официоз цинично и сознательно смешивает два вида патриотизма – «формально-казенный», идущий от «начальства», и по-человечески искренний, идущий изнутри человеческих душ, патриотизм государства и патриотизм страны, в которой живешь. Не говоря уж о том, что есть и патриотизм локальный, связанный с местностью или городом, и вообще не имеющий какого-либо отношения к государственным границам. Поэтому, учитывая многовековые традиции государственного деспотизма нашей «печальной и многотерпеливой истории», реальные последствия так называемой «особой роли государства» в России, а, называя вещи своими именами – всегдашнего подавления общества репрессивным государством, курс на «укрепление вертикали власти» не может не вызывать самой серьезной тревоги за наше общее будущее. Поскольку это может стать хотя и безнадежной в историческом отношении, но способной причинить немалый ущерб и людям, и обществу в целом попыткой затормозить, а то – и заблокировать движение по пути к нормальному открытому обществу. Именно через эту призму надо оценивать нынешнюю ситуацию реанимируемого авторитаризма с одновременной активизацией подданнических (чтоб не сказать – холопских) стереотипов нашей политической культуры.

Патриотизм отнюдь не синоним верноподданности, низкопоклонства перед политической верхушкой. Известны, в частности, яркие суждения на сей счет Л. Н. Толстого относительно спекуляций на патриотических чувствах и стереотипах приближенной к престолу «великосветской черни» и клерикальных кругов. В своей поздней работе «Христианство и патриотизм» он говорил о «гипнотизации» народа посредством разжигания патриотизма: «То, что называют патриотизмом в наше время, есть только, с одной стороны, известное настроение, постоянно производимое и поддерживаемое в народах школой, религией, подкупной прессой в нужном для правительства направлении, с другой – временное, производимое исключительными средствами правящими классами, возбуждение низших по нравственному и умственному даже уровню людей народа, которое выдается потом за постоянное выражение воли всего народа. Патриотизм… есть не что иное для правителей, как орудие для достижения властолюбивых и корыстных целей, а для управляемых – отречение от человеческого достоинства, разума, совести и рабское подчинение себя тем, кто во власти»[43].

И еще приведу цитату из почти забытого публициста второй половины XIX века Варфоломея Зайцева: «Есть два манера любить свой народ и свое отечество. Первый манер любить его так, как каждый из нас любит хорошее жаркое. Этот способ любви чрезвычайно психологически прост и понятен каждому идиоту, почему идиотами и признается единственно нормальным… Относясь беспристрастно к своей родине, мы видим в ней вместо сочного жаркого одну из самых обездоленных частей земного шара… Официальные патриоты заинтересованы в том, чтобы она такою и оставалась, так и в этом виде она представляет им вкусное блюдо, снабжая в изобилии севрюжиной, морошкою и рябчиками. Мы же заинтересованы в том, чтобы вывести родину из этого невзрачного положения. Беспристрастный человек может легко рассудить, чей патриотизм бескорыстнее и чьи стремления выгоднее для самой родины»[44]. Написано будто вчера и про нас, не правда ли?! Мне даже представляется, что первый «манер» патриотизма по Зайцеву скорее заслуживает имени антипатриотизма ибо он объективно направлен против полноценного развития страны в интересах подавляющего большинства ее граждан.

Но именно такой квазипатриотизм нагнетается сейчас по медийным и иным «усилителям», подменяя естественно присущие большинству людей теплые чувства к своей стране, к ее людям, к «малой родине», «патриотизмом» казенным, фетишизирующим власть и любые ее действия, выдающим ее за главный стержень, на котором держится страна, и навязывающим ее демонстративную поддержку.

Когда-то, пожалуй, наиболее глубокий и едкий из критиков российского казенного имперского самосознания – М. Е. Салтыков-Щедрин – ядовито заметил: «Начальство полагает, что наилучшее выражение патриотизма заключается в беспрекословном исполнении начальственных предписаний»[45]. Но даже и некоторые «внутриаппаратные» люди, служившие на государственной ниве в реакционные времена царствования Николая I, негативно относились к модным и тогда лишенным реального содержания якобы патриотическим выкрикам. Так, известный своими мемуарами государственный цензор А. В. Никитенко с негодованием писал: «Что это за люди эти педанты-патриоты, которые думают, что для того, чтобы прослыть народными, достаточно кричать, кричать, кричать во все горло: „давайте будем патриотами, давайте будем народными!“. Они забывают, что прежде всего надо быть человеком, и притом честным. Патриотизм есть плод чести: а где у нас эта честь»[46]. А А. И. Герцен уничижительно характеризовал этот тип как «петербургский патриотизм, который похваляется количеством штыков и опирается на пушки», а также как «патриотический сифилис».

«Тонкая красная линия» отделяет патриотизм от поначалу почти незаметного перерождения его в национализм. Дальнейшее происходит уже по иной логике, по законам, описывающим, например, движение под гору. Наш великий философ В. С. Соловьев заметил, что в России даже самый умеренный национализм превращается в «бешеный», неумолимость сползания по четырехступенной «лестнице» – национальное самосознание – национальное самодовольство – национальный эгоизм – националистическая ненависть[47]. Изначальное доброе содержание патриотизма исчезает, уступая место шовинистической злобности по отношению к другим.

Думается, в основе многих форм национализма (включая шовинизм) лежит глубоко замаскированный, по большей части неосознаваемый комплекс неполноценности. Базирующаяся на нем идеология проникнута духом поиска постороннего «козла отпущения», т. е. возложения ответственности за собственные беды и неудачи не на самих себя, а на неких злокозненных инородцев. Об этом уже шла речь выше, но вновь хотелось бы подчеркнуть, что погромный потенциал такого рода «неопочвенничества» может обращаться и часто обращается на любые национальные меньшинства и на этнических соседей и даже на «титульную» нацию. Примеров его, увы, немало и на территории бывшего СССР, и в самой России. Проблема эта настолько сложна и болезненна, что ее никак нельзя обсуждать «походя», наряду с другими вопросами, как в случае данной книги. Замечу лишь, что комплекс национальной неполноценности, казалось бы, уж никак не должен быть присущ нашей великой нации, для коей к тому же сейчас есть необъятное поле деятельности по «обустройству» собственной жизни и страны без поиска каких-то «злоумышленников», как теперь говорят «национал-предателей».

Тем не менее, тесно сопряженный с национализмом «стихийный народный империализм» – эмпирический факт, от которого не уйти. Мы рассматривали его в предыдущем разделе в качестве одного из элементов консервативного синдрома массового сознания. Еще в 1923 году П. И. Новгородцев предвидел гигантскую сложность задачи нравственного возрождения нации после краха большевистского режима: «Русскому человеку в грядущие годы потребуются героические подвижнические усилия для того, чтобы жить и действовать в разрушенной и откинутой на несколько веков назад стране. Ему придется жить не только среди величайших моральных опустошений своей родины, но и среди ужасного развала всех ее культурных, общественных и бытовых основ… Среди этого всеобщего разрушения лишь с великим трудом будут пробиваться всходы новой жизни… Сколько новых темных чувств незаглохнувшей стихии опять появится! Сколько натворит новых бед суровая страсть порядка и покоя! Сколько тяжелых этапов пройдет и могучая потребность хозяйственного восстановления с ее неукротимыми инстинктами приобретения и накопления»[48]. С тех пор, как были написаны эти строки, ситуация лишь ухудшилась. Разве что процессы ускорились: века сжались до десятилетий, а они – до немногих лет. Но все же не стоит особо надеяться на «русское чудо». Конечно, психологически социальное нетерпение, желание сделать все и сразу – «здесь и теперь» – очень понятно. Мы уже до оскомины наелись сказок о «светлом будущем». Но что же делать, если сроки человеческой жизни не совпадают с историческими периодами? «Крот истории» роет медленно. А, как известно, «времена не выбирают».

В свое время Франклин Рузвельт сказал: «Одному поколению многое дано, с другого многое спросится, а некоторые поколения встречаются с будущим». Мы встретились со своим будущим. Так что в случае, если мы опять изберем старую «патриотическую» колею, жаловаться будет не на кого. Карл Поппер считал глубочайшей и еще далеко не завершенной революцией в истории переход от общества закрытого, где индивид растворен в коллективности, взамен получая иллюзию защищенности, к обществу открытому, где он свободен и должен сам принимать личные решения. Такой переход неизбежно сопряжен со страхом свободы, с желанием и попытками вновь захлопнуть уже отворенную дверь. И, как показывает история, процесс действительно можно задержать. Но вернуться в мнимый «утраченный рай» тоталитаризма невозможно. «Для вкусивших от древа познания рай потерян. Чем старательнее мы пытаемся вернуться к героическому веку племенного духа, тем вернее мы в действительности придем к инквизиции, секретной полиции и романтизированному гангстеризму… нам следует найти опору в ясном понимании того простого выбора, перед которым мы стоим. Мы можем вернуться в животное состояние. Однако если мы хотим остаться людьми, то перед нами только один путь – путь в открытое общество. Мы должны продолжать двигаться в неизвестность, неопределенность и опасность, используя имеющийся у нас разум, чтобы планировать, насколько возможно, нашу безопасность и одновременно нашу свободу»[49]. Лишнюю каплю оптимизма здесь, мне кажется, добавляет ускорение исторических процессов. Но, разумеется, ничто не происходит автоматически. Немало, а на перекрестках истории – критически, решающе много, зависит от так называемого человеческого фактора, от позиции и поступков конкретных, живущих в данный момент людей, особенно тех из них, кто тем или иным образом функционирует в публичной сфере. Именно на них лежит особая, повышенная социальная ответственность. Публичные роли – не только не лишенная приятности привилегия, но и серьезное социальное обязательство, а порой нелегкое и не лишенное риска бремя. Но «кому больше дано, с того больше и спросится».

С моей точки зрения, в современном мире подлинный патриотизм, в отличие от его симулякров (к тому же, чаще всего, отнюдь не бескорыстных) несовместим с патерналистским типом сознания. Более того, он неизбежно несет значительный критический заряд по отношению к реальности, намерение и способы ее изменить к лучшему, тогда как ложный патриотизм, в первую очередь, озабочен ее апологетикой. И здесь очень важен фактор повышенной моральной ответственности производителей социальных смыслов, особенно сейчас, в условиях «ренессанса» политического цинизма.

Эта тема не просто актуальна, а угрожающе актуальна, ибо политический цинизм в сегодняшнем его изводе представляет реальную угрозу самому существованию нашего общества как современного и цивилизованного. Я бы предпочел, чтобы она была не столь актуальна. Ведь не на пустом же месте возникла почти апокалиптическая точка зрения, что Россия за последние годы «выпала из цивилизации». Будучи относительным оптимистом, я не вполне с ней согласен как с констатацией (равно как и с утверждением о постигшей Россию «антропологической катастрофе»). В частности, мне кажется, оценка Л. Д. Гудкова, согласно которой сегодня в российской публичной жизни морали просто нет, что она «ушла из сознания»[50], при всей резонности его доводов, все же несколько избыточно трагедийна В разных сферах публичной жизни, начиная от благотворительности и кончая журналистикой, действует немало порядочных, порой до самоотверженности, людей. Однако подобная угроза, несомненно, существует и даже вполне реальна. Ведь политический цинизм из сферы рассуждений теоретиков вновь переместился в область кровавой античеловечной практики. Но, как и полагается в академических текстах и штудиях, сначала немного об истории и понятиях.

Происхождение слова и понятия

Цинизм, как и многое в жизни человечества, родился из парадоксов. И первый из таких парадоксов – этимология слова. Как известно, оно произошло от самоназвания древнегреческих киников, людей, для которых главным было не философствование, не игра с понятиями, а «кинический» образ жизни. С веками кинический взгляд на «правила жизни» тем или иным образом вошел в целый ряд очень разных по иным параметрам философских течений и типов поведения – от римской стои и христианского аскетизма до экзистенциализма, хиппстерства и других демонстративных форм контркультуры XX–XXI веков. Ведь «классические» хиппи по типу поведения и идеологии тоже были близки к киникам, даже по стилю жизни походя на Диогена. Да и на современный акционизм тоже можно посмотреть в киническом контексте; хотя его порой открыто провокативный, вплоть до демонстративного отвержения принятых норм социальной морали, характер приближает его к цинизму в негативной коннотации слова. Но в основном киницизм к собственно цинизму в сложившемся понимании слова имеет скорее вербальное, чем смысловое отношение. И затронул я данный вопрос лишь для того, чтобы избежать смешения понятий. А теперь перейдем к цинизму в подлинном смысле.

Из многочисленных определений цинизма достаточно четкими и научными, как ни странно, оказались два из изданий глубоко советских времен. От них и будем отталкиваться. Лишь в немного сокращенном варианте.

Итак, «цинизм – нигилистическое отношение к достоянию общечеловеческой культуры, особенно к морали, идее достоинства человека, иногда – к официальным формам господствующей идеологии, выраженное в форме издевательского глумления. Цинизм в поведении и убеждениях характерен для людей, стремящихся достигнуть своих эгоистических целей любыми средствами. В социальном плане явления цинизма имеют двоякий источник. Во-первых, это "цинизм силы", характерный для практики господствующих… групп, осуществляющих свою власть и своекорыстные цели откровенно аморальными методами… Во-вторых, это бунтарские настроения и действия (напр., вандализм) социальных слоев, групп и индивидов, испытывающих гнет несправедливости и бесправия, идеологическое и моральное лицемерие эксплуататорского класса, но не видящих выхода… и повергнутых в состояние духовной опустошенности»[51]. «Цинизм – моральное качество, характеризующее презрительное отношение к культуре общества, к его духовным, и в особенности нравственным ценностям… первоначально это – возврат к естественному состоянию. Впоследствии цинизмом стали называть слова и деяния, в которых совершается надругательство над тем, что составляет исторические достижения культуры человечества, глумление над нравственными принципами, осмеяние идеалов, попрание человеческого достоинства. Цинизм в поведении и убеждениях характерен для людей, преследующих свои эгоистические интересы всеми возможными средствами, включая и аморальные»[52]. Развернутый набор элементов цинизма политического был дан Ю. А. Левадой и Л. Д. Гудковым[53]. К нему мы обратимся чуть ниже. А пока немного истории.

Принято считать, что первым теоретиком политического цинизма был Никколо Маккиавелли, а его краткий трактат «Государь» (на самом деле – Prince, т. е. скорей Герцог) стал первым сводом цинических правил эффективного политического менеджмента или «политтехнологий», на современном языке. Думается, однако, что пальмы первенства он не заслуживает. Первым теоретиком политического цинизма представляется китайский аристократ Шан Ян. Ибо почти за две тысячи лет до Маккиавелли он сформулировал основные принципы легизма, по своей полноте и разработанности далеко превосходящие список рецептов флорентийца. В сущности, его «Книга правителя области Шан» – первая библия тоталитаризма, «справочник политтехнолога», где четко, откровенно, предельно цинично описан набор механизмов подавления народа и манипулирования людьми для обеспечения безграничной власти деспотического государства. Назову лишь некоторые.

1) Концепция наказания, предусматривающая отсутствие какой-либо связи между тяжестью проступка и мерой возмездия, ибо «там, где людей сурово карают за тяжкие преступления, но мягко наказывают за мелкие проступки, не только нельзя будет пресечь тяжкие преступления, но невозможно будет даже предотвратить мелкие проступки»[54].

2) Идея, что сила государства обеспечивается слабостью народа: «Когда народ слаб – государство сильное, когда государство сильное – народ слаб. Поэтому государство, идущее истинным путем, стремится ослабить народ»[55]. И соответствующая глава трактата названа предельно откровенно: «Как ослабить народ».

3) Поощрение всеобщего доносительства и круговой поруки, начиная от семей и кончая армией.

4) Система прижизненных и загробных привилегий.

5) Совокупность мер по предотвращению возникновения бюрократических корпораций и подчинения всех чиновников лишь милости и гневу императора[56].

Поскольку Шан Ян, в отличие от Маккиавелли, был к тому же и практическим деятелем, министром при правителе, то книга содержит проекты указов, его речей и наставлений. «Это был один из самых читаемых политических трактатов… древности, нового и новейшего времени… Формирование политических и экономических воззрений Чан Кай Ши и Мао Цзэдуна также испытало влияние "Книги правителя области Шан"[57]. Но не будем углубляться в известную дискуссию о том, был ли Маккиавелли искренним «маккиавеллистом» или же просто написал справочник по заказу правителя. Ограничимся констатацией приоритета китайского автора как теоретика научного тоталитаризма.

Для нашего сюжета важней, что и Шан Ян, и Маккиавелли были циниками откровенными, честными, если можно так выразиться. А во времена, более близкие, цинизм стал маскироваться, камуфлируясь понятиями «государственных интересов», «суверенитета» и т. п. Идеологической основой этих построений долгое время было так называемое «божественное право государей». В начале же XX века, когда легитимность религиозных, «сакральных» обоснований светской власти, как минимум, потускнела, появились иные конструкты. И одним из самых популярных стала геополитика, которой ниже будет посвящена отдельная глава. А пока обратимся к морально-психологической базе цинизма в сознании современных россиян.

Пораженность массового сознания россиян посттоталитарным вирусом оказалась куда серьезнее, чем представлялось многим еще недавно. Причины устойчивости этого комплекса – тема отдельная и очень серьезная. Ее, в частности, глубоко осветил Гудков[58]. Считаю, что ее прежде всего надо обсуждать в категориях глубокой ценностной деформации и деградации отечественного общественного сознания. Вообще причины поразившей массовое сознание россиян украинофобии и, в частности, «крымнашизма» с трудом поддаются рациональному объяснению с позиций homo sapiens. Думаю, тут следует обращаться к таким психологическим феноменам, как «стокгольмский синдром», «виктимизация», демонстративный суперконформистский активизм, снижение чувства эмпатии по отношению к назначенным «врагам», романтизм вседозволенности (вспоминаются слова песни из классического мультфильма советских времен – «романтики с большой дороги»), «банальность зла» (по X. Арендт[59]).

Полагаю, работы Гудкова, принявшего «эстафету» разработки темы у Левады, содержат для этого очень хорошую основу. Напомню некоторые основные выделенные им конструкты: негативная мобилизация, понижающая адаптация, отрицание существования у людей «высоких» мотиваций, примитивизация ценностной шкалы и некроз высших ценностей, признание приоритета силы над правом, патерналистские суррогаты идеологии, стерилизация культурных и интеллектуальных элит, наконец – милитаристский национализм как негативная самоидентификация, в крайних проявлениях приобретающая печально знакомые черты нацизма.

Наше общество глубоко нездорово. Думается, одна из причин этого – комплекс социально-государственной неполноценности и боязни перемен. Он распространен на разных уровнях сознания, в разных социальных группах и возникает на пересечении двух компонентов. С одной стороны, это сознание ущербности, порочности и бесперспективности господствовавшей испокон веку системы общественных отношений, с другой – ощущение своей органической сращенности с ней, из-за чего ее изменение воспринимается как угроза устоявшемуся порядку бытия, заведенному укладу жизни, пусть далеко несовершенному, но единственно привычному. Причем перемен боятся и многие из тех, кто, казалось бы, могут от них лишь выиграть. Но ситуация риска и состязательности их пугают. Государственная опека, дававшая гарантии прожиточного минимума, возможность прожить пусть кое-как, но зато без особого напряжения в труде, а в ряде случаев – лишь имитируя полезную деятельность, по-прежнему привлекательна. В целом здесь, видимо, срабатывает стереотип, о котором писал еще Карамзин: «Зло, к которому мы привыкли, для нас чувствительно менее нового добра, а новому добру как-то и не верится»[60]. И для цинизма здесь открыто широкое поле.

Начнем с уровня производителей смыслов. В их устах «новый» извод политического цинизма представляет особую, повышенную опасность, ибо он демагогически маскируется словесными клише, такими как «национальные интересы», «патриотизм», «исторические корни», «скрепы» и т. п., одновременно стигматизируя несогласных клише негативными – «пятая колонна», «национал-предатели» и пр. При этом даже не озабочиваются придумыванием новых слов, а просто бездумно заимствуют их из известных и давно дискредитировавших себя источников. (Думаю, для читателей данной книги уточнения не требуются.)

В том же «поле» находится и наглость как стиль политического поведения и его вербального оправдания. Причем чем она «круче», как и неизбежно сопровождающая ее ложь, тем «лучше» и в краткосрочной перспективе, по видимости, эффективней. Это проявляется и на переговорах с западными политиками, которые тушуются, когда «на голубом глазу» отрицаются очевидные вещи.

И за все это расплачиваться приходится обществу. Например, если при привлечении политической экспертизы выбор между качеством и лояльностью сделан в пользу последнего приоритета, то уровень экспертных оценок неизбежно понижается с очевидными негативными последствиями для качества принимаемых государственных политических и управленческих решений. И неважно, что порой «новый цинизм» прикрывает свою убогость симулякрами интеллектуализма. Ведь наряду с полублатными клише используются и цитаты из серьезных философов прошлого – из И. Ильина[61], например, или даже Н. Бердяева. Правда, делается это весьма избирательно и порой путано и ошибочно, но этого хватает, чтобы придать некоторым «пещерным» взглядам некий псевдоинтеллектуальный лоск и видимость «научности».

Но оставим политический истеблишмент и перейдем на уровень потребителей смыслов. Тут тоже стоит выделить несколько компонентов.

Активистский конформизм как форма демонстративной политической псевдоактивности. Ее ведущая «ценность» (если здесь это слово вообще уместно) – демонстративная солидаризация с любыми словами и действиями высокого начальства. Отвлекаясь, во избежание лишних эмоций, от совсем уж близких примеров, вспомним персонажа из «Двенадцати стульев», на вопрос о его политическом кредо ответившего одним словом – «всегда!»

Синдром «маленького человека». Его суть выражается стереотипами «начальству виднее», «мы – люди маленькие» и т. п. Их приземленный как бы рационализм отражает стремление быть подальше от «опасной» сферы политики, от власти, максимально от нее дистанцироваться, словом – «прикинуться несъедобным» (по Гудкову), или «шлангом» (по-народному). А циничность состоит в снятии с себя ответственности за все, происходящее за пределами маленького личного или группового мирка, в своего рода «самоиндульгенции».

Синдром одинокого человека. Он, по сути, служит той же цели, но в несколько ином варианте, выражающейся словами «что я могу один?». (Тут вспоминается сцена из старого спектакля студенческого театра МГУ в постановке М. Розовского, где эта фраза многократно повторялась людьми, которые по одиночке выходили на сцену, произнося ее; так сцена все более заполнялась жаловавшимися на свою идущую от одиночества якобы беспомощность; но в какой-то момент они начинали ритмично маршировать, скандируя рефрен – «что я могу один?».) А в плане научном этот синдром «толпы одиноких»[62] означает отсутствие чувства солидарности между людьми даже в критических обстоятельствах. Наиболее наглядно он проявляется в качественной, на порядки, разнице в количестве людей, выходящих на уличные акции в наших городах и в городах зарубежных, с выражением реакции на какие-либо экстремальные события, например, убийства по политическим или религиозным мотивам – от убийства «неудобных» журналистов до убийств оппозиционных политиков. (Например, на марши после убийства Политковской в Англии вышли тысячи, в Риме – десятки тысяч человек; в Москве – триста человек. Даже траурный марш после убийства Немцова, все же собравший больше 50 тысяч человек, трудно сравнить с миллионным маршем в Париже после расстрела редакции Шарли Эбдо в начале 2015 года.) Там же, где вопрос напрямую не касается жизни и смерти, картина еще более удручающая: ни фактическое уничтожение Российской академии наук, ни весьма болезненные для людей меры в системе здравоохранения, ни разрушение памятников архитектуры и т. п., не вызывают адекватных важности событий массовых протестов как членов профессиональных сообществ, так и «просто» граждан. А с протестами небольших групп энтузиастов и активистов власти научились справляться в амплитуде от посулов и игнорирования до прямых разгонов и репрессий.

Преставление (искреннее или лицемерное) о политике как деле, несовместном с моралью, имманентно «грязном» и потому якобы недостойном «порядочных людей» занятии. Дескать, главное в политике – властолюбие, стремление к власти любой ценой, умение предать, обмануть и т. п. Увы, следует признать, что подобные мнения и суждения подкреплены обширной практикой, как исторической, так и современной. Однако, на мой взгляд, здесь происходит лукавая подмена должного сущим, легитимация аморализма и даже апология подлости. Сведение политики к «византийству», к маккиавеллизму парадоксальным образом само не лишено элементов цинизма, ибо при этом отрицается существование такой несовместимой с цинизмом моральной категории как справедливость. Ведь, как писал блаженный Августин еще в V веке, «в отсутствие справедливости что есть государства, как не просто большие шайки разбойников, и что есть шайки разбойников, как не государства в миниатюре»[63]. А за восемь веков до него – Аристотель: «Политика есть публичное пространство, расположенное между людьми и располагающее их по отношению друг к другу. Это… арена, на которую выступают индивиды, предъявляя себя друг другу… исследование человеческого общения в наиболее совершенной его форме, дающей людям полную возможность жить согласно их устремлениям»[64].

Мне представляется, что именно наличие моральных факторов маркирует границу между политикой и политиканством. Ибо чем же иначе отличается политика от того, что на современном жаргоне называется преступным «беспределом»?! Политика в подлинном смысле слова апеллирует к лучшему в человеке – к возвышающим его ценностям, к развитию и поощрению человеческого капитала, креативности, в то время как политиканство – к худшему – к злобе, зависти, всевозможным фобиям.

Предложенная классификация не исчерпывающа. И можно многое добавить или иначе сформулировать, например ввести в нее проекцию на других собственных понижающих мотивов, о чем писал Гудков. Но общим знаменателем мне представляется глубокая ценностная деформация или даже ценностная аномия у большой части нашего народа.

Моральность политики выстрадана человечеством, заплатившим за понимание этого страшную цену десятками миллионов жертв двух мировых войн, полувековой угрозой третьей мировой войны, множеством жертв «малых» войн» и искалеченной психологией и ценностной шкалой целых поколений. Не хочу играть роль «гонца, приносящего плохие вести», но тенденция возврата к цинизму в политической практике, причем на разных уровнях политического сознания и поведения, становится не просто угрозой, но и реальностью нашей жизни.

Поскольку цинизм аморален в самих своих основах, по определению, то он в принципе не может сосуществовать «в одном флаконе» с такой моральной по своей сути категорией, как патриотизм. Разумеется, если речь не идет о псевдопатриотизме, который есть не что иное, как разновидность активистского конформизма – шумного, крикливого, имеющего целью «показаться» тем, кто делает на этом политику и получить таким образом дополнительные карьеристские шансы. (Карьеризм, как известно, лишь по звучанию близок к нормальной здоровой карьерной ориентации, предполагая, в отличие от нее, неразборчивость в средствах и стремление «достигнуть степеней известных», независимо от наличия объективных для того оснований и достоинств, а часто – и вопреки их отсутствию.) К сожалению, в сегодняшней России открыта ниша для подобных псевдопатриотов, склонных к тому же демонстрировать свои якобы патриотические чувства максимально скандальными и агрессивными способами, доходящими до прямого вандализма и хулиганства выходками. Примеров, увы, более, чем достаточно.

При желании псевдопатриотизм легко отличить от патриотизма подлинного, ибо тот независим от сиюминутной политической конъюнктуры, от желания «понравиться начальству», не занимается апологетикой дурного в отечественной истории и современности, а озабочен критическим осмыслением ошибок и преступлений прошлого и исправлением дефектов в настоящем. Его суть – активная гражданская позиция, которая обязательно включает элементы критики, ибо критичность – непременный атрибут интеллектуальной рефлексии. Патриот стремится не оправдывать плохое, а его переосмысливать и исправлять. В отличие от «ура-ура» и «одобрямс» якобы патриотов. А и в нашей истории, и в современной жизни есть так много реально плохого и порой преступного, что даже самая жестокая и горькая критика более, чем уместна. Вспомним Некрасова: «Кто живет без печали и гнева, тот не любит отчизны своей». И, цитируя Салтыкова-Щедрина, не следует отождествлять понятия «отечество и ваше превосходительство». И еще одна фраза из него, к сожалению, сегодня очень актуальна, ибо на авансцену политического обслуживания выдвинулся «легион сорванцов, у которых на языке «государство», а в мыслях пирог с казенной начинкой».

К тому же есть и вполне прагматическое предупреждение для короткомыслящих превдопатриотов. От таких людей, как только минует прямая в них нужда, без колебаний избавляются, поскольку в позитивной деятельности от них особого толку ожидать не приходится. Их безжалостно сбрасывают в отвал. Как писал Б. Брехт, «шагают бараны в ряд, бьют барабаны. Кожу для них дают – сами бараны».

Весь данный раздел глубоко пессимистичен по самой свой теме. Иным он и не может быть. Но все же отдающий безнадежностью тотально пессимистический взгляд на состояние нашего общества мне кажется не оправдан и к тому же оказывает деморализующее воздействие на людей, на их готовность действовать, менять что-либо к лучшему. Поэтому в завершение темы цинизма хотелось бы добавить немного оптимизма.

Итак, цинизм – своего рода «принципиальный» аморализм. А главная тенденция в сегодняшнем мире все же иная. Наступают «новые времена», когда даже политические циники вынуждены играть по другим правилам. Моральность политики выстрадана человечеством. Конечно, в мире политики и сегодня полно цинизма. Но трагический опыт XX века все же кое-чему научил людей. Не переоценивая ни западных, ни, тем более, наших политиков, можно, тем не менее, с оговорками сказать, что в целом демократические страны, пусть спотыкаясь, оглядываясь, даже делая попятные шаги, все же, в общем движутся к моральной политике. Циничные геополитические откровения политиков поколений Мировых войн и войны холодной сегодня не находят ни понимания, ни сочувствия в продвинутом политическом сознании и культуре. И нынешние политики это осознали и стараются «соответствовать» новым веяниям. Кто-то искренне, кто-то демагогически, но все же. К этому их толкают возросший уровень обращаемых к ним общественных ожиданий и требований. Попытки игнорировать данный фактор исторически бесперспективны.

И дело не только (а, возможно, и не столько) в «высоких идеалах», а и в прагматике. Вспоминается название книги Сергея Ковалева «Прагматика политического идеализма»[65]. Ведь в хотя бы относительно морально полноценных, «нормальных» обществах быть честным прагматически выгодно, ибо бесчестность начисто губит репутацию человека и, соответственно, его карьерные и другие личные перспективы, делает его «нерукопожатным» с соответствующими последствиями. А один из ключевых элементов «нормальности» общества – уважение к базовым государственным институтам, причем не только к формальным, но и к реальным, а также к практике их функционирования. Неизбежным же следствием политического цинизма является их низкий общественный престиж и в целом падение уважения к государствам в их существующих формах, политическое отчуждение, массовые протесты, «двойная мораль». И даже самый высокий рейтинг отдельных политиков не компенсирует низкого престижа политических институтов, низкого уровня доверия и неуважения к ним. К тому же рейтинг – вещь эфемерная, непостоянная, как мы знаем даже из отечественного опыта мгновенного падения рейтингов сначала Горбачева, потом Ельцина. Персональный рейтинг, не связанный с уважением к государственным институтам, уважением людей друг к другу – надутый «мыльный пузырь». Ведь одна из базовых основ цинизма – всеобщее неуважение. Вспомним одно из стихотворений Булата Окуджавы:

Времена сегодня меняются быстро и непредсказуемо. Вспомним название книги Иммануила Валлерстайна: «Конец знакомого мира». Наступило время неопределенности и непредсказуемости, нельзя полагаться даже на помощь лучших из имеющихся социологических инструментов. А само время максимально спрессовалось. И будущее не в последнюю очередь зависит от того, сумеем ли мы преодолеть эпидемию цинизма, которая в чем-то даже опаснее эпидемий в медицинском смысле слова.

На шкале политической морали цинизм – противоположный полюс по отношению к романтизму. В 2011–2014 годах мы пережили всплеск политического романтизм и даже идеализма со всеми его симпатичными, возвышенными, но практически, инструментально неэффективными атрибутами. Сейчас маятник целенаправленными и безнравственными в своей основе усилиями власти затолкали в противоположную сторону – агрессивного цинизма. Но представляется очевидным, что надолго удержать его в такой противоестественной позиции не удастся. Поэтому надо работать над приведением его в более устойчивую и политически рациональную, более или менее центральную позицию. Назовем ее политическим реализмом, или «повышающей адаптацией» в противовес описанной Гудковым «понижающей адаптации». А арендтовской «банальности зла» можно противопоставить «банальность героизма», по Ф. Зимбардо. Свою последнюю книгу с алармистским подзаголовком «Почему хорошие люди превращаются в злодеев» он закончил оптимистически – разделом о скрытом в каждом человеке потенциале сопротивления злу, об «универсальности обычных героев». По его мнению, «героизм – это и есть способность сопротивляться мощным ситуационным силам, которые так легко улавливают в свои сети большинство людей… героизм поддерживает идеалы общества… Банальность героизма означает, что мы все – герои, ждущие своего часа. Рассматривая героизм как эгалитарный, общий признак человеческой природы, а не редкое качество, присущее немногим избранным, мы можем лучше способствовать героическим поступкам… Для этого необходимо напоминать людям, что каждый из нас – герой, ждущий своего часа, каждый способен стать героем в той или иной степени. Иногда мы этого не осознаем. Для кого-то это может быть что-то очень простое… мы все – герои для кого-то»[66]. И дело отнюдь не сводится к политике и «баррикадам», хотя в определенные моменты это становится главным, определяющим все остальное, моментом. Но все же, как писал Александр Солженицын, «линия, разделяющая добро и зло, проходит не между государствами, не между классами, не между партиями, она проходит через каждое человеческое сердце – и через все человеческие сердца»[67].

Так что в человеке, как говорится, много всякого «намешано» – и плохого, и хорошего. Поэтому надо апеллировать к лучшей его стороне – к чувству собственного достоинства, к самоуважению, к потребностям высших уровней (по пирамиде А. Маслоу)[68]. А не ограничиваться пусть даже самыми интеллектуально изощренными описаниями его низкой стороны и качеств и вытекающими отсюда формами поведения. Иначе это, независимо от намерений аналитиков, даже самых честных и благородных, становится некой легитимацией цинизма.

И апеллировать есть к чему. Вспомним хотя бы «дядю самых честных правил», который «уважать себя заставил и лучше выдумать не мог». Надо помогать людям начать себя уважать, что, в частности, предполагает и этическое неприятие циников, в том числе циников на политической ниве. Независимо от их ранга. И, что представляется ключевым и обещает реальные позитивные последствия, надо воспитывать не только презрительное к ним отношение, но и соответствующее этому отношению политическое поведение. В этом видится моральный долг людей науки, т. е. нас с вами.

К теме геополитики я впервые обратился несколько лет назад. Тогда она казалась не то чтобы совсем уж ретроспекцией, но все-таки имеющей больше историческое значение и, по крайней мере, не столь уж актуальной для нашей евроатлатнической цивилизации. К сожалению, клубок событий последних лет продемонстрировал обратное, ее пугающую актуальность. Я, как и многие другие оптимисты, ошибался. Геополитика вновь возродилась в слегка подновленном, но от этого не менее опасном и кровавом обличье. И возрождение этого фантома уже принесло много несчастий и смертей. Больше всего страданий пало на людей и землю соседней страны, для России очень близкой во многих отношениях. Поэтому концепт геополитики сегодня требует, по моему мнению, самого пристального внимания, поскольку за стремлением его реинкарнации стоят реальные угрозы общецивилизационного характера. И поэтому я обращаюсь к связанной с этим проблематике вновь.

Расхожие суждения о России как стране парадоксов и «особого пути» обернулись для нас в XXI веке весьма печальной стороной, а в последние годы обрели просто-таки угрожающий, злокачественный смысл. Во времена, когда ведущие страны мира, пусть с трудностями, издержками, ошибками, даже попятными шагами, но определенно движутся по пути глобализации и выработки нового, адекватного ей типа общественной и политической морали, мы в политике и массовом политическом сознании скатываемся назад, в казалось бы, изжившую себя архаику прошлых столетий. Одно из проявлений этого процесса – шумное возвращение на политическую авансцену геополитического поведения с соответствующими ему логикой и фразеологией.

Сама логика этого рода, как говорится, стара как мир. Но первым идеологом геополитики как концепции принято считать Фридриха Ратцеля, для которого государство подобно развивающемуся биологическому организму, и ему по мере роста необходимо все большее «жизненное пространство» (Lebensraum). Собственно же термин «геополитика» ввел швед Юхан Челлен, главная книга которого «Великие державы» вышла в 1916 году, в самый разгар Первой мировой войны. Эти популярные тогда идеи, основанные на смеси географии, биологии, мальтузианской демографии, развивали и другие. Среди них был даже один пастор – Фридрих Науман. Итоги известны.

Если не входить в нюансы, то геополитика (сейчас ее предпочитают называть мировой политикой) – это государственная идеология и обслуживающая ее научная дисциплина, в основе которой лежит социал-дарвинистский взгляд на мир исключительно как на арену «внутривидовой» борьбы государств, борьбы, в которой меняются задачи, методы, промежуточные цели, но не сама суть: народы – враги, мир – ринг, государства – бойцы на нем, а конфликт – основа основ существования и взаимоотношений. Союзы, блоки и т. п. – лишь тактические уловки, не меняющие глубинной враждебной сути. Взгляд на соседей «через оружейный прицел» как законченная идеологема стал влиятельным во многих европейских странах на рубеже XIX–XX веков, но в предельных формах, как основа государственной политики, воплотился позже – в нацистской Германии и СССР.

Этот геополитический фантом стоил человечеству двух мировых и множества «малых» войн, а также неизбежно сопутствовавших им войн с «внутренними врагами», принеся людям неисчислимые беды и страдания. Словом, геополитика – насквозь пропитанный кровью вид ложного сознания. Он и основанные на нем драмы, разумеется, должны изучаться и анализироваться, но лишь как история болезни человечества, как своего рода политическая криминология. Иное, т. е. взгляд на мир как на модель анализа шахматной партии, где целые народы – всего лишь фигуры на доске, а люди в лучшем случае – пешки, а то – и просто пылинки, есть не что иное как апологетика государственной преступности. Он не просто внегуманитарен, а аморален в своей основе и может привести человечество только к новым безднам горя, унижений, гибели масс неповинных людей.

Новые времена породили и новые квазинаучные формы и слова: геоэкономику, геокультуру, информационную геополитику… Но глубинная конфронтационная суть геополитики не изменилась. В этом она недалеко ушла и от нацистской идеологии, и от классического евразийства первых десятилетий XX века.

Казалось бы, страшные уроки минувшего столетия должны были начисто отвратить людей от подобных представлений, а саму геополитическую логику отправить на свалку истории. Подход к международной политике как к «игре с нулевой суммой», в которой выигрыш одного обязательно предполагает проигрыш другого, идеологически полностью дискредитирован. Но это, увы, не уничтожило его практическую живучесть. «Мертвый хватает живого».

Слишком уж удобна вся эта политическая алхимия для тех, кто благодаря ей вдруг может ощутить себя вершителями судеб мира (или, по крайней мере, судеб миллионов), да еще и получать с этого разного рода дивиденды. Выгодно это и обслуживающему их персоналу. А его немалое число – и в более низких коридорах власти, и в среде прикормленных экспертов, и в подконтрольных СМИ. Задача этих «ученых приказчиков» и идеологических «портных» – облечь античеловечные цели в пристойные квазиидеологические одежды, подкрасить их политологическим макияжем, а то и подсказать какие-нибудь циничные «политтехнологические» приемы. Дипломатия и ее научная прислуга живут в «шахматной» логике времен холодной войны, мировых «горячих» войн, унесших жизни минимум шестидесяти миллионов человек и искалечивших жизни целых поколений. СМИ же, в буквальном смысле слова вооружившись новейшими технологиями, используют их для дезинформирования, а то – и для «манкуртизации» (вспомним знаменитый в 1980-е годы роман Чингиза Айтматова «Буранный полустанок») людей.

Деятельность наших главных телеканалов по «освещению» событий в Украине – ярчайший, почти беспрецедентный образчик целенаправленного дезинформирования и оболванивая населения технологизированными приемами милитаристской пропаганды ненависти. К несчастью, довольно эффективной. Я согласен с мнением, что режиссеры и исполнители этой кампании тем самым вычеркнули себя из журналистской профессии. Ибо профессия журналиста, как и любая из «высоких» (определение Макса Вебера) профессий, предполагает не только владение практическими профессиональными навыками и умениями. Она включает и моральный, ценностный компонент. Практика разжигания ненависти, так называемые hate speech, с ним несовместима.

Между тем возрождаются и даже «обосновываются» неоимперские химеры. Вторую жизнь получают в лучшем случае полунаучные, а зачастую и просто мифологические, поэтизированные представления о некой «исторической родине» этносов и якобы вытекающих отсюда их преимущественных правах на свои «исконные» земли. Затем происходит квазиюридизация этнического. Старинные границы государств, которые либо давно уже канули в лету, либо полностью трансформировались, или, напротив, отсутствие границ, а в прошлом – и некоторых государств, становятся предметом эмоциональных спекуляций и заклинаний. Потом эти фантомы начинают обрастать плотью. Некие новые «справедливые» границы рисуются на картах, фигурируют в политических декларациях и речах. В итоге они интериоризируются в массовом сознании как некая мечта об утраченном. Это становится потенциальным горючим материалом, ждущим политической «искры». И порой, рано или поздно, но такая искра возникает. Так было в начале 90-х в Югославии, в конце 90-х в Косово, в 2014 году – на территории Украины.

На самом деле политизация, привязка к государственным границам территориального расселения того или иного этноса или приверженцев одной религиозной деноминации не просто абсурдна, но и крайне опасна. А попытки ее практического воплощения чаще всего приводят к массовым человеческим трагедиям. За примерами далеко ходить не надо. Да и совпадение политических государственных границ с этническими – довольно редкое исключение. «Чисто» моноэтнических государств практически не существует. В чем-то забавный пример – компактное немецкое население района, охватывающего южную Бельгию и северный Люксембург. Мне довелось наблюдать митинг таких немцев на главной площади Брюсселя. Насколько мне известно, они проводят их регулярно, но никому и в голову не приходит делать из этого политические или административные выводы, перекраивать границы.

Сегодня в мире преобладает совместное, смешанное проживание разных этносов на одной территории и даже в одном городе. Что, как известно, порождает ряд проблем, иногда довольно серьезных, как в сегодняшней Европе. Но попытки, а порой и стремление, решить их перекройкой государственных границ тяжелее и опаснее самих этих проблем. Достаточно посмотреть хотя бы на происходящее на Ближнем Востоке.

В современной России жажда перекройки границ соединилась с ностальгией по «утраченной великой стране» и, к несчастью, нашла благодатную почву. Простая мысль, что внешняя политика должна лишь обслуживать политику главную – внутреннюю, поскольку именно последняя напрямую связана с интересами граждан страны, а не отражать некие химеры, рожденные в мозгу рассуждающих у крупномасштабных карт и глобусов политиканов и их присных, как-то пока не очень укладывается в обыденное сознание. И это вопреки тому, что отнюдь не сами политики и не придворная идеологическая «челядь», а обычные люди расплачиваются своими жизнями и лишениями за их политические амбиции и мании величия.

Сегодня наш мир вступил в период кардинальных, многофакторных и во многом непредсказуемых перемен, скорость которых все возрастает. В частности, происходит десакрализация государства. Достигнутый в современном обществе уровень гражданского сознания отказывает государству в признании за ним роли носителя якобы неких «высших», надындивидуальных, приоритетных по отношению к интересам обычных граждан, целей и задач и с подозрением относится к попыткам властей ее за собой сохранить. Государство стремятся ограничить, поставить на служебное по отношению к людям место, а роль главного инструмента цивилизованного разрешения конфликтов придать праву. Идут поиски и попытки создания новой модели государства. Это тема особая. Нас сейчас она интересует лишь с точки зрения проявившегося столь драматичным образом в сегодняшней России сопротивления этой мировой тенденции, желании двигаться по «особому пути», во многом противоположному магистральному направлению развития передовых стран.

Пораженность массового сознания россиян посттоталитарным вирусом оказалась куда серьезней, чем представлялось еще недавно. И, что для многих оказалось совсем уж неожиданным, не сработал «принцип Моисея», согласно Библии 40 лет водившего по пустыне народ Израиля, чтобы выросло и вошло в силу новое поколение, не знавшее рабства. Популярные еще совсем недавно разговоры о «поколенческом» факторе, о том, что смена поколений автоматически поменяет доминирующие в массовом сознании ориентации и идеалы, потеряли сегодня убедительность. Молодые люди, не заставшие советского режима со всеми его атрибутами, оказались очень уязвимы для лишь слегка заново подновленных традиционных идей «сильной руки», национализма, имперскости. При этом в последние годы болезнь перешла в злокачественную стадию милитаристских восторгов и шовинизма. Разумеется, большую, а многие считают – решающую, роль сыграло перманентное и беспрецедентное по интенсивности инфицирование массового сознания главными телевизионными каналами, которое А. Кудрин, на мой взгляд, довольно точно охарактеризовал как «информационную войну власти против своих граждан». Но констатация этого неоспоримого факта не дает ответа на вопрос о причинах отсутствия иммунитета к хотя и шумной, но достаточно примитивной пропаганде.

На мой взгляд, тут может помочь кратко рассмотренная выше концепция кризиса, связанного с утратой идентичности. Не могу судить, насколько осознанно, но по факту в качестве политического приоритета была принята идеологема восстановления статуса России на базе негативной идентичности. В условиях вакуума позитива она оказалась весьма эффективной. Были оживлены «бородатые» мифы о России как наследнице Византии и даже Римской империи, о ее положении центра православного мира, извечными супостатами которого являются либеральный Запад и внутренние враги – «пятая колонна». Такие мифологемы, увы, нашли горячий отклик в массовом сознании, целенаправленно и предельно цинично зомбированном главными телеканалами.

Один из симптомов болезни – мистическое одушевление государства с его «особой ролью» в российской истории, на чем держится государственническая мифология. Хотя, как известно, эта «особость» состояла в избыточности и античеловечности государства, в подавлении человека, в вытравливании у него инстинкта свободы и способности к самоорганизации, в систематическом унижении человеческого достоинства. «Государство пухнет, а народ хиреет», как и в былые времена. Происходило и происходит целенаправленное нагнетание имперской идеологии с сопутствующими рассуждениями о «российской исключительности», «всемирной миссии» и т. п. Расчетливо и цинично эксплуатируются нормальные патриотические чувства людей, шулерски подменяемые идеями «государственного величия», якобы «естественных» геополитических интересов и целей, мифологемы «русского мира» как особой цивилизации и т. п. На эту «удочку» попадаются разные социально-психологические типы людей. Так, на юго-востоке Украины мы могли видеть, как патриотизм стал психологическим прибежищем для людей, живущих в плену разного рода химер. Не берусь давать их полную классификацию, но «навскидку» среди них присутствуют и романтики, и криминальные элементы, и просто любители пострелять и повоевать (иногда таких называют «псы войны»), и даже люди с садистским и некрофильским типами сознания.

К этому прибавляются фантомные боли так называемого «постимперского синдрома» (Мы, впрочем, в этом не уникальны, в относительно мягкой форме подобное после распада Британской империи пережила Англия, а в форме более тяжелой, закончившейся аншлюсом со всеми последствиями – Австрия после краха империи Габсбургов.) Но это – слабое утешение.

Наше общество глубоко нездорово. Думается, одна из причин – распространенность рассмотренного выше комплекса социально-государственной неполноценности и боязни перемен. Для его преодоления есть два пути.

Первый – агрессивное наступательное самоутверждение, подлинная цель которого – скрыть внутреннюю неуверенность, раздвоенность, даже испуганность. При устойчивом чувстве несправедливости существующего общественно-политического устройства (что, как известно, подтверждено данными многих социологических опросов) и потери даже «чувства мечты» о ее достижимости[69], массовое сознание подвержено воздействию мифов. Одним из таких мифологических симулякров стала идеологема «зато Крым наш». Другие его конкретные проявления – мифологическое приукрашивание своей жизни и достижений страны в советские и даже в царские времена. Тот, кто остается рабом в душе своей, будет яростно сопротивляться попыткам вывести его из рабского состояния и будет мешать другим выбраться из него, отстаивая своего рода моральное право на собственное рабство. Реальный идеал людей с этим типом сознания передает старая «бесовская» формула Петра Верховенского: «Все рабы и в рабстве равны». Тоска по советским временам, глубоко антиличностные клише сознания типа «заберите вашу свободу и верните нашу дешевую колбасу» – очевидные симптомы этого комплекса.

Сегодня российский национальный комплекс неполноценности нашел мишень в Украине, граждане которой проявили героическое стремление вырваться из порочного круга «постсоветскости» и по многим параметрам преуспевают в этом, несмотря и на собственные вериги ментальности, и на сброшенный на них с циничным расчетом груз консервативного синдрома «братского» народа, и на тяжелейшую и всячески усугубляемую соседом экономическую ситуацию. Причем проявляется у нас этот комплекс в самых мерзких и уродливых формах. Разумеется, он оживил извечные образы «врагов» – Америку и вообще Запад.

Путь второй – муссирование славянофильской идеи уникальности[70] духовного строя и предназначения русского народа, который, дескать, неизбежно разрушат переделка на западный лад, погоня за материальными благами и политическими правами. На первый взгляд этот путь отличается от первого варианта преобладанием мирного, романтически-патриархального настроя. Но при обстоятельствах, подобных нынешним, различия уходят на задний план, и он быстро обретает черты первого, агрессивно-хвастливого пути[71].

Причины устойчивости комплекса неполноценности и боязни открытого мира, пути и шансы его преодоления – тема отдельная и очень серьезная. Думается, ее прежде всего надо обсуждать в категориях глубокой ценностной деформации и деградации общественного сознания. Здесь же ограничусь одним моментом, которому, впрочем, некоторые ученые придают статус «главного парадокса эволюции». Имеется ввиду нарастающий разрыв между «когортой» продвинутых, широко рефлексирующих людей и всеми остальными.

По мнению Е. Балацкого, «система, т. е. некая целостность (общество) поступательно развивается и усложняется (умнеет), в то время как существенная часть ее (индивидуумы) деградируют и упрощаются (глупеют)». Он считает, что одна из причин этого – приоритет частных знаний – технологий, компетенций – над знаниями общими. Автор даже выдвигает звучащую весьма алармистски гипотезу о «тенденции интеллектуальной деградации современного человека»[72]. Не вдаваясь в полемику вокруг этого, безусловно, ее заслуживающего взгляда, скажу лишь, что к нынешней ситуации пугающей эффективности примитивных геополитических агиток и страшилок, изготовление которых поставлено на поток нашим телевидением, он имеет прямое отношение.

Симптомы «понижающей адаптации» (по Леваде-Гудкову) да и попросту моральной и неизбежно сопутствующей ей интеллектуальной деградации проявляются повсюду, как на личностном, так и на групповом уровнях. Даже на таких, казалось бы, далеких от политики развлекательных мероприятиях, как День города Так, во время праздника в честь 868-летия основания Москвы в сентябре 2015 года, на Красной площади, прямо на Лобном месте поставили подобие эшафота и была разыграна сценка, по сюжету которой «опричники» должны были казнить персонажа, изображавшего антироссийскую «пятую колонну». А в другом месте два актера в форме солдат екатерининских времен секли розгами человека в колодках, приговаривая: «Будешь знать, как бунтовать против государя нашего». Трудно предположить, что это могло быть несанкционированной художественной акцией.

Поневоле хочется обратиться к провокативной, но отнюдь не лишенной элементов серьезности теории об угрозе захвата мира породой зомби – разновидностью вурдалаков, обретшей человеческий облик, и книге на эту тему. Согласно ей, зомби живут среди людей и часто нераспознаваемы. У них есть и «коллективная идентичность», и способы обращения обычных людей в свою породу, и многое другое, вплоть до «зомби правительств» и «зомби государств»[73]. Разумеется, во всем этом много сатиры в свифтовском или чапековском духе. Но есть и вполне серьезный алармистский «сухой остаток». Ведь книгу – о зомби в международной политике – написал не кто-нибудь, а серьезный специалист по теории международных отношений, профессор Принстона Дэниэл Дрезнер.

Миф «особого пути» – извечная российская консервативная утопия. Он напрямую связан с геополитикой. За последнее десятилетие он занял непомерно большое место как в массовом, так и в «просвещенном» сознании наших соотечественников. Одни – условно назовем их «патриотами» – его лелеют и пестуют. Другие – опять же условно «западники» – относятся к нему как к несчастью или, по меньшей мере, как к плохому климату, в котором им выпало жить. Но и те, и другие трактуют его как нечто фатальное, как якобы нашу непреодолимую судьбу, в духе греческих трагедий.

Просвещенные «патриоты» являются не только активными «пользователями» мифа «особости». Многие из них – его редакторы и даже конструкторы. Ведь «концепция суверенной демократии» имеет отнюдь не народное происхождение, а зародилась в конкретных мозгах и с вполне конкретными целями. То же относится и к идеологемам «ресурсного государства» и административного ресурса, рассматриваемым не как преступное отклонение от выстраданных цивилизацией стандартов, а как якобы неотъемлемый элемент российской специфики. Нормой объявлены и клиентельные отношения между держателями административного ресурса и потребителями государственных услуг. Их ведь тоже ввели в оборот и легитимировали как нашу якобы естественную и неизбывную специфику отнюдь не народ, а прикормленные «ученые приказчики», вся «идеология» которых состоит в том, чтобы удачно склеить еще существующие, но отнюдь не доминирующие патриархальные стереотипы массового сознания, с исходящим «сверху» сиюминутным политическим заказом.

Впрочем, с теми «профессионалами-особистами», которые впрямую кормятся от мифа «особости», все более или менее понятно. Деятельность их представляет интерес не в научном, а совсем в иных аспектах, прежде всего – в плане социальной (а может, и не только) ответственности таких интеллектуалов-мифологизаторов.

Гораздо больше требует осмысления другое – негативный эффект воздействия мифа особости на общественное сознание. Как и любая легитимация фатальности, он оказывает на людей деморализующее, обезоруживающее воздействие, подавляя в них потенциал инициативности, желания добиваться перемен к лучшему. При этом он служит для них еще и неким лукавым самооправданием по модели «ничего нельзя сделать, все предопределено», а на самом деле формой пассивной адаптации, способом «выживания» в якобы раз и навсегда заданных и непреодолимых условиях.

Сама по себе идеологема «особого пути» – вещь не оригинальная. В каком-то смысле каждая страна идет по своему особому пути, что отнюдь не предполагает глубинных цивилизационных различий. Но, превращаясь в инструмент политиканской эксплуатации и манипуляции, эта идеологема может привести к катастрофе. Известно, куда завел Германию Zonderweg[74]. Известны и другие его варианты. Например, в странах Латинской Америки одно время пользовались популярностью клише «аргентинская державность», «особая чилийская духовность», «перуанский народбогоносец», «уругвайская всечеловечность». Разумеется, каждое в «своей» стране. Пожалуй, стоит оговориться, что за возможные читательские аллюзии автор ответственности не несет!

В основе концепции особой российской цивилизации, полагаю, лежат цели, далекие от декларируемой «подлинной духовности», а весьма приземленные практические интересы определенной группы лиц. Убедительно, по-моему, показал это Э. Паин в книге «Распутица». Сопоставляя объективное научное знание с мифологией культурной предопределенности, он приходит к выводу, что «концепция «особой цивилизации», обусловливающая и «особый путь», и «особую демократию» России – весьма распространенный в мировой практике способ оправдания незыблемости авторитарных режимов», что это есть не что иное, как идеологически ангажированная геополитическая спекуляция в интересах определенных групп; а ее навязывание имеет простую и прозаичную цель – исторически «освятить» сложившийся у нас в XXI веке политический режим с его «вертикалями» и патернализмом[75]. А уж плоды западной цивилизации не просто потребляются, а активно и, я бы сказал, с безудержной жадностью поглощаются как раз самыми громкими и скандальными нашими якобы антизападниками. Вспомним, где приобретают собственность, отдыхают, лечатся, учат детей члены нашей псевдоэлиты.

На мой взгляд, приписывание массовому сознанию россиян некой фатальной, непреодолимой подчиненности химере «особого пути» равносильно тезису о нашей национальной неполноценности. И даже самое критическое видение всех трагедий и несуразностей отечественной истории и современности не дает оснований для подобного заключения. У России нет «цивилизационного запрета» на переход от авторитарного к правовому, демократическому режиму, тем более, что в нашем обществе, наряду с подданническим менталитетом, с давних пор существовала и существует альтернативная, персоноцентристская контркультура, а «вся русская классическая литература… доказательство национальных российских корней концепции гражданского общества… ее защитница и нравственный гарант»[76]. И наш действительно особый путь состоит как раз в острой необходимости найти способ вырваться из порочного исторического круга, воспроизводящего все те же архаичные модели взаимодействия народа и властей предержащих. Они много раз доказали свою историческую бесперспективность. Из-за них Россия трагически проиграла XX век. Но сегодня они опять навязываются нам, теперь в оболочке якобы консерватизма, а на самом деле – ретроградства, имеющего мало общего с консерватизмом подлинным. В нынешний же век они становятся просто разрушительными, грозя стране и ее гражданам сначала коллапсом, а затем и окончательной катастрофой.

До сих пор мы как социум были не слишком удачливы в выборе исторических путей. Как все сложится на этот раз? Не берусь давать оценку вероятности реализации разных сценариев. Но важно в полной мере осознать собственную ответственность за судьбу страны. И история, и свежайший пример соседней (совсем недавно еще братской) страны показывают, что в критические периоды не только позиция и желания так называемой политической и прочей «элиты», а воля и поведение обычных людей, рядовых граждан, которые в подлинном, а не в казенно пропагандном и шовинистском смысле поднялись с колен, обретая личностное сознание и достоинство, может стать решающим фактором, который определит дальнейшую траекторию развития. Если же мы по-прежнему будем упиваться нашей «уникальностью» или сокрушаться из-за нее (в данном случае модус несуществен), то перспективы наши печальны. Мы уже много раз упускали свой шанс и исчерпали лимит на ошибки.

К тому же я разделяю взгляд, что «история – это не судьба и что порочный круг может быть разорван»[77], притом многое зависит от исторических случайностей и субъективных факторов. Но надо иметь ввиду, что, как подчеркивают Асемоглу и Робинсон, возможно не только поступательное, но и попятное движение. Да нам и самим несложно вспомнить примеры торжества реакции как в европейской, так и в собственной истории. Конечно, такие отступления временны. Но жизнь конкретных поколений или минимум ее часть исковеркать вполне могут. Будущее, даже ближайшее, всегда альтернативно. И тут многое зависит от нас самих. Еще в XVII веке немецкий поэт П. Флеминг в «Балладе о времени» писал: «Подчас о времени мы рассуждаем с вами. Но время это – мы! Никто иной. Мы сами». А он жил во времена гораздо более тяжкие, когда перед его страной реально стояла проблема выживания. Для нашего же века это истинно вдвойне.

Завершить тему хочется цитатой из Карла Поппера, считавшего глубочайшей и еще далеко не завершенной революцией в истории переход от общества закрытого, где индивид растворен в коллективности, взамен получая иллюзию защищенности, к обществу открытому, где он свободен и должен сам принимать личные решения. Такой переход неизбежно сопряжен со страхом свободы, с желанием и попытками вновь захлопнуть уже отворенную дверь. И, как показывает история, процесс действительно можно задержать. Но это приносит лишь новые беды, ибо вернуться в мнимый «утраченный рай» тоталитаризма невозможно. «Чем старательнее мы пытаемся вернуться к героическому веку племенного духа, тем вернее мы в действительности придем к инквизиции, секретной полиции и романтизированному гангстеризму… нам следует найти опору в ясном понимании того простого выбора, перед которым мы стоим. Мы можем вернуться в животное состояние. Однако если мы хотим остаться людьми, то перед нами только один путь – путь в открытое общество»[78].

Проблематика, связанная с доверием, за последние годы стала одной из центральных в целом ряде социальных наук. Например, она была заявлена в качестве главной темы одной из ежегодных международных конференций НИУ-ВШЭ по проблемам развития экономики и общества. Доверие было ключевым словом в названии проходившего в 2015 году конгресса Международного института административных наук. И в докладах, прозвучавших на этих форумах, и в других работах приводится немало аргументов в пользу тезиса о необходимости высокого уровня доверия для успешного функционирования бизнеса и некоммерческих объединений, для нормального развития экономики и общества в целом. С этим трудно, да и странно было бы спорить, когда речь идет о доверии социальном, деловом, а также межличностном. Но за одним весьма существенным исключением. Доверие политическое – случай особый. И именно о нем пойдет дальше речь.

В целом, в политической науке принято считать, что доверие к «властям предержащим» – факт безусловно позитивный. И соответственно, низкое доверие или вообще недоверие – вещь негативная. Это почти аксиома. Однако представляется, что реальность далека от подобной одномерной картины. Поэтому цель данного текста – посмотреть на проблему под иным углом зрения, исходя из гипотезы, что при определенных условиях именно НЕдоверие становится движущей силой развития, тогда как доверие, особенно в патерналистской его ипостаси, консервирует неблагополучное положение.

Сегодня, чтобы получить этому подтверждение, достаточно «посмотреть в окно». Ведь именно обоснованное недоверие к честности выборов 2011–2012 гг., причем на всех этапах их подготовки и проведения, послужило толчком не только к спонтанным протестным акциям (что само по себе тоже очень важно), но и к формированию на основе чисто добровольной самоорганизации людей таких структур гражданского общества, как «Гражданин наблюдатель», «Голос», «Лига избирателей», призванных отслеживать фальсификации при голосовании. Это потребовало большой, порой на грани подвижничества, и абсолютно бескорыстной кропотливой подготовительной работы тысяч людей на протяжении достаточно продолжительного периода времени – и перед днем голосования, и непосредственно на избирательных участках, где они выявляли и регистрировали факты многочисленных и многоуровневых фальсификаций, и последующих действий по систематизации и приданию публичности даже не просто фактам, а целой системе преступных нарушений избирательных прав граждан и соответствующего законодательства, и попытка отстаивания своих прав в суде. Именно так, а не по указам «сверху», и возникает гражданское общество, ибо, как точно написал в сети известный европеист профессор Ю. А. Борко, оно «рождается и набирает силу только в постоянном противостоянии с государством».

Итак, стандартная презумпция политологического анализа такова: доверие людей к политическим и управленческим институтам, а также к персонам, ассоциирующимся с ними в общественном сознании, – необходимое условие нормального функционирования современного общества. В общем виде это действительно так. Однако не следует упускать из вида, что само доверие, во всяком случае, в обществах современного типа – переменная не независимая, а зависимая, производная. Более того: идеология конституционализма, разделения властей выросла именно на презумпции недоверия к неограниченной власти, а в современных обществах породила феномен доверия ограниченного, условного, основанного на контроле и информированности. Да, общество доверяет неким лицам осуществление определенных политико-управленческих функций, но не в полной мере, не безусловно, а на определенных ограничительных условиях. И одним из таких условий, наряду с компетентностью, ответственностью и т. д., является честность этих лиц.

В современной России, как известно, и с доверием, и с честностью тех, кого принято называть «элитой», ситуация, мягко выражаясь, далека от благополучной. Поэтому проблема доверия (а, вернее сказать, его дефицита или даже отсутствия) приобрела у нас несколько специфический характер. Она нуждается в обсуждении как объектов, так и субъектов доверия, что на простом обыденном языке проявляется в восклицаниях типа «а кому доверять-то?» или «а судьи кто?» Естественно, важной частью круга связанных с этим вопросов являются проблемы коррупции.

К оценке влияния фактора коррупции различные научные школы подходят по-разному. Но в любом случае тесно связанные с ним категории доверия и честности – базовые понятия для аналитиков различных, даже противоположных подходов к данной проблематике.

Обратимся сначала к «теории общественного выбора». В ее рамках коррупция и уровень доверия связаны явной негативной корреляцией: больше коррупции – доверие ниже, меньше коррупции – доверие выше. В более широком плане ее представители отмечают негативное влияние коррупции на все экономическое развитие, рассматривая это в терминах роста трансакционных издержек, ориентации поведения бюрократии на извлечение ренты (rent-seeking behavior), «дилеммы заключенного» (prisoner dilemma) из теории игр и т. д. Один из эмпирических аргументов «от обратного» в этом контексте состоит в том, что повышение общественного доверия всего лишь на один процент ведет к увеличению ВВП на душу населения на протяжении пяти лет ни много ни мало – на 660 долларов.

Френсис Фукуяма, анализировавший данную проблематику в сравнительном, кросскультурном аспекте[79], рассматривает преобладание социального недоверия над доверием как дополнительный налог на любую национальную экономику. Правда, он дифференцирует типы доверия по его объектам. Доверие к институтам, к деловым партнерам он трактует как фактор позитивный, в то время как доверие внутриклановое или семейное – как фактор негативный и препятствие для модернизации. Он даже ввел понятие «аморальной семейственности» (immoral familism). В этом отношении он объединяет в один кластер столь разные во многих отношениях общества, как южная Италия и Китай, поскольку там люди не склонны доверять никому, кроме членов собственной семьи. А это, по мнению Фукуямы, существенно ограничивает потенциал социального капитала, препятствуя тем самым развитию предпринимательских организаций современного типа. Он отмечает отсутствие в этих обществах «промежуточных» (intermediate) добровольных ассоциаций граждан, являющихся каналом взаимодействия между гражданином и государством. В последнем отношении Фукуяма представляется продолжателем токвиллевской традиции, начало которой положила написанная более полутора столетий назад и ставшая классической работа «Демократия в Америке».

Однако существует и иной, так называемый «ревизионистский» подход к проблеме. Не углубляясь в детали, обозначу его суть: коррупция рассматривается не как патология, а как якобы норма, присущая обществам в период транзита, как неизбежный и даже отчасти положительный механизм для обществ незавершенной модернизации. В этом контексте вводится понятие так называемой «административной ренты» как якобы приемлемого (а то – и полезного) механизма регулирования отношений между государственными институтами и бизнесом и, более того, между государством и обществом. В оборот введен даже термин «денежная смазка»[80], что, впрочем, есть всего лишь перефразирование извечного нашего «не подмажешь – не поедешь» или английского «grease a palm», что можно перевести как «позолотить ручку» или «умаслить ладонь».

Но представляется, что в данном случае мы имеем дело с логической подменой сущего – должным. Коррупционные отношения тем самым институционализируются как неизбежная и потому якобы нормальная практика. А в сущности, легитимируется один из самых опасных видов преступности. Его социальная опасность, помимо экономических потерь, обусловлена еще и тем, что преступления совершаются «под щитом и флагом» государства. В этой связи характерно весьма неудачное замечание нашего президента, который несколько лет назад, рассуждая о коррупции, говорил о ней хотя и с неким осуждением, но одновременно с эдакой почти отеческой снисходительной теплотой: дескать, нехорошо, конечно, но такая уж у нас, россиян, «ментальность».

Вполне допускаю, что это – неотъемлемый атрибут «ментальности» определенного круга. Однако проецирование его на национальный характер, с моей точки зрения, неприемлемо и оскорбительно. Ведь в переводе на простой язык это означает, что казнокрадство, воровство «государевых слуг» и систематическое ограбление ими подвластного населения якобы в природе русского национального характера. А раз так, то и относиться к этому можно «по доброму», как к хоть и неприятной, но вполне терпимой особенности. Эту спичрайтерскую «проговорку», к сожалению, стали тиражировать: и другие члены «элиты» начали упражняться в том же духе. Так, бывший начальник путинского избирательного штаба кинорежиссер С. Говорухин, как бы отталкиваясь от названия своего фильма времен перестройки «Так жить нельзя», заявил, что с коррупцией «жить можно», что она, дескать, «у всех есть». Хотя в подобной логике затушевываются почти галактические различия в масштабах коррупции – от первых мест в индексе Transparency International, скажем, североевропейских стран до нашего «почетного места» в середине второй сотни.

Полагаю, что в определенном смысле коррупционер даже хуже уличного грабителя или налетчика. Ведь те действуют сами по себе или, максимум, от лица некой банды, преступной группы. Коррупционер же так или иначе использует полномочия, полученные им от государства, т. е. как бы «прикрывается» государством. Тем самым коррупция есть прямой удар по престижу, авторитету государства, причем в самых разных смыслах и отношениях. А так называемый «административный рынок» есть не что иное, как торговля ворованным, незаконно присвоенным благодаря служебному положению. Отсюда и коррупция – это злоупотребление публичной властью ради частной выгоды, ее получение за чужой, общественный счет. Она – крайне разрушительный для общественной морали вид организованной преступности. А это впрямую связано с центральной в данном случае для нас проблемой политического доверия. Еще В. О. Ключевский, рассказывая о созванной Екатериной II в начале ее царствования так называемой «Комиссии Уложения» для выработки нового, соответствовавшего прогрессивным веяниям века Просвещения, законодательства, писал, что первым из стоявших на ее пути препятствий было «закоренелое равнодушие и недоверие, с каким население привыкло встречать правительственный призыв к общественному содействию, зная по опыту, что ничего из этого, кроме новых тягостей и бестолковых распоряжений, не выйдет»[81]. Разумеется, коррупция, как и многие другие виды девиантного, преступного поведения, – увы, часть нашего мира. Она существовала и продолжает существовать. Однако подмена объяснения ее причин любым, пусть даже самым частичным ее оправданием, тем более – с позиций якобы «объективной науки», крайне опасна. Ведь в рамках подобной логики недалеко и до оправдания любых злодеяний, вплоть до массовых преступлений против человечности – геноцида, депортаций, концентрационных лагерей и, как говорится, далее по списку.

И здесь мы вновь обращаемся к вопросу об объекте доверия «принципала», т. е. общества, к «агенту», т. е. к государству. Иными словами, к вопросу: «кому доверяем?» Но сам вопрос этот адекватен лишь в рамках современной, «принципал-агентской», а не традиционалистской «клиентельной» модели, возродившейся в новой, крайне опасной по своим последствиям, реинкарнации, в посткоммунистической Восточной Европе и особенно в России. Этот процесс точно и глубоко, на наш взгляд, описал венгерский ученый А. Шайо. Вот как он описывает «клиентурно-корруптную атмосферу», сложившуюся в Венгрии и России после распада системы господства компартий. «Для обеих стран было характерно то, что на арене осталась единственная серьезная сила, организующая общество – могущественное, вездесущее или единосущное государство со своими совершенно некомпетентными и нищенски оплачиваемыми чиновниками, которых революция возвела в ранг должностных лиц (Во всяком случае, тех из них, кто был неспособен найти себе более доходное занятие, т. е. третьеразрядных чиновников, к которым быстро примкнула первая волна политических протестов.)… Бюрократия, оказавшаяся в ведении государства и политической власти, была той архимедовой точкой опоры, с которой они смогли перевернуть мир в свою пользу, т. е. вывернуть общественные и частные карманы… Коррупция зачастую служит не повышению доходов или обогащению чиновников и политиков, а выражает стремление оказать таким путем решающее влияние на функционирование политической и экономической системы, причем отнюдь не в духе свободного рынка и конституционной демократии… Испуганно-угодливые еще в 89–90-х гг. чиновники сумели удержать свои позиции и, поскольку иного контроля, кроме как со стороны патрона, над ними не было, постепенно обнаглели. Вместе с должностями чиновники сумели сохранить и систему институтов, противостоящую свободной конкуренции и обеспечивающую государственные и частные привилегии и монополию. Антикоррупционные меры останутся пропагандистскими трюками грабящих друг друга элит, пока они не перейдут в руки таких общественных сил, которые действительно заинтересованы в гласности действий правительства и разоблачаемой в результате этой гласности непорядочности»[82].

Автор решительно отвергает идею о любой, даже ограниченной полезности коррупции в период транзита, показывая, что кратковременный положительный эффект от перехода собственности в руки «эффективных владельцев» быстро гаснет, а господство новой номенклатуры убивает развитие. Из анализа А. Шайо вытекает, как представляется, следующий вывод: после краха властной монополии коммунистических структур и в условиях отсутствия укорененного гражданского общества номенклатура обладателей государственных должностей стала главной реакционной силой, главным препятствием на пути прогресса. И это имеет самое непосредственное отношение к рассматриваемой дихотомии доверия-недоверия.

Этот вопрос, к несчастью, весьма актуален для современной российской действительности, причем не только в практическом, но и в научном плане. Дело в том, что некоторые отечественные авторы, очевидно, в целях легитимации и апологетики описанной патологической системы, не только широко оперируют термином «ресурсного государства», но и обосновывают его как особую, якобы полезную модель отношений государства и общества. (тут вновь вспоминается «стационарный бандит» М. Олсона) или как «бондинг» (от bond – связь), т. е. формирование некой группы, внутри которой действуют механизмы определенного доверия и взаимозащиты лишь для «своих», включая покрытие незаконных и даже преступных действий[83]. Такая группа может быть и весьма значительной по числу членов, и охватывать людей из самых различных и формально не связанных государственных служб, например – управлений школ и избирательных комиссий, полиции и судов. Наиболее яркий и свежий пример – совершение в ходе выборов представителями разных уровней и звеньев власти массовых правонарушений в пользу одной партии и отказ формально независимых судебных органов адекватно реагировать на них. С моей точки зрения, этот феномен более, чем уместно рассматривать в категориях организованной под флагом государства преступности, мафиозного захвата или даже перерождения государства, о чем писал, в частности, Г. Сатаров[84].

Вообще традиционная модель доверия к власти подвергается последние десятилетия серьезной ревизии даже в демократических странах. При этом важно, что XX век стал веком десакрализации государства. Это – одно из важнейших «социальных изобретений» человечества последнего времени. Теперь государство в духе либеральной традиции стремятся поставить на служебное, подчиненное нуждам конкретных людей, место в общей системе социальных отношений. Социально-философский смысл этого процесса – новая реинкарнация либеральных взглядов на место и роль государства. Гегелевская парадигма государства интеллектуально мертва, хотя это и осознано далеко не всеми и нравится далеко не всем. Постепенно, не без неизбежных издержек и противоречий, но формируется новая модель отношений гражданина и государства, госструктур и институтов гражданского общества. Идет поиск под общим лозунгом «Новое государство для нового мира». И в этом контексте проблема доверия-недоверия также является одной из центральных.

Получившая популярность около трех десятилетий назад и во многом, (хотя в разной степени, а также не без неизбежных побочных негативных эффектов и даже частичных разочарований) внедренная в практику разных стран идеология «нового государственного управления» (New Public Management), позднее дополненная конструктами Good Governance и Participatory Government («участническое управление») – шаги в этом направлении. И в его основе во многом лежит именно определенная степень недоверия к возможностям традиционной бюрократической модели удовлетворительно отвечать на вызовы сегодняшнего и, тем более, завтрашнего дня, соответствовать меняющимся общественным потребностям.

В общественном сознании растет настороженная неприязнь к государству и бюрократическим институтам там, где ее не было. Уроки тоталитаризма даром не прошли. Престиж государства существенно понизился. Об этом свидетельствуют эмпирические данные по многим странам. В некоторых отношениях люди просто перестают доверять государству. Прежние, веками апробированные государственные механизмы становятся все менее адекватными. Поэтому происходит отторжение, «делегитимация» существующей системы отношений между государственной бюрократией и гражданским обществом, стремление к пересмотру классического «общественного договора» между ними. Проявления этого, с одной стороны, социальные и, что существенно, интеллектуальные протесты, с другой – происходящие в ответ на них очень серьезные перемены и в устройстве бюрократии, и в ее отношениях с обществом.

Приведем в этой связи некоторые фрагменты из «провокативного» доклада, сделанного еще в 2005 году и послужившего основой для дискуссий в международном интеллектуальном сообществе «Демос» во время мероприятия с характерным названием – «Форум о будущем систем правления». «Классовые либо партийные формы аффилиации отмирают, уважение к традиционным формам власти, исходит ли она от парламента или из лаборатории ученого, упало. С 70-х годов многие страны стали свидетелем фундаментальных изменений в масштабах, сфере и формах действий государства. Многие государства отошли от прямого вовлечения в процесс предоставления услуг и переориентировались на посредничество, координацию и регулирование услуг, предоставляемых другими – частным и добровольным секторами… Это – радикальная трансформация роли правительств… Каждый день мы читаем о новых скандалах и не вызывающих доверия действиях политиков и чиновников повсюду в мире. Евробарометр показывает, что более трех четвертей американцев и европейцев не доверяют политическим партиям… люди в обществах постмодерна более критичны и требовательны, а уважение к власти определенно снижается… внеэлитные формы политического участия все более распространяются»[85].

Процессы перемен в системах государственного управления инициируются как «сверху», так и «снизу» и идут в разных странах в существенно различающихся масштабах, – в амплитуде от умеренных и неохотных реформ в странах континентальной Европы, через весьма серьезные «антибюрократические» реформы, предпринятые правительствами англосаксонских стран и вплоть до событий «арабской весны» и акций типа «захвати Уолл-стрит». Они начались не вчера, а лет 30 назад, потом произошел некоторый спад, а сейчас идет и нарастает новый подъем. На мой взгляд, истинный размах и последствия процесса еще в полной мере не осознаны. И это опасно, особенно для России, поскольку и наши государственные институты, и значительная, а главное – задающая тон часть работающих в них людей неспособны к адекватной, т. е. не консервативно охранительной, а позитивной, способствующей развитию, реакции на его проявления. И тут не обойтись без обращения к моральным мотивам, по которым люди совершают те или иные поступки.

Д. Юм в «Трактате о человеческой природе» писал, что поступками людей управляют три основных мотива: интересы, привязанности и принципы. В реальности и, тем более, в субъективном мире человеческого сознания, они чаще всего переплетаются, и в конечном итоге срабатывает некая их комбинация. Однако при этом не существует их жесткой иерархии, в отличие от того, что полагают и говорят сторонники безусловного господства эгоизма как главного мотиватора. Да, эгоизм, личный интерес – мотив мощный, во многих случаях решающий. Во многих, но далеко не всегда. Порой – и не столь уже редко – он уступает место принципам или, иными словами, совести человека. Как пишет один из ведущих современных либеральных аналитиков Ч. Кукатас, «при анализе человеческого поведения совесть становится не менее важна, чем личные интересы, и отнюдь не из-за того, что люди всегда подчиняются диктату совести, забывая о личных интересах. Все дело только в том, что время от времени совесть оказывается сильнее личных интересов. Юм понимал это, когда отмечал поразительную непримиримость религиозных конфликтов»[86]. В современной отечественной литературе наиболее глубокие, на мой взгляд, исследователи политической этики уделили особое внимание феномену политической совести: «Совесть не может мириться с грязной политической практикой, которая оправдывается софизмами от целесообразности, с отклонениями от норм политической морали, проявлениями цинизма и аморализма на „минном поле“ политики. Вместе с тем совесть не может согласиться с догматом, по которому политика везде и всегда заведомо квалифицируется как „грязное дело“, это на руку пройдохам и лишь отвращает порядочных людей от исполнения их гражданского долга»[87].

А то, что мы исчезающе редко можем наблюдать приоритет принципов и политической совести над интересами в нашей государственной машине, на мой взгляд, следствие не какой-то якобы неизбывной «порочности» человеческой натуры или «российской ментальности», а больше результат целенаправленной негативной селекции людей, туда попадающих, их «понижающего отбора». И тут мы возвращаемся к главному предмету наших тревог и размышлений – к государственному аппарату и составляющим его людям.

Наблюдающуюся в современном мире, различную по формам проявления и интенсивности, но единую по базовой сути тенденцию падения престижа государственных институтов и роста недоверия к представляющим их персонам некоторые даже называют «административной», «постбюрократической», «менеджериальной» революцией. На мой взгляд, это риторическое преувеличение. Однако глубину и характер уже произошедших и, тем более, возможных в недалеком будущем, перемен нельзя и недооценивать. Происходит весьма серьезный по масштабам и последствиям сдвиг в самих основах отношений между гражданами и государством. И толчком к нему далеко не в последнюю очередь послужило именно недоверие общества в лице его интеллектуально продвинутых сегментов к власти в ее традиционных формах.

Впрочем, это совсем не новое явление. Вспомним, что американская «Декларация независимости» есть не что иное, как прекрасно сформулированное обоснование права граждан на отказ в доверии «дурно ведущей себя» власти. И эта, как они любят говорить, «великая американская традиция недоверия к правительству» послужила одной из основ реализации «американской мечты», воспроизводясь в цепи поколений, в том числе и на уровне законов. Например, в 1939 году. Конгресс США принял до сих пор действующий так называемый Закон Хэтча, запрещающий государственным служащим в любом качестве участвовать в избирательных кампаниях, а также использовать служебное положение для действий в пользу какой-либо политической партии. В основе его лежали антитоталитарные по своей природе опасения, что политически ангажированные чиновники могут использовать свое служебное положение для создания сращенной с государством политической машины, а также стремление запретить использование публичного статуса в частных или групповых политических целях. В сущности, смысл этого закона – прямой запрет на использование почти тотально распространившегося у нас «административного ресурса», что трактуется, таким образом, как прямое преступление. (Кстати говоря, и в российском законодательстве – Уголовном кодексе и Законе о государственной гражданской службе – есть похожие запреты. Но они, как мы все знаем, игнорируются – открыто и беззастенчиво.) Но не следует думать, что этот взгляд и подход – атрибуты американской «уникальности». Так, шотландский писатель Норман Дуглас еще в XIX веке писал: «Недоверие к власти должно быть первейшим гражданским долгом».

Государства, наиболее чувствительные в социально-политическом плане – прежде всего англосаксонские (но не только они) – сделали из этого достаточно серьезные, причем продиктованные прагматизмом, организационные выводы. Многие из связанных с этим механизмов я описал в различных публикациях, в частности, в изданной «Либеральной миссией» книге[88]. В данном случае я затрону лишь один из них, тот, непосредственно связанный с темой книги и практическими мерами, которые должны стать следствием осознания факта общественного недоверия к носителям власти, прежде всего – к корпусу чиновников.

Имеется ввиду опыт английской Комиссии по гражданской службе. В настоящее время этот весьма необычный и по принципу формирования, и по функциям, и по форме функционирования орган является, может быть, самым показательным символом кардинальных перемен в основах подхода к кадровой политике на гражданской службе в нынешние времена «постбюрократической революции». Это ведомство, недавно отметившее 150-летие своего существования, вплоть до конца 90-х годов было довольно обычной конторой «по кадрам». Однако теперь ситуация принципиально иная. Комиссия состоит из пятнадцати «комиссионеров», назначаемых на пятилетний срок, на основе частичной занятости (совместительства) и, что представляется кардинально важным, привлекаемых, главным образом, не из числа государственных служащих, а извне, из авторитетных людей, обладающих опытом работы на заметных публичных должностях в общественном и частном секторах. Так, недавний состав Комиссии возглавляла крупный адвокат, видный член Английского юридического общества, к тому же одновременно бывшая и главным распорядителем по организации Олимпийской лотереи. В ее состав входили люди с опытом работы в различных культурных, коммерческих, медицинских, образовательных организациях, журналист, вице-президент университета, административный директор Британского музея, сотрудники всевозможных консультативных и инспекционных фирм, бывший член совета директоров британской ветви фирмы «Макдональдс» и т. п.

Концепция такого подбора – передача функции формирования корпуса чиновников под контроль и в руки не профессиональных аппаратчиков, а тех, кто имеет с ними дело со стороны общества, будучи потребителями предоставляемых ими услуг. Стоит привести несколько мест из программного документа Комиссии: «Комиссионеры осуществляют контроль над назначениями на гражданской службе и соблюдением при этом стандартов… Ключевые ценности – честность, порядочность, объективность, беспристрастность и отбор на основе заслуг и достоинств… Мы – рядовые граждане, представители обычного населения. Мы принесли с собой наш различный опыт и интересы, которые мы приобрели, работая в государственном, частном и общественном секторах. Это, по нашему мнению, дает нам понимание того, как гражданская служба может лучше служить народу и заработать его доверие… Наше коллективное знание хорошей практики, существующей за пределами гражданской службы, представляет в этом отношении особую ценность»[89].

Комиссия – независимое агентство, в круг полномочий которого входят:

а) окончательное рассмотрение и утверждение на основе принципов «мерит систем» кандидатур примерно на 600 должностей, входящих в перечень старших гражданских служащих;

б) издание и доведение до общего сведения Кодекса найма служащих, регулирующего соответствующие процедуры на всех уровнях службы;

в) контроль за его соблюдением непосредственными нанимателями;

г) распространение примеров положительной практики найма;

д) рассмотрение, в качестве высшей инстанции, жалоб на нарушение Кодекса.

Комиссия имеет относительно небольшой штат сотрудников, действующих при этом весьма эффективно. На заседаниях, где решается вопрос о назначении на должности старших служащих, председательствует один из членов Комиссии; в нем также участвуют постоянный секретарь соответствующего министерства (агентства) и сотрудник его кадровой службы… В ходе заседания возможно проведение собеседования с каждым из претендентов. Найм на все прочие должности, за исключением 600 высших, производят кадровые службы самих учреждений. Но Комиссия осуществляет по отношению к ним функцию мониторинга их деятельности по кадровым назначениям. Исключение из открытого конкурса составляют временные назначения на срок до 12 месяцев, а также, в некоторых случаях, должностные перемещения служащих. Все это достаточно детально прописано в Кодексе найма.

Главный смысл этого опыта – реальное, а в некоторых отношениях и решающее, участие представителей гражданского общества в найме чиновников на государственную службу. Еще раз подчеркну: общество само нанимает чиновников себе на службу. На мой взгляд, это почти беспрецедентный прорыв к модели государства будущего, к «постбюрократическому» обществу. А в контексте наших рассуждений это – доверие к способности граждан формировать кадровый состав органов государственного управления.

Описывая этот опыт, говоря о его «прорывном» характере и перспективах применения в России, порой сталкиваешься со скептицизмом, сводящимся, впрочем, к неверию в саму возможность набрать в наших условиях персонал для таких комиссий – людей честных, компетентных, обладающих чувством социальной ответственности. Однако я не столь пессимистичен относительно человеческих качеств современных россиян. Более того, полагаю, что именно эта часть зарубежного опыта для нас жизненно важна. Что может быть лучше для столь необходимых и, надеюсь, неизбежно предстоящих в недалеком будущем серьезных кадровых перемен в наших коррумпированных и неэффективных государственных структурах?

К тому же есть и еще одно, дополнительное, обстоятельство. Пожизненная административная карьера не отвечает объективным потребностям мира XXI века. Персонал на разных этажах управления и власти должен периодически и регулярно меняться, обновляться. В государственные органы должны приходить люди из других секторов рынка труда, привнося в них иной опыт. А сейчас, кроме этого, необходима и достаточно серьезная разовая их очистка, в чем-то даже сродни люстрации. Таким образом, возникновение у нас чего-то подобного английским комиссиям позволило бы решить две задачи – и одноразовую тактическую, т. е. очищение аппарата государства от недостойных людей, и долговременную стратегическую – создание фильтра, препятствующего проникновению туда подобных людей в будущем.

Мы в России столкнулись за последние 20 лет с феноменом обманутого доверия. За этим стоит целый ряд факторов и конкретных обстоятельств. Сначала, в конце 80-х – начале 90-х, как я уже отмечал, произошла неизбежная в подобные моменты истории «революция завышенных ожиданий». В общественном сознании едва ли не доминировали представления, что достаточно демонтировать обанкротившуюся во всех отношениях советскую систему, ввести в политику демократические процедуры, и «все будет хорошо». Однако пришедшая на смену достаточно суровая реальность погасила эту эйфорию. Вторым фактором стало произошедшее буквально в один момент гигантское имущественное расслоение общества, причем механизм мгновенного фантастического обогащения немногих на фоне падения и без того невысокого жизненного уровня большинства сограждан воспринимался как явно несправедливый (по сути, он таким и был, но сейчас не об этом речь).

Третий фактор – очевидная эрозия государственных институтов, особенно их неспособность сколько-нибудь эффективно защищать жизнь и собственность людей. Вместо ожидавшейся демократизации государства произошло резкое падение его эффективности в целом ряде жизненно важных для «простых людей» областей и функций. Героические и в целом успешные усилия правительства Ельцина-Гайдара по спасению страны от реальной экономической и политической катастрофы, позволившие отойти от края вполне реальной пропасти, на таком фоне не были оценены обществом по заслугам. К тому же у рычагов управления постепенно оказывалось все больше людей, мягко выражаясь, сомнительных моральных качеств. В ситуации «Клондайка», т. е. беспрецедентного по своим масштабам перераспределения богатств и при крайне ослабленном правовом регулировании связанных с этим процессов, работал упомянутый выше «понижающий отбор», негативная селекция кадров управленцев. В 2000-е же годы и вообще произошло криминальное перерождение государственных структур, которое многие не без оснований называют мафизацией государства.

Гигантский рост самых разных и изощренных видов коррупции – лишь один из ее симптомов. Другой, не менее страшный по своим последствиям – разочарование в демократии. Впрочем, перечень как негативных факторов, так и отражающих их симптомов, можно продолжать достаточно долго, по-разному их классифицируя, группируя и ранжируя, по-разному выстраивая и обосновывая причинно-следственные связи между ними. Это – отдельная исследовательская задача. Для данного сюжета существенен сам факт наступившего социального разочарования и, как следствие, утраты доверия к тому слою и к тем персонажам, что без доли самоиронии и просто здравой самооценки поименовали себя властью и даже «элитой». 2000-е годы – эра восторжествовавшего социального цинизма «верхов» и естественной ответной реакции – политического недоверия к ним «низов». И возможно, классическая категория «отчуждение» даже не полностью отражает всю степень, всю глубину произошедшего в эти годы разрыва между людьми и государством.

Однако нет худа без добра. Постепенно стало формироваться то, что фон Хайек в своей «Дороге к рабству» назвал «здоровым либеральным презрением к власти». И позитивная роль недоверия к власти не сводится только лишь к лишению мандата доверия конкретных ее носителей. Это лишь полдела. Не менее важно и то, что недоверие имеет тенденцию распространяться и в целом на систему, вознесшую далеко не лучших людей и притом не позволяющую эффективно их контролировать, ограничивать их аппетиты и злоупотребления, смещать их. При этом парадоксальным образом конкретные персоны лишаются легитимности в меньшей мере, нежели выдвинувшие их институты. Сам авторитарный синдром как явление размывается больше и интенсивнее. М. Урнов охарактеризовал подобную ситуацию как «индивидуалистический патернализм» и «опасные химеры переходных обществ… сочетание крайних форм индивидуализма с не менее крайними патерналистскими ожиданиями от государства»[90]. Одним из важных интеллектуальных последствий делегитимации авторитаризма как вида государственнической идеологии стало осознание опасности, исходящей от самой системы «персоналистской власти» (термин введен М. Красновым)[91], что, в частности, нашло отражение в разработанном под его руководством проекте новой Конституции России.

К сожалению, разрушение патерналистских, да и других традиционалистских установок в массовом сознании – процесс не быстрый, идущий неравномерно, с попятными движениями, а также распространяющийся не на всех субъектов патерналистской системы. Так, персону президента – главного ее современного воплощения в России – он пока лишил доверия в наименьшей степени. И дело не только лично в нем и в его добровольных и недобровольных сторонниках, в кавычках и без. Ведь даже многие из тех, кто не приемлет его лично, задают якобы не имеющий на сегодня ответа вопрос: «А кто вместо?» То есть, и многие противники лично Путина мыслят в рамках все тех же патерналистских, подданнических представлений. В этом смысле их рефлексия, увы, не переросла уровня механика Романа Звягина из рассказа В. Шукшина, который, слушая, как сын заучивает наизусть знаменитую «Русь-тройку» из гоголевских «Мертвых душ», вдруг задался простым вопросом: «А кого Русь везет? Кто в тройке-то? Чичиков? Мошенник, шулер, прохиндей! И это ему все дорогу уступают?!»[92]. Хуже того: к нашему «Чичикову» в тройке этот вопрос пока обращен в наименьшей мере; а больше почему-то к его кучерам – едросовским «селифанам».

К счастью, ситуация меняется. Рубеж 2011–2012 годов показал, что общество взрослеет, избавляется от подданническо-патерналистских иллюзий, по крайней мере, в своей продвинутой, рефлексирующей части. И пусть пока эти люди пребывают в арифметическом и, следовательно, электоральном меньшинстве. Время работает именно на них, на «белые ленты», а не на их оппонентов, которым, по знаменательной проговорке, «есть что терять».

Замечу попутно, что эти их потери имеют самый различный масштаб и характер – от неправедно нажитых состояний, от близости к потокам перетекания бюджетных денег, от удобного места в системе коррупционных отношений, от небезвыгодных ролей ученых приказчиков, придворных псалмопевцев и проплачиваемых профессиональных обличителей назначаемых «супостатов» – и до унизительной зависимости от дотационных и иных бюджетных подачек, которыми подкармливают, например, учителей, а также работников заведомо убыточных и потому ненужных никому, кроме их работников, предприятий. Дабы не впадать в «грех обличительства» и не уходить от основной темы, ограничусь напоминанием известной мысли: тот, кто, выбирая между свободой и благополучием, отдает предпочтение благополучию, в итоге не получает ни того, ни другого.

Недоверие к носителям власти разных уровней совсем не эквивалентно так называемому «голому отрицанию». Оно содержит огромный позитивный, конструктивный потенциал. Сегодня его квинтэссенция – стремление к выработке новой, сетевой, преимущественно горизонтальной системы отношений в обществе, между людьми и их объединениями. В этой системе государство, разумеется, сохраняется, но роль и место его становятся более ограниченными. Словом, идет поиск «нового государства для нового мира».

Полагаю, в перспективе по отношению к этому новому государству, лишь контуры которого мы сейчас можем скорее угадывать, чем наблюдать, доверие возродится. Но уже на принципиально иной основе. И помогут нам в этом, как мне кажется и хочется верить, во-первых, взаимопомощь, которую Петр Кропоткин считал одним из главных факторов эволюции[93], и, во-вторых, доля здорового идеализма, который Сергей Ковалев охарактеризовал как отнюдь не беспочвенную прекраснодушную мечтательность, а как вещь вполне практическую[94], позволяющую вырваться наконец из дурной бесконечности «дня сурка» – из тупиков геополитического и патерналистского ложного сознания.

Последние десятилетия происходят серьезные перемены в самой парадигме государства. Прежние, веками апробированные механизмы становятся все менее адекватными. Происходит отторжение, «делигитимация» существующей системы отношений между государственной бюрократией и людьми, гражданским обществом, стремление к пересмотру классического «общественного договора» между ними. Начинается движение к внегосударственной социальной активности. В социально-психологическом плане это выглядит как рост отчуждения граждан от государства и нежелание с таким положением мириться. Вину за это люди возлагают на государственные институты и персонализирующих их лиц, а также на тесно связанные с государством корпорации и банки.

Ситуация десакрализации государства, о чем говорилось выше, находит отражение, с одной стороны, в социальных и (что важно) интеллектуальных протестах, с другой – в происходящих в ответ на них серьезных переменах и в устройстве бюрократии, и в ее отношениях с обществом. Процессы эти идут в разных странах, в очень разных формах, как «сверху», так и «снизу». Амплитуда протестов – от мирных «оккупантов» парков и площадей в США до событий «арабской весны». Амплитуда ответных позитивных реакций правительств тоже широка. Есть и довольно серьезные достижения, и не менее серьезные разочарования, и новые попытки и проекты. В частности, наблюдается приток в политику «свежей крови», людей, не прошедших традиционных ступеней политической аффилиации, еще недавно практически обязательных. Один из таких примеров – оглушительная победа на президентских выборах в Гватемале актера, ведущего популярного телешоу. «Феномер Трампа» – сюжет отдельный, но также свидетельствующий о кризисе доверия к традиционным формам демократии.

«Процесс пошел» не вчера, а лет 30 назад. Потом был некоторый спад, а сейчас идет новый подъем. На мой взгляд, истинный масштаб и последствия его еще в полной мере не осознаны. В том числе, и лицами, влияющими на формирование политического курса и принятие политических решений. И это опасно, особенно для России, где малопросвещенный «консерватизм», порой доходящий до обскурантизма, «заказывает музыку», пытаясь сохранить неадекватный реальности status quo под лозунгом «стабильности».

Мир меняется – быстро, по многим параметрам и малопредсказуемо. Привычному миру приходит конец. Это чувствуют многие, кому удается хотя бы голову приподнять над потоком повседневной рутины жизни. Но воспринимают такие изменения по-разному. Есть много суждений на эти темы – философских, эстетических, алармистских, эскапистских – каких угодно. В данном случае я ограничусь метафорой поезда-экспресса, в котором мы все едем, но в разных вагонах и, что важно, те кто «заведует государствами» (причем и практики, и теоретики), находятся отнюдь не в кабине машиниста, не смотрят вперед и не контролируют ход экспресса, а глядят из своего, далеко не первого вагона, в окно, где пробегают мимо уходящие пейзажи; часто с тоской: кто по сталинизму, кто по царской России и т. д., с чувствами, которые сейчас не вполне корректно называют «консерватизмом», а не ретроградством, как следовало бы. Надо заметить, что Россия в этом отношении – не исключение. Например, и у американцев, как и у любой нации, есть свои образы «доброго старого времени». Конфликт систем ценностей разворачивается повсюду.

В глобализирующемся мире страны с разными политическими культурами, традициями и системами столкнулись с похожими вызовами. Один из них – нарастающее недовольство качеством работы правительств и аффилированных с ними корпораций. Оно выражается, в частности, в массовых протестных акциях на улицах и площадях городов по всему миру – от США до Юго-Восточной Азии (нью-йоркские и вашингтонские» оккупанты», стамбульский Таксим, киевский Майдан, Московская Болотная, Ереван, Кишинев, «революция зонтиков» в Гонконге и т. д.). Словом, громко заявляет о себе потребность создания новой модели отношений власти и гражданского общества, опирающейся, в том числе, и на массовый протест граждан. В известном смысле массовый протест можно рассматривать как заявку на политическое участие от граждан, считающих себя отчужденными от политических процессов.

Чтобы не быть голословным, кратко напомню «сценарии» протестных акций в нескольких странах. И наиболее подробно остановлюсь на США как стране с наиболее развитыми и укорененными в массовом сознании, политической культуре и даже в Конституции легитимностью протестов[95].

Октябрь 2011. В Зукотти-парке разбит палаточный лагерь «оккупантов». 5 октября к нему пошел марш солидарности через Бруклинский мост и налево. Несмотря на его законность, полиция ему противодействовала и достаточно жестко. Однако это вызвало бурную реакцию общественного возмущения по стране и вовлекло в протесты множество новых людей, причем не только в Нью-Йорке. Пожалуй, наиболее четко и лапидарно ее смысл был сформулирован в следующих словах: «Полицейское насилие по отношению к спокойно ведущим себя людям есть грубое злоупотребление властью. При виде этого наша „коллективная кровь“ (collective blood) закипела вне зависимости от того, согласны мы с протестующими или нет». Или «действия полиции ежедневно напоминают нам, что она больше не защищает американский народ и служит не ему, а больше благополучию и власти 1 %»[96]. И протест против экономического неравенства быстро перерос в протест против «полицейского государства». Что касается полиции, то дополнительную остроту и «пикантность» ситуации придало то обстоятельство, что буквально за несколько недель до описываемых событий один из крупнейших банков – Дж. П. Морган Чейз – перечислил в городское управление полиции беспрецедентную сумму – 6,4 млн долларов – на ее технологическое переоснащение. Похожие события произошли тогда и в Бостоне, где полиция тоже применила против демонстрантов силу и тоже произвела аресты. (Правда, там сведений о дополнительной ее «подкормке» нет.)

И тут очень показательна реакция властей. Уже на следующее утро президент Обама на пресс-конференции аккуратно, но вполне позитивно высказался о справедливости требований людей и критиковал действия городских властей. В другой аудитории ему вторил вице-президент. Последовали и сделанные в том же направлении комментарии мэра Нью-Йорка М. Блумберга, хотя в душе он вряд ли особо симпатизировал протестующим.

Между тем протесты расширились, и уже на следующий день полиция повела себя совершенно иначе: прибыв поначалу в парк, очевидно, с намерением предпринять какие-то запретительные действия против лагеря и даже попробовав применить перечный газ против сидевших в ряд демонстрантов, она встретила такой взрыв громкого массового возмущения стоявших вокруг, что просто растерялась, а затем отступила, сопровождаемая улюлюканьем и скандированием «позор вам», «уходите» и др. В итоге лагерь в Зуготти-парке простоял около пяти месяцев и был ликвидирован лишь следующей весной по санитарным соображениям. К тому же он и сам к тому времени, поначалу заявив о себе максимально громко и широко, постепенно выродился в своего рода «тусовку» неприкаянных людей.

Это несколько иная история, весьма, на мой взгляд, примечательная и имеющая более общее значение. Там полиция в 2011–2012 гг. просто отказалась применять силовые действия по отношению к манифестантам. Но чтобы объяснить причину этого, нужно вернуться на 13 лет назад – в зиму 1999/2000 г. В городе находится штаб-квартира Всемирного банка и там планировалось его очередное заседание. Этому предшествовало несколько международных встреч в Америке и Европе, сопровождавшихся массовыми протестными акциями, которым в отдельных случаях действительно сопутствовали акты вандализма. Поэтому к мероприятию готовились заранее обе стороны – и протестующие, и полиция. Протестующие, в основном молодежь, съезжались в столицу со всей страны и частично размещались в студенческих общежитиях. Полиция, действуя в рамках своей охранительной логики, превентивно задержала на краткое время довольно много народа, в основном приезжих. Но сами события происходили по вполне мирному сценарию. Квартал, где расположен банк, был полностью оцеплен полицией, а по периметру оцепления расположились, в основном, сидя на мостовой, демонстранты с лозунгами и «речевками». Полиция вела себя по отношению к ним более, чем терпимо: это – мое личное наблюдение. На второй или третий день демонстранты провели многотысячный марш с лозунгами (причем самого разного политического содержания) по так называемому «эллипсу», т. е. прямо перед Белым домом. Полиция пребывала там в самом минимальном количестве и сугубо в качестве наблюдателей. Помимо этого, вдоль Конститьюшн-авеню было установлено несколько десятков больших «армейских» палаток, внутри которых стояли большие столы, за которыми происходили спонтанные дискуссии по «горячим» темам и в которых мог принять участие любой пришедший. (Уровень этих обсуждений, замечу попутно, если и уступал официальному, происходящему на профессиональном уровне и площадках, то ненамного.)

Но для нашего сюжета главное состоит в произошедшем потом. А произошло следующее: превентивно задержанные (и, разумеется, вскоре и без последствий для них освобожденные) люди в массовом порядке подали иски в суды за незаконное задержание с требованиями материальной и моральной компенсации. И суды признали их правоту, а город был вынужден выплатить людям многомиллионные штрафы! После этого руководство полиции было уволено, а в ее рядах произведена серьезная кадровая чистка И полиция урок, преподанный ей системой правосудия, усвоила, что в полной мере проявилось осенью 2011 года.

Вот краткое описание тогдашних событий. К тому моменту в Вашингтоне сложилось множество различных групп недовольных. В начале октября часть из них собралась на Фридом-плаза, другая – на Макферсон-плаза. Площади эти стали как бы постоянными исходными базовыми площадками («майданом») для разнообразных действий демонстрантов. Например, в один из дней около 2000 человек прошли маршем от площади по направлению к Белому дому. В другой день состоялся марш по более длинному маршруту – к мемориалу Мартина Лютера Кинга. В третий – к Музею авиации и космоса. Лозунгов было много и самых разных; не станем отвлекаться на их содержание, поскольку это в стороне от нашего сюжета. Помимо маршей делалось и многое другое. На Макферсон-плаза большая группа людей сложила из себя число 99 (имея ввиду процент отчужденных, по их мнению, от политического участия). Время от времени производилось символическое закрытие демонстрантами расположенных поблизости контор главных, по мнению протестующих, виновников – Торговой палаты, Банка Америки, Ситибанка…

Всех вовлеченных в это людей объединяла некая общая атмосфера праздника утверждения человеческого достоинства, сознание своего права не просить, а требовать от правительства. Демонстрантов поддерживало множество «болельщиков» вокруг, которые хоть и не принимали прямого участия в акциях, но разными способами выражали свою солидарность. В частности, большинство офисов, которых на этих площадях множество, периодически на время самозакрывалось, демонстрируя этим символическую моральную поддержку протестующим. Даже большинство кафе и ресторанов, несмотря на явные убытки, делало то же самое.

События не ограничились лишь главными городами. Их эхо прокатилось по всей Америке – от Бостона в Массачусетсе до Сакраменто в Калифорнии. В целом можно сказать, что движение «оккупантов» обрело симпатии и моральную поддержку со стороны значительной части общества. И – что важно – поддержка не ограничилась, как у нас, разговорами на кухнях, на небольших семинарах и в сетях, а проявилась в самых разных социальных действиях: например, в собраниях, проходивших и в таких нестандартных для подобных вещей местах, как муниципалитеты и методистские церкви.

Итак, американское общество крайне резко отреагировало даже на попытки полицейских репрессий против демонстрантов. Благодаря его гражданской зрелости они оказались контрпродуктивными.

Конечно, реальность была отнюдь не такой уж пасторальной. Не осмеливаясь выступать против протестов по существу, власти попытались перевести все в плоскость создаваемых «оккупантами» неудобств и гигиенических требований. А правые политики даже воззвали к применению силы и наказаниям: так, некоторые конгрессмены начали сетовать, что из-за демонстрантов им стало сложно приезжать на работу привычным путем. В некоторых случаях полиция прямо признавала, что на нее «давят» из властных кругов. Словом, полиция оказалась между двух огней и была вынуждена предпринимать хоть что-то. В итоге она запретила устанавливать на «оккупированных» площадях палатки и готовить еду. Но с этим протестующие довольно легко примирились. Нашлись достаточно эффективные способы решать такого рода проблемы, не нарушая запретов. И вашингтонские «оккупанты» оставались на площади несколько месяцев и разошлись сами лишь тогда, когда посчитали свою миссию выполненной. В Олбани же в аналогичных обстоятельствах полиция вообще отказалась выполнять приказ губернатора штата об арестах «нарушителей порядка».

Надо сказать, что эти проблемы стали в полицейских кругах предметом профессионального обсуждения. Например, специальное внимание было уделено проблеме пассивного сопротивления. Было признано, что это – эффективная форма гражданского неповиновения, основанная на философии ненасилия, и она не решается традиционными силовыми методами. Приведу заключение статьи из полицейского журнала по данной проблематике: «Стратегии пассивного сопротивления могут создавать сложности для обеспечения законного порядка силовыми средствами при попытках вмешательства в протесты и демонстрации. Однако обычно серьезность совершаемых нарушений минимальна; ненасильственное сопротивление не создает непосредственной угрозы безопасности ни для официальных лиц, ни для кого-либо другого; протестующие активно не сопротивляются их аресту; более того, они предпочитают арест попытке избежать его, убежав. Поэтому, столкнувшись со стратегиями пассивного сопротивления, официальные лица должны тщательно избирать тактику для использования силы и внимательно контролировать ее применение»[97]. Тут уместно вспомнить одну из мантр протестующих: мы не используем силы, а у власти нет ничего кроме силы. К этому вернемся ниже.

Думается, что неоднозначное поведение полиции в контактах с американскими протестующими имеет несколько причин. С одной стороны, полиция – структура военизированная, где приказы должны выполняться неукоснительно. Но с другой – полисмены ощущают себя частью общества и уж определенно – частью, не принадлежащей к привилегированному меньшинству К тому же идеология приоритетности защиты интересов граждан составляет немалую долю их профессионального обучения. Таким образом, у американских полицейских, в отличие от наших, существует двойная лояльность – не только «наверх», но и «вниз», хотя фактор давления «системы» там тоже существует. Но, помимо прочего, полицейских еще сдерживает перспектива их последующего общественного да и юридического осуждения, превращения в своего рода «козлов отпущения». И вашингтонский прецедент начала века недвусмысленно об этом напоминает. А для «забывчивых» есть внятное напоминание, выраженное в одном из текстов протестантов следующими словами: «Придет время, когда оправдания типа „я лишь выполнял приказы“ не будут считаться приемлемыми». Ведь Первая поправка к Конституции США есть реальная часть правового сознания американского гражданина – будь он хоть в форме, хоть в судейской мантии, хоть в штатском.

Из наблюдений, главным образом, по интернету, за событиями 2014 года, начавшихся вокруг борьбы за судьбу парка около площади Таксим, а потом разросшихся до общеполитических требований, связанных с Эрдоганом и его политикой, кратко поделюсь несколькими моментами, представляющимися важными для нас:

1) очень высокий уровень интеллектуальной креативности форм и методов выражения позиции несогласия с действиями властей;

2) демонстративная глухота власти;

3) ее опора лишь на грубое подавление и последующее преследование протестующих, причем особыми подразделениями, состоящими из малообразованных ребят, призванных на службу из турецкой «глубинки» (возникают аллюзии с такими же контингентами, привезенными в Пекин на Тяньаньмынь для бойни студентов в 1989 году);

4) высокий уровень страха интеллектуалов перед властью в связи с большой от нее зависимостью, а также памятью о жестокостях военного правления в 60-е и 80-е годы.

Из последующих разговоров с некоторыми турецкими интеллектуалами – адвокатами, университетскими психологами – мне показалось, что феномен «подданнического» сознания и страх перед властью там даже сильнее, чем в России.

Было бы очень соблазнительно включить в анализ и ее, но, наверное, правильней воздержаться. Ибо то, что происходит «здесь и сейчас», эмоционально трудно включать в чисто аналитический контекст. Тем более, что я не разделяю идеологию так называемого value free approach и считаю ее лишь внешне респектабельной формой ухода от личной социальной ответственности исследователей или даже мимикрией.

Поэтому ограничусь одной ремаркой. Если в 2004 году украинские политики в определенной мере проэксплуатировали общественный протест в своих целях, то в последние годы наоборот: общество использует уличные, «майданные» формы протеста как инструмент давления на власть. Пирамида перевернулась. Сознательно опускаю тему ментальных различий, поскольку не люблю популярное ныне расширительное использование этого слова как мантры, эдакого якобы универсального объяснения (хотя определенную объективную аналитическую ценность оно, конечно, имеет).

Применительно к нам ограничусь нескольким замечаниями общего характера. Так, при всех различиях политико-культурного характера хочется отметить, что есть и важные общие и даже ободряющие вещи. Во-первых, это подчеркнуто ненасильственный характер российских протестных акций, причем, что парадоксально, гораздо более мирный и законопослушный, чем в западных городах. Во-вторых, у нас креативность, интеллектуальный уровень лозунгов и элементы карнавализации выше, чем в тех же США. В-третьих, сравнивая интеллектуальный уровень протестующих и им противостоящих, видишь разделяющую их пропасть; причем даже IQ мерить не надо, достаточно просто взглянуть на лица этих людей и сравнить. В данном случае я имею ввиду даже не столько полицию, сколько персонажей на провластных митингах и группировках, запускаемых на оппозиционные мероприятия, очевидно, для запугивания людей. Так что, если посмотреть на вещи в подлинном смысле слова патриотически, то мы в некоторых важных отношениях даже получше «западников» выглядим.

Но что определенно у нас хуже, так это крайне низкий уровень собственно правового сознания персонала нашей так называемой «правоохранительной» системы. Мои кавычки означают, что у ее сотрудников преобладает установка на формальную юридизацию неправового в своей основе поведения и действий. Это основано на подмене понятия Права понятием закона, смешением его с актами еще более низкой юридической силы – инструкциями, приказами и т. п., переворотом их иерархии и т. д.

Другой момент – качество человеческого капитала нашей полиции. Ее не надо демонизировать, но очевидно, что она и неэффективна, и растлена. Хотя самые последние годы в кадровой политике полиции произошли и некоторые позитивные сдвиги, но дело еще не дошло даже до минимально приемлемого уровня качества кадров. К тому же и посейчас их и поощряют не за то, и наказывают мягче, чем других граждан. Сравните: если в США факт подкормки полиции, причем даже не на персональном уровне, а на уровне технологической поддержки, вызвал возмущение, то у нас омоновцев, избивавших демонстрантов, а потом дававших очевидно ложные показания следствию и суду, демонстративно награждали квартирами и т. д.

И это – не изолированный случай. За ним стоит целенаправленная политика использования полиции и других «спецподразделений» против политических и гражданских активистов. Наше государство боится любых форм независимой социальной активности и всячески препятствует ей как методами прямой грубой «полицейщины», так и более изощренными и закамуфлированными способами, включая создание «симулякров» гражданских организаций и инкорпорирование в ячейки гражданского общества «своих людей».

В заключение несколько общих соображений, безотносительно к собственно политическим и страновым аспектам.

1) Очевидно, что в целом протестующие умнее и честнее тех, кто им противостоит с другой – государственной – стороны. Понятно, что критиковать легче, чем нечто исправлять, но и правительства многих стран сейчас демонстрируют, мягко говоря, невысокий уровень эффективности при решении проблем в болевых для людей точках. И улица это видит и выражает свое отношение. Понятно, что и уровень неблагополучия, и уровень неэффективности правительств очень разные. Но кризис доверия вполне сопоставим. Подданническое сознание как в форме делегирования права решать «наверх» («за нас руководство думает», «начальству видней» и т. п.), так и в форме декларирования собственной неспособности повлиять на развитие дел («что я могу») в развитых странах постепенно уходит в прошлое. К сожалению, в политических кругах это пока не очень понимают.

2) С этим связана и боязнь неконтролируемой социальной активности, причем в любых ее формах. В Америке такого, разумеется, нет, но у нас она традиционно достигает почти патологического уровня. А попытка ответить на этот «вызов» – создание «симулякров», имитационных НКО, включая молодежные – ответ неадекватный.

3) Контраст форм поведения: с одной стороны – изобретательность и карнавализация, с другой – тупая сила. Воплощение тезиса «у нас нет силы, а у вас нет ничего кроме силы» можно было видеть на любой московской протестной акции последних лет. Глядя на наших «силовиков», вспоминается замечание Д. Мережковского, что правительству нужны бывают цепные собаки, оно их спускает, а потом не знает, как их унять.

Впрочем, надо признать, что Россия – не исключение в ряду государств, принимающих последнее время меры по удушению протестных движений. В том числе, меры законодательные. Хэрриет Шервуд в статье в «Гардиан» от 27 августа 2015 года опубликовала большой страноведческий алармистский обзор на данную тему под заголовком «Правозащитные организации во всем мире подвергаются преследованиям, каких не было полвека»[98]. А несколькими годами раньше своими размышлениями по комплексу связанных с этим проблем поделился один их ведущих немецких либеральных правоведов, бывший федеральный министр внутренних дел, один из руководителей СвДП Германии, многолетний член бундестага Герхарт Баум. В своей очень важной по нынешним временам книге он, рассуждая о возможных ограничениях свободы в условиях распространения терроризма, исходит из того, что «человеческое достоинство не может быть обменено на безопасность», что «права человека неотчуждаемы», что стремление правительств ряда государств под флагом превентивных мер против терроризма их ограничить, вводя все новые и новые контрольные механизмы, умаляет человеческое достоинство и нарушает фундаментальные свободы, что «политики увлекаются посулами безопасности, не доводя до сознания людей, что опасность – это неотъемлемая часть свободы», что «безграничное стремление к безопасности делает нас безразличными к базовым ценностям свободного мира и представляет опасность как для полноценной жизни отдельного человека, так и для будущего демократии», что «мы живем в усложняющемся мире, в котором набор потенциальных угроз, как очевидных, так и незримых, не уменьшается, а растет», а «безопасность – удобная альтернатива жизни, чреватой непредсказуемостью, а тот, кто поступается своими главными правами, рискует прогадать». «Дать терроризму достойный отпор не значит поступаться правами и свободами и правовым устройством государства»[99].

Современное демократическое государство не должно превращаться во всеобщего надзирателя, в гоббсовского Левиафана. Правда, все это Баум пишет о Германии, первая статья Основного закона которой открывается словами: «Достоинство человека неприкосновенно. Уважать и защищать его – обязанность государственной власти»[100]. Но ведь и в Конституции РФ, в ее 21 статье, есть похожая формула: «Достоинство личности охраняется государством. Ничто не может быть основанием для его умаления». Беда, однако, в том, что конституции ФРГ и РФ занимают несопоставимо разное место в жизни обычных граждан этих стран. Если для немцев их Основной закон – реально действующий основополагающий документ, с которым они сверяют свою жизнь и поведение, свои права, обязательства, возможности, то для нас это скорее витрина, имеющая мало отношения к реальности[101].

Справедливость требует отметить, что Россия – не единственная страна, власти которой склонны ограничивать права граждан под разными предлогами, хотя масштабы ограничений порой отличаются в разы. Но тут принципиально важна реакция на нарушения самих граждан, т. е. другой стороны правоотношения. И мы в России допускаем по отношению к себе такой масштаб ограничений, такие рамки и «прутья клетки», в которую государство нас загоняет, которые в других странах были бы абсолютно нетерпимы, вызвали бы широчайший общественный протест. Ведь, как гласит преамбула Союзной конституции Швейцарской Конфедерации, «свободен лишь тот, кто использует свою свободу, и сила народа измеряется благом слабых»[102]. А мы недопустимо мало и робко настаиваем на своих конституционных правах, безропотно уступив свои блага «сильным» (используя терминологическую дихотомию швейцарцев).

В целом же проблема касается не только столь чувствительной и драматичной сегодня ситуации с защитой от терроризма. Она гораздо шире. Но государства используют терроризм как предлог для расширения сферы своего регулирования и ограничения демократических прав и свобод. Причем порой на связанных с ним реальных трагедиях и с неспособностью государственных служб предотвратить их или хотя бы минимизировать их масштабы, государства спекулируют достаточно цинично. Примеры подобного из жизни наших «палестин» можно приводить долго. Для краткости ограничусь одним – отменой выборов губернаторов сразу после трагедии в Беслане и со ссылкой на нее.

Да и в целом, на мой взгляд, факты наступления в ряде государств, особенно авторитарных, на политические и гражданские права людей – не основание для оправдания подобных мер в собственной стране по известной модели «а у вас самих негров вешают», а, напротив, повод для осознания масштабов и международного характера данной угрозы гражданскому обществу и необходимости выработки стратегий противостояния ей.

Говоря же об этике, приходится признать, что в России процесс «этизации политики» не просто запаздывает. Хуже того: последнее время наблюдается ренессанс маккиавеллизма, пусть во внешне замаскированных популистской риторикой и жестами, но, по сути – в достаточно циничных и крайних формах. Одним из наиболее одиозных примеров этого представляется спекулятивное использование неспособности государства уберечь граждан от террористов для лишения их существенной части демократических прав и свобод под флагом «укрепления единства власти». Характер книги не предполагает перечисления примеров, тем более что регулярно появляются все новые примеры и факты. Важней отметить, что у нашего государства появляется все больше черт военно-бюрократической системы управления. А это всегда происходит за счет ущемления интересов и прав людей. По существу, мы имеем дело с попыткой прикрыть насколько возможно еще недавно довольно широко распахнутую дверь открытого общества, т. е. происходит как раз тот процесс, против которого и предостерегал К. Поппер.

В литературе и повседневной речи понятия морали и этики соотносятся по-разному. Хотя в строго научном языке они разводятся достаточно четко: мораль – общественный институт, выполняющий функцию регулирования поведения человека, одна из форм общественной дисциплины, а этика – наука, мораль изучающая[115]. Ее другое название – аксиология. Но в реальности термины этика и мораль часто используются как синонимы, а порой объединяются как нечто рядоположенное через конструкцию «морально-этические». Хотя для данной книги это не очень существенно, поскольку общие аксиологические теории – не ее предмет, а сюжеты имеют более частный, конкретный характер, я все же предпочитаю исходить из вышеназванного научного разведения понятий.

Итак, политическая этика – один из видов прикладной этики. В монографии наших ведущих специалистов по данной проблематике она определяется как «совокупность ценностей и норм, разрешений и запретов, ориентирующих и вместе с тем регулирующих действия как профессиональных политиков, так и всех тех, кто по своей воле (или против нее) вовлечен в политическую жизнь»[116]. Используем это определение как базовое. Очевидно, его можно расширить за счет перечислительной детализации конкретных форм и проявлений. Некоторые идут по такому пути (помнится, например, одно из многочисленных определений права, занимавшее полторы страницы журнального текста). Однако такой метод не кажется мне продуктивным. Краткость определения, интегрирование основных признаков определяемого объекта с использованием минимума слов – одно из главных достоинств научного текста. Детали же можно и следует обсуждать отдельно. Собственно, к этому мы и приступаем.

Дополнение взгляда на политику этическим аспектом с позиций моральной философии представляется критически важным. Здесь я солидарен с А. А. Гусейновым, считающим, что «современные трактовки политики, господствующие в общественном сознании и прописанные в учебниках политологии, которые вертятся вокруг понятий власти, борьбы интересов, насилия, хотя и имеют, разумеется, отношение к политике, но не охватывают ее сути в аристотелевском понимании. Они блокируют выход к ее нравственным основаниям, говоря точнее – с самого начала помещают ее в донравственное, вненравственное, безнравственное пространство»[117]. Эти этически урезанные концепции политики нельзя путать с тем, что понимает под политикой Аристотель, соответствующее место из которого, где он выявляет изначальный смысл и предназначение политики, цитировалось в первой части книги. Представляется достаточно очевидным, что расхожие сентенции о якобы несовместимости политики и морали в корне расходятся с фундаментальным назначением и смыслом политики как таковой, а их популярность имеет, полагаю, не бескорыстную мотивацию. На мой взгляд, именно наличие или отсутствие в политике нравственной компоненты маркирует границу между политикой в подлинном смысле и политиканством, политическим интриганством. Ведь если принять тезис, что политика и мораль несовместимы, то возникает вопрос – а чем она тогда, собственно, отличается от преступного «беспредела»?

В политической этике (как, впрочем, и в любой другой из разновидностей прикладной этики) действуют два вида регулятивных механизмов: внешние – т. е. групповые нормы, задаваемые средой, а также обычаем, и внутренние – т. е. нравственные устои, действующие как бы «изнутри» человека, в более общем плане выступающие как свобода воли. Довольно часто возникающее несоответствие внешних и внутренних регуляторов служит источником серьезных, а порой и трагических моральных конфликтов.

Мораль «работает» на трех уровнях. Первый – донормативный, базирующийся на обычаях и в ряде случаев на профессиональном этосе; он, в частности, служит ограничителем власти – начальника над подчиненным, врача над пациентом, педагога над учеником и т. д. Второй – нормативно-ценностный, зафиксированный в неких документах, например в воззваниях, хартиях, этических кодексах. Третий – сверхнормативный, мировоззренческий, апеллирующий к категориям призвания, идеалов, смысла жизни, представлений о счастье и т. д.

Еще во избежание недоразумений следует напомнить, что этика не тождественна этикету: если для последнего ключевым является соблюдение неких принятых в данной среде приличий, канонов, то для этики гораздо важней категории типа справедливости, честности, благородства… Собственно, в переводе с французского этикет это – «малая этика».

В данной связи кратко упомяну о двух различных этических традициях – гедонистической и ригористической. В рамках гедонистической традиции основания морали выводятся из естественной природы человека, из принципа разумного эгоизма. Траектория этой традиции идет через Демокрита, Эпикура, Гоббса, Локка, Бентама и других, более поздних утилитаристов и объективистов XIX–XX веков. Ее основная посылка состоит в том, что люди в конечном счете сами заинтересованы в моральном поведении, что, говоря простыми словами, «честность окупается». Другая – ригористическая – традиция придерживается более пессимистического взгляда на природу человека и обстоятельства социальной жизни. Она исходит из имманентной «грешности» человека. Мне кажется, наиболее отчетливо это видно в протестантской доктрине, хотя есть и другие, в том числе – вполне светские ее модификации, включая популярные, к сожалению, и в современной России. Согласно им, мораль «непрактична», не имеет достаточных оснований в реальной жизни и потому «социально нецелесообразна». Поэтому основным моральным регулятором является чувство долга, ответственности перед другими и Богом за свои поступки, а также страх наказания. Иными словами, в первом варианте следовать нормам морали выгодно, тогда как, согласно второму, мораль противоречит естественным склонностям грешного человека, но необходима для их обуздания. Отсюда в первом случае основной упор делается на мотивы поведения, во втором – на наложение на него ограничений посредством заповедей, заветов, законов, моральных кодексов и т. д., обычно включающих или предполагающих те или иные санкции по отношению к нарушителю.

Современные христианские писатели-теологи трактуют эту светскую дихотомию несколько иначе, но в основе своей, концептуально достаточно близко. Так, автор популярного в США университетского курса «Основы христианской этики», евангелист Роджер Крук выделяет в этике телеологический и деонтологический подходы, очерчивая основания каждого из них следующим образом: «Некоторые мыслители считают, что правильный подход в принятии этических решений начинается с определения наивысшего блага в жизни. Если это так, то нам придется искать одну вещь, ради которой мы были бы готовы пожертвовать всем остальным. В поисках этой вещи мы сможем понять, что станет определять наши менее значимые решения. Все остальное будет обладать определенной ценностью только в отношении нашего продвижения к наивысшему благу. То есть вопрос стоит так: чего мы хотим добиться в жизни? Счастья? Власти? Чьего-либо одобрения? Чувства завершенности? Чувства верности самим себе? Ответив на этот вопрос, мы можем оценить вещи в понятиях того, помогут они достичь нашей цели или помешают этому. Это телеологический подход, который состоит в движении к предельной цели. Долг проистекает из ценности; мы должны делать то, что поможет нам достичь цели»[118].

Другие мыслители, однако, ставят долг на первое место и говорят, что ценность проистекает из него. Слово «долг» означает обязанность, которая основана на взаимоотношениях или происходит из жизненной позиции того или иного человека. Долг очень близок к понятию «ответственность», подразумевающему действие, вызванное чувством преданности чему-то внешнему относительно самого человека. Человек, поступающий исходя из чувства долга, поступает так не для того, чтобы достичь цели, но по причине внутренней посвященности. Внимание здесь сосредоточено на мотиве, а не на цели. Удовлетворение происходит от исполнения долга; добродетельная жизнь – это жизнь ответной реакции на внутреннее побуждающее чувство. В этом смысле ценность происходит из долга. Такие теории называются деонтологическими. Можно спорить, является христианская этика телеологической или деонтологической. Сам Дж. Крук относит христианскую этику ближе к собственно христианским истокам. Приведенная выше цитата имела целью продемонстрировать принципиальное сходство секулярного и христианского подходов. Впрочем, дискуссия по данной проблематике выходит за пределы целей нашей работы.

Вообще в рамках этики как науки можно встретить довольно много подтипов так называемой нормативной этики: этика удовольствия, этика счастья, этика внутренней стойкости, этика страдания, этика скептицизма, этика аскетизма, этика самосовершенствования, этика любви, этика утилитаризма, этика долга, этика разумного эгоизма. Однако их анализ явно выходит за рамки задачи этой книги. Поэтому вернемся к собственно предмету политической этики.

Разумеется, «этизация» политики по многим причинам не является волшебной палочкой, способной превратить ее в нечто «белое и пушистое». Однако пренебрежение моральными факторами или, хуже того, их игнорирование гораздо опаснее, ибо ведет к легитимации аморальности в политике. Мы уже говорили об идейной исчерпанности политического маккиавеллизма. Однако это отнюдь не означает его исчезновения из практической жизни или даже видимого ослабления. Напротив, в некоторых странах, не исключая, увы, и нашу, можно наблюдать обратное – циничное торжество агрессивного и самоуверенного политического имморализма. Но порочная практика отнюдь не свидетельствует о неадекватности должного – нормативных стандартов и идеалов. Она скорее – свидетельство путаницы в головах субъектов и объектов политики, а то и ценностных деформаций сознания. Как на массовом, так и на индивидуальном уровнях.

Приведу достаточно грустный пример не из практики, а из области восприятия политического имморализма. В начале «нулевых» лет была переведена и, судя по дополнительным тиражам и довольно роскошному оформлению издания, получила у нас большую популярность книга Р. Грина «48 законов власти»[119]. По сути, ее текст – это свод лишенных каких-либо нравственных ограничителей правил и технологий манипулирования людьми для достижения господства в той или иной форме. Видимо, для дополнительной убедительности, а также для «приятности чтения» текст расцвечен историческими примерами, анекдотами и цитатами из «великих». На первый взгляд книга производит впечатление добротного учебника для циников, лицемеров и мошенников, в том числе, и далеко не в последнюю очередь, для «государевых людей». (Воздержусь от ее цитирования, дабы не создавать ей лишнюю рекламу.) Но, вчитавшись в книгу, понимаешь и другой, более глубокий смысл книги, что это – не апология подлости, а ее разоблачение и предостережение для ее возможных жертв. Однако у меня, увы, сложилось впечатление, что большинство наших читателей книги восприняло ее всерьез, как руководство к практическому поведению, и извлекло из нее лишь методы манипулирования, особенно в сферах политики и администрирования.

Однако не хотелось бы, чтобы у читателя создалось впечатление о неком изначальном и потому фатально непреодолимом имморализме в политической жизни России, якобы безнадежно отличающем ее от других европейских стран. Во-первых, политическая аморальность, цинизм, причем даже в самых крайних формах, – отнюдь не монополия России. История любой страны полна примерами кошмарных аморальных поступков политиков. Во-вторых, ценность моральной политики для нас тоже совсем не tabula rasa. Ограничусь примером из текстов Н. М. Карамзина, т. е. человека, не просто приверженного власти, но и ею ангажированного. Описывая в своей «Истории государства Российского» известную деятельность Ивана Калиты по «собиранию Руси под рукой Москвы» и рассказывая в этой связи об одном из любимых приемов того – доносе татарам на князей других русских городов для «наведения» на них татарских войск и уничтожения таким образом чужими руками своих потенциальных конкурентов – единоверцев и соотечественников, в данном конкретном случае – поднявшегося против Орды князя Тверского Александра, т. е., по существу, прямого предшественника Дмитрия Донского, он отнюдь не уходит от моральной оценки деяний этого «собирателя русских земель»: «…простим ли ему смерть Александра Тверского, хотя она и могла утвердить власть Великокняжескую? Правила нравственности и добродетели святее всех иных и служат основанием истинной Политики. Суд Истории, единственный для государей – кроме суда Небесного – не извиняет и самого счастливого злодейства: ибо от человека зависит только дело, а следствие от Бога»[120]. И это не единственная карамзинская оценка политики через призму морали. В томе, посвященном царствованию Ивана III, есть, например, такой пассаж: «Никогда выгода государственная не может оправдать злодеяния; нравственность существует не только для частных людей, но и для Государей: они должны поступать так, чтобы правила их деяний могли быть общими законами»[121]. Последнее утверждение звучит почти как кантовский категорический императив, не правда ли? И характерно, что все это – слова отнюдь не либерала-западника (скажем, Белинского или Чичерина), а человека с твердой репутацией патриота и лояльного власти государственника! И хоть формально они были обращены к «старине глубокой», но и в карамзинские времена, и сейчас звучат более, чем актуально. Если бы наши нынешние «государственники» хотя бы частично придерживались этого правила, мы, возможно, жили бы сегодня в другой стране!

Определение этики политика производно от понятия политической этики, приведенного несколькими страницами выше. Она – его часть. Ведь политик – субъект политических действий. В данной связи еще раз подчеркну, что для подлинного политика, т. е. для того, кто действительно заслуживает отнесения к этой категории, власть не является самоцелью, а служит лишь инструментом для реализации неких ценностно обусловленных принципов, воплощенных в политической программе. Ключевыми здесь должны быть слова, акцентирующие не ресурсы и возможности, которыми политик обладает, а категории морального характера – принципы, долг, ответственность, миссия, совесть… Иное опять возвращает нас к политиканству, к приводившейся выше логике князя Галицкого из «Князя Игоря». Когда-то поэт Е. Евтушенко сказал: «свобода от совести это угроза обществу». А в научной литературе, в сущности ту же мысль сформулировал А. И. Соловьев: «Этика (как ядро ценностно-нормативного комплекса) элит оказывает непосредственное влияние на содержание целей, оставаясь важнейшим источником производства государственных решений»[122]. И от нее, повторю, часто зависит не меньше, чем от формальных политических институтов.

Ниже речь пойдет, главным образом, о морали отечественной политической «элиты» разных уровней, по сути «превратившейся в новую разновидность дистанцированной от общества номенклатуры»[123]. Разумеется, есть немало фактов коррупции и злоупотреблений властью и в западных демократиях. И я отнюдь не склонен закрывать на них глаза. Но все же качество элитарного слоя там принципиально иное. И, что важно, там властные злоупотребления никто не пытается легитимировать, представить как норму, в частности, используя для этого такое словосочетание, как «административный ресурс». А называют, как кошку из известного английского детского стиха, своими настоящими именами, с соответствующими правовыми и моральными последствиями.

Вообще проблематика морали политиков, ее соотношения с моралью общепринятой, допустимости отклонений от нее для отдельных персон носит интернациональный и интеркультурный характер и обсуждается на общефилософском, социально-психологическом, мировоззренческом уровнях. Так, Терри Прайс из университета Ричмонда рассматривает ее применительно к морали политических лидеров и, рассуждая «от обратного», последовательно анализирует различные «индульгенции», позволяющие пренебрегать нормами морали. В их числе называются следующие основания:

• «потому, что у лидера своя собственная мораль;

• потому, что он особенный, потому, что он может это делать;

• потому, что он заявил, что может так поступать;

• потому, что он вынужден так поступать;

• потому, что он делает это из высших соображений;

• потому, что у него есть особые обязательства по отношению к некой своей группе»[124].

Автор перебирает и подробно обсуждает разные версии оправдания нарушений лидерами общепринятых норм через призму кантовской метафизики морали – моральный релятивизм (личный или культурный), претензии на личную исключительность, «принципиальный» аморализм, но не простой житейский, а с философскими претензиями, эгоизм, личный интерес и др. Он рассматривает конкретные примеры биографий лидеров, различные политические ситуации, опасности, возникающие вследствие нарушений морали, и приходит к заключению, что с позиций корректной моральной теории не существует оправданий для нарушений политиками обязательных для других норм морали, за исключением, может быть, совсем уж чрезвычайных, экстремальных ситуаций, и что не может быть особого этического кодекса для политических лидеров. Выдвигая эту максиму в качестве главного тезиса своей книги, он постулирует верность кантовской моральной философии как единственно адекватной для данной дилеммы[125].

На мой взгляд, такая позиция не только верна этически и уж во всяком случае отнюдь не прекраснодушна, но и вполне прагматична. Прайс обосновывает ее прагматизм, отправляясь от кантовского «золотого правила» и первой версии категорического императива, гласящей, как известно: «действуй только таким образом, чтобы в максиме твои действия могли бы стать универсальным правилом». Исходя из него, он рассуждает следующим образом: «Предположим, что некий лидер подумает "я буду лгать, чтобы достичь своих целей"; однако он вряд ли может вообразить себе мир, где все люди лгут для достижения своих целей, и, следовательно, он будет вынужден не принять этот тип поведения… а поскольку невозможно представить мир, в котором все и каждый ведут себя плохо, ему придется отказаться от этого и для себя. И поскольку тогда это теряет смысл, ему придется сделать выбор так не поступать»[126]. Потому что иначе, попросту говоря, возникает мир абсурда, подобный миру на планете «Кин-дза-дза» из фильма Георгия Данелии.

Правда, на мой взгляд, эта логика работает, если исходить из подлинного смысла политики как механизма выражения и согласования общественных интересов для максимизации общественного блага С политиканством же, какими бы высокими словесами оно ни прикрывалось, если оно на самом деле служит целям узким, конъюнктурным, часто своекорыстным и просто преступным, будет сложнее. Ибо там работают не «золотые правила», а свинцовые инстинкты.

Как известно, большую часть своей истории человечество прожило в условиях различных форм недемократического правления. Но последние века ситуация меняется. Если раньше правление, власть были уделом наследственных правителей или разного рода узурпаторов власти и их личного окружения, то в истории Нового времени происходит переход к демократизации общественной жизни. Ее проявления многочисленны и общеизвестны: это и всеобщее избирательное право, и общественный контроль над властью, и ее децентрализация. А в последние десятилетия специфический, но весьма важный вклад в этот процесс внесла компьютеризация. Информационное общество по определению – общество открытое, и внедрение «электронного правительства», социальные сети тоже ведут к большей демократии, хотя и не столь прямым путем, как кажется некоторым их проповедникам и пропагандистам.

Предмет нашего анализа – движение в сторону большей морализации политики – находится в том же ряду. Так называемые «простые люди» больше не согласны удовлетворяться ролями периодических, а зачастую и фиктивных участников политического процесса. Да и обществу в целом без развитой и подлинной, а не «управляемой», т. е. фальшивой демократии трудно будет справиться с теми серьезными вызовами, которые уже выдвинул и еще выдвинет XXI век. В этой связи добавлю к общеизвестной фразе Черчилля о том, что «демократия – худшая форма правления, если не считать всех остальных», очень четкое по формулировке моральное обоснование необходимости демократии, данное Рейнхольдом Нибуром – наиболее влиятельным протестантским американским богословом XX века: «Человеческая способность к справедливости делает демократию возможной, но человеческая склонность к несправедливости делает демократию необходимой»[127].

Напомню вкратце перечень основных условий демократии для современной России. Его неоднократно приводили многие авторы:

1. Преодоление психологии государственного патернализма в массовом сознании;

2. Разграничение власти и собственности;

3. Реальное разделение властей и деконцентрация властных полномочий;

4. Качественно иная правоохранительная и судебная системы;

5. Прозрачность деятельности власти, особенно власти исполнительной.

Несколько слов о последнем из названных пунктов. Вообще стремление к публичности политики – одна из главных причин, по которым возникла и существует демократия. Лишь демократия может быть гарантией – и то не всегда достаточной – хотя бы относительно моральной политики, т. е. политики, руководствующейся критериями добра и зла, честности и бесчестия, совести, справедливости, долга и другими моральными категориями.

Но научная добросовестность требует взвесить и контраргументы, в данном случае – доводы против утверждения, что демократия есть необходимое условие моральности политики. Рассмотрим, пожалуй, самый важный из них – «проблему просвещенного и благонамеренного автократа», поскольку при монархической власти личные качества человека на троне всегда имели ключевое значение. Проблема не так проста. Ведь история знает немало примеров попыток проведения моральной политики автократическими методами (Гай Юлий Цезарь, Людвиг Баварский, Александр I, список можно продолжить) как правило, исходивших от благонамеренных, т. е. желавших своему народу добра, монархов. Да и не только монархов, но и автократов, пришедших к власти иным образом.

И главным теоретическим аргументом в пользу просвещенного автократа на троне было именно обоснование монархии как наилучшей формы правления с позиций общественного блага. Дескать, наследственный монарх лучше подготовлен к выполнению своей роли, поскольку его готовят к ней сызмала. К тому же он, в отличие от правителя демократического типа, избавлен от необходимости заискивать перед избирателем с помощью популистских мер и обещаний, которые хоть и имеют краткосрочный позитивный эффект, но в целом для страны, как минимум, не полезны. Он может мыслить стратегически, с точки зрения долгосрочных последствий проводимой политики и национальных интересов. «Заигрывание» с обществом для него излишне, хотя совсем не прислушиваться к «гласу народа» тоже опрометчиво[128]. Дилемма не утратила актуальность и ныне, когда судьба страны почему-то немалым числом людей связывается в первую очередь с личностью и судьбой ее политического руководителя. Поэтому напомню аргументы против «мудреца на троне».

Первый из них – проблема наследника. Не существует никаких гарантий того, что наследник «хорошего» автократа будет столь же хорош и ориентирован на общественное благо, а также сможет адекватно для своего времени и обстоятельств его понимать. Да и сам автократ к концу жизни теряет адекватность, по крайней мере частично. А какого-либо контроля над передачей власти со стороны общества нет. И закономерно, что такие попытки чаще всего оказывались малоуспешными, а порой и заканчивались трагически. Поэтому архаичный «эстафетный» способ передачи власти уступил место современному конкурентному.

Во-вторых, в окружении любого автократа, даже самого положительного, с течением времени начинает складываться так называемая «дворцовая политика», и все больший вес приобретают временщики, льстецы, посредственности, карьеристы, для которых близость к власти – прежде всего средство достижения личных или групповых своекорыстных целей. А властитель попадает в зависимость от этих людей. Почему так происходит – вопрос отдельный. Но сам факт имеет многочисленные эмпирические подтверждения как в истории, так и в современности. И чтобы, как говорится, «далеко не ходить», возьмем в качестве примера, пожалуй, лучшего автократа в российской истории – Александра II. Для подтверждения этого приведу несколько цитат из воспоминаний людей, находившихся в его близком окружении, но принадлежавших к явному меньшинству не дельцов, а подлинно государственных деятелей, обладавших чувством социальной ответственности.

Вот цитаты из дневника П. А. Валуева, министра внутренних дел в период реформ, затем – члена Государственного совета, а в конце царствования Александра – председателя Комитета министров, человека с широким кругозором и подлинно реформаторскими ориентациями. «В обиходе административных дел государь самодержавен только по имени… но при усложнившемся механизме управления важнейшие государственные вопросы ускользают и должны по необходимости ускользать от непосредственного направления государя… Наше правление – министерская олигархия»[129]. «У нас вся энергия правительства, к сожалению, расходуется на меры строгости или на разрушение прошлого. Создавать органическое мы не горазды»[130]. «Система грубой силы и всякого рода принудительных мер проповедуется с успехом у трона»[131]. «Припоминая то, что я сегодня видел и слышал, во мне остается впечатление чего-то цинического, совершенно недостойного государственной деятельности. Государь созвал мужей Совета. Он был прав. Он предложил им вопрос на обсуждение. Но что сказали они и как обсуживали они этот вопрос? Не как советники, но как приказчики. Не перед государем и для государя, а перед барином и для барина. К коим струнам человечески-монаршего сердца обращались они? Как всегда, к слабейшим и низшим, а не к благородным и возвышенным. Что проповедовали они? Ограничения, прощения, взыскания, безмолвие и боязнь. Ни в одном слове не выразилось сознание, что они, мужи Совета, чинодержатели и звездоносцы, граждане государства, что они имеют первенство над другими, но и долг предстательства за других… Для них русский мир – фольга, русский люд – декорация, вся Россия только подножие для их призрачного величия»[132]. «Власть рассматривается не как средство, но как цель или право, или имущество»[133]. «Страшно то, что наше правительство не опирается ни на одном нравственном начале и не действует ни одною нравственною силою. Уважение к свободе совести, к личной свободе, к праву собственности нам совершенно чуждо. Мы только проповедуем нравственные темы, которые считаем для себя полезными, но нисколько не стесняемся отступать от них на деле, коль скоро признаем это сколько-нибудь выгодным. Мы забираем храмы, конфискуем, ссылаем десятки тысяч людей, позволяем бранить изменою проявление человеческого чувства, душим, вместо того, чтобы управлять, и, рядом с этим, создаем магистратуру, гласный суд и свободу или полусвободу печати. Мы – смесь Тохтамышей с герцогами Альба, Иеремией Бентамом. Мы должны внушать чувство отвращения к нам всей Европе. И мы толкуем о величии России и о православии!»[134]. «Неужели в России все добропорядочные люди вымерли? Неужели остаются только близорукие и короткоумные невежды, которые воображают, что они могут по своему произволению создавать или пересоздавать стихии государства?»[135].

А вот наблюдения С. Ю. Витте, тогда еще (в 1878 году) – начинающего молодого чиновника со свежим взглядом: «Что за скопище подобострастных глупцов представляет Зимний дворец!»[136]. «Общественный, умственный, художественный уровень псевдостоличной петербургской жизни, под влиянием разных сил и, прежде всего, зимнедворцовской посредственности, постоянно понижается»[137]. А применительно к реформам, в сущности, аналогичную оценку окружению царя дает и военный министр Д. И. Милютин: «Такая колоссальная работа (реформа государственного устройства – А. О.) не по плечам теперешним нашим государственным деятелям, которые не в состоянии подняться выше точки зрения полицмейстера или даже городового»[138].

И это говорится об окружении, пожалуй, лучшего российского царя за всю историю, благодаря реформам которого страна имела наибольший в своей истории шанс перейти на персоноцентристский путь развития! Что же тогда говорить об окружении других наших венценосцев и более поздних лидеров. Б.Н. Чичерин, например, описав кадровую политику Александра III в книге «Земство и Московская Дума», сформулировал четкий вывод: правительство ясно показало, что оно не нуждается в порядочных людях.

Последний российский император Николай II, по оценке много лет наблюдавшего его вблизи С. Ю. Витте, «представлял собою человека доброго, далеко неглупого, но неглубокого, слабовольного… не был создан, чтобы быть императором вообще, а неограниченным императором такой империи, как Россия, в особенности. Основные его качества – любезность, когда он этого хотел, хитрость и полная бесхарактерность и слабовольность»[139]. Это проявилось и в кадровой политике Николая. Становится просто не по себе, когда знакомишься с сопровождавшей большую часть его правления кадровой чехардой, с вереницей представителей тогдашней политической элиты страны – ничтожеств и карьеристов, а также с обстоятельствами, служившими основаниями для назначения и увольнения высших должностных лиц государства. Особенно тягостное впечатление производит «личный кабинет» августейших супругов. Тон в нем задавали императорская родня и невысокого пошиба мистики-шарлатаны, тем не менее он играл колоссальную роль в принятии политических решений. Причем год от года значение факторов этого рода, названных Витте «настроением православного язычества», все возрастало. Сам Витте и в меньшей степени П. А. Столыпин составляли два тех самых исключения, которые подтвердили правило фактами крушения своих политических судеб.

Приведенный подбор суждений людей, в высшей степени компетентных, но при этом не утративших способности к моральным оценкам, помимо прочего, порождает массу аллюзий, того, что советские цензоры с испугом называли «неконтролируемым подтекстом».

Есть еще, как минимум, один аргумент против «хорошего автократа». Все положительное делается правителем (если вообще делается) в течение одного-двух первых сроков полномочий. Это хорошо видно на примерах и наших президентов, и губернаторов, и градоначальников. Затем неизбежен спад. По разным причинам. Отчасти это связано с отмеченным выше понижением качества окружения, «свиты» руководителя. Отчасти – с его собственной моральной деградацией, поскольку долгое пребывание во власти деформирует личность человека, его восприятие, шкалу ценностных приоритетов. Ибо, как писал еще в позапрошлом веке лорд Эктон, власть развращает, а абсолютная власть развращает абсолютно. К тому же руководитель высокого ранга, который живет, как правило, в определенном отчуждении от проблем и нужд обычных людей, в искусственной привилегированной среде, теряет адекватное понимание и чувство реальности. Меняются представления о жизни, приоритеты. При этом я даже не имею в виду коррупцию или иные связанные с обладанием властью преступления (Мы ведь сейчас говорим о честном автократе.) Но даже его с некоего момента начинает преследовать так называемый синдром детронизации или, попросту говоря, страх потерять власть, а вместе с нею – и смысл жизни.

Поэтому над любым, даже самым прекраснодушным правителем необходим эффективный общественный контроль. Сменяемость власти выстрадана опытом человечества. Причем сменяемость не любая, а основанная на демократических процедурах. Разумеется, имеется в виду демократия не имитационная, а реальная. И мораль обретает тут статус высшего контролера, «хранителя демократии». Ведь высокие стандарты поведения политиков – условие веры общества в демократию и вообще во власть, а их нарушение, пренебрежение ими ведет к дискредитации демократии как системы. И современная Россия – тому печальное подтверждение. Следствием утвердившейся за последние годы «дворцовой политики» стало то, что «российские правящие круги превратились в новую разновидность дистанцированной от общества номенклатуры… в институт разрушения демократической подотчетности органов власти»[140].

На политиках, особенно высшего ранга, лежит особая, дополнительная моральная ответственность. Проблема эта имеет несколько уровней.

Разумеется, политик обязан подчиняться всем требованиям закона без каких-либо исключений[141]. Однако это условие необходимое, но недостаточное. Помимо требований закона, существует ряд дополнительных моральных обязательств и ограничений, связанных с его общественным статусом. Не все возможное и даже не все законное допустимо для политика морально, разумеется, если категория репутации для него – не пустой звук. Ведь репутация политика – не только его личное дело: она проецируется и на репутацию занимаемого им поста, и на репутацию его команды, органа власти, партии, а то – и всего государства. Ограничения эти должны исходить из двух источников: из писаных и неписаных этических норм и стандартов политического поведения и из внутреннего нравственного этоса политика. В последнем случае уместней назвать их самоограничениями.

В частности, открытость для критики и большая прозрачность частной жизни – необходимые атрибуты жизни подлинного политика (в отличие от политикана). Прозрачность власти, мотивов ее поступков и решений – хотя бы относительные условия ее моральности. Сфера частной жизни, privacy у публичной фигуры должна быть уже, меньше, чем у обычного гражданина. Например, хотя бы потому, что состояние здоровья политика – как физического, так и ментального, психического – может повлиять на адекватность оценки им той или иной ситуации и, соответственно, на выбор того или иного варианта политического решения, что скажется на судьбах многих людей, а то – и страны в целом. В советские времена все это было тайной за семью печатями вплоть до их смерти. Помню шок от медицинских бюллетеней, публиковавшихся после кончины очередного «старца» из Политбюро. Чего там только не было: инсульты, множественные инфаркты, глубокий склероз… А эти люди принимали подчас судьбоносные решения! Последствия некоторых из них мы ощущаем до сих пор.

Поступки политика, не соответствующие стандартам общественной морали, даже если это касается его частной жизни, и престиж власти подрывают, и порождают сомнения в критериях и мотивах его действий и решений уже в общественной сфере. В этом смысле многое изменилось в мире за последние десятилетия. Например, если адюльтеры американских президентов и других политиков топ уровня в 60-е годы общественным мнением если и не поощрялись, то уж по меньшей мере не осуждались, то уже в годы 90-е все стало совсем иначе. (Полагаю излишним напоминать читателю примеры из области политической «клубнички».) Теперь даже развод – минус для репутации политика И никакой рейтинг связанной с этим потери уважения не компенсирует. (Всегда ли это справедливо – вопрос другой. В условиях политической конкуренции оппоненты политика нередко поддаются искушению разыграть данную карту, порой и сами переходя некие моральные границы, спекулируя на непозволительных в моральном отношении вещах.)

Но, с другой стороны, издержки подобного рода представляются менее вредными и деструктивными для общественной морали, нежели издержки противоположного рода – циничное пренебрежение VIP-ами всех масштабов правилами поведения, обязательными для «нормальных» людей и этими же VIP-ами демагогически провозглашаемыми. Тут я меньше всего подразумеваю сексуально-матримониальные проблемы, а имею в виду, например, призывы к экономии, к «затягиванию поясов», к ориентации на потребление отечественного и т. п., исходящие от «начальников» всех видов, на фоне приобретения ими гигантских имений, покупки яхт и дворцов за рубежом, отправку семей на ПМЖ (уместная в данном случае советская аббревиатура) во «враждебные» страны, и далее по списку. Для сравнения: западные политики в условиях кризиса снижали себе и коллегам зарплаты, стали летать экономическим классом, меняли машины на более дешевые, а то и отказывались от них; чешский премьер и А. Меркель даже стали периодически ходить на службу пешком, а для поездок – заказывать машину. Вообще кичливость, хвастовство богатством, своей «особостью», преимуществами по сравнению с другими – начиная от «мигалок» с соответствующей ездой и усыпанных бриллиантами часов и кончая дворцами, яхтами, шубохранилищами и пр. – свидетельство не просто пошлости, культурной убогости и неразвитости, но также – и моральной непригодности к роли публичного политика.

Также политик не должен прятаться от людей. Понятно, что меры безопасности в наше время необходимы. Однако они не должны быть избыточными и уж точно должны минимально бросаться в глаза и ущемлять права и повседневную жизнь других людей. Политик – профессия повышенного риска, причем выбранная им добровольно. Чрезмерные меры безопасности – свидетельство неуверенности политика в себе, недостатка личного мужества и даже определенной боязни «простых людей». Иногда сам политик в этом лично не виноват, ибо масштаб и характер мер по его защите определяют службы безопасности, порой оказывая ему тем самым «медвежью услугу». Однако в общественном сознании это все равно связывается с ним самим. Поэтому заботящиеся об общественном мнении политики, исходя даже из чисто прагматических соображений, ограничивают охранительный «энтузиазм» своих спецслужб.

Порой это носит даже явно демонстративный характер. Так, французский президент Ф. Олланд иногда ездил по городу на мотороллере, сидя за спиной охранника, а во время его инаугурации весь кортеж остановился, пропуская пешехода на «зебре». Разумеется, можно сколь угодно иронизировать о постановочном характере этого эпизода, но, на мой взгляд, гораздо полезнее видеть в нем сигнал обществу о должных моральных стандартах поведения, задаваемых с самого «верха» власти другим политикам и чиновникам. И это работает. Например, я нос к носу столкнулся на парижской улице с мэром столицы, куда-то направлявшимся в полном одиночестве с портфелем под мышкой, а потом имел случить вспомнить это, когда мне рассказали о мерах охраны при организации встречи всего-навсего префекта одного из округов Москвы с жителями района.

Особую, символическую важность представляют характер и степень открытости процедуры инаугурации президентов. У нас, как известно, с этим, мягко выражаясь, далеко не все в порядке, и находится в кричащем противоречии не только со стандартами демократической политической культуры, общественных ожиданий, но и вообще с «требованиями века». Вспомним хотя бы несопоставимость даже на телекартинке проезда по городу перед инаугурацией нашего, французского и американского президентов. (Я допускаю, что дело тут не только в личных качествах того или иного политика и что немалую роль играют эксцессы влияния служб охраны, получающих возможность продемонстрировать свою мощь и значимость. Но это не имеет принципиального значения, ибо моральная ответственность и моральный ущерб в любом случае ложатся на самого политика.) В реалиях современного мира это, помимо прочего, усиливает и так существующее отчуждение людей от государства со всеми негативными последствиями – падением авторитета государственных институтов и, как следствие, их легитимности в глазах людей, а, с другой стороны, «фатальным аморализмом» самих политиков вследствие известного производного эффекта «плохого мальчика». Ведь инаугурация имеет, помимо прочего, и определенное символическое значение, как бы задавая тональность, камертон наступающего президентства. И камертон в весенней Москве 6–7 мая 2012 года был задан однозначный: полицейско-спецслужбистский и нетерпимо репрессивный по отношению к любому несогласию с правилами нового «царствования».

Любая профессия, как известно, накладывает определенный отпечаток на личность человека, на его видение мира, модус поведения, формирование круга особо авторитетных сотрудников и советников – в терминах социальной психологии «значимых других». Причем то, что в рамках одной профессии будет считаться нормой, для лиц за ее пределами может восприниматься как деформация сознания. Например, хороший чиновник, как и юрист, – в определенной мере неизбежно формалист, педант, тогда как люди, внешние по отношению к профессии, сочтут его за это «буквалистом», а то и окрестят «занудой».

Коллизии возникают и при смене человеком сферы деятельности, скажем, при переходе военного на гражданскую службу. Ведь, как известно, в военных структурах приказы не подлежат обсуждению, а требуют беспрекословного исполнения, тогда как на службе гражданской, особенно в структурах аналитических, отношения иные: неразмышляющее «щелканье каблуками» порой может принести больше вреда, чем пользы. К тому же люди с ментальностью военнослужащего более склонны к «черно-белому» видению ситуаций и проблем, к так называемым «простым» решениям, что не всегда адекватно более нюансированным ситуациям в гражданской сфере. Разумеется, на личностном уровне встречаются исключения. Но мы говорим о правиле, которое, к сожалению, несложно подтвердить многими негативными примерами последствий пребывания персон с ментальностью «медведя на воеводстве» на гражданских политических должностях.

Или возьмем другой пример. Профессии, связанные с государственной безопасностью, а, тем более, с разведывательной деятельностью, имеют свой специфический этический кодекс, единственно позволяющий преуспеть, а то и просто выжить во враждебной и опасной среде, где любая ошибка и даже нерешительность, опоздание в принятии решения чреваты серьезными негативными, часто трагическими последствиями. Этот кодекс неизбежно включает достаточно жесткие, а во многом аморальные и даже жестокие виды и стандарты поведения, отличные от правил, принятых в других сферах жизни. (Благородный Штирлиц – красивый художественный миф; в реальности нацистской Германии человек с его гуманным моральным кодексом вряд ли мог бы сколько-нибудь долгое время просуществовать, а, тем более, выдвинуться на высокий пост в бесчеловечной в своей основе системе гестапо.) Проблема возникает тогда, когда люди из этой среды, приходят со своим кодексом и видением мира в иные сферы профессиональной деятельности, в нашем случае – в политику. Возможности и пределы адаптации при подобной смене профессиональной парадигмы – вопрос, заслуживающий специального изучения как в силу его актуальности, так и потому, что пренебрежение им чревато серьезными социальными последствиями.

И еще раз хочу подчеркнуть критическую важность рассмотрения и оценки политического поведения через призму этических ценностей и норм. Представляется, что это должно стать одним из главных векторов реформирования государства, восстановления его моральной легитимности в глазах общества, во всяком случае – в глазах того слоя, который является носителем наиболее перспективной части его культурного капитала и от которого в наибольшей степени зависит развитие страны.

В основе парламентской этики лежат универсальные, веками наработанные принципы парламентаризма, в свою очередь определяющие социально-политические функции депутата и его должностные обязанности. Они закреплены в конституциях государств и соответствующих законах. На сей счет существует огромная литература.

Одна из ключевых идей парламентаризма – разделение властей. Каждая из ветвей власти контролирует и ограничивает другие ветви. Так, очень важна функция парламентского контроля исполнительной власти и главы государства. Она необходима для снижения риска ошибок, опасности проведения в жизнь скоропалительных, недостаточно взвешенных по своим последствиям решений. Действия исполнительной власти, равно как и главы государства, должны подвергаться всестороннему рассмотрению и анализу в соответствующих парламентских комитетах, а затем обсуждению на пленарных заседаниях. На таких обсуждениях, как правило, задаются «неприятные» вопросы, возникает дискуссия, в которой участвуют депутаты различных политических направлений.

Названные процедуры призваны обеспечить сбалансированность и адекватность политических решений, устранить возможные элементы их импульсивности, односторонности. Это требует некоторого времени, но такая задержка оправдана, поскольку цена ошибки скоропалительно принятого и «продавленного» через парламент решения может быть очень большой. Быстрота в таких случаях – плохой помощник. Например, исполнительная власть, по сути, более склонна к быстрым решениям по части действий военного характера в ответ на те или иные чрезвычайные обстоятельства. Порой возникающая в данной связи стрессовая ситуация, казалось бы, этого требует. Однако более широкие, долговременные последствия в стрессовых обстоятельствах уходят на периферию, а то и игнорируются. Полноценный же парламент, где всегда присутствует оппозиция, придирчиво следящая за исполнительной властью и готовая при случае «поставить ей подножку», обязательно обратит на них внимание, а порой будет даже избыточно педалировать негативные аспекты предлагаемого ей решения. И зачастую оно вообще может быть признано парламентом нецелесообразным и отвергнуто.

Например, исполнительные власти США и Великобритании несколько лет назад намеревались нанести бомбовые удары по Сирии после появления сведений об использовании ее правительством против отрядов оппозиции запрещенного химического оружия. Однако ни американский Сенат, ни английская Палата общин после взвешивания обстоятельств и обсуждения последствий не санкционировали этого. В результате были найдены компромиссные варианты. К сожалению, в нашей реальности даже более масштабные и значительные по последствиям решения о военных действиях «проштамповывались» Советом Федерации за считанные минуты и без единого вопроса. Я в данном случае не собираюсь обсуждать целесообразность или ошибочность самих решений. Но то, что от этого уклонилась наша верхняя палата Федерального Собрания, равнозначно тому, что она в данном случае пренебрегла своим прямым долгом и показала себя парламентом лишь по названию, но не по сути своей политической роли и обязанностей.

К счастью, стрессовые ситуации возникают не столь уж часто. Повседневная работа депутата – достаточно кропотливая и даже «скучная» вещь. Но она – необходимая часть реальной демократии. А скандальность, шум, не говоря уж о драках депутатов, – как минимум, дурной тон. Как правило, подобные демарши служат лишь привлечению к себе внимания СМИ и будущих избирателей, но не способствуют позитивному решению проблем. Нарушения норм поведения, принятых в среде культурных, да и просто воспитанных людей (вплоть до драк и даже стрельбы), можно наблюдать в парламентах разных стран. И дело тут, видимо, не только в экзальтации или невоспитанности, недостатке культуры. Депутаты порой совершают эпатирующие поступки намеренно, поскольку они, как правило, становятся публичными и, соответственно, делают им рекламу. Подобные инциденты привлекают СМИ, которые обсуждают их с разных сторон. К сожалению, в этом есть и некий прагматичный резон, ибо «скучная» профессиональная работа парламентария не дает ярких информационных поводов, а значит, в новости не попадет.

Позиция члена парламента не только значима политически, но и весьма «чувствительна» в плане этическом. Проблема даже не столько в повышенной вероятности его коррумпированности, сколько в том, что перед ним достаточно часто встают непростые этические дилеммы (разумеется, если он соответствует своему высокому званию, а не является его «симулякром», профанацией, что, увы, ситуация весьма распространенная). Парламентариям нередко приходится делать непростой выбор между интересами страны и собственной карьерой, интересами избирателей и интересами личными или групповыми, корпоративными. Кроме того, они находятся под пристальным вниманием средств массовой информации, общественных организаций, общественности в целом. По ним судят и о государстве как таковом. Поэтому прежде всего сами парламентарии должны быть заинтересованы в том, чтобы иметь ясный свод правил поведения и декларирования финансовой информации о себе и членах своей семьи.

Одно из ключевых понятий парламентской этики – конфликт интересов. Но поскольку оно, как и лоббирование, и, конечно, коррупция, выходит за пределы собственно этики, ограничимся лишь упоминанием о них. Ближе к нашей теме проблема депутатского иммунитета, т. е. гарантий против возможности уголовного преследования депутата в период его полномочий. Изначально иммунитет был задуман как средство оградить депутата от давления и сведения с ним счетов по прямо не связанным с его работой основаниям. Однако в последние десятилетия в демократических странах все больше приходят к тому, что иммунитет депутатов от уголовного преследования – ограничение принципа равенства граждан перед законом – и постепенно отменяют его. Но, наблюдая за жизнью отечественного парламента, я не уверен, что наши депутаты достигли уровня, позволяющего его отменить.

Основные компоненты должной парламентской этики – приоритет долга (миссии) служения избирателям; понимание их подлинных нужд и стремление их удовлетворить; сознание своей независимости от других ветвей власти; высокие стандарты личного поведения; открытость общественному контролю, особенно прозрачность доходов и расходов (последнее представляет особую важность, а в некоторых случаях – в Канаде, в частности – даже ставится выше презумпции невиновности); декларирование потенциального конфликта интересов; соблюдение парламентской дисциплины, включая личное голосование[142].

Нельзя сказать, чтобы в нашем постсоветском парламенте о депутатской этике совсем уж не заботились. Еще в начале 1990-х годов в Думе была образована Комиссия по этике, а в Закон 1994 года «О статусе члена Совета Федерации и статусе депутата Государственной Думы Федерального Собрания Российской Федерации» была включена ст. 9 о соблюдении этических норм и ответственности за их нарушение. К сожалению, в силу разных причин все это долгое время оставалось на уровне риторики и деклараций. Более того, депутатская этика была неоправданно сведена к требованиям корректности поведения депутатов по отношению друг к другу, иными словами, к соблюдению «приличий» в собрании. Само по себе это неплохо. Разумеется, недопустимо оскорблять друг друга (не говоря уж о рукоприкладстве), прерывать выступающих, манкировать своей работой, употреблять бранные выражения и т. п. Но все перечисленное в той же мере относится к любому сообществу более или менее воспитанных людей. А перечень того, что «нельзя», можно продолжать довольно долго. Однако тут нет специфики именно депутатской, парламентской этики, то есть норм, связанных с особым социальным статусом депутатов как представителей одной из ветвей власти, со своими особыми возможностями и «искушениями». У нас же ее подменили этикетом, т. е. «малой этикой».

В 2000-е годы Комиссия Думы по этике все же продвинулась в разработке документа, отвечающего специфике депутатской деятельности, хотя уже к первому чтению из него под предлогом «стремления к консенсусу» были удалены все наиболее существенные моменты и ограничения. Впрочем, документ даже в оскопленном виде тогда дальше первого чтения не продвинулся. Уже в 2012–2013 годах «Единой Россией» был разработан новый вариант кодекса, где, в соответствии с духом «новых времен», акцент с главных вопросов – контроля за конфликтом интересов и финансами депутатов – переместили на ограничение форм и методов выражения несогласия даже минимально оппозиционными депутатами. Это вызвало естественные возражения со стороны представителей КПРФ и СР. В итоге кодекс так и не был принят.

Представляется важным поделиться опытом страны с наиболее долгой историей парламентаризма – Великобритании. В 1994 г. в ответ на общественную обеспокоенность стандартами поведения лиц, занимающих публичные должности, выразившуюся в том, что за 10 лет оценка общественностью членов Парламента упала на 20 %, был образован Комитет по стандартам публичной сферы[143]. Его создали как консультативный орган при премьер-министре. Процесс подбора его членов носил открытый и публичный характер. Объявления об этом были помещены в крупнейших изданиях и Интернете. Главные политические партии страны составили из числа претендентов список кандидатов, из которого премьер-министр произвел назначения. Примечателен состав первого «созыва» Комитета: председатель – лорд, практикующий адвокат и член совета одного из колледжей Оксфорда, члены Комитета – бывший старший секретарь Палаты общин, профессор права, административный руководитель университета, известный деятель из мира бизнеса. Все члены Комитета – не просто люди, известные в обществе и независимые, но и обладающие безупречной репутацией и, что важно, даже косвенно никому административно не подчиненные.

Любопытен статус Комитета. С одной стороны, он представляет как бы продолжение администрации Кабинета министров и подотчетен премьер-министру. С другой стороны, он не имеет непосредственных отношений с Парламентом и ни с одним из его комитетов, включая Комитет по стандартам и привилегиям. В его задачи входит не разбор конкретных дел и жалоб, а анализ общих проблем и выработка рекомендаций, которые затем передаются премьер-министру, а тот представляет их Палате общин. Основная форма работы Комитета – общественные слушания по определяемым им самим ключевым вопросам этических стандартов и последующая подготовка рекомендаций. Стенограммы его докладов, а также официальные ответы Палат на его рекомендации, публикуются[144].

Таким образом, Комитет можно рассматривать как порождение государства, но не как государственный орган в общепринятом смысле. Хотя формально он образован не вполне демократическим образом, но по своему составу и мандату призван нести демократические ценности и идеалы и контролировать их соблюдение людьми, служащими обществу за деньги налогоплательщиков в государственных институтах и учреждениях. (Последнее время в развитых обществах появляется все больше подобных невыборных и неполитических регулирующих органов, которые частично дополняют традиционные институты представительной демократии.) В самом первом докладе Комитета 20 лет назад были провозглашены главные цели его деятельности: 1) восстановление доверия общества к лицам, занимающим государственные должности; 2) восстановление ясности и ориентиров в тех вопросах, где шкала моральных ценностей оказалась размытой. В том же докладе Комитет сформулировал семь принципов поведения лиц в публичной сфере. И, поскольку они имеют отношение как к парламентариям, так и к административным госслужащим, этике которых посвящена следующая глава книги, воспроизведем их полностью здесь.

1. Бескорыстие. Лица, занимающие государственные должности, должны действовать исключительно в общественных интересах. Они не должны использовать свое положение для приобретения финансовой или другой материальной выгоды для самих себя, своих семей или своих друзей.

2. Принципиальность. Лица, занимающие государственные должности, не должны связывать себя какими-либо финансовыми или иными обязательствами по отношению к сторонним лицам или организациям, могущим пытаться оказать влияние на выполнение ими своих служебных обязанностей.

3. Беспристрастность. Лица, занимающие государственные должности, должны, при решении служебных вопросов, включая назначения на должность, распределение государственных контрактов либо рекомендации о награждении тех или иных лиц или предоставлении им льгот, основывать свой выбор на заслугах и достоинствах кандидатов.

4. Подотчетность. Лица, занимающие государственные должности, подотчетны обществу за свои решения и действия и обязаны не препятствовать любой проверке, связанной с их служебной деятельностью.

5. Открытость. Лица, занимающие государственные должности, должны проявлять максимально возможную открытость во всех своих действиях и решениях. Они должны обосновывать свои решения, ограничивая информацию лишь в тех случаях, когда этого определенно требует обеспечение более широких общественных интересов.

6. Честность. Лица, занимающие государственные должности, обязаны заявлять о любых своих частных интересах, связанных с их официальными обязанностями, и предпринимать шаги по разрешению любых возникающих конфликтов интересов способами, которые обеспечивают защиту общественных интересов.

7. Лидерство. Лица, занимающие государственные должности, должны служить инициаторами распространения этих принципов и утверждать их личным примером.

Обратите внимание: при кажущейся размытости названий принципов их содержание сформулировано достаточно конкретно, налагает на должностных лиц вполне реальные ограничения и позволяет вполне операционально контролировать их соблюдение. При этом они в равной мере относятся и к политикам, и к чиновникам.

Кроме того, в число основных выводов первого доклада, заложившего основу всей последующей деятельности Комитета, вошли следующие пункты:

• члены парламента и далее должны иметь право заниматься оплачиваемой деятельностью, не связанной с их депутатскими функциями; однако оплачиваемая деятельность в качестве общих парламентских консультантов, работающих со многими клиентами, недопустима;

• все соглашения и вознаграждения членов парламента должны быть исчерпывающим образом декларированы в Реестре интересов, где также должно быть отражено содержание этих интересов во избежание ситуаций конфликта интересов;

• необходимо разработать Кодекс поведения членов парламента;

• Палате общин следует назначить лицо, имеющее репутацию независимого человека, Парламентским уполномоченным по стандартам поведения, в обязанности которого входило бы ведение Реестра интересов, консультирование относительно Кодекса поведения, дача рекомендаций и советов по вопросам поведения и конфликта интересов, а также расследование жалоб на поведение депутатов и составление отчетов по их результатам (должность Парламентского уполномоченного по стандартам поведения была введена практически сразу же – в ноябре 1995 года);

• в случае если Уполномоченный решит, что парламентарию следует объяснить свое поведение, это объяснение должно быть заслушано на заседании подкомитета Комитета Палаты по привилегиям.

В докладе особо подчеркивалось, что поскольку Палата общин – сердцевина британской демократии, то соблюдение ее членами высоких стандартов поведения в публичных делах критически важно для политического здоровья нации. А для создания атмосферы доверия избирателей к своим избранникам необходимо, чтобы общество воспринимало их соответствующим образом. Также подчеркивалась важность того, чтобы все – от членов парламента до самых мелких чиновников – проходили курс обучения этике поведения в публичных делах. Был предложен проект Кодекса поведения депутата, принятый в 1995 г. с минимальными изменениями по сравнению с проектом, предложенным Комитетом. Рекомендовалось заново пересматривать и переутверждать его каждым новым составом Палаты.

Идеология Кодекса – акцент не на запретах, а на прозрачности, на полноте, доступности и проверяемости сведений о доходах, расходах и побочных финансовых интересах депутатов. Будучи реалистами, его авторы не сочли наличие таких интересов ни незаконным, ни вредным для парламентской деятельности депутата Но они, с одной стороны, четко обозначили ее допустимые границы и формы, оговорили необходимость подчинения личных финансовых дел депутата его главной обязанности – службе своей стране и избирателям, а, с другой – создали формальные гарантии для оповещения всех заинтересованных лиц об их наличии. Например, депутат, имеющий бизнес или связи с ним в какой-либо сфере, не отстраняется от участия в обсуждении в Палате относящихся к этой сфере вопросов; но либо рядом с ним ставится флажок, информирующий о его вероятной заинтересованности, либо он заявляет об этом устно. Таким образом, он может полноценно участвовать в обсуждении вопроса, принеся в него свой опыт и знание, но в то же время другие участники информированы о его возможной ангажированности и субъективности. Такая форма представляется оптимальной[145]. В общем виде пределы допустимого – оплачиваемая «посторонняя» работа, в том числе консультирование, но не инициирование обсуждения своих либо чьих-то иных интересов и не их отстаивание, тем более, оплачиваемое. И разумеется, депутат при вступлении в должность обязан передать свои коммерческие активы и акции в так называемый «слепой траст», т. е. в брокерскую компанию, не знающую имени их собственника.

Весьма подробно и обстоятельно прописаны процедуры рассмотрения нарушений парламентской этики и возможного перевода их при наличии достаточных оснований в плоскость юридической ответственности. Вообще нарушение депутатом норм и стандартов поведения подпадает под довольно суровый по санкциям Закон о неуважении к Парламенту. Право и возможность обжаловать действия парламентария имеет каждый гражданин страны: в доступном для публики вестибюле Палаты лежат подробные инструкции для желающих это сделать[146].

Члены Парламента обязаны подавать декларации об имуществе, доходах и расходах в течение трех месяцев с момента вступления в должность, а также в четырехнедельный срок заявлять о любых его изменениях. Содержание декларации, имеющей название «Реестр интересов», включает 10 позиций: должности директоров компаний, фондов и т. п.; побочную работу; клиентов и лиц, консультируемых депутатом; спонсоров и жертвователей средств в избирательный фонд депутата; полученные подарки, если их стоимость превышает 125 фунтов, и любые финансовые поступления, превышающие 0,5 % его жалованья, то есть более 250 фунтов; зарубежные поездки; подарки от иностранных дарителей стоимостью более 0,5 % от жалованья; земельную и иную собственность; акции; любое другое имущество, имеющее значение для «Реестра интересов».

Большинство перечисленных пунктов распространяются также на супругов и детей депутата, находящихся на его иждивении, и тоже подлежат включению в декларацию. «Реестр» публикуется ежегодно и открыт для общественности в Комитете по стандартам и привилегиям. Правда, доступ к документам, касающимся отдельного депутата, не вполне свободен: он предоставляется по усмотрению Парламентского уполномоченного по стандартам поведения. Полагаю, в этом есть некий резон, ибо таким образом обеспечивается определенная защищенность информации относительно частной жизни депутата и ставится препятствие возможностям некорректного манипулирования данными о нем в политиканских или иных нечистоплотных целях.

За годы своего существования Комитет провел множество расследований и ряд публичных слушаний с участием членов парламента. К их числу относились: конфликт интересов и обязанности по их декларированию; обязанность регистрации личных коммерческих интересов; запреты на оплачиваемое отстаивание чьих-либо интересов, на заключение контрактов, ограничивающих независимость и свободу действий депутата; вопросы лоббирования, оказания консалтинговых услуг; процедуры рассмотрения обвинений депутатов в уголовных правонарушениях и нарушениях этики; запрет на оплачиваемое отстаивание чьих-либо интересов; вопросы, связанные с финансированием политических партий, с ограничением расходов на избирательные кампании, со статусом так называемых «специальных», то есть политических советников премьера; с ролью Уполномоченного по этике; с допуском СМИ на слушания, доступом граждан к материалам Комитета и т. д. По их материалам в каждом случае публиковался доклад Итак, главный предмет деятельности Комитета – это этические методы противостояния возможным злоупотреблениям прежде всего их предупреждения, лежащие вне уголовно-правовой процедуры.

Поскольку в Великобритании члены кабинета министров продолжают оставаться и членами Парламента, уместно упомянуть и о таком документе, как Кодекс министра. Хотя он фигурирует под таким названием лишь с начала 90-х годов, у него долгая история, включающая в себя инструкции ряда премьеров относительно должного поведения министров в широком спектре ситуаций, представляя нечто вроде свода правил на различные случаи. Каждое следующее правительство как бы присягает Кодексу как своего рода личному моральному обязательству для каждого его члена Он был издан для всеобщего сведения с кратким предисловием премьера. Думаю, его основные положения заслуживают того, чтобы их воспроизвести:

«Принимая данный Кодекс, я хотел бы подтвердить свою твердую решимость восстановить чувство доверия между британским народом и его правительством. Все мы пришли сюда для того, чтобы служить другим, и мы должны служить честно и в интересах тех, кто доверил нам наши посты. Я ожидаю от всех министров, что они будут работать в соответствии с буквой и духом данного Кодекса. Министрам Кодекс будет служить полезным руководством и справочником и источником рекомендаций, как им исполнять свои официальные обязанности в соответствии с самыми высокими стандартами благопристойности. Я решил опубликовать этот документ потому, что открытость – жизненно важный элемент хорошего, ответственного правительства». Кодекс содержит 10 разделов, в которых правовые нормы порой переплетены с нормами этическими. Это отражает общую современную тенденцию привнесения в политику моральных принципов с попыткой сформулировать их на языке, близком нормативно юридическому.

Впрочем, было бы приукрашиванием действительности сказать, что в Соединенном королевстве со стандартами поведения в публичной сфере все теперь обстоит абсолютно благополучно. Даже на «300-летнем английском газоне» встречаются люди, не свободные от искушения злоупотребить предоставленными им властными полномочиями. И хотя масштабы и характер злоупотреблений несопоставимы с тем, что мы видим в отечественной политической действительности, но все же, как заметил еще шекспировский Гамлет, периодически в любом «королевстве что-то подгнивает». Это неизбежно, если не принимать мер. А главное, принципиальное отличие «их» от «нас» состоит в другом – в отношении к данному злу, в серьезности стремления на деле искоренить его. Причем акцент делается не на точечные меры расправы с отдельными персонами, а на системную, превентивную работу.

Избегну искушения рассказать об опыте этического регулирования поведения депутатов и в других странах, тем более, что о нескольких странах – в частности, о США и Канаде – я уже сделал это в одной из предыдущих своих книг[147]. Поделюсь в заключение раздела лишь одним наблюдением из личного опыта. Я был в парламентах довольно многих стран, причем, в основном, сознательно не как специально приглашенная особа, не как иностранец и исследователь, а как простой человек с улицы, пожелавший подняться на галерею для публики, чтобы посмотреть, как работают народные избранники. Так вот: лишь в двух из известных мне парламентов галерея с открытым доступом для публики отсутствует – в Андорре, где посетители просто могут войти и сесть в общей комнате вместе со своими депутатами парламента – Генерального совета (их 28 человек), и в России. (О заседаниях же местных легислатур, их комитетов и комиссий и говорить нечего – они всюду абсолютно открыты; в России, к сожалению, не так.) Представляется, что наличие или отсутствие открытого доступа для любого человека на заседания парламента – вопрос не только чисто политический и, тем более, не организационный. Он впрямую связан со сферой этики публичной политики, демонстрируя ее уровень и состояние.

Тема раздела – служебная этика в административных коллективах. О значении морали «государственных людей» разных уровней и проблемах, возникающих при пренебрежении этим, в книге уже сказано немало. Поэтому здесь будет сделан акцент на вопросах, связанных непосредственно с бюрократией, с государственной службой. А в качестве примера позитивного опыта регулирования поведения чиновников этическими (точнее, этико-правовыми) механизмами будем, в отличие от предыдущей главы с ее «английским акцентом», в основном, обращаться к опыту Канады и, в меньшей мере, США как стран, имеющих с Россией много общего – от географии до федеративного устройства. Правда, это, увы, не относится к качеству государственного управления: Канада по этому показателю, согласно международным индексам, находится на пятом месте в мире, Россия же – во второй сотне.

Как известно, последние десятилетия государственная служба переживает период самых серьезных за последний век перемен. Они затрагивают основы долгое время безраздельно господствовавшей веберовской парадигмы рациональной бюрократии и саму логику отношений между исполнительной властью и обществом. Процесс этот – многофакторный, довольно болезненный, сопровождающийся как успехами, так и неудачами, «приливами» и «отливами» и, похоже, еще не достигший своего пика[148]. Но в любом случае очевидно, что патерналистская модель управления изжила себя безвозвратно, а попытки ее реанимации напоминают «пляски скелетов». Но жизнь конкретных людей и даже поколений они испортить вполне способны.

Субъективное восприятие положения как аналитиками, так и находящимися «внутри» процесса работниками госаппарата также неоднозначно. Если некоторые из них понимают его достаточно адекватно, то другие стараются его вообще не замечать, а третьи – недооценивают его масштабы, значение и историческую необратимость. Но, так или иначе, это один из важных параметров меняющегося на наших глазах мира, происходящих в нем «тектонических сдвигов».

На исходе XX века государственная служба многих государств столкнулась с двойным кризисом – и общественного доверия к себе, и собственной эффективности. В разных странах, прежде всего англосаксонских, начались поиски новой ее модели. Первой развернутой концепцией стал так называемый New Public Management (NPM), в 90-е годы рассматривавшийся как панацея. Однако, приведя к довольно существенным улучшениям, он принес и значительные издержки, породил новые проблемы. В частности, возник слой «привилегированных контракторов», получающих выгодные государственные заказы не благодаря оптимальному предложению своих услуг и, тем более, не благодаря их наилучшему исполнению по соотношению «цена-качество», а вследствие «особых» тесных связей с заказчиками. Возникло новое поле для масштабной коррупции. Особенно это коснулось стран транзита, даже в лучших вариантах находящихся лишь на переходе к устойчивым формам демократии с независимой судебной системой и эффективным общественным контролем. Но не только их: даже в США в рамках реализации идеи «контрактного государства» сложился так называемый «железный треугольник» (Iron Triangle): под данным термином понимаются тесные связи распределяющих государственные заказы правительственных служб с «избранными» корпорациями, которые благодаря этому почти монополизировали получение выгодных государственных контрактов. Словом, изначально завышенные ожидания, связанные с внедрением модели NPM, породили определенное разочарование в ней самой. На данной почве возникло консервативное движение «назад к Веберу», одной из вариаций которого стало так называемое Good Governance. Концепция Participatory Government, пытающаяся, не утратив достоинств и преимуществ NPM, устранить его крайности и недостатки на путях расширения сферы общественного участия и контроля над административными органами, создания «сетевого государства» и т. д., пока не обрела ясных институциональных очертаний.

Думаю, это не в последнюю очередь связано с чрезмерной официозной ангажированностью исследователей госуправления, с принятой ими ролью de facto обслуживающего персонала госорганов, его «ученых приказчиков», причем зачастую материально от них зависимых. А это неизбежно ведет к снижению качества и уровня анализа, к боязни затрагивать ключевые проблемы и дефекты системы, и, более того, даже к интеллектуальным потерям. Некогда один из крупнейших американских философов политики и управления Винсент Остром написал книжку со знаменательным названием «Интеллектуальный кризис в американском государственном управлении», имея при этом ввиду, не столько практиков, сколько теоретиков. Она выдержала несколько изданий[149]. Полагаю, можно, опустив слово «американское», распространить это на большую часть науки о государственном управлении, не исключая, разумеется, и нашу отечественную. В ней-то уж конформная трусоватость порой просто глаза режет.

Тем не менее, все очевидней становится необходимость поворота науки о государственном управлении – Public Administration – от технологий к ценностям, к этическим нормам. А бюрократию все больше склонны рассматривать как угрозу гражданскому обществу даже в странах с его долгими традициями. Один из символов этого – приобретший популярность тезис о «постбюрократическом государстве»[150]. В России же угроза нашему и без того слабому гражданскому обществу со стороны государственной бюрократии, унаследовавшей прежнюю систему властных отношений и не без успеха возрождающей лишь во внешне модернизированных формах максимальную опеку над жизнью общества, не просто опасна, а угрожает самому выживанию социума.

Этический компонент – один из центральных в создании новой модели госслужбы. Регулирование служебного поведения чиновников на морально-ценностном уровне и жесткий контроль за соблюдением ими высоких этических стандартов – необходимые условия реального повышения качества государственного управления, социальной эффективности государства в целом и, в итоге, повышения по отношению к нему уровня общественного доверия. Значительное увеличение внимания к проблематике административной этики – один из ведущих векторов реформирования.

Впрочем, в некоторых странах процесс этот начался раньше. Например, в США первый Кодекс этики правительственной службы появился еще в 1958 году, правда, сначала в форме резолюции Конгресса. Но лишь примерно через 20 лет после этого этические начала государственной жизни оказались объектом достаточно жесткого социального контроля и регламентации. В том числе – и на законодательном уровне. Было признано, что жизнеспособность и легитимность политической системы страны во многом зависят от того, насколько государственные институты и высшие должностные лица отвечают господствующим в обществе ценностям и идеалам, а их поведение соответствует нормам общественной морали. Отсюда – и внимание к этическим кодексам (эти своды норм, определяющие стандарты поведения, могут иметь разные названия) во всех публично-властных институтах западных стран.

В России же, в силу трагических особенностей ее истории (не говоря о вошедших в моду современных политиканских спекуляциях на специфике нашей якобы «уникальной ментальности», духовности и «особого пути»), подобный процесс, по меньшей мере, запаздывает. Это связано как с историческими, так и с более близкими причинами.

В первые постсоветские годы, осваивая новую для нескольких поколений «алгебру» жестких рыночных отношений, мы как-то подзабыли о внеэкономических, моральных мотивах человеческого поведения, о том, что «не хлебом единым жив человек». Но неприглядные реалии жизни со всей наглядностью продемонстрировали последствия подобной однобокости. В частности, в контексте необходимости решить проблему ограничения бюрократического произвола и коррупции это предполагает повышение внимания к моральным качествам чиновничества, к проблемам административной морали.

К тому же следует учитывать, что упомянутый выше NPM, основой идеологии которого было принятие в госуправлении на вооружение методов деятельности, используемых в частном менеджменте, помимо достоинств, несет определенные опасности и в данной сфере. В частности, происходит неизбежное расширение «серой зоны» – области личного усмотрения служащих при принятии ими административных решений на грани закона (или в ситуации противоречия одних законов другим). А это, естественно, повышает требования к моральным качествам чиновника. Технологически и методически сближаясь с коммерческими структурами, госслужба не должна и не может утратить свою специфику, качественно отличающую ее от других организаций и общественных институтов. Главное в этой специфике – ее социальное назначение, в каком-то смысле оправдывающее ее существование, – служить общественным интересам, а не интересам «начальства» или отдельных промышленно-финансовых групп (что, впрочем, отнюдь не исключает одно другого). А чтобы обеспечить это в условиях изменений, необходимо особое внимание к моральным принципам и ценностям служащих. В противном случае госслужбу неизбежно захлестывает вал коррупции и прочих злоупотреблений, связанных с возможностью торговать от имени государства влиянием, преференциями, разного рода экономическими и административными ресурсами. Возникли новые формы конфликта интересов, порой с трудом улавливаемые традиционными юридическими инструментами. Эффективность их упала, а этические кодексы в определенной мере заполняют эту лакуну.

Помимо этого, есть еще и собственно политическая (не путать с политиканской) необходимость резко повысить внимание к моральному аспекту госслужбы. Она обусловлена серьезным и даже опасным падением уровня доверия населения к чиновничеству. Хотя тотальное недоверие к чиновникам справедливо лишь отчасти и во многом связано с более широкими причинами – общим кризисом доверия почти ко всем государственным институтам, а также с возросшим уровнем требований и политических ожиданий граждан, – игнорировать данное обстоятельство было бы непростительной политической слепотой.

Во-первых, доверие граждан – одна из фундаментальных основ демократии. И не только демократии. Ведь советский строй далеко не в последнюю очередь рухнул из-за того, что полностью исчерпал ресурс доверия граждан. Другое дело – последующее драматическое развитие событий, когда под прикрытием сладкозвучной демократической риторики во многом произошла «реприватизация государства», отчасти новыми так называемыми эффективными менеджерами, отчасти – прежней номенклатурой. В итоге люди, поверившие в демократию, оказались снова обманутыми. И этот кризис доверия, распространившийся на демократические институты, – может быть, ключевая, базовая причина многих сегодняшних проблем и удручающих политических «гримас» наших дней.

Во-вторых, люди, граждане, как известно, во многом живут в мире своих субъективных представлений о жизни, в том числе о власти, которая в демократическом обществе обязана стремиться улучшать эти представления и, во всяком случае, приближать их к реальности. Поэтому моральный аспект поведения государственных служащих очень важен и с точки зрения публичной политики.

И еще один момент: компьютерная революция, беспрецедентно расширив наши возможности, одновременно породила и новые проблемы, усложнила наш мир. В частности, поскольку многие рутинные операции и даже сложные интеллектуальные задачи «отданы» роботам и компьютерам, за человеком остается нравственная ответственность за выбор решений, за принятие либо отвержение предлагаемых умными машинами вариантов. Не только бесперспективно, но даже опасно пытаться вносить в машинное программирование связанные с моралью критерии. На заре эры роботов один из фантастов предлагал ввести в качестве «первого правила роботехники» принцип абсолютного запрета на нанесение вреда человеку. Однако сейчас очевидно, что подобные «простые» решения не работают. Сами этические дилеммы бесконечно усложнились. И решать их, кроме человека, некому. Как предвидел еще лет тридцать назад Д. С. Лихачев, «на человека ляжет тяжелейшая и сложнейшая задача быть человеком…, нравственно отвечающим за все, что происходит в век машин и роботов»[151].

К тому же апелляция к моральным ценностям может хоть отчасти компенсировать имманентно присущий чиновничьей среде дефицит гражданского сознания. Уже упоминавшийся Никитенко видел большую угрозу в количественном разрастании чиновного сословия, уповая, что наступит время, когда «Россия перестанет наводняться чиновниками, сими привилегированными тунеядцами, и будет их лишь столько, сколько нужно для отправления общественных должностей»[152]. Увы, время это так и не наступило. А спустя десятилетия один из наших самых глубоких политических аналитиков XIX века, и притом твердый государственник, Б. Н. Чичерин, признавая компетентность российской бюрократии в конкретных вопросах, отмечал неспособность ее к деятельному участию в общественном обновлении из-за кастовой отчужденности от общества: «Бюрократия может дать сведущих людей и хорошие орудия власти; но в этой узкой среде, где неизбежно господствуют формализм и рутина, редко развивается истинно государственный смысл… Новые силы и новые орудия, необходимые для обновления государственного строя, правительство может найти лишь в глубине общества»[153]. Думаю, и для нашего времени эта мысль Чичерина, как минимум, не потеряла актуальности. И потому представляется, что нынешние довольно робкие попытки нашей политической верхушки повысить эффективность управления хотя бы до приемлемого уровня, полагаясь все на тот же слой, вряд ли принесут особый успех.

В наше время реальными практическими шагами в решении проблем, о которых идет речь, могли бы стать, как представляется, широкое обсуждение и внедрение в повседневную административную жизнь Этического кодекса (Кодекса поведения) служащего, что, кстати, и было предусмотрено еще Федеральной программой реформирования государственной службы, утвержденной Президентом в конце 2002 года. Тогда же (12 августа 2002 года) им был издан Указ «Общие принципы служебного поведения государственных служащих» (№ 885), который мог бы стать основой, отправным пунктом такого обсуждения. С тех пор определенные хотя, на мой взгляд, явно недостаточные, шаги в плане внедрения этих принципов сделаны. К сегодняшней ситуации в данном отношении мы обратимся в заключительной части главы. А пока обсудим более общие вопросы.

В частности, думается, должно быть несколько таких кодексов, содержащих как нормы общие, единые для всех, так и учитывающие специфику должностей разного уровня и разных сфер деятельности. Ведь очевидно, что ряд действий людей, в том числе и чиновников, по своей природе гораздо эффективнее регулируются не юридическими, а неформальными (но от этого не менее действенными) нормами групповой – в данном случае, административной – морали и нормами индивидуальной нравственности. А групповые нормы на разных уровнях и в разных областях деятельности не во всем совпадают. Поэтому представляется, что кодексы должны содержать как общую, единую для всех, часть, так и часть особенную, отражающую специфику вида деятельности и регулируемой сферы. К тому же следует учитывать региональные и национальные особенности моральных норм и стандартов. И формально практика, кстати, пошла по этому пути: в ряде областей РФ приняты подобные кодексы. К сожалению, такие документы практически не отличаются друг от друга, представляя наборы правильных, но общих слов, будто списанных под копирку из одного источника.

Профессиональная этика госслужащего, как, впрочем, и любая корпоративная этика, обладает существенной спецификой. Между тем многие чиновники имеют о ней весьма смутное либо искаженное представление или относятся к ней с пренебрежением. Те же, кто всерьез стремятся руководствоваться нормами служебной морали (а такие люди в аппарате есть), вынуждены методом проб и ошибок вырабатывать как бы индивидуальную версию этического кодекса. Вряд ли подобные благие по своей мотивации намерения могут послужить альтернативой общим документам, которые задают базовую систему нравственных, этических ориентиров, давая рекомендации по поведению в «щекотливых» ситуациях и ясно обозначая область «табу» для служащего. Ведь очевидно, что легче поступать правильно, когда знаешь, что под этим подразумевается. А наиболее ясной формой описания «правильного» поведения многие, и не без оснований, считают его нормативное закрепление. В литературе можно даже встретить утверждения, что отсутствие писаных норм в какой-либо области – свидетельство неблагополучия.

Проблема кодификации норм служебного поведения прежде всего касается сферы конфликта интересов – наиболее типичной и острой в данном отношении, но ею не исчерпывается. И разумеется, необходим механизм контроля за соблюдением этических норм, достаточно тонкий и учитывающий специфику именно морального регулирования поведения. Как зарубежный, так и отечественный опыт показывают, что даже сам факт возникновения такого документа и его обсуждения в административных коллективах может послужить повышению уровня административной морали, в чем наш аппарат сегодня так нуждается. Выражаясь «высоким», но в данном случае уместным стилем, дух «общественного служения» должен лечь в основу кодексов административной этики. А в более общем политическом плане именно этика есть сердце демократии.

В данной связи интересны так называемые парадоксы Д. Томпсона. Этот американский ученый, рассуждая о существовании определенных различий между правительственной и частной этикой, сформулировал три парадокса[154]. Первый: хотя этика порой кажется менее важной, чем все остальные вопросы, но, поскольку она косвенно влияет на все принимаемые решения, в конечном счете именно она оказывается самой важной. Второй: моральные добродетели частной жизни (например, такие, как застенчивость, нежелание привлекать внимание к собственной персоне) не всегда являются добродетелями в жизни публичной. Третий: негативное с точки зрения общественной морали впечатление от тех или иных поступков государственного служащего (даже если оно на самом деле ошибочно), играет отрицательную роль, ибо подрывает доверие к правительству и, в более широком смысле, к демократии в целом. Поэтому чиновник обязан быть особенно щепетилен в своем публичном поведении, причем как на службе, так и вне ее. Иначе говоря, соответствие поведения облеченных полномочиями должностных лиц неким достаточно высоким стандартам – цена веры общества в демократию. И пренебрежение этим правилом в нашем обществе стало одной из главных причин произошедшей за последнее десятилетие дискредитации демократических институтов в общественном сознании. Последствия этого мы, увы, наблюдаем повседневно.

Некоторые авторы даже говорят о наступлении «этической эры» в управлении. Не берусь оценивать степень справедливости столь максималистского утверждения. Очевидно, однако, что разработка и принятие этических (под разными названиями) кодексов стали знамением времени в ряде стран в диапазоне от Америки до Казахстана[155].

В Канаде существуют два варианта этических кодексов – один – для уровня руководителей ведомств (Conflict of Interest and Post-Employment Code for Public Office Holders), другой – для служащих более низких уровней (Values and Ethics Code for Public Service) Первый вариант подобного кодекса был принят еще в 1985 году, а последний – в декабре 2003 года[156]. Кроме того, существует отдельный Кодекс конфликта интересов для членов Парламента.

Вместе с тем, как отмечают канадцы, принятие подобных кодексов – мера первостепенная по своей важности, срочная, но далеко не единственная. Сами по себе кодексы, если они не подкреплены действенными механизмами, обеспечивающими соблюдение содержащихся в них норм, господствующим общим духом (назовем его моральным климатом), а также личным примером, прежде всего – руководящих персон, проблемы не решают и во многом остаются лишь «словами на бумаге». Ведь мы во многом учимся поступать правильно не по писаным абстрактным правилам, а по поведению реальных людей применительно к госслужбе – основываясь на ролевых моделях поведения коллег и начальников. Если не существует хотя бы принципиального совпадения между двумя этими «векторами», направляющими поведение, иными словами, если нормы не укоренены в культуре, то никакие указы и своды правил не будут по-настоящему действенны. По своей сути кодексы представляют нечто наподобие «морального контракта», заключаемого между администрацией и служащими. Вместе с тем нарушение норм этических кодексов влечет, как уже отмечалось, не только моральные, но и юридические, главным образом – дисциплинарные – санкции.

Например, в канадском Кодексе ценностей и этики государственных служащих 2003 года мерам по преодолению конфликта интересов посвящена целая глава. Она занимает несколько страниц и содержит перечисление множества обязанностей служащего по предотвращению конфликта, способы его действий в подобных ситуациях, конкретные разновидности возможных запретных «искушений» (например, подарки, оказание особого гостеприимства, предложение иных экономических выгод). Перескажу некоторые из ее норм.

Служащие обязаны вести свои частные дела таким образом, чтобы их официальные обязанности не могли породить реального или потенциального конфликта интересов. Если конфликт все же возникает, то он должен быть решен в пользу общественного интереса. Они не должны получать экономической выгоды от своих служебных действий. Они не должны превышать свои полномочия или передавать не подлежащую публичной огласке информацию в целях создания преимуществ для отдельных физических или юридических лиц во взаимоотношениях тех с правительством. Они не должны принимать любые подарки либо иные услуги, могущие повлиять на их объективность при выполнении служебных обязанностей. (Впрочем, в данном пункте допускается возможность принятия сувениров и иных мелких знаков внимания, не выходящих за пределы обычных форм вежливости и гостеприимства и не могущих поставить под сомнение честность служащего или организации.) Если же отклонение подарка или т. п. невозможно, то служащий обязан письменно сообщить об этом руководству и получить письменное распоряжение относительно дальнейших действий. Особое внимание обращается на недопустимость «привилегированного» обслуживания кого-либо.

Нарушение положений данной главы влечет уголовную ответственность. В Уголовном кодексе Канады (параграф 121, п. 3) в разделе о соотношении этики и права прямо указано, что каждый служащий или иное официальное лицо, которое требует, принимает или соглашается принять, прямо или косвенно, непосредственно или через членов своей семьи, какое-либо вознаграждение, выгоду или услугу от лица, имеющего деловые связи с правительством, если он только письменно не сообщит об этом руководителю своего подразделения, совершает этим самым преступление, причем доказательство отсутствия данного нарушения лежит на нем самом. Важно обратить внимание, что законодатель считает данный вид преступлений столь тяжелым и общественно опасным, что по отношению к нему даже не в полной мере действует принцип презумпции невиновности.

Чтобы быть реально действующим, Кодекс не должен ограничиваться простым перечислением общих положений и правил. Их следует конкретизировать. Один из возможных путей – приведение в комментариях к статьям или в приложении конкретных примеров проблемных ситуаций и вариантов правильного и неправильного их разрешения[157]. Отдельные его нормы также целесообразно адаптировать к специфике характера деятельности той или иной организации или типа организации, ибо в каждой сфере есть свои специфические коррупциогенные «соблазны» и иные дилеммы морального характера. Представляется также полезным обозначить санкции за нарушение норм, при этом не подменяя, разумеется, санкций чисто правового характера. К числу таких «санкций» можно отнести придание публичности факту нарушения, влияние нарушений на карьерное продвижение, угрозу в необходимых случаях передачи материалов для административного наказания либо уголовного преследования.

Итак, этические кодексы – это специфический вид нормативных документов, в которых переплетены нормы права и морали. Об их отличиях от кодексов юридических будет сказано ниже. А сейчас кратко резюмируем их цели: 1) задать моральные стандарты поведения, снабдив госслужащих своего рода «моральным компасом» для ориентировки в неоднозначных ситуациях; 2) четко обозначить границы допустимого поведения; 3) минимизировать риски, связанные с ситуациями конфликта интересов, а также другими возможными злоупотреблениями должностным положением.

Применительно к нашим реалиям приходилось слышать, что на «коррупционеров в законе» никакими этическими нормами, в том числе кодексами, не подействуешь. Возникнет лишь эффект крыловской басни: «Васька слушает, да ест». Возможно, во многих случаях это действительно так. По данным Национального антикоррупционного комитета, в коррупционную деятельность и связи вовлечены около 30 % наших чиновников. Цифра ужасающая. И, конечно, по отношению к этой категории необходимы иные меры, за рамками даже самого широкого понимания этики. Но остаются еще 70 %. И по отношению к ним этические кодексы и связанные с ними меры вполне могут работать. Разумеется, если кодекс не ограничен лишь общими словами о должном, типа заповедей, а достаточно конкретен плюс подкреплен контрольными механизмами и санкциями.

Но кодекс, даже хороший, – лишь часть дела. Он будет работать только в сочетании с другими компонентами. На Западе такую систему мер называют «этическим режимом». И хотя в нашей культуре слово «режим» (во всяком случае, применительно к регулированию поведения людей) больше вызывает гулаговские ассоциации и аллюзии, пренебрежем этим и не будем его избегать.

Итак, кодексы задают служащим ролевую модель поведения. Но это ни в коей мере ни панацея от бюрократических издержек и злоупотреблений, ни даже гарантия соблюдения чиновниками этических норм. Без практических инструментов, их подкрепляющих, эти нормы, сами кодексы остаются лишь очередным благим пожеланием, простым «сотрясанием воздуха». Хуже того – видя вопиющий разрыв между прокламируемыми высокими нормами и «грубой» реальностью, скептики, т. е. изначально не слишком верившие в действенность моральных регуляторов, могут превратиться в циников. Чтобы избежать этого, необходимы механизмы, обеспечивающие практическое функционирование заложенных в кодексах принципов, своего рода «этическая инфраструктура». Ее основа – комбинация убеждения, воспитания и достаточно жесткого контроля действий, доходов и расходов служащих, особенно в коррупциогеннных зонах деятельности госорганов. Обращусь опять к опыту Канады, представляющемуся наиболее полноценным и интересным в данной области.

Канадский опыт. Механизмы практической поддержки представлены, например, советниками (что-то вроде омбудсменов), к которым служащие и контактирующие с ними граждане могут обратиться за консультацией в случае потенциального конфликта интересов или других проблем этического характера, например, если служащий испытывает давление, побуждающее его к действиям, противоречащим закону, этическим ценностям службы или общественным интересам. Подобные обращения должны носить доверительный, конфиденциальный характер. Лиц, обратившихся к советнику, не регистрируют, их имена не упоминаются при контактах с руководством организации, на которую они жалуются. Возможен и звонок по бесплатному телефону, при котором даже тот, к кому обратились, не знает имени обратившегося. Иными словами, должен быть человек, к которому служащий мог бы безбоязненно обратиться за советом или с жалобой. А это предполагает наличие специального должностного лица, желательно вне структуры обычной подчиненности, имеющего право компетентно давать советы и рекомендации относительно поведения в «щекотливых» ситуациях.

Некоторые, (впрочем, пока далеко не все) канадские ведомства ввели у себя нечто вроде «службы омбудсмена» (вариант – «службы доверия»). Для этого они заключили договор с независимой фирмой, в штате которой состоят профессиональные советники, выполняющие функции нейтральной «третьей стороны» и в обязанности которой входят дача служащим рекомендаций, расследование поступивших жалоб, а также ведение переговоров в случаях дискриминации или иных неправильных действий руководителей по отношению к своим подчиненным. Разумеется, отнюдь не все жалобы или информация сами по себе служат основанием для принятия мер. Но важно, что по каждой из них проводится нейтральное расследование.

К механизмам контроля относятся подробное декларирование доходов, обязанность сообщать своему руководству о возможном конфликте интересов, ограничения на сферы деятельности после ухода с госслужбы, а также находящиеся пока в стадии отработки способы раскрытия нарушений.

В приложении к одному из докладов, направленных главой государственной службы Канады, так называемым «Клерком Тайного Совета», премьер-министру страны, содержится перечень компонентов «этического режима». В их число входят:

• оценка этики поведения служащих, особенно занимающих руководящие должности, как основы для их последующих назначений и дальнейшего продвижения по службе;

• наличие имеющего официальный статус документа, в котором зафиксированы присущие государственной службе этические ценности;

• этический кодекс (или кодекс поведения) как наиболее приемлемая форма такого документа, фиксирующего общие моральные принципы поведения служащего;

• описание в рамках Кодекса, обычно в качестве комментария к каждому из принципов, практических форм его проявления и конкретных примеров нарушений;

• ссылки на закрепленные в Кодексах этические нормы в общих документах, касающихся госслужбы (например, в коллективных договорах между правительством и профсоюзом служащих);

• адаптация общих норм Кодекса применительно к специфике конкретной организации;

• наличие положений (санкции, предание публичности) об ответственности за их нарушение;

• наличие уполномоченного или «комиссионера» (Commissioner) по этике, обладающего как консультативными, так и административными межведомственными полномочиями по отношению к уровню старших государственных служащих в правительстве (недавно эта должность была слита с вновь образованной позицией «комиссионера» по этике членов Парламента);

• наличие советника или комитета по проблемам этики внутри департамента или агентства;

• обучение нормам этики, начиная с высших эшелонов госслужбы, а также впервые на нее поступивших;

• «этический аудит» (По мнению канадских аудиторов, ежегодная проверка соблюдения норм этических кодексов и выявление их нарушений – одна из серьезных предпосылок для продвижения реформ в данной области.) Важную роль здесь призваны сыграть так называемые Трибуналы для персонала госслужбы (Public Service Stuffing Tribunals), по сути – разновидность административных судов.

Контроль за соблюдением вышеперечисленного возложен в большинстве канадских учреждений на заместителей их глав. Помимо формальных моментов, они в рамках своих организаций должны постоянно поощрять и поддерживать диалог между всеми заинтересованными лицами о моральных ценностях госслужбы и возникающих в связи с этим сложностях, внедрять организационные механизмы для разрешения этого рода проблем, в частности помогать служащим предотвращать и разрешать коллизии, связанные с конфликтом интересов, обеспечивать конфиденциальность информации, подаваемой служащими относительно нарушений в учреждении этических норм. Результаты своей работы и предложения по совершенствованию деятельности в данном направлении они регулярно докладывают «наверх».

Помимо заместителей руководителей учреждения, в каждом их них есть и так называемый «куратор». Перевести название его должности – Public Service Integrity Officer – на русский можно лишь приблизительно – лицо, ответственное за честность (вариант – соблюдение моральных стандартов) на госслужбе. Его роль состоит в получении, регистрации и обобщении информации о нарушениях, и рекомендации заместителю руководителя о способах решения проблем. Кроме того, он готовит на эту тему ежегодный доклад, который в конечном счете поступает в парламент. Существуют также рекомендации о введении подобной должности в каждом департаменте. Нетрудно заметить, что с повышением внимания к этическим вопросам разрастается и количество лиц, и число структур, занятых этой работой. Однако канадцы считают это оправданным. Помимо государственных органов, в этическую инфраструктуру входит и профессиональный союз, объединяющий государственных служащих.

Американский опыт. В США с 1978 годов существует Агентство правительственной этики (Office of Government Ethics). Это небольшое по американским масштабам ведомство занято разработкой этических кодексов, контролем за их исполнением, а также организацией этического обучения служащих (ежегодно его проходят 400–600 тысяч человек). Несколько лет назад мне довелось посетить это агентство. Я долго беседовал с многолетним заместителем его руководителя (сам руководитель – должность политическая и поэтому персона на этом посту меняется по политическим основаниям), но фактически она его создатель и главный «мотор». Надо сказать, она была довольно далека от идеализации положения в своем ведомстве и высказала ряд критических замечаний. В частности, с одной стороны, она жаловалась на избыточную канцеляризацию контроля, связанную, например, с обязанностью служащего заполнять несколько форм при получении даже мелкого гонорара, например за прочитанную лекцию. С другой стороны, сетовала на недостаток у ведомства реальных полномочий.

Однако не будем входить в административные детали, а отметим, что американские этические кодексы – одни из самых подробных (даже излишне, с моей точки зрения). В них прописаны все мыслимые ситуации, потенциально могущие породить конфликт интересов или иные этические злоупотребления служебными отношениями, а также содержится разбор конкретных примеров допустимого и «неположенного», вплоть до ограничений на сбор средств в помощь заболевшему начальнику или действия в случае, если стоимость проявления гостеприимства (например, угощение в ресторане или подарок билета на спортивное мероприятие) несколько превышает разрешенный лимит. Документ под названием «Нормы этического поведения служащих органов исполнительной власти» – без малого стостраничный «талмуд»[158]. Помимо прочего, он содержит разбор конкретных ситуаций, «случаев из жизни», как этически приемлемых, так и неприемлемых.

Вообще вопросам поддержания этических стандартов государственных служащих американцы уже давно придают очень большое значение. Думается, стоит целиком воспроизвести здесь общую часть Кодекса этики правительственной службы, впервые появившегося еще в 1958 г. в форме резолюции Конгресса.

Итак, «Каждое лицо, находящееся на правительственной службе, должно:

1) преданность высшим моральным принципам и государству ставить выше преданности лицам, партии или государственным органам;

2) поддерживать Конституцию, законы и постановления Соединенных Штатов и всех органов власти и никогда не поддерживать тех, кто уклоняются от их исполнения;

3) работать весь трудовой день за дневную оплату, прилагая необходимые усилия и мысли для выполнения своих обязанностей;

4) стараться находить и применять наиболее эффективные и экономичные способы решения поставленных задач;

5) никогда не осуществлять дискриминации путем предоставления кому-либо специальных благ или привилегий как за вознаграждение, так и без него и никогда не принимать для себя либо для своей семьи благ или подарков при обстоятельствах, которые могут быть истолкованы как воздействие на исполнение должностных обязанностей;

6) не давать никаких обещаний, касающихся должностных обязанностей, поскольку госслужащий не может выступать как частное лицо, когда дело касается государственной должности;

7) не вступать ни прямо, ни косвенно в коммерческие отношения с правительством, если это противоречит добросовестному исполнению должностных обязанностей;

8) никогда не использовать конфиденциально полученную при исполнении должностных обязанностей информацию для извлечения личной выгоды;

9) вскрывать случаи коррупции при их обнаружении; 10)соблюдать эти принципы, сознавая, что государственная должность является выражением общественного доверия».

Но поскольку кодификация моральных норм – еще не основание для придания им силы закона со всеми вытекающими последствиями, Кодекс тогда получил рекомендательный статус: законодатели, приняв в обеих палатах резолюцию, одобрившую Кодекс, тем самым рекомендовали и себе, и служащим аппарата впредь придерживаться заложенных в нем стандартов поведения. И этот пока еще не очень четко прописанный, но явно ориентированный на соблюдение моральной чистоты документ стал лишь отправным пунктом для последующих усилий в том же направлении. При президенте Дж. Кеннеди была учреждена президентская консультативная комиссия по вопросам этики и «конфликта интересов», т. е. проблеме столкновения личных интересов должностного лица и государства. А в 1978 году был принят гораздо более конкретный Закон об этике служащих государственных органов.

С конца же 80-х годов этические начала государственной жизни становятся объектом еще более жесткого социального контроля и регламентации, в том числе и на законодательном уровне. Признано, что жизнеспособность и легитимность политической системы страны во многом зависят от того, насколько государственные институты и высшие должностные лица отвечают господствующим в обществе ценностям и идеалам, а их поведение соответствует нормам общественной морали. В ноябре 1989 года был принят новый Закон о реформе этических норм. Его основные разделы: ограничения на трудоустройство и деятельность бывших служащих после их ухода в отставку; правила отчетности федеральных госслужащих об их финансовом положении; прием подарков и командировки за счет неправительственных источников финансирования; ограничения на работу по совместительству и прием гонораров; создание общественной комиссии по проблеме гражданской службы и зарплате служащих. В октябре 1990 года Закон был подкреплен исполнительным указом Президента «Принципы этики поведения должностных лиц и служащих госаппарата». Видимо, для нас было бы чрезвычайно полезно воспроизвести эти принципы:

• государственная служба есть «служба общественного доверия», что требует от служащего ставить лояльность Конституции, закону и этическим принципам выше личных и частных интересов;

• служащий госучреждения не может иметь финансовых интересов, способных прийти в противоречие с добросовестным выполнением им служебного долга;

• он не должен принимать участие в финансовых операциях с использованием не подлежащей разглашению служебной информации или допускать использование такого рода информации для продвижения чьих-либо частных интересов;

• он не должен вымогать или принимать любой подарок или другие виды вознаграждения, имеющего денежную стоимость (кроме случаев, оговоренных в законе) от любого лица или организации, желающих получить содействие в том или ином вопросе, или имеющих деловые отношения либо ведущих деятельность, подпадающую под юрисдикцию ведомства, где работает данный служащий, или на чьи интересы может существенно повлиять выполнение или невыполнение им своих должностных обязанностей;

• он не должен давать несанкционированных обязательств или обещаний, подразумевающих возложение ответственности за их выполнение на правительственное учреждение;

• он не должен использовать служебные помещения для извлечения личной выгоды;

• при выполнении служебных обязанностей он обязан действовать на непартийной основе, без каких-либо предпочтений к той или иной частной организации или лицу;

• он обязан охранять государственную собственность и не допускать использования ее в любой другой деятельности, не предусмотренной служебными предписаниями;

• он не должен заниматься подработкой в иных организациях или другими видами деятельности, включая поиск новой работы или ведение переговоров о трудоустройстве, если это препятствует выполнению им служебных обязанностей и профессионального долга на госслужбе;

• он обязан информировать соответствующие структуры о всех ставших ему известными фактах растрат, обмана, злоупотреблений и коррупции в госучреждениях;

• он обязан добросовестно выполнять обязательства, возложенные на него законом как на гражданина страны, в первую очередь такие, как уплата федеральных и местных налогов;

• он обязан строго соблюдать все законы и правила, направленные на обеспечение равных прав всех граждан США.

Некоторые требования к служащим не заканчиваются, как мы видели, с их уходом в отставку, а распространяются и на последующий период. К тому же все кандидаты на ответственные посты проходят тщательную проверку их финансового положения, анкетных данных и личной жизни по линии спецслужб, включая ФБР и Федеральную налоговую службу.

Есть, разумеется, и проблемы. Одна из них состоит в том, что увеличение требований к государственным служащим должно быть как-то компенсировано прежде всего в материальном отношении, но также и в плане общественной репутации. Между тем ни средняя зарплата американских гражданских служащих, ни традиционное негативно-ироническое отношение к ним большинства общества не обеспечивают им подобной компенсации и потому американская госслужба, несмотря на все усилия по ее совершенствованию, во многих своих звеньях все же далека от совершенства. А наличие некомпенсируемых и зачастую не вполне оправданных ограничений зачастую приводит к совершенно неожиданным результатам: например, к падению привлекательности госслужбы на рынке труда и, следовательно, снижению качества работников госаппарата, к выработке более изощренной механики злоупотребления служебным положением либо избирательному и недобросовестному использованию завышенных этических стандартов в качестве средства политического шантажа и сведения счетов. Но в целом, разумеется, проблема этики государственных служащих – одна из важнейших, и свойственное нам пренебрежение к ней гораздо хуже и опасней, нежели любые американские «перехлесты».

С моей точки зрения, одним из важных компонентов «этического режима» является понятие служебной репутации, фактор наличия у служащего морального авторитета в глазах окружающих или его отсутствия. Под репутацией понимается сложившееся у окружающих мнение о нравственном облике того или иного человека (или даже коллектива), основанное на его предшествующем поведении, моральная оценка его поступков и производное отсюда ожидание характера его действий в будущем. Таким образом, репутация обращена и «назад», и «вперед». С одной стороны, в ней отражено положительное либо отрицательное отношение к прошлой деятельности человека, с другой – она оказывает влияние на его роль и место в дальнейшем, в частности в последующей совместной работе административного коллектива. Возможно даже, что служебную репутацию следует рассматривать как один из интегрирующих компонентов «этического режима».

Применительно к современной России приходится констатировать, что понятие репутации у нас, к несчастью, размылось, а ее значимость в глазах общественного мнения девальвировалась. И это – весьма тревожный и опасный симптом болезни, поразившей значительную часть нашего общества. Применительно же к обсуждаемой теме это опасно вдвойне, ибо служебная репутация чиновника критически важна не только для него самого как личности и даже не только для органа, который он представляет. Она – фактор, влияющий на авторитет государства, на меру уважения или неуважения к государственным институтам. А с этим у нас, как известно, дела весьма нехороши.

Это далеко не последний по важности элемент здорового «этического режима». Вспомним старую русскую пословицу: «Рыбка с головки гниет» или ее английский вариант: «Лестницу метут сверху». (К слову, у англичан эта близкая по содержанию мысль звучит более позитивно, ориентируя не просто на констатацию ситуации, даже с оттенком фатальности, как в нашем варианте, а на действия по ее исправлению.)

Соответственно, поведение, личный пример руководителей всех уровней задает общий характер морального климата в организации. Представляется, что личные качества и поведение руководителей, особенно на высших уровнях руководства – важнейший фактор поддержания ценностей государственной службы, а сами руководители выполняют роль как бы «моста с двусторонним движением», обеспечивая баланс между давлением со стороны политиков, с одной стороны, и квалифицированным мнением специалистов-служащих, а отчасти и ведомственными интересами (конечно, в той мере, в какой они соответствуют общей политике правительства) – с другой. В противном случае разрывается столь необходимая связь между политическим «верхом» и аппаратом.

Руководитель несет ответственность за организацию постоянного диалога между разными уровнями служащих и в рамках каждого из этих уровней – за роль этических ценностей и моральных стандартов государственной службы, что, кстати, по мнению канадцев, не менее важно, чем чисто профессиональные качества. Одна из его обязанностей – внедрять в сознание подчиненных идеологию службы гражданам, налогоплательщикам как приоритетного вектора их деятельности. «Госслужба существует для людей» – одна из самых кратких и часто повторяемых формулировок этого приоритета.

Статус руководителя предполагает наличие не только прав, но и обязанностей, а также моральных обязательств по отношению к подчиненным. В науке эта дилемма рассматривается в более широком контексте разных стилей руководства – авторитарного, демократического и либерального. Для разных типов коллективов оптимальными являются и разные типы руководства.

В частности, в госаппарате, как и вообще на гражданской службе чисто авторитарный стиль и неэффективен, и морально неприемлем, поскольку порождает отчуждение и сковывает инициативу служащих. Наиболее продуктивно сочетание всех названных стилей в разных пропорциях, в зависимости от специфики коллектива и решаемых им задач. (В частности, это зависит от наличия и удельного веса в его функциях аналитической компоненты.) Разумеется, дисциплина и подчинение необходимы в любом случае, но в гражданских ведомствах – в гораздо более гибких и мягких формах, чем, скажем, в военных или аналогичных им коллективах. Более того, действия руководителя, неадекватные типу коллектива и характеру его служебных функций, могут принести и часто приносят немалое административное зло[159].

Порой руководитель обязан принимать жесткие решения. Наиболее острой и актуальной для нас в этом контексте может стать задача сокращения аппарата, связанная с увольнением людей. Но даже ее можно решать в разных формах. Очень важно, чтобы в коллективе решение руководителя воспринималось как справедливое. Это – одно из необходимых условий сохранения на будущее здорового морального климата. Весьма существенно, когда руководитель относится к своим сотрудникам не как к функциональным «винтикам», а демонстрирует уважение к личности служащего, к его достоинству.

Далее, руководитель должен поддерживать с подчиненными режим диалога, в том числе – инициировать обсуждение моральных аспектов госслужбы. Это – одна из его обязанностей. В Канаде переподготовка руководителей всех уровней, но особенно высоких, непременно включает связанный с этим круг вопросов.

А в посвященной этике главе международной настольной книги – справочника по государственному управлению – особое внимание уделяется долгу руководителя максимально учитывать при этом моральные и психологические моменты отношений в связке «начальник-подчиненный». Так, подчеркивается, что при введении каких-либо новых правил их необходимость должна быть обоснована и разъяснена. Любые замечания личного характера должны делаться приватно, а работнику следует дать возможность «сохранить лицо» и высказаться по данному вопросу, что может позволить более адекватно изучить и оценить ситуацию. Нужно демонстрировать понимание нужд и проблем каждого сотрудника и относиться ко всем одинаково и равно уважительно. «Всем людям нужно, чтобы их любили и чтобы они об этом знали… И чем больше работники достигнут признания, тем лучше и интенсивней они будут работать и тем выше будут их этические стандарты поведения»[160].

Между руководителем и подчиненными должны существовать отношения взаимного доверия. И здесь очень важна атмосфера, обеспечивающая «возможность говорить начальству правду», не исключая и тех случаев, когда такая правда, по той или иной причине, руководителю неприятна, либо он не согласен с точкой зрения подчиненного. Эта моральная норма должна действовать на всех уровнях – начиная от «связки» министр – заместитель министра и до самого «низа». Только это обеспечивает доверие и необходимый контакт «верха» с реальностью. Обратное порождает лицемерие, цинизм и довольно быстро подрывает и ценности госслужбы, и ее эффективность.

Руководитель любого уровня сам должен быть вдвойне морален, ибо любой его проступок дает негативный резонанс, отражаясь на репутации представляемого им органа, а порой – и на репутации государства в целом. Пренебрежение этим, как и вообще девальвация ценности репутации – беда, драма всего нашего постсоветского периода существования. Кичливость, подчеркивание своей начальственной «особости», хвастливая демонстрация богатства, недоступного другим уровня жизни, VIP-хамство, в том числе на дорогах, другие формы пренебрежения обязательными для всех «прочих» правилами, что, к сожалению, из отклонений превратилось у нас почти в неформальную норму – свидетельства морального разложения человека, его морального несоответствия занимаемому посту, независимо от чисто деловых качеств. Представляется, что подобного рода демонстрации, независимо от уровня предъявляемого богатства – от «спец» часов до «спец» поместий со всеми спецатрибутами – весьма достоверный индикатор личностной убогости и пошлости. Наличие и причины существования и даже процветания людей подобного типа в нынешней системе управления – вопрос особый.

В этом смысле заслуживает внимания норма Филиппинского кодекса поведения чиновника, согласно которой жилище государственного служащего не должно качественно отличаться в лучшую сторону от жилья большинства людей на территории, находящейся под его юрисдикцией. Кажущаяся на первый взгляд расплывчатой, она именно благодаря этому обладает некой универсальностью, ибо оперирует не деньгами или метрами, а апеллирует к пусть субъективной, но потому и важной оценке со стороны окружающих, местного общественного мнения. Ведь местные стандарты, уровень жизни качественно различны. И если в бедной деревне где-нибудь на тех же Филиппинах, где даже дом под железной крышей в окружении крытых пальмовыми листьями хижин может стать вызовом и свидетельством «нетрудовых доходов», то в месте благополучном и особнячок посреди подобного же рода домов вряд ли вызовет у окружающих особые негативные эмоции или подозрения.

Полагаю, нечто подобное филиппинскому опыту весьма пригодилось бы и в России, прежде всего в депрессивных регионах, где местные «царьки» благоденствуют и самоуправствуют посреди полунищего и бесправного населения. Особенно, если всем вокруг очевидно, что это благополучие приобретено неправедным, коррупционным путем. Ранее мы говорили о роли коррупции в разрушении доверия к государству, о моральном аспекте этого деяния. Но это – лишь один аспект темы Коррупцию же я вообще бы отнес к числу особо опасных государственных преступлений. В каком-то смысле она по своим социальным последствиям даже опасней насильственных преступлений и грабежей, ибо насильник и грабитель действуют от своего лица, либо, максимум, от лица своей шайки. Коррупционер же прикрывается щитом государственных полномочий, да к тому же при нынешнем состоянии нашей правоохранительной системы защищен гораздо больше рядового гражданина. Поэтому его преступные действия бьют по престижу самого государства, оказывают разрушительное действие на общественную мораль.

Вообще в России, если уж всерьез говорить о нашей ментальности, чинопочитание и роль чина в людском сознании всегда были непомерно велики. Превосходное карикатурное описание этой гипертрофии в сравнении с европейскими странами, а также нюансов отечественного чиновничьего сочетания высокомерия с холопством есть в «Мертвых душах». На него и страницы не жалко: «Надобно сказать, что у нас на Руси если не угнались в чем другом за иностранцами, то далеко перегнали их в умении обращаться. Пересчитать нельзя всех оттенков и тонкостей нашего обращения. Француз или немец не смекнет и не поймет всех его особенностей и различий: он почти тем же голосом и тем же языком станет говорить и с миллионщиком, и с мелким табачным торгашом, хотя, конечно, поподличает в меру перед первым. У нас не то: у нас есть такие мудрецы, которые с помещиком, имеющим двести душ, будут говорить совсем иначе, нежели с тем, у которого их триста, а с тем, у которого их триста, будут говорить опять не так, как с тем, у которого их пятьсот, а с тем, у которого их пятьсот, опять не так, как с тем, у которого их восемьсот, – словом, хоть восходи до миллиона, все найдутся оттенки. Положим, например, существует канцелярия, не здесь, а в тридевятом государстве, а в канцелярии, положим, существует правитель канцелярии. Прошу посмотреть на него, когда он сидит среди своих подчиненных, – да просто от страха и слова не выговоришь! Гордость и благородство, и уж чего не выражает лицо его? Просто бери кисть да и рисуй: Прометей, решительный Прометей! Высматривает орлом, выступает плавно, мерно. Тот же самый орел, как только вышел из комнаты и приближается к кабинету своего начальника, куропаткой такой спешит с бумагами под мышкой, что мочи нет. В обществе и на вечеринке, будь все небольшого чина, Прометей так и останется Прометеем, а чуть немного повыше его, с Прометеем сделается такое превращение, какого и Овидий не выдумает: муха, меньше даже мухи, уничтожается в песчинку! "Да это не Иван Петрович, – говоришь, глядя на него, – Иван Петрович выше ростом, а этот и низенький и худенький; тот говорит громко, басит и никогда не смеется, а этот черт знает что: пищит птицей и все смеется. Подходишь ближе, глядишь – точно Иван Петрович"»[161].

Хотя бы отчасти преодолеть подобную уродливую реальность могли бы, на наш взгляд, механизмы защиты служащих от произвола начальства, например, комитеты, куда несправедливо дискриминированный сотрудник мог бы эффективно обратиться с жалобой. Во Франции эту миссию выполняют профсоюзы и паритетные административные комиссии, в США – Merit System Protection Board и Equal Employment Opportunity Commission. О них довольно подробно рассказывалось, в частности, в учебнике «Государственная служба: комплексный подход»[162].

Суммируя изложенное, еще раз отмечу, что регулирование деятельности служащих на уровне ценностей и этики – одна из важнейших предпосылок социальной эффективности государства, одно из главных направлений его реформирования. По целому ряду причин акценты в современной госслужбе смещаются с формальных норм на фундаментальные ценности. Но чтобы движение в этом направлении было успешным, необходимо самое серьезное внимание и отношение к нему со стороны высшего руководства. Как заметил некогда один из моих высокопоставленных канадских собеседников, если руководство само не верит в важность этики, то связанных с этим программ лучше и не начинать, ибо если не проявлять решительность и последовательность в этом деле, если ограничиваться полумерами, то единственным результатом станет то, что «скептики станут циниками».

В этом отношении следует понимать, что этические кодексы – прежде всего профилактические документы, главная цель которых – предупредить должностные проступки и преступления. Иными словами, их главный адресат – служащие, еще не вступившие на путь нарушений и стремящиеся его избежать. А для тех чиновников, которые уже стали коррупционерами или совершили иные нарушения закона, существуют другие кодексы и иные меры воздействия на них.

В целом процесс «этизации» госслужбы достаточно долговремен. По канадским оценкам, кардинальные успехи на этом пути и получение значительного положительного эффекта можно ожидать через 5–10 лет. И важнейшую роль тут, наряду с описанными мерами, должна сыграть охватывающая все уровни госслужбы система широкого «этического тренинга».

Важный аспект административной этики – моральные самоограничения, т. е. более высокие, чем по отношению к остальным гражданам, требования к себе. Ведь чиновник имеет больше разного рода возможностей, нежели рядовой гражданин, и именно поэтому не все практически возможное и достижимое должно быть для него морально приемлемым. Не будем здесь рассуждать о материальных привилегиях, о коррупционных возможностях использования своего служебного положения для получения личной выгоды или благ, и, тем более, о рутинной житейской аморальности и т. п. Это отдельная и очень больная для нашего общества тема. Здесь же хотелось бы обратить внимание на те самоограничения, которые должностное лицо должно налагать на выбор тех или иных действий, той или иной линии поведения в рамках своих полномочий. Иными словами, не всегда то, что дозволяет ему закон, допустимо с моральной точки зрения, тем более что закон зачастую предоставляет должностным липам, действующим как бы от лица государства, возможность широкого выбора вариантов поведения.

Другая сторона той же проблемы – необходимость существования многообразных форм контроля над должностными лицами, в первую очередь – контроля общественного, делающего их поступки и даже мотивы поступков известными для граждан, а саму власть – прозрачной. Ведь, как известно, государственная власть по своей природе склонна к секретности, к набрасыванию на себя флера таинственности. А завеса тайны – благоприятнейшая среда и для ошибочных решений, и для прямых злоупотреблений. Именно поэтому в демократическом обществе власть в той или иной мере находится под прицелом общественных «прожекторов». Не случайно, например, в Великобритании очень важным является определение политики как «публичной сферы», а в США после Уотергейтского скандала был принят целый ряд законов о прозрачности правительства, получивших общее наименование Sun Shine Laws (Законодательство солнечного света). На сегодняшний день законы об открытости информации, о доступе к ней граждан приняты под разными названиями более чем в пятидесяти государствах мира. Россия, увы, пока не входит в их число.

Идея этических кодексов (кодексов поведения) постепенно пробивает себе дорогу и у нас. Думой одного из первых созывов в первом чтении был принят Этический кодекс парламентария, правда, весьма несовершенный и практически не затронувший большинство действительно важных коллизий, таких, например, как конфликт интересов[163]. Но Федеральная программа «Реформирование государственной службы (2003–2005 годы)», принятая в 2002 году, предусматривала «внедрение механизмов выявления и разрешения конфликта интересов на государственной службе, а также законодательного регулирования профессиональной этики государственных служащих»[164]. Тогда же, в августе 2002 года Президент РФ издал специальный Указ, о котором речь шла выше. Зафиксированные в нем принципы получили законодательное закрепление и определенное развитие в третьей главе Федерального закона № 79 «О государственной гражданской службе Российской Федерации» 2004 г. (далее: ФЗ-79). Статьи 15–18 ФЗ-79 перечисляют обязанности гражданского служащего, требования к его служебному поведению, ограничения и запреты, связанные с гражданской службой. Ст. 19 посвящена проблеме урегулирования конфликта интересов. Хотя нормы, закрепленные в этом Законе, в ряде случаев отличают чрезмерная общность, недостаточная конкретность, что допускает их различные интерпретации, а на практике и игнорирование, тем не менее в целом они заложили хороший и перспективный фундамент для последующего развития и практической реализации. К сожалению, в последующие годы потенциал этих норм Закона если и реализовался, то явно недостаточно. Это проявилось даже на уровне дальнейшего законотворчества: хотя сначала в нескольких регионах были инициативно разработаны, а кое-где даже приняты этические кодексы поведения для членов законодательных собраний и местных чиновников, но потом процесс как-то затих и выродился в штампование, тиражирование спущенного «сверху».

«Типовой Кодекс этики и служебного поведения государственных служащих Российской Федерации и муниципальных служащих», одобренный президиумом Совета при Президенте РФ по противодействию коррупции 23 декабря 2010 года, в основном, лишь дословно воспроизвел нормы ФЗ-79, хотя с логической и практической точек зрения они должны были бы получить в этом документе дальнейшие конкретизацию и развитие. Даже в самом тексте документа сказано: «Типовой кодекс является основой для разработки соответствующими государственными органами и органами местного самоуправления кодексов этики и служебного поведения государственных служащих Российской Федерации и муниципальных служащих». Иными словами, он призывал к инициативе «на местах».

Но, несмотря на то, что научные и экспертные разработки для этого имелись[165], практика пошла по иному пути. Министры своими приказами просто «спустили» тест Типового кодекса не как основу для его конкретизации с учетом специфики отдельных ведомств, что предполагалось документом, а как окончательный его вариант. Далее формальное «калькирование» документа по нисходящей продолжилось. В интернете и на сайтах министерств, ведомств, федеральных и региональных служб по запросу «кодекс этики» выскакивают десятки похожих друг на друга, как две капли воды, отличающихся лишь заголовком, текстов. Несколько исключений «погоды», как говорится, не делают. В результате документ, не предназначенный быть актом прямого действия и к тому же во многом лишь повторявший нормы Закона, не обрел смысла как источник развития. Более того, из личного опыта общения со служащими разных уровней могу утверждать, что они чаще всего даже не знают о существовании такого документа и уж во всяком случае не держат его перед «мысленным взором» в повседневной работе и жизни.

Представляется, что это – один из многочисленных примеров бюрократического выхолащивания позитивных в своей основе мер, направленных на исправление явно неблагополучной, даже опасной для страны ситуации с качеством нашего государственного управления. Разумеется, этическое регулирование поведения чиновников – не панацея. Сложившегося коррупционера этим не исправишь. К счастью, таких в аппарате хоть и значительное, но все же меньшинство. Но для изменения к лучшему общей атмосферы, для профилактики и блокирования коррупционного, эгоистичного, высокомерного и других разновидностей девиантного поведения чиновников описанные механизмы представляются крайне важными и, как показывает мировой опыт, весьма эффективными.

Сразу оговорю, что речь в данном случае пойдет не о политической стороне выборов, даже не о законодательстве и его соблюдении и несоблюдении, а о моральных аспектах. А именно – о «правильных» и морально недопустимых методах действий участников и организаторов выборов на различных их этапах, а также о моральных последствиях использования методов недопустимых. К сожалению, в разделе неизбежно будет преобладать негатив, ибо ситуация в этой важнейшей области российской политической и вообще общественной жизни усилиями государства превращена в зону глубокого неблагополучия, что губительным образом влияет на состояние общественного сознания и политической культуры.

Недопустима, увы, превратившаяся у нас в обычную практику административных органов блокировка выдвижения оппозиционных кандидатов с помощью набора приемов, объединяемых названием «административный ресурс». Конкретные способы таких приемов отработаны уже довольно давно, но от выборов к выборам они «совершенствуются» и становятся все более циничными. Последние годы, после того, как власти, даже в условиях всех ограничений, получили от избирателей несколько «пощечин», показавших подлинную цену их якобы популярности и «всенародной поддержки», акцент был перенесен на шулерство с отсечением всех возможных потенциальных конкурентов уже заблаговременно, на этапе регистрации. Это делалось и раньше, но в последние годы приобрело просто тотальный характер. В частности, осенью 2015 года наработанные «технологии» использовались безо всяких стеснений. И выборы как институт в сущности потеряли смысл, в значительной мере превратившись в их советскую имитацию. Поэтому многое из того, что будет сказано дальше, имеет как ретроспективный, так, надеюсь, и проспективный характер.

В ходе предвыборных дискуссий недопустимо шельмовать оппонента как личность, используя ярлыки «врага», «преступника», «иностранного агента» и т. п. В прямой и косвенной полемике естественно критиковать, и сколь угодно жестко, даже с элементами иронии, его взгляды и программу. Но не личность. Правда, следует признать, что всякого рода персональные нападки, копание в «грязном белье» оппонента, случаются не только у нас, но и в странах реальной демократии. Например, в американских избирательных кампаниях последние десятилетия порой используют матримониальную нечистоплотность противника, его внебрачные связи. За этим в явном или неявном виде стоит апелляция к его личной нечестности: дескать, если человек обманывает супруга, то он и избирателей обманет. Полемика по существу политических вопросов подменяется шельмованием оппонента со спекуляцией на темах, к делу не относящихся.

К несчастью, у нас это из морально недопустимого превратилось в норму «полемики». Не углубляясь в обсуждение конкретики используемых механизмов и приемов, отмечу лишь, что все это в любом случае относится к области грязных политехнологий, и порядочные, да и просто серьезные политики к этому не прибегают. И не потому, что они такие замечательные. А потому, что при использовании подобных приемов уничтожается подлинный политический смысл выборов как соревнования, конкуренции разных политических программ, взглядов, подходов, где арбитром, «покупателем» выступает избиратель.

В то же время, отказ ведущих политиков от участия в предвыборных дебатах и, в лучшем случае, выставление вместо себя «представителей» – медийных персонажей, третьестепенных членов своих команд, а то и просто родственников – практика глубоко порочная, дискредитирующая саму идею выборов как соревнования личностей и их программ. Она – свидетельство слабости политика, его неуверенности в своей способности убеждать аудиторию, адекватно реагировать на критику, да и просто боязни публичности, т. е. отсутствие у него необходимых качеств политика. Разумеется, если он заслуживает этого звания, а не является просто политиканом, строящим карьеру и оберегающим ее посредством подковерных интриг и скрываемых от общественного взгляда и контроля сговоров.

Само собой, следует исключить любые виды фальсификации – вбросы, искажение результатов и пр. Это – уголовное преступление, прямо предусмотренное 142 статьей главы 19 УК РФ, которая имеет громкое общее название: «Преступления против конституционных прав и свобод человека и гражданина». К сожалению, статья эта, как и многие другие хорошие правовые нормы, заложенные в наше законодательство в 90-е годы, не работает. Поэтому «соблазну» использовать «административный ресурс» должно противостоять само общество. И общественный контроль над выборами на всех их стадиях – прямой долг и очень важная функция членов гражданского общества. В первую очередь я имею в виду наблюдателей. Их огромная, порой на грани подвижничества и абсолютно бескорыстная работа, если и не смогла пресечь все преступные нарушения закона и избирательных прав граждан, то по крайней мере их сократила и, что еще более важно, сделала их известными широкой публике. Именно из такого рода гражданской активности и рождается гражданское общество. И соответственно, противодействие ей со стороны тех, кто монополизировал возможность действовать от имени государства и аффилированных с них структур и персон, есть проявление войны государства против гражданского общества.

Важный моральный аспект – личная честность членов избирательных комиссий, в частности, на первичном, участковом уровне. Исторически значительную их часть составляют школьные учителя и администраторы. И именно они зачастую являются исходным, первичным звеном совершения фальсификаций. Не затрагивая сейчас вопроса о причинах такого их поведения, его якобы вынужденности или добровольности, хочу подчеркнуть, что это в любом случае обстоятельство значительной общественной опасности, резко отрицательно влияющее на мораль подрастающих поколений. Ведь учитель не только «предметник», но и наставник в более широком, в том числе и моральном, плане. А каким моральным образцом может быть человек, сам совершающий аморальные поступки? К тому же будучи в роли предполагаемого общественного гаранта честности и справедливости выборов, даже если его ученики впрямую не узнают о его участии в бесчестных манипуляциях, (что тоже сомнительно)?

Тут многое зависит от честности и прозрачности самих выборов и подсчета голосов. В условиях чистоты процедур и отсутствия обоснованных сомнений на этот счет, и победителям, и проигравшим следует держать себя в соответствии с общими правилами fair play. Это предполагает, в частности, что проигравший делает краткое публичное заявление, в котором признает свое поражение, поздравляет оппонента(ов) и благодарит своих сторонников. Остальное вариативно: возможны либо объявление о своей отставке и даже об уходе из политики, выражение сожаления, даже разочарования, либо, напротив, выражение удовлетворенности масштабами полученной поддержки и рекомендацией победителю учесть это в своей работе, обещание совершенствовать свою программу с тем, чтобы в следующий раз получить большее доверие избирателей, и т. п.

Модус поведения победителя(ей) более понятен. Можно лишь пожелать, чтобы естественная победная эйфория и приветствия сторонников не выходили за рамки приличий и не напоминали бы восторги забившего решающий гол спортсмена. Не повредит и пара уважительных экивоков в адрес проигравшего оппонента. Разумеется, во всем этом немало ни к чему не обязывающей риторики и просто этикетных приличий. Но этикет и приличия, как известно, хоть и далеко не исчерпывающая, но все же немаловажная составная часть собственно этики. В том числе и этики политического поведения.

Однако все сказанное выше относится лишь к честным выборам. К выборам с подтасовкой результатов или ограничением конкуренции допустимы и уместны иные моральные критерии и механизмы. Да и не только моральные. Но и уголовная ответственность за воспрепятствование осуществлению избирательных прав, фальсификацию избирательных документов или неправильный подсчет голосов предусматривает довольно серьезные санкции (статьи 141 и 142 УК РФ). Но, к сожалению, на практике они не работают. Ведь, по существу, не работают и нормы Конституции на эту тему, о чем, после массовых фальсификаций на думских выборах в декабре 2011 года, в частности, высказался в опубликованном тогда «Новой газетой» коллективном письме целый ряд видных юристов и ученых-гуманитариев. Они сочли нарушения столь серьезными и вопиющими, что призвали к отмене этих «выборов» и проведению новых, при соблюдении законов и устранении замешанных в их нарушении лиц[166].

В чисто же моральном плане в подобных ситуациях оправданы и публичное выражение несогласия с объявленными итогами, и даже обвинения оппонентов вплоть до заявлений о непризнании результатов и массовых протестных акций. Причем на этом этапе на первый план выходят не юридические, а именно моральные аспекты. Применительно к ситуации с выборами зимы 2011 – весны 2012 годов эту специфику момента отмечает А. Н. Архангельский: «Для тех, кто выходил на улицы, лозунги политики оказались менее важны, чем формулы общественной морали. Смыслом массовых выступлений было не столько требование смены власти и типа правления, сколько восстановление этической точки отсчета. Врать при подсчете голосов не только незаконно, но и подло; не пускать оппозицию в эфир не только противоправно, но и нечестно; удерживать режим административным путем не только антиконституционно, но и аморально»[167].

Разумеется, это не должно подменять юридические процедуры, административного и, главное, судебного опротестования результатов. Но придание процессу публичности, привлекая общественное внимание, придает ему дополнительную моральную легитимность. Конечно, нормы приличия, цивилизованного поведения при этом все же надо соблюдать. И переход на личные оскорбления возможен, на мой взгляд, лишь в крайних случаях. Правда, к несчастью, эти «крайние случаи» в условиях «суверенной» и других имитационных форм демократии превращаются едва ли не в систему. Патология превращается в своего рода норму.

Соотношение этих двух понятий, как в теории, так и в практике выборов – тема обширная и заслуживающая, как минимум, отдельной книги. Поэтому в данном случае я воздержусь от ее обсуждения и ограничиваюсь лишь ее обозначением.

Представляется, что существуют две принципиально различные стратегии общения с электоратом – «повышающая» и «понижающая». Разумеется, на практике можно наблюдать их различные вариации и даже комбинации. Но в основе каждого из двух названных подходов лежит апелляция к разным сторонам личности человека, в котором, как известно, сосуществуют разные слои сознания и подсознания, «светлое» и «темное».

Игра на повышение предполагает обращение к, условно говоря, лучшему в человеке, к его достижительной ориентации, к потребностям в развитии, в том числе и карьерным достижениям. Ярким примером ориентации избирательной кампании на достижительность была, на мой взгляд, фраза из трех слов, ставшая мантрой первой президентской кампании Б. Обамы: «Да, мы сможем» (Yes, we can). А одной из необходимых предпосылок для реализации этих личностных установок является осознание избирателем себя человеком свободным или, как минимум, стремящимся к освобождению. Тесно сопряжена с ориентацией на свободу как высокую ценность и потребность в уважении к себе как личности со стороны социума и его институтов.

Игра на понижение эксплуатирует патерналистский тип политического сознания, присущий как нашим политическим «верхам», так и значительной части населения. Она основана на апелляции к комплексам неполноценности, на неизжитых фантомных болях и иллюзиях постимперского сознания. Их элементы и социально-психологические стереотипы я довольно подробно описал в разделе о политическом цинизме. За обращениями к так называемому простому человеку (теперь его часто условно именуют «человеком с уралвагонзавода») при всей их эмоциональной наигранности стоит холодный и циничный политический расчет: использовать к своей выгоде неизбежно присущие многим людям во времена транзита чувства ущемленности, потерянности, утраты «смысла жизни» и потребности в их компенсаторном восполнении, замещении, пусть даже иллюзорном, фальшивом, типа «крымнашизма» и антиамериканизма. С одной стороны, происходит манипуляция объективной потребностью человека в обретении чувства собственного достоинства, спекуляция на ней[168]. С другой стороны, ему подсовывается для этого некий симулякр, в образе ли врага (внешнего или внутреннего, а то и обоих сразу), надежды ли на возрождение чувства принадлежности к имперской нации, возможности ли почувствовать себя сильным и «при оружии» и т. п. А поскольку при этом, несмотря на используемую порой форму «возвышающего обмана» на самом деле происходит апелляция к простым, даже базовым инстинктам, то это является замаскированной игрой на понижение. К несчастью для страны, широкое использование данного политтехнологического арсенала в последние годы оказалось удручающе эффективным. И здесь уместно сказать о негативных последствиях подобного аморализма.

Они многообразны и касаются разных сфер и уровней. По отношению к государственным институтам это плохо потому, что таким образом подрывается вера людей в государство как в механизм справедливого обеспечения их прав. И никакие персональные рейтинги не компенсируют потери веры в справедливость системы как таковой.

Для политической морали общества это плохо потому, что фальсификация выборов и прочие нечистоплотные ухищрения на этой стезе – не только уголовное преступление, но и моральное убийство демократии в общественном сознании. Ведь если разрушается доверие общества к честности выборов, то этому неизбежно сопутствует и его деморализация. И вряд ли справедливо свысока порицать его за это, пеняя на «недоразвитость» людей и пр., что делают порой интеллектуалы. Люди реагируют на реальность, тем или иным образом к ней адаптируясь. А реальность такова, что выборы перестали быть выборами.

И, кстати, часть интеллектуалов приложила к тому руку. Одни – недооценкой выборов как фактора политического воспитания, социализации, другие – отчасти и собственным участием в формировании механизмов их профанации и выхолащивании их подлинной сути. Вспоминая недолгий период наших по-настоящему свободных выборов конца 80-х – первой половины 90-х, когда «простые» люди с порой даже трогательной серьезностью относились к впервые полученному ими праву реально распорядиться своим голосом. Сравнивая его с нынешней ситуацией, понимаешь масштабы произошедшего морального регресса, всю тяжесть совершенного против общества морального преступления. И более продвинутая в политико-культурном отношении часть общества несет за это свою долю ответственности.

Наконец, это плохо и для самих депутатов, получивших свои мандаты морально и юридически нечистым образом. Во-первых, происходит деформация их собственной нравственной системы; а в случаях ее изначальной деформированности, дополнительно морально разлагает их, закрепляя извращенные стандарты и образцы поведения. Последнее, к сожалению, стало настолько обычным, что даже перестало привлекать особое внимание, превратившись из отдельных, первоначально шокировавших фактов в обыденность политического ландшафта.

Во-вторых, поскольку меняется источник их легитимности – от воли избирателей к приведшему их в легислатуру «барину», – то меняются и самосознание депутатов, их мотивации. Они чувствуют себя не делегатами от народа, не его полномочными представителями, а всецело зависимой от воли и благорасположения политического «начальства» частичкой властной вертикали. Полагаю излишним напоминать читателю, что это входит в фундаментальное противоречие с базовыми принципами представительной демократии.

Представление о журналистике как о «второй древнейшей профессии» давно и прочно укоренилось в общественном сознании. «Нынче невозможно верить ничему, что видишь в газете. Самое правда становится подозрительной если ее пропускают через этот грязный механизм», – писал в 1807 году Томас Джефферсон. Впрочем, ему же принадлежит фраза: «Если бы пришлось выбирать: иметь правительство без газет или газеты без правительства, – я бы не раздумывая выбрал второе». К третьему президенту США, который в свое время стал одним из невольных, но принципиально важных защитников свободы слова, мы еще вернемся. Пока же хочется указать на то, что миф о продажных и беспринципных журналистах, имея под собой определенные основания, все же не вполне соответствует действительности.

В профессиональной среде уже очень давно происходит рефлексия относительно того, что является целью журналистики, какими средствами она может пользоваться и каких опасностей нужно избегать. Сформулировано множество правил поведения в журналистике, но главное из них, конечно, заключается в том, что журналист должен писать правду.

Самые общие положения, сформулированные в 1983 году и принятые под эгидой ЮНЕСКО, звучат так:

1. «Право граждан на достоверную информацию». Речь идет как о получении точной информации, так и о праве людей выражать свою точку зрения через СМИ.

2. «Объективное освещение событий – долг журналиста».

3. «Социальная ответственность журналиста. Информация в журналистике понимается не как удобство, а как социальное благо».

4. «Профессиональная честность журналиста». Она включает в себя и право «не выполнять работу вопреки своим убеждениям и принципам», и запрет «принимать вознаграждения в любой форме за представление чьего-либо частного интереса в противовес общественному благу», и «уважение интеллектуальной собственности, в частности неприемлемость плагиата».

5. «Общественный доступ к информации и участие в СМИ», в том числе «право на опровержение и право на ответ».

6. «Уважение частной жизни и достоинства», включая защиту «прав и репутации граждан, запрет клеветы, оскорбления и диффамации».

7. «Уважение общественных интересов».

8. «Уважение всеобщих ценностей и многообразия культур». Журналист «активно участвует в социальных преобразованиях, совершенствовании общества, он вносит вклад в становление климата доверия в международных отношениях, содействуя всеобщему миру и справедливости, политике разрядки, разоружения, национального развития».

9. «Борьба против войн и других бед, грозящих человечеству». 10. «Развитие нового мирового информационного и коммуникационного порядка». Под этим, в частности, подразумевается, что «долг журналиста – способствовать демократизации международных отношений в области информации, защищать и развивать мирные и дружеские отношения между странами и народами»[170].

Многие из этих идей содержатся и в законодательстве, регулирующем деятельность СМИ. Но регулирование происходит не только извне (то есть со стороны государства), но и изнутри (то есть в рамках профессионального сообщества). Для отрасли, как я постараюсь показать ниже, это чрезвычайно важно. Саморегулирование существует как на уровне журналистских объединений, так и во множестве отдельно взятых СМИ. Собственные этические кодексы есть у ведущих газет, радиостанций, телеканалов, а в последнее время и новостных сайтов мира – The New York Times, The Washington Post, The Guardian, National Public Radio, NBC и множества других[171]. Поступая на работу в редакцию, журналист обязуется следовать этим правилам, а их нарушение чревато увольнением.

Базовые принципы во всех этих документах совпадают, но при этом отдельные медиа и объединения журналистов добавляют наиболее существенные для себя моменты. В России первые документы такого рода начали появляться в 1990-е годы – очевидно, что в условиях советской цензуры говорить об этике СМИ, которые были главным орудием партийной пропаганды, едва ли возможно. Корреспондент «Би-би-си» Маша Слоним так рассказывает о создании Московской хартии журналистов, первого опыта этического кодекса на постсоветском пространстве: «К 1994 году стало понятно, что нужно как-то сформулировать принципы нашей работы. С одной стороны, очень было здорово, весело и свободно. А с другой стороны, в журналистике, не у нас, стала наблюдаться некая расхлябанность и безответственность профессиональная… Непроверенная информация шла, заказуха, естественно, какой-то пошел душок вседозволенности, не было рамок. Не совсем чисто все было, так нам казалось и до сих пор кажется… Они не всем были очевидны. Многие люди только-только пришли в журналистику, шла «джинса», многие растерялись и не знали, кто они и чем занимаются»[172].

В итоге в хартии были, например, следующие пункты: «Журналист сознает, что его профессиональная деятельность прекращается в тот момент, когда он берет в руки оружие… Журналист полагает свой профессиональный статус несовместимым с занятием должности в органах государственного управления, законодательной или судебной власти, а также политических партиях и других организациях политической направленности… Журналист считает недостойным использовать свою репутацию, свой авторитет, а также свои профессиональные права и возможности для распространения информации рекламного или иного коммерческого характера, если о таком характере не свидетельствует явно и однозначно сама форма этого сообщения. Журналист не принимает платы за свой труд от источников информации, лиц и организаций, заинтересованных в обнародовании, либо сокрытии его сообщения»[173].

Степень детализации различных сторон жизни в кодексах разных СМИ может быть очень разной. Одни описывают только самые базовые принципы, другие стараются предусмотреть мельчайшие детали. Так, The Washington Post акцентирует внимание на политической неангажированности журналистов, причем подходит к делу весьма основательно, упоминая в кодексе не только сотрудников, но и их родственников: «Мы избегаем активного участия в политических акциях, политической деятельности, общественных движениях, демонстрациях и другой деятельности, которая может скомпрометировать нашу репутацию беспристрастного и справедливого издания. Родственники сотрудников не обязаны соблюдать данные правила, но нужно признать, что их служебное положение и участие в общественной жизни могут по меньшей мере скомпрометировать нашу репутацию. Деловые и профессиональные связи между родственниками и другими членами семьи сотрудника должны быть известны заведующему отделом»[174].

С МИ прописывают в своих этических кодексах и финансовую независимость журналистов: все командировки им оплачивает редакция, зачастую им запрещается принимать подарки от людей и компаний, про которые они пишут или могли бы писать в теории, торговать акциями, если они связаны с областью их профессиональных интересов. Все это делается, чтобы избежать любого намека на конфликт интересов. И дело здесь не только в отдельных журналистах, но и редакции в целом. Журнал Bloomberg BusinessWeek рассматривает ее и коммерческие службы как «церковь» и «государство», которые должны быть жестко отделены друг от друга: «В основе стремления BusinessWeek создавать для нашей аудитории лучшую в мире бизнес-журналистику лежит представление об абсолютной честности. Один из способов ее достичь – выстроить непоколебимую невидимую стену между редакцией, с одной стороны, и рекламным и финансовым отделом – с другой, чтобы избежать любого неподобающего влияния одних на других»[175].

Вот несколько из наиболее острых вопросов, стоящих перед СМИ, которые выделяет основатель Центра журналистской этики Стивен Уорд:

• Точность и подтверждение информации. До какой степени информацию нужно проверять и насколько широким должен быть контекст, в который она помещается при публикации? Как она должна редактироваться и фильтроваться?

• Независимость и обязательства. Как журналист, оставаясь независимым, может сохранять этически приемлемые отношения со своими работодателями, редакторами, рекламодателями, источниками, полицией и обществом? Когда журналист оказывается в слишком тесных отношениях с источником и когда возникает конфликт интересов?

• Введение в заблуждение и фабрикация данных. Могут ли журналисты скрывать свою профессию или использовать скрытые средства записи, чтобы получить информацию? Могут ли журналисты, работающие в жанре художественной публицистики, выдумывать диалоги или создавать составных «героев»?

• Натуралистические изображения и искажение изображений. В каких случаях журналисты должны публиковать изображения жестокости? В каких случаях изображения публикуются ради сенсационности? При каких обстоятельствах и до какой степени изображения могут подвергаться изменениям?

• Источники и конфиденциальность. Могут ли журналисты обещать своему источнику сохранить его личность в тайне? Как далеко распространяется такое обещание? Могут ли журналисты работать «не под запись» (off the record)?

• Этика разных типов медиа. Распространяются ли нормы традиционной печатной и эфирной журналистики на интернет-журналистику? На гражданских журналистов?[176]

Я постараюсь дать ответы на эти вопросы, но сразу хотелось бы сделать оговорку: говоря о журналистской этике в России нужно учитывать одну особенность наших СМИ. Большая их часть либо прямо принадлежит государству, либо косвенно им контролируется. В первую очередь это, разумеется, касается телеканалов – основного источника получения информации для жителей России. Цензура, спущенные сверху «темники» и прочие признаки встроенности медиа в «вертикаль власти», выводят их за рамки дискуссии о журналистской этике. По большому счету, она имеет смысл применительно к десяткам из десятков тысяч федеральных и региональных СМИ.

Между тем внутренняя система этических журналистских стандартов как раз и есть самое важное, когда речь идет об общественно важной информации. Именно журналисты должны, руководствуясь этическими соображениями, решать, что заслуживает внимания общества и как об этом рассказывать. Ограничивать их юридически крайне опасно – особенно в странах, где судебная власть слаба и зависима от исполнительной, как, к сожалению, обстоит дело в России. Законы могут быть и будут использованы против СМИ, чтобы защитить власть от критики.

Характерный пример: пока Юрий Лужков был мэром Москвы, он несколько десятков раз подавал иски о защите чести и достоинства к общественным деятелям и СМИ, и не было ни одного случая, чтобы суд не удовлетворил их. Но как только Лужков был отправлен в отставку, ситуация поменялась.

В независимых СМИ в первую очередь заинтересовано общество, которое благодаря журналистам может более эффективно и информированно контролировать власть. Но для того, чтобы этот механизм работал, и сами журналисты должны рефлексировать над своими этическими обязательствами, а главное, понимать, зачем и для кого они пишут.

Проблема в том, что цели и задачи журналистской работы в России зачастую извращаются до противоположных. «Любой журналист должен твердо помнить, что у него нет задачи делать мир лучше, нести свет истинного учения, повести человечество правильной дорогой, – говорил в 2013 году заместитель министра связи Алексей Волин, обращаясь к студентам факультета журналистики МГУ. – Это все не бизнес. Задача журналиста – зарабатывать деньги для тех, кто его нанял. А сделать это можно, только став интересным зрителям, слушателям и читателям. Возникает вопрос: решают ли СМИ пропагандистские задачи? Конечно, решают – в меру понимания каждого владельца СМИ тех задач, которые стоят перед ним. И зачастую для владельца СМИ эта задача является дополнительным бизнесом… Но для того, чтобы пропаганда была эффективной, она должна идти по каналу, имеющему спрос у аудитории… Если журналист декларирует, показывает себя в качестве пропагандиста – значит, он плохой пропагандист, потому что пропаганда не должна быть явной, пропаганда должна быть скрытой. И только тогда она становится эффективной… Нам четко надо научить студентов тому, что, выйдя за стены этой аудитории, они пойдут работать на дядю, и дядя будет говорить им, что писать и как писать, а что не писать о тех или иных вещах, и дядя имеет на это право, потому что он им платит… Это объективная реальность. Такова жизнь, и другой у вас не будет»[177].

Возможно, истоки многих проблем российских медиа лежат именно в таком отношении к журналистам со стороны чиновников, владельцев СМИ, да и общества в целом. Но при всей укорененности мифа о представителях «второй древнейшей профессии» и распространенности столь циничного подхода в целом, с утверждением Волина трудно согласиться. Хотя бы потому, что оно очевидно противоречит закону «О СМИ»: «Учредитель не вправе вмешиваться в деятельность средства массовой информации, за исключением случаев, предусмотренных настоящим законом, уставом редакции, договором между учредителем и редакцией (главным редактором)» (статья 18). В самом законе такие случаи не описаны, о каких-либо прецедентах формальных договоренностей между редакцией и собственниками нам также не известно.

Давление на СМИ обычно происходит неформально, будь то через закрытые встречи редакторов с чиновниками, спущенные сверху темы для эфиров, списки запрещенных комментаторов или указания снять материал с публикации. Вот как описывает этот процесс анонимный сотрудник ВГТРК: «Была летучка в феврале 2014 года, когда главный редактор сказал, что начинается "холодная война". Не информационная, потому что про информационную все уже понимали, она началась гораздо раньше, а «холодная», которая для многих была атавизмом. Он сказал, что наступила эпоха, по сравнению с которой 70–80-е – детский лепет, поэтому те, кто участвовать не хочет, могут найти себе какую-нибудь другую сферу деятельности, вне информационного канала Люди в топ-менеджменте были, безусловно, неглупые, поэтому все тонкие моменты они обсуждали в самом узком кругу, а не на больших редакционных летучках по 25–30 человек начальников отделов и подразделений. После пятничных летучек в Кремле руководители приезжали на канал, собирали самых приближенных и на двоих-троих проводили встречу. Обозначали все акценты, после этого все спускалось рангом ниже. Политика канала была абсолютно непроницаемой, и это тоже часть "холодной войны" – все было предельно закрыто, никаких открытых обсуждений»[178].

Однако помимо юридического контраргумента Волину существует и сугубо практический, который приводит один из самых известных российских печатных журналистов Леонид Бершидский, запускавший газету «Ведомости», «Русский Newsweek» и Slon.ru: «Здесь достаточно одного принципиального возражения. Если бы волинская картина мира была достоверной, в журналистику не было бы никакого смысла идти. Способности, которыми обладает хороший журналист – к коммуникации, анализу, внятному или даже литературно состоятельному изложению мыслей, – можно с не меньшим успехом применить в других сферах деятельности. Например, в продаже военных самолетов, банкинге или сочинении сценариев для телесериалов. Серьезных денег в нашем ремесле нет. Что же остается? Только "функция Блэка"»[179].

Под «функцией Блэка» Бершидский имеет в виду служение журналиста обществу, а сам Хьюго Блэк был членом Верховного суда США, который принимал участие в рассмотрении дела «The New York Times против США», связанного с утечкой так называемых «Документов Пентагона». Дэниэл Эллсберг, аналитик корпорации RAND, работавшей на американское военное ведомство, был одним из авторов внутреннего доклада «Американо-вьетнамские отношения, 1945–1967 гг.: Исследование». По мере работы над докладом, который рассказывал о том, как администрация президентов Кеннеди и Джонсона вводила в заблуждение общество и Конгресс, провоцируя и раздувая войну, Эллсберг разочаровался во внешней политике США, а затем ушел из RAND и стал антивоенным активистом. В 1969 году ему удалось скопировать большую часть документов, которые затем он предложил обнародовать нескольким сенаторам (они обладали иммунитетом и их невозможно было привлечь к суду за публикацию секретных материалов), а когда те отказались – к журналисту The New York Times Нилу Шихану.

13 июля 1971 года газета напечатала первую выдержку из доклада, после чего власти сразу же наложили запрет на дальнейшие публикации и подали в Верховный суд. Но тот принял сторону The New York Times. Хьюго Блэк писал в своем мнении по делу: «В Первой поправке отцы-основатели предоставили свободной прессе защиту, которая нужна ей для выполнения ее важнейшей роли в нашей демократии. Пресса должна была служить управляемым, а не управляющим. Право власти цензурировать прессу было упразднено, чтобы пресса всегда могла свободно осуждать власть. Прессу защитили, чтобы она могла обнажать секреты власти и информировать народ. Только без ограничений свободная пресса может эффективно разоблачать обман со стороны власти»[180].

То есть функция журналиста – служить обществу, а не государству, корпорациям, владельцам издания или кому-либо другому, кого можно назвать «управляющим». И даже разглашение секретных сведений (преступление, прописанное и в УК РФ, и в законе «О СМИ») не должно смущать журналистов, когда речь идет об общественном благе. Они пишут, говорят и снимают для читателей, слушателей и зрителей.

Стоит отметить, что иногда общественное благо кроется в весьма малозначительном, на первый взгляд, факте. Именно так обстояло дело в истории с одной из самых громких отставок в российской прессе, когда журналист осознанно пошел на конфликт с владельцем. После думских выборов 2011 года в журнале «Власть» вышла серия статей, посвященных ходу голосования. В качестве одного из примеров многочисленных нарушений на этих выборах приводилась фотография бюллетеня, который содержал нецензурную надпись, адресованную Владимиру Путину, и крестик напротив партии «Яблоко». Избирательная комиссия сочла этот бюллетень недействительным: якобы волеизъявление гражданина было неочевидно – хотя на самом деле крестик стоял только напротив одной партии, в других полях никаких отметок не было, а надписи закон не запрещает. После публикации владелец ИД «Коммерсантъ» А. Усманов был огорчен настолько, что пообещал подать на главного редактора Максима Ковальского в суд, а его действия назвал «мелким хулиганством». В итоге Ковальский ушел из «Власти» (уволить его не могли, поскольку российские законы защищают от увольнения журналистов, освещающих выборы).

Конечно, на фоне множества других, куда более масштабных избирательных нарушений и примеров давления государства на СМИ, эта история может показаться курьезом. Но здесь принципиально важна мотивация Ковальского, которую он изложил в интервью «Ленте. ру»: «Вот ко мне пришла эта фотография. Если бы там не было крестика за «Яблоко», то я бы, скорее всего, ее не поставил, потому что она малоинформативна. Но у этой фотографии был крестик и история про то, что бюллетень положили не в ту стопку. У меня был документ с выборов, и этот документ свидетельствовал о том, что на выборах произошло нарушение. У меня не было проблемы, как поставить эту фотографию. У меня была проблема, как ее не поставить. С журналистской точки зрения надо было ставить, и все. Я понимал, где я живу и что за этим может последовать. Но это запрещенный аргумент. Мне нужно было, чтобы ее не поставить, придумать рациональный аргумент. Я его не придумал, и поэтому я ее поставил. Считать решающим аргумент, что завтра придут взрослые дяди и будут ругаться, я посчитал неприличным. Была бы написана там другая фамилия, стали бы меня увольнять? Если бы было написано: "Микки-Маус, иди туда-то", – стали бы меня увольнять? Нет. Так какое слово там было неприличным?»[181]

Взаимоотношения с источниками информации – важная тема любого журналистского этического кодекса. С одной стороны, журналист должен быть крайне осторожен, не подпуская источник слишком близко к себе и не допуская конфликта интересов. С другой стороны, общаясь с журналистом, человек может ставить под угрозу свою жизнь, жизнь близких, рисковать свободой или просто работой, и потому предпочесть не предавать свое имя огласке. Анонимности следует избегать всеми возможными способами. Но если уж без нее не обойтись, сохранять тайну источника журналист в большинстве случаев может по закону и обязан всегда по этическим нормам, если того требуют обстоятельства.

Лауреат Пулитцеровской премии, корреспондент The New York Times Джеймс Райзен в 2005–2006 годах написал серию расследований и книгу «Состояние войны», посвященные незаконным методам слежки ЦРУ и так называемой операции «Мерлин», в ходе которой США снабжали Иран ложной информацией в рамках ядерной программы, из которой тот, тем не менее, смог извлечь довольно много пользы.

Семь лет власти – сначала при Джордже Буше, а затем и при Бараке Обаме – пытались заставить Райзена раскрыть источники информации. Они подозревали, что это мог быть бывший сотрудник ЦРУ Джеффри Стерлинг, который был обвинен в шпионаже и в 2015 году осужден на 3,5 года тюрьмы. Однако журналист так и не стал свидетелем по его делу: несмотря на многочисленные повестки и угрозу уголовного преследования, он отказывался участвовать в процессе и говорил, что готов сесть за это в тюрьму. Верховный суд США отклонил апелляцию Райзена на действия властей, но генпрокурор Эрик Холдер заявил: «Ни один репортер не сядет в тюрьму, пока я – генеральный прокурор». В итоге в суд Райзена так и не вызвали.

Более скоротечная и куда менее громкая история произошла в России, когда корреспондент НТВ Елена Масюк взяла интервью у боевика Шамиля Басаева через несколько недель после того, как он захватил Буденновск. Власти требовали от Масюк раскрыть местонахождение Басаева, но она поставила принципы журналистской этики выше национального законодательства и отказалась – даже под угрозой уголовного дела, которое в итоге прокуратура так и не возбудила Несмотря на то, что с общечеловеческой точки зрения этот поступок, вероятно, можно трактовать по-разному, с профессиональной точки зрения она поступила совершенно безупречно.

В России, впрочем, с интервью чаще возникает проблема другого рода: люди пытаются взять свои слова назад. В этом случае, чтобы опубликовать общественно значимую информацию, журналистам приходится прибегать к определенным ухищрениям. Позволю себе привести пример из собственной практики. Осенью 2012 года по заданию журнала Esquire Светлана Рейтер взяла интервью у нескольких омоновцев, которые проходили потерпевшими в деле о беспорядках на Болотной площади 6 мая. Интервью в России принято согласовывать. В законе «О СМИ» есть слова «цензура массовой информации… не допускается» (статья 3), но, гарантируя свободу печати, он оставляет небольшую лазейку, запрещая «требование от редакции средства массовой информации со стороны должностных лиц, государственных органов, организаций, учреждений или общественных объединений предварительно согласовывать сообщения и материалы (кроме случаев, когда должностное лицо является автором или интервьюируемым)». «Согласование» – термин не вполне четкий, и на практике это довольно часто заканчивается тем, что интервьюируемый запрещает публикацию тех или иных отрывков, а то и всего текста целиком.

Согласование омоновского интервью заняло гораздо больше времени, чем его подготовка: пресс-службы различных уровней, которые организовали интервью и выступали в роли представителей омоновцев, требовали убрать все самые важные и яркие фрагменты текста. Многие из них описывали принципиально важные детали событий на Болотной, которые МВД не разглашало, но другие просто очеловечивали сотрудников полиции, что, кажется, тоже вызвало недовольство. Вот самый характерный пример: «Если б нам так поработать дали – не дай бог, конечно, – то, может, люди бы и задумались о том, что если полицейского ударишь, то это может плохо кончиться. Но мы же понимаем, что в толпе пенсионеры, дети, женщины – бывает, беременные. Главный наш принцип – работать бережно, не допустить травм. На мосту, допустим, я лично видел, стояло четыре водомета, и их вполне хватило бы на то, чтобы смыть всю эту толпу в речку. Точно так же там стояли «Тигры», где сидели люди, и у них резиновые пули. Но нам никто не дал команду: "Действуйте, как вас учат". Чтобы не было травм. Там реально дети. Кто здесь работает, никто не хочет лишней крови»[182].

В итоге статья вышла в следующем виде: все, что одобрили в пресс-службах, вышло под именами омоновцев, а значимая информация, которую было необходимо опубликовать, была опубликована анонимно, с комментарием, который описывал процесс согласования текста. Формально это защищало и интервьюируемых (поскольку текст не был приписан кому-либо из них конкретно), и редакцию от возможных претензий (или преследований) со стороны МВД. На случай судебного разбирательства были диктофонные записи. Впрочем, материалы все равно попали в суд – их использовала защита в «Болотном деле».

На Западе к согласованию интервью относятся с огромным скепсисом. Самый громкий скандал последнего времени – интервью, которое актер Шон Пенн взял для журнала Rolling Stone у наркобарона Хоакина Гусмана по прозвищу «Эль Капо» («Коротышка»), скрывавшегося от мексиканских властей. Еще до того, как номер с текстом вышел, Гусман был арестован. Комментируя интервью, представители Rolling Stone в первую очередь делали акцент на том, что всячески старались исключить предоставление информации об источнике властям. Но журналистское сообщество осудило их вовсе не за это. И даже не за то, что интервью взял непрофессионал. Rolling Stone согласился на утверждение материала у героя, и хотя никаких правок в итоге внесено не было, глава комиссии по этике Общества профессиональных журналистов Эндрю Симан заявил, что «давать любому источнику контроль над статьей – непростительно»[183].

Та же The New York Times принципиально не согласовывает даже отдельные цитаты в своих текстах. Летом 2012 года в газете вышла статья «Последнее слово кампании? Я беру его назад», в которой журналист Джереми Питерс рассказывал, как пресс-службы кандидатов на пост президента США Барака Обамы и Митта Ромни выхолащивают их интервью. После этого редакция выпустила меморандум: «Практика (согласования интервью. – Д. Г.) рискует создать у читателей ошибочное впечатление, что мы даем нашим источникам слишком много контроля над текстом. В самых же вопиющих случаях пресс-службы выходят далеко за рамки того, что принято считать переговорами между журналистом и его источником об условиях интервью. С этого момента, основываясь на правилах Times, журналисты должны отвечать отказом, если в качестве условия интервью источник требует предоставить цитаты на сверку, согласование или правки»[184]. Снова, замечу, на первое место ставятся именно интересы читателей.

Журналист не должен врать. Эта аксиома, казалось бы, не требует дополнительных пояснений. И тем не менее она подробно разбирается в любом этическом кодексе. Чтобы обезопасить себя от вранья и искажения фактов, редакции содержат специальные службы проверки – фактчекинга. А фотоагентство Reuters недавно ввело правило, по которому корреспонденты могут сдавать им снимки с цифровых камер только в исходном виде и только в формате JPEG, который не позволяет никаких, даже самых невинных манипуляций с исходником.

И все же журналисты врут. На лжи иногда строятся целые карьеры. 18 мая 1998 года в журнале The New Republic вышла статья молодого, но уже очень популярного и успешного корреспондента Стивена Гласса «Взламывая небеса» о 15-летнем хакере, который взломал сеть компании Jukt Micronics и был впоследствии нанят ею в службу безопасности. Многие детали статьи показались очень знакомыми журналисту Forbes Адаму Пененбергу. Заподозрив Гласса в плагиате, он начал собственное расследование, но не обнаружил ни хакера, ни самой компании. Когда к делу подключился редактор The New Republic Чарльз Лейн, ему удалось вывести Гласса на чистую воду – выяснилось, что история хакера была фикцией, более того, в 27 из 41 статей, которые журналист написал за три года, были обнаружены выдуманные цитаты, персонажи или целые сюжеты.

Корпоративная солидарность означает не только то, что журналисты защищают друг друга, но и то, что они пристально следят, чтобы никто не нарушал правил корпорации. Конечно, с развитием интернета способов разоблачить врущего журналиста стало гораздо больше, но чаще всего по-настоящему громкие разоблачения делают именно его коллеги. Бывший сотрудник «РИА Новости» Алексей Ковалев коллекционирует манипуляции, к которым прибегают сотрудники крупнейших государственных информагентств: например, в разы завышают данные о своей аудитории (Russia Today), или публикуют самопальный интернет-опрос, в котором Путин якобы опережает Обаму среди читателей нью-йоркской газеты на 90 % (РИА), или замалчивают половину информации о расследовании крушения МН17 на востоке Украины (ТАСС) – разумеется, ту половину, которая выставляет в невыгодном свете Россию. На таком небольшом (но систематическом и оттого действенном) вранье ловить прогосударственные российские СМИ можно едва ли не каждый день. Именно они являются главным топливом пропагандистской машины.

Но есть случаи совершенно особенные, как, например, вершина российской пропаганды в информационной войне с Украиной. 12 июня 2014 года в эфире «Первого канала» вышел ставший знаменитым сюжет Юлии Чумаковой о «распятом мальчике». Никаких доказательств или других свидетелей этой истории обнаружить не удалось, но журналисты «Первого канала» к этому и не стремились (что, собственно, и есть в данном случае самым очевидным и несомненным нарушением этики). И если The New Republic моментально уволил Стивена Гласса, а он сам полностью отошел от журналистики и, отучившись на юрфаке, не смог даже сдать адвокатский экзамен (коллегия сочла невозможным принять в свои члены человека с репутацией лжеца), то в случае с распятым мальчиком ничего подобного не произошло. Главный российский телеканал даже не принес извинений своим зрителям. Чумакова до сих пор заведует южным бюро «Первого канала» в Ростове-на-Дону.

Журналист Олег Кашин писал по этому поводу, что проблема кроется в 1990-х годах, когда СМИ были подконтрольны различным олигархическим кланам и зачастую принимали стороны тех или иных политических лагерей: «Напрасно критики российского телевидения ищут истоки нынешних особенностей российской пропаганды в советском и тем более гитлеровском (даже несмотря на известное высказывание Путина о Геббельсе) времени – наша пропаганда гораздо моложе, и ее прямые предки не Геббельс и не Эренбург, а постсоветские медийщики девяностых, которые и джинсой всегда подрабатывали, и по зову Кремля всегда вставали в строй солдат информационных войн. Маршрут, который привел их к нынешнему положению дел, он был такой: от октября девяносто третьего через операцию "Мордой в снег" и первую чеченскую войну; через выборы "Ельцин – Зюганов" девяносто шестого года и войну за «Связьинвест» в девяносто седьмом; через программы Доренко и "Геев за Явлинского" к "Анатомиям протеста", "Вестям недели" и, пока это высшая точка развития, к нынешним пропагандистским шедеврам на украинскую тему»[185].

В России общество привыкло к тому, что журналисты врут, а сами они не смогли сформировать достаточно мощное профессиональное сообщество, которое могло бы эффективно и наглядно разоблачать ложь. В итоге теперь государственные СМИ врут фактически безнаказанно, а общественное недоверие к ним экстраполируется и на всех прочих журналистов.

Однако важно понимать, что выявление и наказание лжи – это в первую очередь задача самих журналистов и общества. В США с конца XVIII века шли споры о том, что может быть основанием для судебного преследования прессы. В 1798 году федералистское правительство Джона Адамса приняло Закон о подстрекательстве, который предусматривал двухлетний тюремный срок и штраф в $2 тыс. за распространение «любых ложных и злоумышленных писаний, порочащих правительство, любую палату конгресса или президента, побуждающих граждан США к незаконным объединениям с целью нарушения закона или неповиновению любому акту президента США».

В стране до этого, по сути, действовало английское «общее право», которое предполагало запрет на предварительную цензуру, но карало авторов антиправительственных памфлетов – причем истинных даже более сурово, чем ложных. Новый закон вызвал горячие споры. Против него выступили республиканцы (в частности, столь нелестно отзывавшийся о прессе Джефферсон), которых не устраивало в первую очередь то, что свободу слова бралось регулировать федеральное правительство. Но были аргументы менее политического и более философского характера. Так, Танис Уортман писал в «Трактате по поводу политических исследований и гражданских свобод», что свобода слова не делегируется властям и каждый человек имеет право мыслить и обсуждать политическое устройство государства. И даже когда ложные выпады против правительства злонамеренны, они не могут навредить ему, если оно преследует благие цели[186].

Закон о подстрекательстве был отменен спустя два года после принятия, когда к власти в США пришли республиканцы и Джефферсон. Но кульминацией этих споров через 150 лет стало дело «New York Times Co. против Салливана». В марте 1960 года в газете вышла оплаченная социальная реклама, которая должна была привлечь внимание к проблемам гражданских активистов, которые боролись за права афро-американцев в южных штатах США. В ней рассказывалось о многочисленных арестах доктора Мартина Лютера Киша, протестах чернокожих студентов и репрессиях со стороны полиции штата Алабама, в частности города Монтгомери. Комиссар по общественной безопасности города Салливан подал на газету в суд и указал на извращение фактов: Кинга арестовывали четыре раза, а не семь, студенты во время протестов пели другую песню и т. д. И хотя лично Салливан в рекламе не упоминался, суд Алабамы – сначала городской, а затем и верховный – удовлетворил его иск о защите чести и достоинства и присудил компенсацию в $500 тыс. Иски против СМИ, освещающих схожие проблемы, посыпались один за другим.

Но The New York Times подала апелляцию в Верховный суд США, и в 1964 году он единогласно принял сторону газеты. Два наиболее важных положения, которые содержались в решении суда, сводятся к следующему: во-первых, государственным служащим было запрещено требовать денежные компенсации за публикацию порочащих их сведений; во-вторых, преследовать СМИ можно только за публикацию заведомо ложной информации. То есть журналисты должны заранее знать, что они публикуют ложь, и действовать злонамеренно. В 50-летнюю годовщину судебного решения в редакционной колонке газеты говорилось: «Решение было революционным, поскольку впервые суд признал, по сути, любую попытку представить критику должностных лиц – пусть и лживую – противоречащей «главному содержанию Первой поправки» [в Конституции США, которая гарантирует свободу слова]. Сегодня наше понимание свободной прессы основывается в огромной мере на деле Салливана. Его ключевые выводы и принципы принимаются даже несмотря на то, что интернет превратил любого человека в издателя со всемирной аудиторией – который может мгновенно призвать официальное лицо к ответу за его действия и разрушить его репутацию одним кликом мышки»[187].

Цифровая революция действительно колоссальным образом изменила мировое медийное пространство. Очевидно, что далеко не все, кто пишет журналистские (по крайней мере, по форме) тексты в интернете, даже приблизительно знакомы с профессиональными стандартами и представлениями об этике. Количество непроверенной и просто ложной информации возросло колоссально. Но столь же колоссально возросли и возможности распространять истинную и по-настоящему важную с точки зрения общества информацию. И, по большому счету, традиционным СМИ не остается ничего, кроме как включиться в этот процесс, если не возглавить его.

Именно так произошло в истории с Wikileaks и Джулианом Ассанжем. Свои самые громкие разоблачения, касающиеся военных кампаний в Ираке и Афганистане, организация сделала в партнерстве с ведущими мировыми СМИ – The Guardian, Der Spiegel, The New York Times. В 2009 году они помогали Ассанжу и его соратникам подготовить к публикации полмиллиона документов – по признанию министерства обороны США, самую большую утечку секретных сведений в истории. СМИ обеспечивали экспертизу, анализировали данные, проверяли их и редактировали, чтобы достоянием гласности не стали личные данные солдат, которые служили в Ираке и Афганистане и могли бы подвергнуться опасности.

Вторая большая публикация – американская дипломатическая переписка – была сделана вместе с теми же газетами, плюс El Pais, Le Monde.

В одном из интервью Ассанж говорит: «Свобода слова не абсолютна, но именно она – средство регулирования властей и средство регулирования закона. Вот почему Билль о правах американской конституции говорит, что конгресс не может принимать законов, ограничивающих свободу прессы. Это необходимо, чтобы вывести права прессы за пределы действия законов. Они выше закона, потому что они создают закон. Каждая конституция, каждый подпункт любого закона берется из информационного потока»[188].

Деятельность Wikileaks вообще и Ассанжа в частности закономерно вызывает крайнее недовольство затронутых его утечками властей. Крупнейшие мировые корпорации (Amazon, Visa, Apple, Bank of America), по сути, объявили ему экономическую войну, отказывая в услугах, блокируя счета и транзакции. Сам он уже много лет скрывается в посольстве Эквадора в Лондоне от уголовного преследования, которое формально не связано с его журналистской деятельностью.

Журналистский истеблишмент при этом в подавляющем большинстве своем занимает сторону Ассанжа. Вместе с Wikileaks он получил множество международных премий в области журналистики и правозащиты – например, Economist New Media Award и Amnesty International UK Media Awards, а также премию имени Сэма Адамса, которую бывшие сотрудники ЦРУ присуждают «за честность и чистоту в разведке».

Хакер Ассанж – лишь публикатор, он был одержим идеей обеспечить безопасность своим источникам. Тем не менее основной информатор Wikileaks Челси (ранее – Брэдли) Мэннинг сидит в американской тюрьме по обвинениям в шпионаже и хищении государственного имущества По сути, такие же обвинения за 40 лет до этого предъявляли Дэниелу Эллсбергу, который остался на свободе, и многие американские СМИ и правозащитники жестко критикуют власти по этому поводу.

Другой герой новой эры распространения информации – Эдвард Сноуден, который через The Guardian и The Washington Post обнародовал секретные сведения о программах слежки Национального агентства безопасности США. Сейчас он скрывается от уголовного преследования по тем же обвинениям, что и Мэннинг, в России, ожидая, что какая-нибудь страна даст ему политическое убежище. Как и Ассанж, Сноуден стал лауреатом множества международных наград – включая ту же премию Сэма Адамса. При этом у него нет и не было амбиций Ассанжа. «Для меня, с точки зрения профессионального удовлетворения, миссия уже выполнена, – рассказывал он The Washington Post в конце 2013 года – Как только журналисты получили возможность работать, все, что я пытался сделать, стало оправданным. Я не хотел менять общество. Я хотел дать обществу шанс понять, хочет ли оно менять себя»[189].

Расчет бывшего подрядчика НАБ оправдался: в американских СМИ даже появился термин «эффект Сноудена», который заставляет простых людей и политиков обсуждать проблемы собственной безопасности и неприкосновенности личной жизни. Стоит при этом отметить, что в основном Сноуден полагался именно на журналистов – они должны были стать (и стали) проводниками информации.

Ближайший аналог этих процессов в России – деятельность Алексея Навального и Фонда борьбы с коррупцией. Изначальная тактика Навального заключалась в том, чтобы становиться миноритарным акционером крупных (государственных) компаний, получать таким образом доступ к их документам и расследовать коррупционные схемы, которые в них используются. Затем он стал получать утечки от анонимных сотрудников компаний. Он рассказывал о махинациях в «ВТБ-Лизинг» и «Газпромнефти», о хищениях при строительстве нефтепровода «Восточная Сибирь – Тихий океан» и подозрительных госзакупках. При этом нередко его партнерами становились ведущие деловые издания – Forbes и «Ведомости».

В 2011 году вместе с единомышленниками он создал Фонд борьбы с коррупцией, который вскоре провел одну из самых успешных краудфандинговых кампаний в истории России. Расследования были поставлены на поток. Один за другим вскрывались факты о космически дорогой собственности высокопоставленных российских чиновников. Недавняя публикация ФБК «Чайка», которая была посвящена деятельности приближенных генерального прокурора РФ и их связям с рейдерами, рэкетирами и одной из самых жестоких банд в современной истории России – бандой Цапков, – стала одним из главных событий в отечественной журналистике последних лет. Многие профессионалы отмечали высочайший класс работы – впрочем, сил и времени было потрачено куда больше, чем могут себе позволить даже самые обеспеченные российские ньюсрумы. Сам Навальный, в отличие от того же Ассанжа, журналистом себя не считает: «Мой блог существует только потому, что в СМИ существует цензура»[190]. Если поначалу он выступал в роли антикоррупционного активиста, то примерно с 2011 года, в преддверии массовых протестов в России, перестал скрывать, что для него главная цель в расследованиях – политическая: «Для борьбы с коррупцией необходимы два главных условия – политическая конкуренция и свободные СМИ. Свободных СМИ в стране практически нет. Значит, нужно пытаться создавать политическую конкуренцию»[191].

Однако, если речь идет о журналистах, им все-таки нельзя забывать и о развитии свободных СМИ. Новая цифровая эпоха не угрожает традиционным медиа, а дает им множество дополнительных возможностей, чтобы сообщать людям по-настоящему важную информацию. Но чем больше этих возможностей, тем выше должны быть этические стандарты в журналистике.

• Государственная служба есть «служба общественного доверия», что требует от служащего ставить лояльность Конституции, закону и этическим принципам выше личных и частных интересов;

• служащий госучреждения не может иметь финансовых интересов, способных прийти в противоречие с добросовестным выполнением им служебного долга;

• он не должен принимать участие в финансовых операциях с использованием не подлежащей разглашению служебной информации или допускать использование такого рода информации для продвижения чьих-либо частных интересов;

• он не должен вымогать или принимать любой подарок или другие виды вознаграждения, имеющего денежную стоимость (кроме случаев, оговоренных в законе), от любого лица или организации, желающих получить содействие в том или ином вопросе, или имеющих деловые отношения либо ведущих деятельность, подпадающую под юрисдикцию ведомства, где работает данный служащий, или на чьи интересы может существенно повлиять выполнение или невыполнение им своих должностных обязанностей;

• он не должен давать несанкционированных обязательств или обещаний, подразумевающих возложение ответственности за их выполнение на правительственное учреждение;

• он не должен использовать служебные помещения для извлечения личной выгоды;

• при выполнении служебных обязанностей он обязан действовать на непартийной основе, без каких-либо предпочтений к той или иной частной организации или лицу;

• он обязан охранять государственную собственность и не допускать использования ее в любой другой деятельности, не предусмотренной служебными предписаниями;

• он не должен заниматься подработкой в иных организациях или другими видами деятельности, включая поиск новой работы или ведение переговоров о трудоустройстве, если это препятствует выполнению им служебных обязанностей и профессионального долга на госслужбе;

• он обязан информировать соответствующие структуры обо всех ставших ему известными фактах растрат, обмана, злоупотреблений и коррупции в госучреждениях;

• он обязан добросовестно выполнять обязательства, возложенные на него законом как на гражданина страны, в первую очередь такие, как уплата федеральных и местных налогов;

• он обязан строго соблюдать все законы и правила, направленные на обеспечение равных прав всех граждан США.

1. Незаконно дискриминировать или особо поддерживать любого служащего либо претендента на занятие должности.

2. Требовать или принимать во внимание любые рекомендации, помимо установленных в законном порядке.

3. Принуждать служащего к действиям политического характера.

4. Препятствовать праву гражданина бороться за получение должности.

5. Оказывать давление на любого человека с целью исключить его из числа претендентов на занятие какой-либо должности.

6. Оказывать кому-либо не установленные в законном порядке предпочтения или предоставлять неоправданные преимущества.

7. Нанимать родственников или как-либо им содействовать.

8. Преследовать как служащего, так и претендента на должность за факт информирования о незаконных или расточительных действиях органа или должностного лица.

9. Преследовать служащего или претендента за подачу апелляции (жалобы).

10. Незаконно дискриминировать служащих за то или иное поведение вне службы.

11. Нарушать законы, правила, инструкции, прямо или косвенно регулирующие принципы merit system (системы найма и продвижения по службе на основе заслуг и достоинств).

12. Сознательно нарушать условия ветеранских привилегий.

(а) Государственная служба отождествляется с доверием общества. Каждый государственный служащий обязан перед правительством Соединенных Штатов и своими согражданами ставить верность Конституции, законам и этическим принципам выше личной выгоды. Для того чтобы каждый гражданин мог иметь полную уверенность в добросовестности Федерального правительства, каждый служащий обязан уважать и соблюдать принципы этического поведения, установленные в настоящем параграфе, равно как и имплементирующие нормы, содержащиеся в данном разделе и в дополнительных ведомственных правилах.

(б) Общие принципы. Изложенные ниже общие принципы применимы ко всем служащим и могут быть положены в основу тех норм, которые содержатся в настоящем разделе. Если эти нормы не охватывают конкретную ситуацию, служащие должны руководствоваться изложенными в настоящем параграфе принципами для определения правильности своего поведения. (1) Государственная служба отождествляется с доверием общества, поэтому государственные служащие обязаны ставить верность Конституции, законам и этическим принципам выше личной выгоды.

(2) Государственные служащие не имеют права иметь финансовые интересы, препятствующие добросовестному выполнению ими своих должностных обязанностей.

(3) Государственные служащие не имеют права становиться участниками финансовых операций и сделок, связанных с использованием закрытой информации, или позволять, чтобы такая информация использовалась для получения кем-либо личной выгоды.

(4) Государственным служащим возбраняется, за исключением случаев, когда это разрешено подразделом Б данного раздела, требовать или получать какие-либо имеющие денежную стоимость подарки или другие подношения от любого лица или любой организации, добивающихся официального решения от ведомства, в котором работает этот служащий, имеющих деловые отношения с этим ведомством, или осуществляющих деятельность, регулируемую им, или имеющих интересы, существенным образом зависящие от выполнения или невыполнения этими служащими своих служебных обязанностей.

(5) Государственные служащие должны честно и добросовестно выполнять свои служебные обязанности.

(6) Государственным служащим возбраняется брать на себя какие-либо заведомо неправомочные обязательства или давать обещания, имеющие целью ограничить свободу действий правительства.

(7) Государственным служащим возбраняется использовать пребывание на государственной службе для получения личной выгоды.

(8) Государственные служащие обязаны действовать беспристрастно и не отдавать особых предпочтений каким-либо частным организациям или лицам.

(9) Государственные служащие обязаны защищать и беречь федеральное имущество и использовать его только по назначению.

(10) Государственным служащим возбраняется трудоустройство вне рамок государственной службы, в том числе обращение с просьбами или ведение переговоров о своем трудоустройстве, если это вступает в противоречие с их официальными обязанностями на государственной службе.

(11) Государственные служащие обязаны сообщать компетентным органам о случаях нецелевого использования материальных ресурсов, мошенничестве, злоупотреблениях и коррупции.

(12) Государственным служащим предписывается добросовестно выполнять свои гражданские обязательства, в том числе финансовые, и особенно те, которые установлены законом, – например, платить налоги на федеральном уровне, уровне штатов и на местном уровне.

(13) Государственные служащие обязаны выполнять все законы и правила, обеспечивающие равные возможности для всех американцев вне зависимости от их расовой принадлежности, цвета кожи, вероисповедания, пола, национального происхождения, возраста или наличия у них физических или умственных недостатков.

(14) Государственные служащие обязаны избегать любых действий, создающих видимость нарушения ими законов или этических норм, установленных в настоящем разделе. Факт появления в конкретных обстоятельствах видимости нарушения законов или настоящих норм должен устанавливаться с точки зрения разумного человека, которому известны соответствующие факты,

(в) Сопутствующие законодательные акты. В дополнение к нормам этического поведения, установленным в настоящем разделе, существуют регулирующие конфликты интересов законодательные акты, которые запрещают определенные формы поведения. Основные положения общеприменимых ко всем категориям государственных служащих уголовных законов, которые регулируют конфликты интересов, – статьи 18 Свода законов США 201, 203, 205, 208 и 209 – изложены в соответствующих подразделах настоящего раздела и должны учитываться при установлении правомерности поведения в каждом конкретном случае. Ссылки на другие общеприменимые законодательные акты, регулирующие поведение служащих, содержатся в подразделе 3, при этом служащие предупреждаются, что могут существовать и дополнительные законодательные и регулятивные ограничения, применимые к ним как к служащим вообще и как к работникам конкретных ведомств в частности. Поскольку считается, что служащие осведомлены о нормах, установленных любым из действующих законов, они должны полагаться не на описание или краткое изложение установленного законом ограничения, а на текст самого закона и при необходимости пользоваться советами и рекомендациями штатного эксперта по служебной этике.

Приводимые ниже определения используются во всем этом разделе. Дополнительные определения появляются в подразделах или параграфах подразделов, к которым они относятся. В данном разделе используются следующие определения.

(а) Государственное ведомство – орган исполнительной ветви власти, согласно определению, содержащемуся в статье 5 Свода законов США 105, а также Почтовая служба и Комиссия по почтовым тарифам. Данное определение не распространяется ни на Управление общей бухгалтерской отчетности, ни на правительство округа Колумбия.

(б) Назначаемое должностное лицо ведомства – любой служащий, которому, согласно действующим в конкретном ведомстве правилам, инструкциям или другим нормативным актам, делегированы полномочия по вынесению определений, разрешительных санкций и осуществлению других официальных действий, требуемых или разрешенных настоящим разделом, в отношении другого служащего. Ведомство может делегировать такие полномочия любому числу назначаемых должностных лиц, которое необходимо для своевременного и ответственного принятия решений, санкционирования и осуществления других действий. При этом любое положение, требующее вынесения определения, разрешительной санкции и осуществления других официальных действий со стороны назначаемого должностного лица ведомства, должно, если речь идет о поведении руководителя данного ведомства, предполагать, что такое определение, разрешительная санкция или решение должны выноситься или приниматься самим руководителем ведомства по согласованию с уполномоченным должностным лицом по вопросам служебной этики.

(в) Штатный эксперт ведомства по служебной этике – уполномоченное должностное лицо ведомства по служебной этике или исполняющее его обязанности лицо, согласно § 2638.202(б) настоящей главы, а также любой его заместитель, согласно § 2638.204 настоящей главы, которому даны права на оказание выполнение обязанностей уполномоченного должностного лица по служебной этике.

(г) Штатная деятельность учреждения – любая программа или функция, осуществляемая ведомством в соответствии с законом, административным указом или нормативным актом.

(д) Исправительная мера – любое действие, необходимое для исправления допущенного нарушения или предотвращения дальнейшего нарушения норм, установленных настоящим разделом, в том числе, но не только: восстановление первоначального правового положения, смена задания, отстранение, отчуждение, прекращение той или иной деятельности, отмена действия установленных требований, создание квалифицированного диверсифицированного или «слепого» траста или юридическое консультирование.

(е) Уполномоченное должностное лицо ведомства по служебной этике – должностное лицо, назначаемое в соответствии с § 2638.201 настоящей главы.

(ж) Дисциплинарная мера – определение, распространяющееся на дисциплинарные меры, оговоренные в правилах и инструкциях Управления кадровой службы, реализующих положения статьи 5 Свода законов Соединенных Штатов, или сформулированные в аналогичных положениях, применимых к служащим, не подпадающим под действие статьи 5, и включающие в том числе: выговор, временное отстранение от работы, понижение в должности и увольнение. Если речь идет об офицере Вооруженных сил, то в качестве сопоставимых положений могут применяться положения Унифицированного военного кодекса.

(з) Служащий – любое должностное лицо или любой служащий государственного ведомства, в том числе и специальный государственный служащий. Это определение распространяется на офицеров и должностных лиц, но не военнослужащих и служащих рядового состава режимных ведомств. В целях, не оговоренных в подразделах Б и В данного раздела, данное определение не распространяется на президента или вице-президента. Статус государственного служащего не зависит от его должностного оклада или продолжительности предоставляемого ему отпуска или, в случае специального государственного служащего, не зависит от того, выполняет ли он свои служебные обязанности в конкретный день.

(и) Руководитель государственного учреждения – председатель или сопоставимый по должности штатный сотрудник ведомства, если этим ведомством руководит не один человек.

(к) Он, его, ему означает также и она, ей, ее.

(л) Физическое или юридическое лицо – индивидуум, корпорация и контролируемые ими дочерние компании, самостоятельная компания, объединение, фирма, партнерство, товарищество, акционерная компания или любая другая организация или институт, в том числе любое должностное лицо, служащий или представитель такого физического или юридического лица. В целях данного раздела устанавливается, что корпорация контролирует дочернюю компанию, если ей принадлежат 50 или более процентов голосующих ценных бумаг этой компании. Этот термин является всеобъемлющим и распространяется на коммерческие предприятия и некоммерческие организации, равно как и на правительства иностранных государств, штатов и местные органы государственного управления, в том числе и правительство округа Колумбия. Данное определение не распространяется ни на ведомства или другие структуры федерального правительства, ни на работающих в них должностных лиц или служащих, когда они выполняют свои служебные функции по поручению таких ведомств или структур.

(м)Специальные государственные служащие – должностные лица или служащие органов исполнительной ветви власти, чей статус оговорен в статье 18 Свода законов США 202(a). Специальный государственный служащий нанимается, уполномочивается, назначается или принимается в штат для выполнения временных функций в режиме полной или периодической занятости с выплатой или без выплаты вознаграждения на срок, не превышающий 130 дней в течение 365-дневного периода.

(н) Дополнительные ведомственные правила – правила и нормы, устанавливаемые в соответствии с § 2635.105.

Положения, содержащиеся в настоящем разделе, за исключением данного параграфа, неприменимы к служащим рядового состава режимных ведомств. Каждое государственное ведомство, в чьей юрисдикции находятся служащие рядового состава режимных ведомств, устанавливает правила, определяющие обязательные нормы их этического поведения. Эти правила должны находиться в соответствии с Административным указом 12674 от 12 апреля 1989 года с учетом внесенных в него поправок и могут предписывать применение всего диапазона предусмотренных статутным правом и регулятивных санкций, в том числе и тех, которые предусмотрены Унифицированным военным кодексом в отношении лиц, не выполняющих указанные правила.

(а) Служащие, откомандированные в другие государственные ведомства. За исключением случаев, предусмотренных пунктом (г) настоящего параграфа, служащий, в том числе выполняющий задание офицер/должностное лицо режимного ведомства, откомандированный своим ведомством в другое ведомство на период, превышающий 30 календарных дней, обязан подчиняться любым дополнительным правилам, действующим в ведомстве, для работы в котором он откомандирован, а не дополнительным правилам ведомства, где он постоянно служит.

(б) Служащие, откомандированные в органы законодательной или судебной ветви власти. Служащий, в том числе выполняющий задание офицер/должностное лицо режимного ведомства, откомандированный в органы законодательной или судебной ветви власти на период, превышающий 30 календарных дней, обязан подчиняться этическим нормам, действующим в той ветви или органе власти, к которым он прикомандирован. На протяжении всего срока командирования или задания такой служащий не обязан выполнять положения, содержащиеся в данном разделе, за исключением положений данного параграфа или за исключением требования, содержащегося в пункте (г) данного параграфа, какие-либо дополнительные правила, действующие в ведомстве, в котором он служит, однако в отношении него будут по-прежнему действовать предусмотренные статьей 18 Свода законов США запреты, касающиеся конфликта интересов.

(в) Служащие, откомандированные в организации, не входящие в структуру федерального правительства. За исключением случаев, когда, в соответствии с данным пунктом, предоставляется письменное освобождение, в отношении служащего, откомандированного в не входящую в структуру федерального правительства организацию, продолжают действовать правила, содержащиеся в настоящем разделе, а также любые дополнительные правила того ведомства, в котором он служит. Если, в соответствии с предоставленными законом правомочиями, служащий откомандирован в международную организацию, правительство штата или местное правительство на срок свыше 6 месяцев, уполномоченное должностное лицо по служебной этике имеет право предоставить письменное освобождение его от применения положений подраздела Б данного раздела, предварительно установив, что в этой организации существуют писаные этические нормы, касающиеся требования и получения подарков, которые будут применяться к этому служащему в течение периода его командирования и будут носить надлежащий характер с учетом цели командирования.

(г) Применимость специальных ведомственных актов. Невзирая на положения, содержащиеся в пунктах (а) и (б) данного параграфа, в отношении служащего, подпадающего под действие ведомственного акта, который ограничивает его деятельность или владение им финансовыми активами по причине его статуса как служащего этого ведомства, будут по-прежнему действовать любые дополнительные правила того ведомства, в котором он служит, имплементирующие этот закон.

В дополнение к правилам, установленным в настоящем разделе, служащий обязан выполнять любые дополнительные правила, установленные в рамках данного параграфа ведомством, в котором он служит.

(а) Ведомство, желающее внести дополнения в настоящий раздел, должно подготовить и направить в Управление служебной этики в государственных органах США для утверждения и совместного издания любые ведомственные правила, дополняющие правила, содержащиеся в настоящем разделе. Дополнительные ведомственные правила, которые, по мнению данного ведомства, носят необходимый и надлежащий характер применительно к его штатной деятельности и целям, поставленным в настоящем разделе, должны представляться:

(1) в виде дополнения к правилам, содержащимся в настоящем разделе;

(2) в дополнение к материально-правовым положениям настоящего раздела.

(б) После получения согласия и совместного подписания с Управлением служебной этики в государственных органах ведомство должно направить свои дополнительные правила в «Федерал реджистер» для публикации и кодификации за свой счет в рамках статьи 5 Свода федеральных нормативных актов. Дополнительные ведомственные правила, устанавливаемые в рамках данного параграфа, вступают в силу только после получения согласия и совместного подписания с Управлением служебной этики в государственных органах и публикации в «Федерал реджистер».

(в) Данный параграф применим к любым дополнительным ведомственным правилам или поправкам к ним, установленным или внесенным в рамках настоящего раздела. Он не относится к:

(1) руководству или другому изданию, предназначенному лишь в качестве разъяснения норм, содержащихся в данном разделе или дополнительных ведомственных правилах;

(2) сборнику инструкций или другому изданию, предназначенному для:

(i) делегирования назначаемому должностному лицу полномочий на вынесение определений, разрешительных санкций или других официальных действий, требуемых или разрешенных настоящим разделом или дополнительными ведомственными правилами;

(ii) создания внутриведомственных процедур документального оформления любого определения, разрешительной санкции или результатов другого официального действия, требуемого или разрешенного настоящим разделом или дополнительными ведомственными правилами, или хранения любой такой документации; или

(3) сборнику правил или инструкций, которые, вне зависимости от настоящего раздела, ведомство имеет право издавать, в том числе правил, касающихся вопросов получения подарков служащими данного ведомства, защиты закрытой информации или порядка использования служебного автотранспорта. В тех случаях, когда суть любых таких правил или инструкций уже отражена в ведомственных нормах поведения, установленных в соответствии с Административным указом 11222, и Управление служебной этики в государственных органах согласно с отсутствием необходимости издавать их как часть дополнительных ведомственных правил, такие правила или инструкции могут быть изданы отдельно от дополнительных ведомственных правил.

(а) За исключением случаев, предусмотренных § 2635.107, нарушение норм, установленных настоящим разделом или дополнительными ведомственными правилами, может повлечь за собой соответствующие дисциплинарные или исправительные меры в рамках правил или процедур, применимых в масштабах всей государственной службы или конкретного ведомства. Такие меры могут приниматься в дополнение к любым мерам или взысканиям, установленным законодательством.

(б) В отдельных случаях сами ведомства обязаны инициировать дисциплинарные или исправительные меры. При этом допускается, что исправительные или дисциплинарные меры могут назначаться или рекомендоваться начальником Управления служебной этики в государственных органах в рамках процедур, установленных разделом 2638 настоящей главы.

(в) Как таковое нарушение норм, установленных настоящим разделом или дополнительными ведомственными правилами, не создает какого-либо права или преимущества материально-правового или процессуального характера, могущего быть принудительно осуществленным в судебном порядке против Соединенных Штатов, их государственных органов, должностных лиц, или служащих, или любого другого лица. Так, лицо, утверждающее, что государственный служащий не выполняет законы и правила, обеспечивающие равные возможности гражданам вне зависимости от их расовой принадлежности, цвета кожи, вероисповедания, пола, национального происхождения, возраста или наличия у них физических или умственных недостатков, обязан следовать применимым, в данном случае действующим в силу закона и регулятивным процедурам, в том числе установленным Комиссией по соблюдению равноправия при трудоустройстве.

(а) В соответствии с требованиями §§ 2638.201 и 2638.202(б) настоящей главы каждое ведомство обязано назначать уполномоченное должностное лицо по вопросам служебной этики или лицо его замещающее, на которое возлагаются обязанности по координации и руководству действующей в данном ведомстве программы в области служебной этики. В рамках § 2638.204 настоящей главы такое должностное лицо имеет право делегировать некоторые полномочия, в том числе на проведение консультаций по служебной этике по вопросам применения установленным настоящим разделом норм, одному или нескольким заместителям.

(б) Служащие, у которых возникают вопросы по поводу применимости установленных настоящим разделом норм или дополнительных ведомственных правил к конкретным ситуациям, должны обращаться за консультацией к штатному эксперту своего ведомства по вопросам служебной этики. Дисциплинарные меры в случае нарушения установленных настоящим разделом норм или любых дополнительных ведомственных правил не должны приниматься в отношении служащего, который допустил дисциплинарный проступок, добросовестно выполняя рекомендации штатного эксперта по служебной этике, при условии, что, обращаясь к нему за советом, он ознакомил его со всеми относящимися к данной конкретной ситуации обстоятельствами. Если поведение служащего является нарушением уголовного закона, выполнение рекомендаций штатного эксперта по служебной этике не может служить гарантией того, что против данного служащего не будет возбуждено уголовное дело в рамках этого закона. И тем не менее добросовестное выполнение рекомендаций штатного эксперта по служебной этике является фактором, который может быть принят во внимание Министерством юстиции при выборе дел, требующих уголовного преследования. Раскрытие служащим штатному эксперту по служебной этике обстоятельств, относящихся к конкретному случаю, не защищается привилегией атторнея (адвоката) на неразглашение информации, полученной от клиента. В соответствии со статьей 28 Свода Законов США 535 штатный эксперт по служебной этике обязан докладывать о любой получаемой им информации, касающейся нарушений Уголовного кодекса, статья 18 Свода законов США.

Данный подраздел содержит нормы, запрещающие служащим требовать или принимать какие-либо подарки из запрещенных источников, преподносимые в связи с должностным положением служащих, кроме случаев, когда предмет дарения не подпадает под определение подарка или относится к одному из исключений, установленных данным подразделом.

(а) Запреты общего характера. Кроме случаев, оговоренных в данном подразделе, служащему возбраняется прямым или косвенным образом требовать или принимать подарок:

(1)если он исходит от запрещенного источника или (2) если он преподносится в связи с должностным положением служащего.

(б) Отношение к статуту о незаконном вознаграждении. За исключением случаев, когда подарок принимается в нарушение пункта (b)(1) данного параграфа, его принятие в рамках норм, установленных настоящим подразделом, не относится к актам незаконного вознаграждения, в отношении которых в других обстоятельствах действует запрет, установленный в статье 18 Свода законов США 201(в)(1)(Б).

(в) Ограничения на применение исключений. Невзирая на любое исключение, установленное настоящим подразделом, кроме исключения, содержащегося в § 2635.204(к), служащий не имеет права:

(1) принимать подарок в качестве вознаграждения за оказание на него влияния в процессе принятия официального решения;

(2) требовать или вымогать подарок;

(3) принимать подарки из одного или разных источников с периодичностью, которая с точки зрения разумного человека наводит на мысль о том, что служащий использует свое должностное положение для получения личной выгоды.

Пример 1. Агент по материальному снабжению госпиталя, находящегося в ведении Администрации по делам ветеранов, регулярно имеет дело с представителями фармацевтических компаний, которые предоставляют ему информацию о своей новой продукции. Из-за плотного рабочего графика этот агент в свое время предложил представителям компаний-изготовителей проводить встречи во время своего перерыв на ленч по вторникам, средам и четвергам, после чего указанные представители стали приезжать к нему в офис, привозя с собой сэндвич и порцию безалкогольного напитка для этого служащего. И хотя рыночная стоимость такого ленча составляет менее 6 долларов, а совокупная стоимость ленчей, предоставляемая каждой из компаний, не превышает установленного в § 2635.204(a) максимального предела стоимости подарка, равной 20 долларам, тем не менее практика получения даже таких скромных подношений на периодической основе носит ненадлежащий характер;

(4) принимать подарок в нарушение какого-либо правового акта. К числу таких актов, применимых ко всем служащим, относятся:

(i) статья 18 Свода законов США 201(б), запрещающая государственному должностному лицу требовать, принимать, соглашаться на получение или принятие любой имеющей денежную стоимость вещи или услуги в качестве вознаграждения за оказание на него влияния в процессе выполнения им служебной функции, в том числе за выполнение или невыполнение им служебной функции в нарушение установленных для него должностных обязанностей. Используемый в статье 18 Свода законов США 201(б) термин «государственное должностное лицо» имеет широкое толкование и распространяется на обычных и специальных государственных служащих, а также на другие категории государственных должностных лиц;

(ii) статья 18 Свода законов США 209, запрещающая служащему, не входящему в категорию специальных государственных служащих, получать из какого-либо другого источника заработную плату, или доплату, или прибавку в дополнение к своему должностному окладу, установленному для него как для работника государственной службы Соединенных Штатов; этот статут содержит несколько конкретных исключений из этого общего запрета, в том числе исключение для доплат из бюджета штата, округа или муниципалитета;

(5) соглашаться на обучение методам стимулирования спроса и сбыта в целях содействия продаже товаров и услуг в нарушение применимых правил, норм или инструкций, касающихся государственных закупок, кроме случаев, оговоренных в § 2635.204(1).

В целях настоящего подраздела, используются следующие определения.

(а) Ведомство. Данный термин имеет значение, установленное в § 2635.102(a). Однако в целях настоящего подраздела орган исполнительной ветви власти, как это определено в статье 5 Свода законов США 101, может, в соответствии с дополнительными ведомственными правилами, устанавливать, что отдельным ведомством является любая структура в составе этого органа, если, по мнению этого органа, она выполняет специфические и самостоятельные функции.

(б) Подарок. Этот термин обозначает любое вознаграждение, услугу, скидку, развлечение, акт гостеприимства, ссуду, отсрочку или все, что имеет стоимость в денежном выражении. Под это определение подпадают услуги по предоставлению бесплатного обучения или подготовки, транспорта, проезда на местных транспортных маршрутах, проживания и питания, будь то в натуральной форме, путем приобретения билета, предоплаты или возмещения понесенных расходов. Под данное определение не подпадает следующее.

(1) Скромные подношения в виде закусок и освежающих напитков, в том числе безалкогольных напитков, кофе и пончиков, предлагаемые не в составе меню завтрака, обеда или ужина.

(2) Поздравительные открытки и малоценные предметы, такие как таблички, сертификаты и памятные знаки, предназначенные исключительно для дарения на память.

(3) Ссуды, предоставляемые банками и другими финансовыми учреждениями и относимые к категории общедоступных услуг.

(4) Возможности и льготы, в том числе льготные расценки и коммерческие скидки, доступные широкой публике или всем государственным служащим или военнослужащим, обязанным носить военную форму, вне зависимости от ограничений географического характера.

(5) Награды и призы, в том числе случайные денежные выигрыши, вручаемые победителям и участникам соревнований и мероприятий, открытых для широкой публики, за исключением случаев, когда участие служащих в таких соревнованиях или мероприятиях является их служебной обязанностью.

(6) Пенсии и другие пособия, являющиеся результатом продолжающегося участия в программе социального обеспечения и пособий, осуществляемой бывшим работодателем.

(7) Любые блага, оплачиваемые или обеспечиваемые правительством в рамках контракта о нахождении на государственной службе.

Примечание. Некоторые авиакомпании поощряют тех, кто приобретает билеты, позволяющие участвовать в программах, которые предоставляют часто пользующимся их услугами пассажирам право на бесплатные перелеты и другие льготы. Право пользования любыми льготами такого рода, полученными в рамках финансируемого правительством проезда на воздушном транспорте, принадлежит ведомству, где работает данный служащий, а не ему самому, и поэтому он вправе пользоваться ими только в случаях, оговоренных в статье 41 Свода федеральных нормативных актов, раздел 302–53.

(8) Любой подарок, принимаемый правительством в рамках конкретного правомочия, в том числе:

(i) бесплатный проезд, проживание и другие бесплатные услуги подобного рода, которые принимает ведомство в рамках правомочий, установленных статьей 31 Свода законов США 1353, в связи с участием одного из своих служащих в деловой встрече или аналогичном мероприятии, относящемся к его служебным обязанностям, которое проводится не по месту его постоянной работы; принятие ведомством таких услуг должно соответствовать имплементирующим правилам, содержащимся в статье 41 СФНА, часть 304–1;

(ii) другие подарки в натуральной форме, принимаемые ведомством в рамках своего статута, регулирующего вопросы получения подарков.

(9) Любой предмет или услуга, рыночная стоимость которых оплачивается самим служащим.

(в) Рыночная стоимость означает розничную цену, которую пришлось бы заплатить служащему за приобретение предмета дарения. Служащий, не способный сам установить рыночную стоимость подарка, может сделать это, сравнив ее с розничной ценой предметов аналогичного качества. Рыночной стоимостью билета или купона, дающего право получившему его в подарок человеку на получение еды, питья, развлечений или любых других привилегий, является номинальная стоимость такого билета, купона и т. д.

Пример 1. Служащая, получившая в подарок пресс-папье из акрила с выгравированным на нем корпоративным логотипом запрещенного источника, может определить его рыночную стоимость, предварительно убедившись, что сопоставимое по размерам и качеству акриловое пресс-папье без логотипа обычно стоит около 20 долларов.

Пример 2. Запрещенный источник предложил служащему билет на благотворительное мероприятие, в программе которого значится прием с коктейлем, а затем вечер камерной музыки. И хотя еда, питье и развлечения, предлагаемые на этом мероприятии, могут стоить всего 20 долларов, рыночная стоимость пригласительного билета равна его номинальной стоимости – 250 долларам.

(г) Запрещенный источник означает любое лицо, которое:

(1) добивается официальных решений или действий от ведомства, в котором работает данный служащий;

(2) имеет или намеревается установить деловые отношения с ведомством, в котором работает данный служащий;

(3) осуществляет деятельность, регулируемую ведомством, в котором работает данный служащий;

(4) имеет интересы, которые могут существенным образом зависеть от выполнения или невыполнения данным служащим своих должностных обязанностей;

(5) является организацией, большинство членов которой подпадает под определение, содержащееся в пунктах (г) (1) до пункта 4 данного параграфа включительно.

(д) Считается, что подарок выпрашивается или принимается в связи с должностным положением служащего, если он исходит от лица, не являющегося государственным служащим, и не стал бы предметом требования, преподнесения или получения, если бы данный служащий не имел такого положения, полномочий или обязанностей, которыми он обладает в соответствии с должностью, занимаемой в составе федеральной государственной службы.

Примечание. Подарки государственных служащих друг другу являются предметом ограничений, установленных в подразделе В данного раздела.

Пример 1. Если гильдия деятелей оперного искусства предлагает бесплатные абонементы всем членам Кабинета, то можно с уверенностью считать, что данный подарок преподносится в связи в занимаемым ими должностным положением.

Пример 2. Служащие регионального отделения Министерства юстиции работают в арендуемом правительством помещении в частном офисном здании, где также снимают помещения частные лица. Серьезный пожар, случившийся в этом здании во время рабочего дня, стал травматическим опытом для всех его обитателей, которым пришлось срочно эвакуироваться наружу, и получил широкую огласку в прессе. Корпоративная сеть отелей, которая не подпадает под определение запрещенного источника для Министерства юстиции, пользуется моментом и объявляет, что в качестве публичного жеста доброй воли бесплатно разместит у себя на сутки всех обитателей пострадавшего от огня здания и членов их семей. Служащие Министерства юстиции могут ответить согласием на такой подарок, поскольку он преподносится не в связи с их должностным положением на государственной службе. Делая это предложение, даритель не исходил из стремления получить выгоду для себя в связи с положением, полномочиями или служебными обязанностями служащих Министерства как федерального государственного органа, а руководствовался лишь фактом их нахождения в данном здании на момент пожара (е) Под подарком, выпрашиваемым или получаемым косвенным образом, понимается:

(1) подарок, преподносимый с ведома и согласия государственного служащего одному из его родителей, родному брату или родной сестре, супруге, ребенку или родственнику, находящемуся на его иждивении, в связи с тем, что они являются близкими людьми этого служащего;

(2) подарок, преподносимый любому другому лицу, в том числе любой благотворительной организации, на основании указания, рекомендации или иного уточнения со стороны служащего, кроме предусмотренных § 2635.205(a)(2) исключений для предметов с ограниченным сроком годности или для платежей благотворительным организациям в качестве гонораров, согласно § 2636.204 настоящей главы.

Пример 1. Государственный служащий, обязанный, в соответствии с установленными в настоящем подразделе нормами, отклонить подарок в виде персонального компьютера, не имеет права рекомендовать передачу этого компьютера в дар одной из пяти благотворительных организаций, названия которых предоставлены им самим.

(ж) Обучение методам стимулирования спроса и сбыта означает обучение, предоставляемое любым лицом в целях содействия продаже производимых им товаров и услуг. Этот термин не распространяется на обучение, осуществляемое в рамках правительственного контракта или поставщиком в целях содействия использованию продукции и услуг, поставляемых им по условиям правительственного контракта.

Запреты, установленные в § 2635.202(a), неприменимы к подарку, принимаемому в обстоятельствах, которые описаны в пунктах (а) – (1) включительно, поэтому получение государственным служащим подарка в этих обстоятельствах не рассматривается как нарушение принципов, содержащихся в § 2635.101(6), в том числе как видимость нарушения. И хотя получение подарка может быть разрешено одним из исключений, содержащихся в пунктах (а) – (1) включительно, государственный служащий при любых обстоятельствах проявит благоразумие и осмотрительность, если откажется принимать подарок, исходящий из запрещенного источника или преподносимый в связи с его служебным положением.

(а) Подарки на сумму 20 и менее долларов. Государственный служащий имеет право принимать преподносимые ему не по его инициативе подарки, совокупная рыночная стоимость которых составляет 20 или менее долларов, из одного источника за один раз, при условии, что совокупная рыночная стоимость отдельно взятых подарков, полученных от одного лица в рамках норм, установленных настоящим пунктом, не превысит 50 долларов в течение календарного года. Данное исключение неприменимо к подаркам в виде наличных денег или процентных доходов с инвестиций, таких как акции, облигации или депозитные сертификаты. Если рыночная стоимость подарка или совокупная рыночная стоимость подарков, преподносимых за один раз, превышает 20 долларов, государственный служащий не вправе оплачивать излишек стоимости, чтобы принять часть подарка или подарков на сумму 20 долларов. Если совокупная стоимость материальных предметов, преподносимых в подарок за один раз, превышает 20 долларов, служащий вправе отклонить любой отдельный предмет, чтобы иметь возможность принять остальные предметы, совокупная стоимость которых составит 20 или менее долларов.

Пример 1. Служащий Комиссии по ценным бумагам и биржевым операциям и его супруга были приглашены представителем организации, деятельность которой регулируется данной комиссией, на спектакль в одном из бродвейских театров. Номинальная стоимость каждого входного билета на этот спектакль составляет 30 долларов. Таким образом, совокупная рыночная стоимость подарка, каковым в этом конкретном случае являются два билета, составила 60 долларов, что на 40 долларов больше, чем разрешается принимать за один раз. Это означает, что данный служащий не имеет права принимать этот подарок в виде оплаченного посещения театра. Он и его супруга могут пойти на этот спектакль только в том случае, если он оплатит полную стоимость двух билетов, составляющую 60 долларов.

Пример 2. Служащий Управления геодезии и картографии Министерства обороны приглашен ассоциацией картографов выступить с лекцией о роли своего ведомства в развитии ракетной техники. По окончании лекции представитель ассоциации преподнес этому служащему памятный подарок в виде помещенной в рамку карты стоимостью 18 долларов и книги по истории картографии стоимостью 15 долларов. В этом случае служащий имеет право принять либо карту, либо книгу, но не оба подарка сразу, поскольку совокупная стоимость этих материальных предметов превышает 20 долларов.

Пример 3. Четыре раза в течение календарного года служащий Управления тыла при Министерстве обороны получал подарки, стоимостью 10 долларов каждый, от четырех служащих корпорации, являющейся одним из поставщиков этого Управления. В целях применения нормы о предельной сумме в 50 долларов в год, на которую служащий может получать подарки стоимостью 20 или менее долларов каждый от одного лица, стоимость эти четырех подарков должна быть представлена в виде совокупной суммы, поскольку, согласно определению, содержащемуся в § 2635.102(л), юридическим лицом является не только правосубъектная организация, но и ее должностные лица и служащие. Однако, в целях применения ограничения в виде совокупной суммы в 50 долларов, данный служащий не обязан включать стоимость подарка, полученного им на день рождения от своей двоюродной сестры, которая работает в той же корпорации, поскольку он имеет право принять подарок на день рождения на основании установленного в § 2635.204(б) исключения для подарков, преподносимых в рамках личных взаимоотношений.

Пример 4. Действуя в рамках установленного статьей 31 Свода законов США 1353 правомочия, позволяющего ведомствам принимать платежи из не относящихся к федеральному правительству источников в связи с участием государственных служащих в определенного рода деловых встречах и тому подобных мероприятиях, Агентство по охране окружающей среды приняло от одной из ассоциаций подарок в виде покрытия расходов на проезд и взноса за участие в конференции «Опыт Чернобыля» своего служащего из Отдела радиационных программ. Находясь на конференции, этот служащий имеет право принять подарок на сумму 20 или менее долларов от ассоциации или любого другого лица, участвующего в работе конференции, даже несмотря на то, что получение им такого подарка не было заранее одобрено Агентством. И хотя статья 31 Свода законов США 1353 является единственным правомочием, согласно которому ведомство может принимать подарки из некоторых не относящихся к федеральному правительству источников в связи с участием его служащих в подобных мероприятиях, подарок стоимостью 20 или менее долларов, принятый в соответствии с установленными в § 2635.204(a) нормами, рассматривается как подарок служащему, а не ведомству, в котором он работает.

Пример 5. Один из служащих Министерства обороны во внеслужебное время приходит на торговую выставку, где представлены образны продукции, производимой компаниями, которые являются поставщиками Министерства обороны. На стенде компании X ему преподносят в подарок компьютерный компакт-диск стоимостью 15 долларов, на стенде компании Y – еженедельник стоимостью 12 долларов, а на стенде компании Z угощают деликатесным завтраком стоимостью 8 долларов. Служащий имеет право принять все три подарка, поскольку стоимость каждого из них не превышает 20 долларов из одного источника, хотя совокупная стоимость этих полученных за один раз подарков и превышает эту сумму.

(б) Подарки, преподносимые в рамках личных взаимоотношений. Государственный служащий имеет право принять подарок в обстоятельствах, которые не оставляют сомнений в том, что мотивацией дарящего является семейное родство или личная дружба, а не должностное положение этого служащего. Критериями такой мотивации могут служить история взаимоотношений между получателем подарка и дарителем, а также факт оплаты подарка лично родственником или другом государственного служащего.

Пример 1. Служащий Федеральной корпорации страхования депозитов встречается с секретаршей, работающей в одном из банков – членов Федеральной резервной системы. По случаю Недели секретарских работников банк вручил каждой секретарше по два билета на бродвейский мюзикл и настоятельно порекомендовал пригласить с собой кого-нибудь из родственников или друзей. В данных обстоятельствах служащий ФКСД имеет право воспользоваться бесплатным билетом и пойти со своей подругой на спектакль. И хотя билеты были изначально куплены банком, они были вручены секретарше, чтобы она использовала их по своему усмотрению, и приглашение ею на спектакль этого служащего было мотивировано существующими между ними личными отношениями.

Пример 2. Трое партнеров юридической фирмы, занимающейся вопросами слияния корпораций, пригласили служащего Федеральной комиссии по торговле вместе с ними принять участие в турнире по гольфу в одном из частных клубов за счет своей фирмы. Плата за участие в турнире по схеме «двое на двое» составляет 500 долларов. Однако указанный служащий не имеет права принимать подарок в виде уплаты за него одной четверти этой суммы даже несмотря на то, что в ходе деловых контактов этой фирмы с ФКТ между ним и тремя партнерами установились вполне дружеские отношения. В данном случае мотивацией такого подарка со стороны партнеров является не личная дружба, а деловые отношения, о чем отчасти свидетельствует тот факт, что указанная сумма оплачивается не ими самими, а фирмой, в которой они работают.

(в) Скидки и тому подобные льготы. Наряду с возможностями и льготами, исключенными из определения подарка в § 2635.203(б)(4), государственный служащий имеет право на следующее.

(1) Уменьшенные членские и другие взносы, позволяющие участвовать в мероприятиях профессиональных организаций, к участию в которых приглашаются все государственные служащие или все военнослужащие, обязанные носить военную форму, при условии, что ограничения на членство касаются исключительно профессиональной квалификации.

(2) Возможности и льготы, в том числе льготные тарифы и коммерческие скидки, не запрещенные пунктом (в) настоящего параграфа:

(i) предоставляемые членам группы или категории, членство в которой не обусловлено нахождением на государственной службе;

(ii) предоставляемые членам организации, например объединения служащих или ведомственного кредитного союза, членство в которой обусловлено нахождением на государственной службе, при условии, что такие же возможности и льготы свободно предоставляются широкой общественности через организации аналогичного масштаба;

(iii) предоставляемые не являющимся запрещенным источником лицом любой группе или категории служащих, между которыми не имеет место разграничение по принципу должностной ответственности, или предпочтения в пользу тех, кто занимает более высокую должность или имеет более высокий должностной оклад, но при условии, изложенном ниже (3).

(3) Государственный служащий не имеет права использовать в личных целях ни одну из льгот, которые полагаются правительству в результате расходования государственных средств.

Пример 1. Служащий Комиссии по безопасности товаров широкого потребления имеет право на получение скидки в размере 50 долларов со стоимости микроволновой печи, приобрести которую предлагается каждому члену объединения служащих КБТШП. Несмотря на то что как раз в данный момент КБТШП проводит исследование безопасности микроволновых печей, 50-долларовая скидка является стандартным предложением, с которым фирма-изготовитель обращается к широкой публике посредством таких организаций, как данная Комиссия.

Пример 2. Помощник министра не имеет права принять от местного загородного клуба предложение о вступлении в него всех работников аппарата данного министерства без взимания с них вступительного взноса в размере 5000 долларов. И хотя загородный клуб не относится к категории запрещенных источников, такое предложение является дискриминацией в пользу высокопоставленных должностных лиц.

Пример 3. Администратор, курирующий окружное отделение Службы иммиграции и натурализации, подписал распоряжение СИН о приобретении 50 коробок фотокопировальной бумаги у поставщика, в рекламных проспектах которого сказано, что любое лицо, которое приобретет у него 50 или более коробок бумаги, получит в подарок портфель. Поскольку бумага приобреталась на средства СИН, данный администратор не имеет права оставить у себя портфель, который, будучи полученным в виде такого подарка, становится государственной собственностью.

(г) Награды и почетные звания.

(1) Государственный служащий имеет право принимать подарки, за исключением наличных денег или процентного дохода с инвестиций, совокупная рыночная стоимость которых составляет 200 или менее долларов, при условии, что такие подарки являются заслуженной наградой или сопутствующей заслуженной награде премией за добросовестную работу или особые заслуги на государственной службе от лица, не имеющего интересов, которые могут существенным образом зависеть от выполнения или невыполнения данным государственным служащим своих должностных обязанностей, или от объединения или другой организации, большинство членов которой не имеет таких интересов. Подарки, совокупная рыночная стоимость которых превышает 200 долларов, и премии в виде наличных денег или процентных доходов с инвестиций, преподносимые такими лицами в качестве наград или сопутствующих им премий, могут быть приняты только с письменного разрешения штатного эксперта по служебной этике, удостоверяющего, что данная награда вручается в рамках действующей программы поощрения за добросовестную работу:

(i) в рамках которой награждение осуществляется на регулярной основе или которая финансируется, целиком или частично, в целях обеспечения ее регулярного характера;

(ii) в рамках которой выбор награждаемых осуществляется в соответствии с установленными в письменной форме нормами.

(2) Государственный служащий, согласно статье 20 Свода законов США 1141 (а), имеет право на получение почетного звания или степени от высшего учебного заведения на основании письменного удостоверения штатного эксперта по служебной этике в том, что время вручения награды или звания не заставит разумного человека усомниться в беспристрастности этого служащего в том или ином деле, затрагивающем интересы данного учебного заведения.

(3) Государственный служащий, имеющий право на получение премии или почетного звания в соответствии с пунктом (г) (1) или (2) настоящего параграфа, также вправе принимать угощения и развлечения, предлагаемые ему или членам его семьи в ходе торжественного мероприятия, на котором вручается такая премия или присваивается такое звание.

Пример 1. На основании удостоверения штатного эксперта по служебной этике в том, что вручаемая премия отвечает критериям, установленным в § 2635.204(г)(1), служащий национальных институтов здравоохранения имеет право принять Нобелевскую премию в области медицины, включая и ее денежную часть, несмотря на то что эта премия была присуждена за медицинские исследования, проводившиеся в лабораториях НИЗ.

Пример 2. Престижный университет желает присвоить почетное звание министру труда. Министр имеет право принять такое звание только в том случае, если штатный эксперт по служебной этике в письменной форме удостоверит, что время присвоения звания не вызовет у разумного человека сомнений в беспристрастности министра в вопросах, затрагивающих интересы данного университета.

Пример 3. Один из послов, выбранный некоммерческой организацией для присуждения ему ежегодной награды за деятельность в интересах мира во всем мире, имеет право вместе со своей супругой и детьми участвовать в организованном по этому случаю торжественном ужине и принять в дар хрустальную вазу стоимостью 200 долларов. Но, поскольку эта организация также предложила послу и его семье оплаченные авиабилеты для проезда к месту проведения церемонии, совокупная стоимость билетов и хрустальной вазы превышает 200 долларов и он вправе принять их только после получения от штатного эксперта по служебной этике подтверждения в том, что получаемая им награда является частью существующей программы признания заслуг на поприще государственной службы.

(д) Подарки, связанные с предпринимательской деятельностью или работой по найму за рамками государственной службы. Государственный служащий имеет право принимать подарки в виде оплаченных угощений, проживания, проезда и т. д., в том числе следующие.

(1) Подарки, преподносимые в связи с предпринимательской деятельности или работой по найму супруги государственного служащего, при наличии ясности в том, что подобные льготы предлагаются или расширяются не в связи с его служебным положением.

Пример 1. Служащая Министерства сельского хозяйства, муж которой работает программистом в компании, являющейся поставщиком Министерства, имеет право участвовать в днях отдыха, ежегодно организуемых этой компанией для всех своих служащих и членов их семей в одном из курортных местечек. Между тем, согласно § 2635.502, эта служащая может быть отстранена от выполнения должностных обязанностей, затрагивающих интересы работодателя ее мужа.

Пример 2. В случае если супруги других конторских служащих не получили приглашений, служащий Агентства по аудиторской проверке подрядчиков Министерства обороны, чья жена работает конторской служащей в одной их фирм-поставщиков Министерства, не имеет права участвовать в днях отдыха, ежегодно организуемых этой фирмой на Гавайях для своих должностных лиц и членов совета директоров, даже несмотря на то, что его супруга получила специальное приглашение для себя и для своего мужа.

(2) Подарки, преподносимые в связи с предпринимательской деятельностью или работой по найму государственного служащего, при наличии ясности в том, что подобные льготы предлагаются или расширяются не в связи с его служебным положением.

Пример 1. Сотрудники консультативного комитета по вопросам экологической экспертизы в составе инженерных войск Сухопутных сил, заседания которого проводятся 6 раз в год, относятся к категории специальных государственных служащих. Одна из сотрудниц этого комитета, имеющая консалтинговый бизнес за рамками государственной службы, имеет право принять приглашение на ужин стоимостью 50 долларов от своего клиента, представляющего строительную фирму – подрядчика Сухопутных сил, но при условии, что данное приглашение не подразумевает обсуждение за ужином деятельности комитета, в котором она работает.

(3) Подарки, традиционно преподносимые потенциальным работодателем в связи с добросовестными переговорами о трудоустройстве. Если потенциальный работодатель имеет интересы, которые могут зависеть от выполнения или невыполнения служащим своих служебных обязанностей, принимать подарок разрешается только при условии, что этот служащий предварительно выполнил дисквалификационные требования подраздела Е настоящего раздела на период своего трудоустройства.

Пример 1. Служащая Федеральной комиссии по связи, отвечающая за разработку правил, которые касаются всех компаний, предоставляющих услуги кабельного телевидения, претендует на вакансию, открывшуюся в одной из холдинговых компаний кабельного телевидения. После того как она в установленном порядке оформила свое отстранение от дальнейшей работы над такими правилами в соответствии с требованием подраздела Е настоящего раздела, она получает право вступать с этой компанией в переговоры о собственном трудоустройстве и может принять предложение этой компании об оплате ее расходов на авиаперелет, проживание в гостинице и питание, связанных с поездкой для проведения собеседования.

(4) В целях пунктов (д)(1)-(3) настоящего параграфа включительно трудоустройство должно пониматься так, как это определено в § 2635.603(a).

(е) Подарки, преподносимые в связи с политической деятельностью, разрешенной поправками о реформировании Закона Хэтча. Государственный служащий, которому, в соответствии с поправками о реформировании Закона Хэтча (статья 5 Свода законов США 7323), разрешено принимать активное участие в управлении политической деятельностью или политических кампаниях, имеет право получать оплаченное питание, проживание, проезд и другие льготы, включая бесплатное посещение платных мероприятий, если все это предоставляется ему в связи с таким активным участием политической организацией, определение которой содержится в статье 26 Свода законов США 527(д). Любому другому государственному служащему, например сотруднику охраны, который, в соответствии со своими служебными обязанностями, должен сопровождать такого служащего в ходе политического мероприятия, не возбраняется получать бесплатное питание, бесплатный вход и развлечения, предоставляемые в ходе этого мероприятия такой организацией.

Пример 1. Глава Министерства здравоохранения и социальных служб имеет право принять авиабилет и проживание в отеле, оплаченные предвыборным комитетом кандидата в Сенат Соединенных Штатов, если целью его поездки является публичное выступление в поддержку этого кандидата.

(ж) Собрания с большим числом участников и другие мероприятия.

(1) Выступления и тому подобные поручения. Если государственному служащему поручается выступать в роли докладчика или члена группы специалистов или другим способом публично излагать информацию от лица своего ведомства на конференции или другом мероприятии, ему не возбраняется принять предложение о невзимании с него платы за участие в этом мероприятии в день его выступления, если такое предложение поступает от спонсора данного мероприятия. Участие государственного служащего в таком мероприятии в этот день рассматривается как традиционная и необходимая часть выполняемого им поручения и не считается подарком ему или ведомству, которое он представляет.

(2) Собрания с большим числом участников. Если установлено, что участие государственного служащего в мероприятии такого рода отвечает интересам ведомства, поскольку оно будет способствовать осуществлению этим ведомством своей штатной деятельности, ему не возбраняется принять добровольно предлагаемый ему подарок в виде невзимания с него платы за участие во всех или конкретных заседаниях, сессиях и т. д., проводимых в рамках данного мероприятия с большим числом участников, от его спонсора или, если ожидается участие в нем более 100 человек, а не взимаемая с данного служащего плата за участие имеет рыночную стоимость 250 или менее долларов, от другого лица, не являющегося спонсором данного мероприятия. Собрание с большим числом участников предполагает, что в нем примет участие много людей, причем с самыми разными взглядами и интересами. Например, оно может быть организовано для людей, объединенных одной отраслью или профессией, или для людей, которых объединяет лишь интерес к предмету обсуждения. Служащие, работающие в условиях отпускной системы, обязаны посещать такие мероприятия в нерабочее или, с разрешения своего ведомства, в рабочее время на основании действующего порядка, разрешающего отсутствие на работе по уважительной причине в виде отпуска с сохранением содержания.

(3) Определение ведомственного интереса. Определение ведомственного интереса, требуемое в соответствии с пунктом (ж) (2) данного параграфа, осуществляется в устной или письменной форме назначаемым должностным лицом ведомства.

(i) Если направившее приглашение лицо имеет интересы, которые могут существенным образом зависеть от выполнения или невыполнения государственным служащим своих должностных обязанностей, или является ассоциацией или организацией, большинство членов которой имеет такие интересы, участие этого служащего в предстоящем мероприятии может быть признано отвечающим интересам его ведомства только при условии предоставления назначаемым должностным лицом ведомства письменного подтверждения, согласно которому заинтересованность ведомства в участии данного служащего в предстоящем мероприятии перевешивает озабоченность по поводу того, что подарок в виде невзимания платы за его участие в этом мероприятии может оказать влияние на этого служащего при выполнении им своих должностных обязанностей или создать видимость наличия такого влияния. При этом назначаемое должностное лицо обязано учитывать и такие сопутствующие факторы, как важность предстоящего мероприятия для своего ведомства, характер и деликатность находящихся в производстве данного ведомства дел, которые затрагивают интересы приславшего приглашение лица, и значение, придаваемое им этим вопросам, значимость той роли, которая отводится данному служащему в любом таком деле, цель проводимого мероприятия, личность и принадлежность его предполагаемых участников, а также рыночная стоимость подарка в виде невзимания платы за участие данного служащего.

(ii) Может иметь место общее определение ведомственного интереса, охватывающее все категории приглашенных, кроме тех, в отношении которых, в соответствии с пунктом (ж)(3)(i) настоящего параграфа, требуется специальное определение. В случаях, когда, в соответствии с пунктом (ж)(3)(i) настоящего параграфа, требуется специальное постановление, оно может быть включено в письменное определение ведомственного интереса, касающееся двух или более служащих, чьи должностные обязанности аналогичным образом задевают интересы приславшего приглашение лица или – если таким лицом является ассоциация или организация – и интересы ее членов.

(4) Бесплатное участие в мероприятиях. В целях пунктов (ж) (1) и (ж)(2) настоящего параграфа бесплатное участие может включать в себя полное или частичное невзимание платы за участие, например, в конференции или бесплатное обеспечение всех ее участников питанием, прохладительными напитками, развлечениями, инструкциями и материалами в качестве неотъемлемой части данного мероприятия. Сюда не входят оплата проезда, проживания, сопровождающих мероприятие развлечений или индивидуального питания, получаемого отдельно от основной группы участников. Если приглашение направлено и в адрес сопровождающей служащего супруги или другого гостя (см. пункт (ж)(6) настоящего параграфа), рыночная стоимость подарка, преподносимого в виде невзимания платы за участие, будет состоять из рыночной стоимости бесплатного участия супруги или другого гостя и рыночной стоимости бесплатного участия самого служащего.

Примечание. Практикуется применение и других правомочий, помимо установленных разделом 2635, в соответствии с которыми ведомство или служащий могут принимать приглашения к бесплатному участию или другие льготы, не включенные в определение бесплатного участия, например оплаченный проезд.

(5) Расходы за счет спонсора мероприятия. Расходы, связанные с участием служащего в конференции или аналогичном мероприятии, не будут считаться оплаченными ее спонсором, а приглашение не будет считаться полученным от спонсора, если не спонсор, а другое лицо выбирает данного служащего в качестве одного из приглашаемых и берет на себя расходы по участию этого служащего в мероприятии путем уплаты взноса или внесения другого платежа с целью содействия участию этого служащего в мероприятии. Уплата взносов или аналогичного сбора организации-спонсору не является платежом с целью содействия участию конкретного служащего в мероприятии.

(6) Сопровождение служащего его супругой или другим гостем. В тех случаях, когда другие участники конференции, как правило, прибывают в сопровождении супруги или другого гостя и когда приглашение поступает от того же лица, которое пригласило и самого служащего, назначаемое должностное лицо ведомства может разрешить служащему принять добровольно присланное приглашение, согласно которому сопровождающая его супруга или другой гость получают бесплатное право на полное или частичное участие в предстоящем мероприятии, бесплатное участие в котором самого этого служащего разрешено пунктом (ж)(1) или (ж)(2) настоящего параграфа. Разрешение, требуемое в соответствии с данным пунктом, может быть дано как в устной, так и в письменной форме.

Пример 1. Ассоциация фирм аэрокосмической отрасли, относимая к категории запрещенных источников, выступает в роли спонсора двухдневного отраслевого семинара, сбор за участие в котором составляет 400 долларов и в котором, по ее прогнозам, примут участие примерно 400 человек. Фирма, являющаяся поставщиком ВВС, платит 2000 долларов этой ассоциации с тем, чтобы она направила бесплатные приглашения пяти должностным лицам ВВС, выбранным этой фирмой-поставщиком. Поскольку фирма-поставщик уточнила имена приглашенных и взяла на себя расходы по их участию в семинаре, считается, что подарок в виде оплаченного участия этих служащих преподнесен этой компанией, а не организацией-спонсором. Если бы фирма-поставщик выплатила 2000 долларов указанной ассоциации с тем, чтобы последняя могла пригласить любых пятерых служащих федерального правительства, то в этом случае должностному лицу ВВС, в чей адрес ассоциация-спонсор направила одно из пяти приглашений, не возбранялось бы участвовать в семинаре при наличии определения о том, что его участие в этом мероприятии отвечает интересам его ведомства. Служащий, являющийся должностным лицом ВВС, ни при каких обстоятельствах не имеет права принимать приглашение непосредственно от не являющейся спонсором семинара фирмы-поставщика, поскольку рыночная стоимость такого подарка превышает 250 долларов.

Пример 2. Служащая Министерства транспорта получила приглашение от одного из СМИ принять участие в ежегодно проводимом ужине для работников прессы, спонсором которого является ассоциация органов прессы. Входные билеты на это мероприятие стоят 250 долларов на одного человека, а общее число участников ограничено 400 представителями органов прессы и их гостями. Если имеется определение о том, что участие данной служащей в этом мероприятии отвечает интересам ее ведомства, ей не возбраняется принять приглашение от упомянутого органа прессы, поскольку к участию в ужине приглашены более 100 человек, а стоимость входного билета не превышает 250 долларов. Однако если приглашение было направлено данной служащей и сопровождающему ее гостю, то этот гость не вправе принимать бесплатный билет, поскольку совокупная рыночная стоимость подарка в виде бесплатного участия составит 500 долларов, а приглашение исходит от лица, не являющегося спонсором мероприятия.

Пример 3. Служащий Министерства энергетики и его супруга приглашены руководителем одного из крупных предприятий отрасли на небольшую вечеринку. Приглашения получили несколько должностных лиц этого предприятия, их жены, а также ряд других гостей. В число приглашенных входит представительница объединения потребителей, обеспокоенных ценами на услуги энергоснабжения, и ее муж. Служащий Министерства энергетики считает, что этот ужин даст ему возможность пообщаться и познакомиться с остальными гостями. Он не вправе принимать бесплатное приглашение на это мероприятие, даже при наличии определения о том, что это отвечало бы интересам его ведомства. Маленькая вечеринка не является собранием с большим числом участников. Данный служащий был бы не вправе принять такое приглашение даже в том случае, если бы речь шла о корпоративном банкете, куда кроме него приглашены еще 40 должностных лиц компании вместе с женами, а также другие гости. Во втором случае, несмотря на большое число ожидаемых участников (по сравнению с вышеупомянутой небольшой вечеринкой) и несмотря на присутствие представительницы объединения потребителей и ее мужа, которые не являются должностными лицами предприятия энергетики, присутствующие на банкете люди все-таки не отличались бы разнообразием взглядов и интересов. Таким образом, и с этой точки зрения организуемый компанией банкет не подпадает под категорию собраний с большим числом участников.

Пример 4. Служащий Министерства финансов, получивший разрешение на участие в работе дискуссионной группы по экономическим вопросам в рамках однодневной конференции, вправе принять предложение спонсора этой конференции о невзимании с него в виде исключения платы за участие. В соответствии с отдельным правомочием, установленным пунктом § 2635.204(a), ему не возбраняется принять символический подарок за свое выступление в ходе дискуссии, рыночная стоимость которого составляет 20 или менее долларов.

Пример 5. Помощник федерального прокурора США приглашен на деловой завтрак, организованный местной ассоциацией адвокатов, в ходе которого один из известных судей выступит с лекцией на тему перекрестного допроса свидетелей-экспертов. Притом что с членов ассоциации адвокатов взимается входной сбор в размере 15 долларов, помощник федерального прокурора вправе принять предложение ассоциации о невзимании с него такого сбора, даже в отсутствие определения о наличии ведомственного интереса в его участии. Данный подарок может быть принят в рамках установленного § 2635.204(a) исключения для подарков стоимостью менее 20 долларов, как недостаточно значимых для юридического внимания.

Пример 6. Служащий Министерства внутренних дел, получивший разрешение на выступление в первый день четырехдневной конференции на тему исчезающих видов растений и животных, вправе принять предложение спонсора о невзимании с него сбора за участие в первом дне конференции. Если конференция подпадает под категорию собраний с большим числом участников, ему может быть разрешено – при наличии определения о том, что его участие в этой конференции отвечает ведомственным интересам, – принять предложение спонсора о невзимании с него сбора за участие в ее работе и в остальные дни.

(з) Приглашения на неофициальные мероприятия, исходящие от лиц, не являющихся запрещенными источниками. Служащему разрешается принимать угощения, освежающие напитки и участвовать в развлечениях, однако он не вправе соглашаться на оплату его проезда и проживания, связанных с неофициальным мероприятием, в котором принимают участие несколько лиц, при условии, что:

(1) приглашение исходит от лица, не относимого к категории запрещенных источников;

(2) входной сбор не взимается ни с одного из участников мероприятия.

Пример 1. Наряду с несколькими государственными должностными лицами и представителями частного сектора директор Агентства по охране окружающей среды приглашен в качестве зрителя на первый показ нового приключенческого фильма на тему промышленного шпионажа. Все расходы, связанные с этим показом, берет на себя продюсер фильма. Директор АООС вправе принять это приглашение, поскольку этот продюсер не относится к категории запрещенных источников, а входная плата не взимается ни с одного из участников просмотра.

Пример 2. Служащий пресс-службы Белого дома приглашен на коктейль, организуемый известной в Вашингтоне светской дамой, не являющейся запрещенным источником. Служащий вправе принять приглашение, несмотря на то что он лишь недавно был представлен этой даме и подозревает, что оказался среди приглашенных в связи со своим должностным положением.

(i) Еда, прохладительные напитки и развлечения за рубежом. Государственный служащий, исполняющий поручение или находящийся в служебной командировке за рубежом, согласно статье 41 СФНА 301–7.3(в), вправе принимать угощения в виде еды, прохладительных напитков, а также развлечения во время завтрака, обеда, ужина или тому подобных мероприятий при условии, что:

(1) переведенная в доллары США рыночная стоимость еды, прохладительных напитков или развлечений, предлагаемых государственному служащему США за рубежом в ходе встречи или иного мероприятия, не превышает поденную ставку оплаты труда такого служащего во время работы за рубежом, установленную нормативом Государственного департамента США 925 «Максимальные размеры суточного пособия для загранработников», принятым дополнительно параграфом 925 к Нормативным правилам, выпущенным Отделом документации Управления правительственной печати США, Вашингтон, округ Колумбия 20402;

(2) во встрече или мероприятии принимают участие лица, не являющиеся гражданами США, или представители правительств зарубежных государств или других зарубежных органов или структур;

(3) участие во встрече или ином мероприятии является частью служебного задания государственного служащего США, связанного с получением или распространением информации, продвижением экспорта товаров или услуг из США, выполнением функции представителя Соединенных Штатов, содействием штатной деятельности своего ведомства или миссии США на территории другого государства;

(4) подарок в виде бесплатного угощения и развлечений исходит от лица, не являющегося представителем правительства зарубежного государства, согласно статье 5 Свода законов США 7342(a)(2).

Пример 1. Несколько местных предпринимателей в одной из развивающихся стран хотят, чтобы американская компания разместила свое производство на территории конкретной провинции их страны. Должностному лицу Корпорации частных инвестиций за рубежом не возбраняется вместе с прибывшим в эту страну вице-президентом упомянутой американской компании принять участие в ужине, организованном местными предпринимателями в одном из ресторанов на территории этой провинции, при условии, что рыночная стоимость предлагаемого им угощения не превысит размер поденной ставки оплаты труда государственных служащих США для данной страны.

(к) Подарки президенту и вице-президенту. С учетом соображений, связанных с осуществлением их служебных функций, в том числе соображений протокола и этикета, президент или вице-президент вправе принимать любые подарки, предназначенные ему или любому члену его семьи, при условии, что тем самым он не нарушает § 2635.202(b) (1) или (2), статью 18 Свода законов США 201(б) или 201(b)(3) или Конституцию Соединенных Штатов, (л) Подарки, разрешенные дополнительными ведомственными правилами. Государственный служащий вправе принимать любые подарки, если это специально разрешено ему дополнительными ведомственными правилами.

(м) Подарки, принимаемые в соответствии со специальными правомочиями. Содержащиеся в настоящем подразделе запреты на принятие подарков из внешних источников не распространяются на какие-либо виды подарков, принятие которых особо разрешено законом. В число подарков, которые разрешается принимать государственному служащему в рамках специальных правомочий, входят следующие.

(1) Подарки в виде невзимания входного сбора, бесплатного предоставления печатных материалов, транспортных услуг, оплаченного проживания, бесплатного питания, легких закусок и прохладительных напитков или возмещения расходов по указанным статьям, понесенным в связи с прохождением обучения или проведением встреч, в тех случаях, когда указанные подарки принимаются государственным служащим согласно статье 5 Свода законов США 4111 от организации, которая, согласно статье 26 Свода законов США 501(b)(3), не подлежит налоговому обложению, или от лица, в отношении которого не действуют запреты, предусмотренные статьей 18 Свода законов США 209. Правомочие государственного служащего на принятие таких подарков должно быть санкционировано его ведомством в соответствии с разделом 410 настоящей статьи.

Примечание. Статья 26 Свода законов США 501(b)(3) устанавливает правомочие на освобождение от налогообложения ограниченной категории некоммерческих организаций, в том числе учрежденных и действующих в благотворительных, религиозных или просветительских целях. Многие некоммерческие организации не подлежат освобождению от налогообложения в рамках настоящего параграфа. (2) Подарки от правительства зарубежного государства, или международной либо многонациональной организации, или ее представителя, если они принимаются государственным служащим США в соответствии с правомочием, установленным Законом о подарках и наградах от зарубежных источников, статья 5 Свода законов США 7342. Условием принятия служащим таких подарков является выполнение им требований, установленных правилами ведомства, в котором он работает, или процедурами, обеспечивающими применение указанного Закона.

(а) Государственный служащий, принявший подарок, запрещенный настоящим подразделом, обязан (за исключением случаев, когда подарок принят ведомством в соответствии с конкретно установленным законом правомочием) сделать следующее.

(1) Вернуть любой полученный в виде подарка материальный предмет дарителю или выплатить дарителю его рыночную стоимость. Если государственный служащий не способен с уверенностью определить реальную рыночную стоимость полученного в подарок предмета, он может сделать это, узнав розничную цену имеющихся в продаже аналогичных предметов сопоставимого качества. См. § 2635.203(в).

Пример 1. Чтобы не ставить спонсора в неловкое положение на людях, работник Службы национальных парков США не стал отказываться от подарка в виде барометра стоимостью 200 долларов, преподнесенного ему после его выступления на тему земельной политики Федерального правительства. Однако данный работник обязан либо вернуть барометр дарителю, либо в кратчайший срок возместить ему стоимость этого подарка в размере 200 долларов.

(2) В тех случаях, когда полученный в подарок материальный предмет является скоропортящимся и вернуть его назад не представляется возможным, данный предмет может по усмотрению руководителя государственного служащего или штатного эксперта по служебной этике быть передан соответствующей благотворительной организации, распределен между сотрудниками подразделения, в котором работает получивший его служащий, или уничтожен.

Пример 1. С разрешения начальника сотрудницы Управления социального страхования, получившей подарок в виде цветочной композиции от благодарного клиента, добивавшегося и получившего при ее содействии пособие по нетрудоспособности, эта композиция может быть установлена в приемной офиса, в котором работает данная сотрудница.

(3) Возместить дарителю рыночную стоимость любого развлечения, услуги, льготы или другого подарка, преподнесенного не в материальной форме. Ответный подарок со стороны государственного служащего не считается возмещением стоимости.

Пример 1. Сотрудник Министерства обороны хочет принять участие в благотворительном мероприятии, входной билет на которое стоимостью 300 долларов предложен ему одним из запрещенных источников. И хотя его участие в этом мероприятии не отвечает интересам его ведомства [(см. § 2635.204(ж)], ему не возбраняется принять это приглашение, но при условии, что он возместит дарителю 300 долларов, составляющих номинальную стоимость входного билета.

(4) Избавиться от подарков, полученных от правительств зарубежных стран или международных организаций, в соответствии с титулом 41 СФНА, части 101–49, равно как и от материалов, полученных в связи со служебными командировками, в соответствии с титулом 41 СФНА 101–25.103.

(б) Ведомство может санкционировать сдачу или возврат подарков за счет государства. Служащие могут воспользоваться служебной почтой для возвращения стоимости подарка дарителю, как это требуется или разрешается настоящим параграфом.

(в) Служащий, который по своей собственной инициативе в кратчайший срок выполнит требования настоящего параграфа, не считается нарушившим правило о неправомерном принятии добровольно преподнесенного подарка. Служащий, который в кратчайший срок обратится к штатному эксперту по служебной этике за консультацией относительно правомерности принятия им добровольно преподнесенного подарка и который после получения такой консультации вернет подарок дарителю или откажется от дальнейшего владения этим подарком любым из способов, предусмотренных правилами настоящего параграфа, будет считаться выполнившим требования настоящего параграфа по своей собственной инициативе.

Настоящий подраздел содержит нормы, запрещающие служащему преподносить подарок, вносить или просить деньги на подарок, предназначающийся вышестоящему должностному лицу, равно как и принимать подарок от другого служащего, получающего меньшую заработную плату, за исключением случаев, когда даримый предмет не отвечает определению подарка или подпадает под одно из исключений, установленных настоящим подразделом.

(а) Подарки вышестоящим должностным лицам. За исключением норм, установленных настоящим подразделом, служащему возбраняется:

(1) прямо или косвенно преподносить подарок или вносить деньги на подарок, предназначающийся вышестоящему должностному лицу;

(2) просить другого служащего о внесении денег на подарок, предназначающийся своему вышестоящему должностному лицу или вышестоящему должностному лицу этого служащего.

(б) Подарки от служащих, получающих меньшую зарплату. За исключением норм, установленных настоящим подразделом, служащему возбраняется прямо или косвенно принимать подарок от другого служащего, получающего меньшую зарплату, кроме случаев, когда:

(1) оба служащих не состоят в отношениях, построенных по схеме подчиненный – начальник;

(2) между ними существуют личные взаимоотношения, оправдывающие такой подарок.

(в) Ограничения на применение исключений. Несмотря на любые исключения, установленные данным подразделом, вышестоящее должностное лицо не имеет права вымогать подарок у кого-либо из подчиненных ему служащих.

В целях настоящего подраздела в нем используются следующие определения.

(а) Подарок. Этот термин используется в значении, установленном в § 2635.203(б). В целях данного определения служащий будет считаться заплатившим рыночную стоимость любой выгоды, полученной в результате его участия в «автомобильном пуле» (т. е. в группе автовладельцев-соседей, живущих в пригороде, каждый из которых по очереди возит остальных на работу на своей машине. – Прим. пер.) или другой аналогичной схеме взаимных услуг, если он берет на себя пропорциональную долю связанных с ней расходов или усилий.

(б) Косвенным образом. В целях § 2635.302(б) этот термин используется в значении, установленном в § 2635.203(e). В целях § 2635.302(a) он распространяется на подарок:

(1) преподнесенный с ведома служащего и молчаливого согласия любого из его родителей, родных братьев и сестер, супруги, детей или родственников, находящихся на иждивении данного служащего;

(2) преподнесенный другим лицом в обстоятельствах, когда служащий пообещал или согласился возместить стоимость этого подарка дарителю или подарить ему что-то, имеющее материальную ценность, в обмен на этот подарок.

(в) Применительно к пункту (а) настоящего параграфа термин «рыночная стоимость» имеет значение, установленное в § 2635.203(в).

(г) Вышестоящее должностное лицо. Этим термином обозначается любой другой служащий, кроме президента и вице-президента, в том числе и непосредственный начальник, чьи должностные полномочия включают руководство исполнением или оценку исполнения служащим или другим вышестоящим по отношению к данному служащему должностным лицом своих служебных обязанностей. В целях настоящего подраздела служащий считается подчиненным любого из вышестоящих по отношению к нему должностных лиц.

(д) Требовать – означает обращаться с просьбой о пожертвовании денежных средств путем личного или коллективного обращения.

(е) Добровольный взнос означает предоставление денежных средств на добровольной основе без оказания давления или использования методов принуждения в отношении лица, делающего такой взнос. Взнос не может считаться добровольным, если его сумму устанавливает не сам вносящий его служащий, кроме случаев, когда сумма взноса заранее предопределена стоимостью обеда, приема или тому подобного мероприятия, в котором хочет участвовать служащий и который с этой целью добровольно вносит пропорциональную долю общей стоимости. За исключением случаев заведомого включения добровольного взноса в стоимость обеда, приема или аналогичного мероприятия указание на то, что служащий вправе сам решать, вносить ли ему всю сумму предлагаемого взноса или вообще ничего не вносить, должно сопровождать любую рекомендацию относительно суммы, которая может быть внесена в качестве взноса при сборе денег на приобретение подарка вышестоящему должностному лицу.

Пример 1. Некая начальница из Агентства по международному развитию только что переведена из Вашингтона, округ Колумбия, на работу в Кабул, Афганистан. На прощание 12 ее подчиненных решили угостить ее обедом в ресторане. Заранее договорено, что каждый заплатит за свой собственный обед, а стоимость обеда, который будет предложен в качестве бесплатного угощения начальнице, будет поровну поделена на 12 человек. И хотя размер взноса, который должен будет внести каждый из подчиненных станет известен только после того, как виновница торжества сама выберет в меню и закажет себе обед, сами взносы, вносимые каждым участником этого прощального обеда, тем не менее заведомо носят добровольный характер.

Запреты, установленные в § 2635.302(a) и (б), неприменимы к подарку, преподносимому или принимаемому в обстоятельствах, описанных в пунктах (а) или (б) настоящего параграфа. Взнос или обращение с просьбой о взносе, что в других случаях будет рассматриваться как нарушение запретов, содержащихся в § 2635.302(a) и (б), является правомерным только при следовании нормам, установленным в пункте (в) настоящего параграфа.

(а) Исключения общего характера. На нерегулярной основе, в том числе в случаях, когда преподнесение подарков или обмен ими происходит в силу сложившихся традиций, следующие виды подарков могут преподноситься вышестоящему должностному лицу или приниматься от подчиненного или другого служащего, получающего меньшую зарплату:

(1) материальные предметы, кроме наличных денег, совокупная рыночная стоимость которых единовременно составляет не более 10 долларов;

(2) материальные предметы, такие как еда и прохладительные напитки, которые будут разделены в офисе между несколькими служащими;

(3) угощение, предлагаемое служащим у себя дома принимаемому им в качестве гостя вышестоящему должностному лицу и сопоставимое по типу и стоимости с угощением, которое он, как правило, предлагает, когда к нему в гости приходят его личные друзья.

(4) предметы, преподносимые в подарок в связи с личным гостеприимством, при условии, что они сопоставимы по типу и стоимости с подарками, преподносимыми в подобных случаях;

(5) Отпуск, переуступаемый в рамках подраздела И раздела 630 настоящего титула служащему, не являющемуся непосредственным начальником, если только такой отпуск не был получен в нарушение § 630.912 настоящего титула.

Пример 1. Возвратившись на работу после недельного отпуска на море, инспектор Министерства по делам ветеранов вправе подарить своему начальнику (а тот вправе принять) пакетик подсоленных конфет-тянучек, купленный на пляже за 8 долларов.

Пример 2. Служащая Федеральной корпорации страхования депозитов, которая специализируется на проверках банков и поэтому вынуждена часто бывать в командировках, не имеет права дарить своему начальнику (а он не имеет права принимать от нее) по сувенирной кофейной кружке из каждого города, в котором она бывает по долгу службы, даже несмотря на то, что в каждом случае стоимость кружки составляет менее 5 долларов. Подарки такого рода уже считаются регулярными.

Пример 3. Министр труда пригласила генерального советника своего Министерства на ужин к себе домой. Генеральный советник вправе принести с собой к столу бутылку вина за 15 долларов, а министр вправе принять ее от своего подчиненного как традиционный подарок хозяйке дома, несмотря на то что стоимость подарка превышает 10 долларов.

Пример 4. Секретарь вправе подарить своей начальнице на Рождество, а начальница вправе принять от него комнатное растение, купленное за 10 долларов или меньшую сумму. Секретарь также вправе пригласить свою начальницу на рождественскую вечеринку к себе домой в числе прочих гостей, и та вправе принять такое приглашение.

(б) Особые, нечастые случаи. Соответствующий случаю подарок может быть преподнесен вышестоящему должностному лицу подчиненным ему сотрудником или другим служащим, получающим меньшую зарплату:

(1) по какому-то редкому случаю, связанному со значительным событием в личной жизни, например вступлением в брак, болезнью, рождением или усыновлением ребенка;

(2) по случаю прекращения служебных отношений по схеме подчиненный – начальник, например ухода на пенсию, увольнения или перехода на работу в другое место.

Пример 1. Помощник начальника отдела кадров Управления ресурсами бассейна Теннесси вправе прислать букет цветов стоимостью 30 долларов своему начальнику, который находится в больнице после перенесенной им хирургической операции. А начальник отдела кадров вправе принять такой подарок.

Пример 2. Химик, являющийся служащим Администрации по контролю за продуктами питания и лекарствами, приглашен на свадьбу начальника лаборатории, в которой он работает. Он вправе подарить своему начальнику и его невесте (а они вправе принять от него) приобретенный им за 70 долларов столовый сервиз из фарфора, заранее оговорив с женихом и невестой его форму и дизайн.

Пример 3. По случаю ухода своей начальницы на пенсию с федеральной государственной службы работница Службы рыбного и охотничьего хозяйства США вправе подарить ей альбом художественных фотографий дикой природы, приобретенный за 19 долларов. Уходящая на пенсию начальница вправе принять такой подарок.

(в) Добровольные взносы. Служащий вправе обращаться к своим сослуживцам с просьбой о внесении номинальных денежных сумм на приобретение соответствующего подарка для вышестоящего должностного лица, и служащий вправе внести добровольный взнос в номинальном размере на приобретение соответствующего подарка для вышестоящего должностного лица:

(1) по особому, редкому случаю, как изложено в пункте (б) настоящего параграфа;

(2) на нерегулярной основе, например для покупки легких закусок и прохладительных напитков, которые будут разделены в офисе между несколькими служащими.

Служащий вправе принимать подарки, взнос на приобретение которых внес его подчиненный или другой служащий, получающий меньшую зарплату, чем он сам.

Пример 1. Чтобы отметить уход на пенсию заместителя министра Сухопутных войск, работники его аппарата решили организовать вечеринку и подарить ему по этому случаю памятный сертификат. Они вправе распространить объявление о предстоящей вечеринке и включить номинальную сумму взноса на приобретение памятного подарка в стоимость входного билета.

Пример 2. Генеральный советник Национального фонда искусств и гуманитарных наук не вправе собирать взносы на рождественский подарок председателю фонда. Рождество отмечается ежегодно и не является событием его личной жизни.

Пример 3. Подчиненные не вправе заниматься сбором взносов на подарок вышестоящему должностному лицу по случаю приведения его к присяге при вступлении в более высокую должность или повышения в должности в системе руководства данной организации. Такие события не означают прекращение взаимоотношений по схеме подчиненный – начальник и не являются событиями, имеющими особое значение в личной жизни, как это определено в § 2635.304(б). Между тем подчиненные вправе организовать сбор взносов, а служащие могут внести по 3 доллара на покупку легких закусок и прохладительных напитков, которые будут по такому случаю предложены всему ближайшему рабочему окружению этого вышестоящего должностного лица.

Пример 4. Подчиненные вправе внести номинальные взносы в общий фонд на приобретение подарка вышестоящему должностному лицу по случаю его перевода на работу, в том числе на более высокой должности, за пределами данной организации.

Пример 5. Один из помощников министра внутренних дел собирается вступить в брак. Его секретарша решила, что микроволновая печь будет неплохим свадебным подарком от сотрудников его аппарата и сообщила каждому из его подчиненных, что они должны собрать по 5 долларов на этот подарок. Выбранный ею способ сбора средств неправомерен. И хотя она действительно может порекомендовать сумму взноса в размере 5 долларов, ей следовало бы сопроводить эту рекомендацию оговоркой, что любой служащий, к которому обращена такая просьба, может внести меньшую сумму или вообще ничего не вносить.

Настоящий подраздел содержит два положения, касающиеся финансовых интересов. Одним из них является требование об отстранении, а вторым – запрет на приобретение и сохранение конкретных финансовых интересов.

Служащий вправе приобретать или сохранять за собой любые финансовые интересы, не подлежащие запрету согласно § 2635.403. Несмотря на правомерность приобретения или сохранения служащим за собой конкретного финансового интереса, ему, в соответствии с § 2635.402 настоящего подраздела, запрещается в служебном порядке участвовать в любом деле, затрагивающем особые интересы, в связи с которым, насколько это ему известно, у него самого или любого лица, поручившего ему свои интересы, имеется финансовый интерес, если состояние данного дела будет иметь прямое и предсказуемое следствие для этого интереса. См. также раздел 2640 настоящей главы, где даются дополнительные разъяснения положений § 2635.402.

(а) Установленный законом запрет. Уголовным законом, статья 18 Свода законов США 208(a), служащему запрещается в служебном порядке принимать личное и существенное участие в любом деле, затрагивающем особые интересы, в связи с которым, насколько это ему известно, у него самого или любого лица, вменившего ему свои интересы, имеется финансовый интерес, если состояние данного дела будет иметь прямое и предсказуемое следствие для этого интереса.

Примечание. Нормы, применимые при трудоустройстве в ведомства федерального уровня, содержатся в подразделе Е настоящего раздела и, при условии их соблюдения, обеспечивают положение, при котором служащий не нарушает статью 18 Свода законов США 208(a) или положения настоящего параграфа при устройстве на работу. Во всех других случаях, когда участие служащего в указанных делах является нарушением статьи 18 Свода законов США 208(a), служащий обязан отстраниться от участия в подобных делах, как это определено пунктом (в) настоящего параграфа, получить решение об отмене установленных правил или подтверждение применимости соответствующего исключения, как это определено пунктом (г) настоящего параграфа.

(б) Определения. В настоящем параграфе используются следующие определения.

(1) Прямое и предсказуемое следствие.

(i) Дело, затрагивающее особые интересы, будет иметь прямое следствие для финансового интереса при наличии причинной связи между любым решением или действием, принимаемым или осуществляемым по данному делу, и любым ожидаемым следствием этого дела для финансового интереса. Такое следствие может быть прямым, даже если оно имеет место не сразу. При этом дело, затрагивающее особые интересы, не будет иметь прямого следствия для финансового интереса, если цепь причинности ослаблена или попадает в зависимость от того, будут ли иметь место события гипотетического характера или не зависящие от данного дела, или не связанные с ним. Дело, затрагивающее особые интересы, имеющее следствие для финансового интереса только с точки зрения результата его воздействия на экономическое положение в целом, не считается имеющим прямое следствие в контексте настоящего подраздела.

(ii) Дело, затрагивающее особые интересы, будет иметь предсказуемое следствие, если наличествует реальная, а не гипотетическая вероятность того, что данное дело повлияет на финансовый интерес. С другой стороны, заведомое знание размеров выгоды или убытка не является обязательным условием, и размеры такой выгоды или убытка в долларовом выражении не имеют существенного значения.

Примечание. Если дело, затрагивающее особые интересы, касается конкретной стороны или сторон, то, как правило, такое дело будет по большей части иметь прямое и предсказуемое следствие, в контексте настоящего подраздела, для финансового интереса государственного служащего в составе интересов или в связи с интересами одной из сторон, например интереса, имеющегося у служащего в силу владения им акциями. Между тем могут иметь место ситуации, в которых, в свете вышеуказанных норм, дело, затрагивающее особые интересы, будет иметь прямое и предсказуемое следствие для финансовых интересов служащего вне состава интересов или вне связи с интересами участвующей стороны. Так, если участвующей стороной является корпорация, то дело, затрагивающее особые интересы, может иметь прямое и предсказуемое следствие и для тех финансовых интересов служащего, которые имеются у него как у владельца акций в аффилированной, материнской или дочерней компании этой корпорации. Аналогичным образом принятие или отклонение протеста против присуждения контракта конкретной компании может также иметь прямое и предсказуемое следствие для финансового интереса служащего в другой компании, числящейся субподрядчиком в предложении одного из участников конкурса.

Пример 1. Служащий Национальной медицинской библиотеки при национальных институтах здравоохранения только что получил предложение о работе в составе комиссии по технической экспертизе предложений об оснащении библиотеки новой системой компьютерного поиска. «ДЕФ компьютер корпорейшн» – находящаяся во владении немногих лиц компания, в которой ему и его жене принадлежит большинство акций, – подала предложение в числе других претендентов. Поскольку присуждение этого контракта компании ДЕФ или любому другому участнику конкурса будет иметь прямое и предсказуемое следствие для финансовых интересов и самого служащего, и его жены, участие служащего в работе комиссии по технической экспертизе предложений будет правомерным только при условии официального отказа ему в просьбе об отстранении его от участия в данном деле.

Пример 2. Предположим, что, получив назначение в состав комиссии по технической экспертизе, служащий, о котором шла речь в предыдущем примере, выясняет, что «ДЕФ компьютер корпорейшн» не подала заявку на участие в конкурсе. Правда, в число шести представивших свои предложения участников конкурса теперь входит компания «ЛМН Корп.», конкурент ДЕФ по частному бизнесу. Служащий не отстраняется от участия в работе экспертной комиссии. Любое следствие, которое будет иметь для финансовых интересов данного служащего решение его ведомства о присуждении или неприсуждении контракта компании ЛМН, будет в данном случае носить по большей части косвенный и гипотетический характер.

(2) Вмененные интересы. В целях статьи 18 Свода законов США 208(a) и настоящего подраздела при принятии решения об отстранении служащего должны учитываться финансовые интересы следующих лиц, причем в такой же степени, как если бы это были его собственные интересы:

(i) супруги служащего;

(ii) несовершеннолетних детей служащего;

(iii) главного партнера служащего;

(iv) организации или структуры, в которой данный служащий работает в качестве должностного лица, управляющего, доверенного лица, главного партнера или наемного работника;

(v) лица, с которым служащий ведет переговоры или уже имеет договоренность относительно своего будущего трудоустройства. (Служащие, пытающиеся трудоустроиться за рамками государственной службы, должны принимать во внимание и выполнять нормы, установленные подразделом Е настоящего раздела.)

Пример 1. Служащая Министерства образования на безвозмездной основе работает в совете директоров «Киндер Уорлд Инк.» – некоммерческой корпорации, занимающейся благотворительностью. Несмотря на то что ее личные финансовые интересы не будут задеты, эта служащая обязана отстраниться от участия в рассмотрении заявки на предоставление гранта, поданной «Киндер Уорлд». Присуждение или отказ в присуждении гранта будет иметь следствие для финансовых интересов «Киндер Уорлд», чьи финансовые интересы вменяются ей как члену совета директоров этой корпорации.

Пример 2. Супруга служащего Администрации по контролю за продуктами питания и лекарствами (далее – Администрация) получила должность в известной компании, занимающейся биомедицинскими исследованиями. Эта компания разработала протез, практическое внедрение которого требует утверждения со стороны Администрации, поэтому служащему в служебном порядке поручается принять участие в экспертизе данной разработки и процедуре ее утверждения Администрацией. Жена этого служащего получает установленный должностной оклад в вышеупомянутой компании и не имеет прямых имущественных интересов в активах компании. Нет у нее и косвенных имущественных интересов, как это могло быть, если бы она, например, была участницей пенсионного плана, являющегося держателем акций компании. Ее должность в компании такова, что принятие или непринятие Администрацией решения об утверждении данной разработки не будет иметь прямого и предсказуемого следствия для размера ее должностного оклада или для ее дальнейшего пребывания в штате компании. Поскольку процесс утверждения данной разработки Администрацией не заденет финансовых интересов его жены, данный служащий не может быть в соответствии с § 2635.402 отстранен от участия в этом процессе. Тем не менее финансовые интересы работодателя жены этого служащего могут рассматриваться как требующие его отстранения от данного дела, согласно § 2635.502.

(3) Дело, затрагивающее особые интересы. В понятие дела, затрагивающего особые интересы, входят только те вопросы, которые связаны с рассмотрением, принятием решения или осуществлением действия, направленного на интересы конкретных лиц или обособленной и идентифицируемой категории лиц. Такое дело подпадает под действие норм, установленных настоящим подразделом, даже если к нему не имеют отношения официальные стороны, и может включать в себя действие со стороны государства, например принятие законодательства или политической установки, узко сфокусированных на интересах такой обособленной и идентифицируемой категории лиц. Термин «дело, затрагивающее особые интересы», однако, не охватывает рассмотрения или принятия широких политических решений, призванных удовлетворять интересы большой и разнообразной группы лиц. К числу «дел, затрагивающих особые интересы» в контексте настоящего подраздела относятся: судебное или другое разбирательство, ходатайство, требование о вынесении решения или определения, контракт, правопритязание, правовой спор, обвинение или арест.

Пример 1. Поправка, внесенная Налоговым управлением США в свои правила с целью изменить порядок исчисления амортизации, не относится к числу дел, затрагивающих особые интересы, равно как и намерение Управления социального страхования пересмотреть процедуры подачи заявления о назначении пособий по случаю нетрудоспособности.

Пример 2. Рассмотрение Комиссией по торговле между штатами правил, устанавливающих нормы безопасности для большегрузных автомобилей на скоростных автострадах, относится к числу дел, затрагивающих особые интересы. (4) Личное и существенное участие. Личное участие означает непосредственное участие. В это понятие входит прямое и активное руководство участием подчиненного сотрудника в деле, затрагивающем особые интересы. Существенное участие означает, что от участия служащего в затрагивающем особые интересы деле в определенной степени зависит состояние этого дела Участие может носить существенный характер, даже если от него не зависит исход такого дела Однако такое участие требует от служащего не только должностной ответственности, знакомства с обстоятельствами дела, достаточного участия в самом деле или в связанных с ним административных и второстепенных вопросах. Вывод о наличии существенного участия следует делать не только по факту, но и по значимости посвящаемых данному делу усилий. Несмотря на то что участие в решении ряда второстепенных вопросов может выглядеть несущественным, единичный акт утверждения какого-то решения или участия в решающем этапе дела может приобрести существенное значение. Личное или существенное участие может иметь место, например, когда служащий участвует в таком деле путем принятия решения, одобрения, неодобрения, предоставления рекомендаций или советов и проведения расследования.

(в) Отстранение. За исключение случаев, когда служащему разрешено участвовать в деле, затрагивающем особые интересы, в силу отмены действия запрета или применения исключения, как это изложено в пункте (г) настоящего параграфа, или в силу отчуждения предмета заинтересованности, в соответствии с пунктом (д) настоящего параграфа, служащий обязан отстраниться от участия в затрагивающем особые интересы деле, в котором, насколько ему известно, он сам или лицо, чьи интересы вменяются ему, имеет финансовый интерес, если данное дело будет иметь прямое и предсказуемое следствие для этого интереса. Отстранение осуществляется путем неучастия в деле, затрагивающем особые интересы.

(1) Уведомление. Служащий, которому становится понятна необходимость отстранения от участия в ранее порученном ему деле, которое затрагивает особые интересы, обязан уведомить об этом лицо, отвечающее за выполнение им порученного ему служебного задания. Служащий, несущий самостоятельную ответственность за свое задание, обязан предпринять все необходимые шаги к тому, чтобы больше не участвовать в деле, от которого он отстранен. Служащий вправе в устной или письменной форме уведомить о своем отстранении коллег по работе или своего начальника с тем, чтобы обеспечить прекращение своего участия в деле, от которого он отстранен.

(2) Документальное оформление. Служащий не обязан подавать письменное заявление об отстранении от дела, за исключением случаев, когда, в соответствии с разделом 2634 настоящей главы, от него требуется письменное подтверждение соблюдения им соглашения о служебной этике, заключенного с Управлением служебной этики в государственных органах, или когда штатный эксперт по служебной этике или лицо, ответственное за порученное этому служащему задание, требует от него такого письменного заявления. Служащий, однако, вправе зафиксировать порядок своих действий путем представления соответствующей записки своему начальнику или другому соответствующему должностному лицу.

Пример 1. Помощник министра внутренних дел владеет используемым в рекреационных целях участком земли, граничащим с территорией, в отношении которой может быть принято решение о присоединении к территории национального парка. Такое присоединение повлечет за собой прямое и предсказуемое повышение стоимости принадлежащего ей участка, поэтому она отстраняется от любого участия в обсуждении или принятии решений Министерством по вопросу об этом присоединении. Поскольку она сама решает, какими делами ей заниматься, она вправе отстраниться от данного дела, просто прекратив участвовать в нем. Между тем будет разумнее, если, с учетом своего служебного положения, помощник министра зафиксирует правомерность своих действий по данному делу путем представления вышестоящему должностному лицу письменного заявления об отстранении и письменного уведомления своим подчиненным с тем, чтобы они впредь не обращались к ней по каким-либо вопросам, касающимся присоединения этого участка земли.

(г) Отмена требования об отстранении, или исключения из правил об отстранении. Служащий, в других случаях подлежащий отстранению, в соответствии со статьей 18 Свода законов США 208(a), может быть допущен к участию в затрагивающем особые интересы деле при условии, что действующее в других случаях правило об обусловливающем отстранение финансовом интересе подпадает под нормативное исключение или отмену в индивидуальном порядке или является следствием наличия у индейцев определенных прав первородства, как это определено в статье 18 Свода законов США 208(б)(4).

(1) Нормативные исключения. В соответствии со статьей 18 Свода законов США 208(б)(2) Управление служебной этики в государственных органах приняло нормативные исключения из правил об общеприменимости, исходя из вывода о том, что особые интересы являются слишком слабыми или слишком несущественными, чтобы влиять на добросовестность работы служащих, к которым применимы такие исключения. См. правила, изложенные в подразделе Б раздела 2640 настоящей главы, которые заменяют собой любые ранее существовавшие нормативные исключения ведомственного уровня.

(2) Отмена установленных требований в индивидуальном порядке. Отмена в индивидуальном порядке установленных требований, дающая возможность служащему участвовать в одном или более делах, затрагивающих особые интересы, может быть произведена в рамках статьи 18 Свода законов США 208(б)(1), при условии, что еще до участия служащего в делах такого рода:

(i) служащий:

(А) информирует государственное должностное лицо, отвечающее за назначение данного служащего (или любое другое государственное должностное лицо, которому делегировано правомочие на принятие решение об отмене установленных требований в отношении данного служащего), о характере и обстоятельствах одного или нескольких дел, затрагивающих особые интересы;

(Б) в полной мере ставит такое должностное лицо в известность относительно характера и размеров обусловливающего его отстранения финансового интереса:

(ii) такое должностное лицо в письменной форме вынесет определение о том, что финансовый интерес данного служащего в затрагивающем особые интересы деле не является настолько существенным, чтобы отразиться на добросовестности служебных действий, которые правительство вправе ожидать от такого служащего. См. также подраздел В части 2640 настоящей главы, где содержатся дополнительные наставления на этот счет.

(3) Отмены установленных требований в отношении членов федеральных консультативных комитетов. В индивидуальном порядке отмена может быть произведена в рамках статьи 18 Свода законов США 208(б)(3) в отношении специального государственного служащего, работающего в составе или являющегося кандидатом на включение в состав консультативного комитета в значении, определенном Законом о федеральных консультативных комитетах, если государственное должностное лицо, отвечающее за назначение данного служащего (или другое государственное должностное лицо, которому делегировано правомочие на принятие решения об отмене установленных требований в отношении данного служащего):

(i) изучит рапорт о финансовом интересе, представленный специальным государственным служащим в соответствии с требованиями Закона 1978 о служебной этике в государственных органах;

(ii) в письменной форме удостоверит, что необходимость участия этого служащего в конкретном деле перевешивает опасность конфликта интересов, который может быть вызван финансовым интересом, во всех других случаях обусловливающим отстранения служащего. См. также подраздел В части 2640 настоящей главы, где содержатся дополнительные наставления на этот счет.

(4) Консультации и уведомления, касающиеся отмен. Когда это возможно, должностное лицо обязано провести формальные или неформальные консультации с Управлением служебной этики в государственных органах еще до принятия решения об отмене действия установленных требований, о которой идет речь в пункте(г)(2) настоящего параграфа. Копии всех решений о таких отменах должны направляться начальнику Управления служебной этики в государственных органах.

(д) Отчуждение обусловливающего отстранение финансового интереса. При условии продажи или отчуждения в другой форме актива или другого интереса, являющегося причиной отстранения служащего от участия в затрагивающем особые интересы деле, перестают действовать содержащиеся в статье 18 Свода законов США 208(a) и пункте (в) настоящего параграфа запреты на дальнейшее участие служащего в таком деле.

(1) Добровольное отчуждение. Служащий, который в других случаях должен быть отстранен от участия в затрагивающем особые интересы деле, вправе добровольно продать этот обусловливающий его отстранение интерес или произвести его отчуждение в любой другой форме.

(2) Отчуждение по указанию свыше. Служащему может быть поставлено условие о продаже или отчуждении в другой форме обусловливающего его отстранение финансового интереса, если дальнейшее сохранение им этого интереса запрещено законом или дополнительными ведомственными правилами, установленными в соответствии с § 2635.403(a), или, если, в соответствии с § 2635.403(б), его ведомство приходит к выводу о наличии существенного конфликта между этим финансовым интересом и должностными обязанностями служащего или задачами, стоящими перед самим ведомством.

(3) Право на особый режим налогообложения. Служащий, которому дано указание об отчуждении интереса, может получить право на отсрочку применения налоговых мер в отношении отчуждаемого актива, предусмотренное подразделом К раздела 2634 настоящей главы. Служащий, осуществивший отчуждение актива до получения сертификата об отчуждении, не вправе рассчитывать на особый режим налогообложения.

(е) Должностные обязанности, порождающие потенциальные конфликты. В случаях, когда должностные обязанности служащего создают существенную вероятность того, что данному служащему может быть поручено заниматься затрагивающим особые интересы делом, от которого он отстранен, этот служащий должен проинформировать своего начальника или другое дающее ему служебные задания лицо о наличии такой вероятности с тем, чтобы можно было избежать постановки противоречащих друг другу служебных заданий без ущерба для ведомственных интересов.

Служащий не вправе приобретать или сохранять за собой какой-либо финансовый интерес, приобретение или сохранение которого запрещено ему законом, ведомственным правилом, установленным в соответствии с пунктом (а) настоящего параграфа, или на основе ведомственного определения о наличии существенной вероятности конфликта, как это установлено пунктом (б) настоящего параграфа.

Примечание. Не существует закона, общеприменимого в масштабах всей государственной службы, который запрещал бы служащим сохранять или приобретать какой-либо финансовый интерес. Предусмотренные законом ограничения, если таковые и существуют, содержатся в ведомственных правовых актах, которые могут в ряде случаев применяться в форме ведомственных правил, устанавливаемых независимо от настоящего раздела.

(а) Ведомственное правило о запретах в отношении некоторых финансовых интересов. Ведомство вправе, посредством дополнительных ведомственных правил, установленных после 3 февраля 1993 года, запретить или ограничить приобретение или сохранение финансового интереса или категории финансовых интересов своими служащими или любой категорией своих служащих, а также супругами и несовершеннолетними детьми таких служащих, на том основании, что приобретение или сохранение ими таких финансовых интересов дает разумному человеку повод усомниться в беспристрастности и объективности этих служащих в процессе осуществления ими штатной деятельности своего ведомства. В тех случаях, когда ведомство ограничивает или запрещает сохранение некоторых финансовых интересов супругами или несовершеннолетними детьми своих служащих, любые подобные запреты или ограничения должны быть основаны на выводе о наличии прямой и предсказуемой связи между запретом или ограничением в отношении супруг и несовершеннолетних детей служащих и эффективностью выполнения этими служащими своих служебных обязанностей.

(б) Удостоверение ведомством наличия существенного конфликта. Ведомство вправе запретить или ограничить приобретение или сохранение отдельно взятым служащим финансового интереса или категории финансовых интересов на основании вывода назначаемого должностного лица данного ведомства о том, что наличие такого интереса или таких интересов:

(1) потребует отстранения служащего от участия в делах, которые имеют большое значение с точки зрения выполнения им своих должностных обязанностей, и тем самым способность этого служащего к выполнению обязанностей, связанных с его должностным положением, будет существенным образом ослаблена;

(2) негативным образом отразится на эффективности выполнения стоящих перед ведомством задач ввиду отсутствия возможности поручить другому служащему ту работу, от которой будет отстранен данный служащий как имеющий финансовый интерес.

Пример 1. Служащий ВВС, являющийся акционером крупной компании, производящей авиационные двигатели, рассматривается в качестве кандидата на должность, связанную с ответственностью за разработку нового истребителя. Если данное ведомство установит, что технические и другие решения, касающиеся требований ВВС к параметрам нового самолета, прямым и предсказуемым образом отразятся на финансовых интересах данного служащего, то он, в силу действия статьи 18 Свода законов США 208(a), не будет иметь права на выполнение обязанностей, предусмотренных этой должностью, если сохранит за собой акции упомянутой выше компании. Ведомство, которым в данном случае является ВВС, вправе выдвинуть требование о продаже этим служащим имеющихся у него акций как условие назначения его на эту должность вместо предоставления ему возможности просто отстраниться от участия в этом затрагивающем особые интересы деле.

(в) Определение финансового интереса. В целях настоящего параграфа означает следующее.

(1) Кроме случаев, предусмотренных пунктом (в)(2) настоящего параграфа, термин «финансовый интерес» сводится к финансовым интересам, обладателями которых являются супруга служащего или его несовершеннолетние дети. Однако этот термин не сводится к обозначению лишь тех финансовых интересов, которые обусловливают отстранение служащего в рамках статьи 18 Свода законов США 208(a) и § 2635.402. Данный термин распространяется на любые формы текущего или условного владения, акционерного участия или процентного дохода с ценных бумаг, вложенных в недвижимое или движимое имущество или компанию, и может означать в том числе и задолженность или компенсированные трудовые отношения. Соответственно, он включает в себя, например, интерес в виде акций, облигаций, доли в компании, вознаграждения или дохода с арендованной собственности, права на получение дохода от полезных ископаемых и других имущественных прав, договора об учреждении доверительной собственности и залогового права, а также распространяется на любое право приобретения или получения любого такого интереса, например акционерного опциона или товарного фьючерса. Он не распространяется ни на будущий интерес, создаваемый не самим служащим, не его супругой и не находящимся у него на иждивении ребенком, ни на какое-либо право как выгодоприобретателя имущества, статус которого еще не урегулирован.

Пример 1. Обладающий регулирующими функциями орган пришел к заключению о том, что факт владения его служащими акциями компаний, регулируемых этим органом, существенным образом подрывает веру общественности в его способность осуществлять свои регулирующие функции должным образом и тем самым препятствует осуществлению им предписанных ему функций. Посредством дополнительных внутриведомственных правил данный орган вправе запретить своим служащим приобретение акций регулируемых им компаний или дальнейшее владение такими акциями.

Пример 2. Орган, осуществляющий страхование банковских депозитов, вправе, посредством дополнительных внутриведомственных правил, запретить своим служащим, выполняющим функции банковских ревизоров, получать ссуды от банков, проверкой которых они занимаются. Проверка банка – члена Федеральной резервной системы может и не иметь следствия для фиксированного обязательства отдельно взятого служащего по выплате ссуды, полученной от этого банка, и, соответственно не отразится на финансовых интересах служащего таким образом, чтобы повлечь его отстранение, как это определено § 2635.402. Тем не менее ссуда, полученная от такого банка, представляет собой особый финансовый интерес в значении, установленном § 2635.403(b), который может в соответствующих обстоятельствах стать предметом запрета посредством дополнительных внутриведомственных правил.

(2) Термин «финансовый интерес» включает в себя неоплачиваемую или оплачиваемую работу в качестве должностного лица, управляющего, попечителя, главного партнера или служащего со стороны любого лица, включая некоммерческую организацию, чьи финансовые интересы вменены данному служащему в соответствии с § 2635.402(б)(2)(iii) или (iv).

Пример 1. Фонд сохранения диких лошадей содержит табуны лошадей, которые пасутся на государственных и частных пастбищах. Поскольку издержки, которые несет Фонд, зависят от федеральной политики в отношении прав выпаса, он на регулярной основе представляет замечания по всем нормативам, регулирующим использование федеральных пастбищных угодий, с проектами которых выступает Бюро по управлению государственными землями. Бюро вправе потребовать, чтобы служащий оставил неоплачиваемую должность вице-президента Фонда в качестве условия его перевода на связанную с выработкой политики должность в составе Бюро, вместо того чтобы просто предоставить ему возможность отстраняться от дел, затрагивающих особые интересы.

(г) Разумный срок для отчуждения финансового интереса. Всякий раз, когда ведомство выступает с требованием об отчуждении финансового интереса в соответствии с пунктами (а) или (б) настоящего параграфа, служащему предоставляется разумный срок, определяемый характером выполняемых им должностных обязанностей, равно как и характером и реализуемостью имеющегося у него интереса, в течение которого он обязан выполнить указание своего ведомства. За исключением случаев, когда, по мнению ведомства, этому препятствуют затруднения чрезвычайного характера, разумный срок не должен превышать 90 дней с момента поступления первого указания об отчуждении. Однако, если служащий продолжает сохранять за собой финансовый интерес, в отношении него продолжают действовать любые ограничения, предусмотренные настоящим подразделом.

(д) Право на особый режим налогообложения. Служащий, которому дано указание о продаже или отчуждении своего финансового интереса, может получить право на отсрочку применения налоговых мер в отношении отчуждаемого актива, предусмотренное подразделом К раздела 2634 настоящей главы.

(а) Данный подраздел содержит два положения, цель которых состоит в том, чтобы служащий предпринимал соответствующие шаги к избежанию видимости утраты беспристрастности при выполнении им своих должностных обязанностей. Согласно § 2635.502, кроме случаев, когда у служащего уже имеется на это официальное разрешение, он не вправе заниматься затрагивающим особые интересы делом, в которое вовлечены конкретные стороны и состояние которого, как ему известно, может с определенной степенью вероятности повлиять на финансовые интересы кого-либо из членов его семьи или в котором, как ему известно, лицо, имеющее с ним скрытые отношения, является участником или представителем участника, если он приходит к выводу, что разумный человек, ознакомившись с соответствующими фактами, может усомниться в его беспристрастности в отношении данного дела. Служащий, беспокоящийся о том, что другие обстоятельства могут дать повод для сомнения в его беспристрастности, должен прибегнуть к процессу, описанному в § 2635.502, с целью уяснения целесообразности своего участия или неучастия в деле, затрагивающем особые интересы. (б) Согласно § 2635.503, служащий, получивший необычную или другую выплату от бывшего работодателя до своего поступления на государственную службу, обязан, в отсутствие специального решения об отмене действия данного требования, быть на два года отстранен от участия в делах, затрагивающих особые интересы, в которых этот бывший работодатель представляет одну из сторон.

Примечание. Вопросы, касающиеся беспристрастности, непременно возникают, когда должностные обязанности служащего так или иначе сказываются на финансовых интересах самого служащего или некоторых других лиц, например супруги и несовершеннолетних детей данного служащего. Уголовным законом статьи 18 Свода законов США 208(a) государственному служащему запрещается в процессе выполнения им должностных обязанностей принимать личное и существенное участие в каком-либо затрагивающем особые интересы деле, в котором, как ему известно, у его супруги, главного партнера или несовершеннолетнего ребенка имеется финансовый интерес, если такое дело будет иметь прямое и предсказуемое следствие для этого интереса. Законом также запрещено участие служащего в затрагивающем особые интересы деле, в котором, как ему известно, финансовый интерес имеется у организации, где данный служащий работает в качестве должностного лица, управляющего, доверенного лица, главного партнера или рядового работника или с которой он ведет переговоры или уже имеет договоренность о своем будущем трудоустройстве. В случаях, когда участие служащего в затрагивающем особые интересы деле может повлиять на любые из этих финансовых интересов, применяются нормы, установленные в подразделах Г или Е настоящего раздела, и только предусмотренная законом отмена действия этих норм или исключение, согласно §§ 2635.402(г) и 2635.605(a), могут позволить служащему принять участие в таком деле. Процедуры получения официального разрешения, описанные в § 2635.502(г), не могут быть использованы для предоставления служащему полномочий на участие в любом подобном деле. В тех случаях, когда служащий выполняет все условия решения об отмене действия запретительных норм, принятие решения о такой отмене равносильно определению того, что заинтересованность правительства в участии служащего в деле такого рода перевешивает обеспокоенность относительно появления у разумного человека сомнений в добросовестности осуществления данным ведомством своей штатной деятельности. Аналогичным образом, если служащий выполняет все требования, обусловливающие применение одного из исключений, предусмотренных подразделом Б раздела 2640 настоящей главы, это также приравнивается к определению того, что заинтересованность правительства в участии служащего в деле такого рода перевешивает обеспокоенность относительно появления у разумного человека сомнений в добросовестности осуществления данным ведомством своей штатной деятельности.

(а) Проблема кажущейся пристрастности служащего. В случае когда служащему известно, что затрагивающее особые интересы дело, которое касается конкретных сторон, по всей вероятности будет иметь прямое и предсказуемое следствие для финансовых интересов одного из членов его семьи, или что лицо, имеющее с ним скрытые отношения, является участником или представителем участника такого дела, вследствие чего служащий приходит к выводу о том, что в сложившихся обстоятельствах разумный человек, ознакомившись с соответствующими фактами, может усомниться в его беспристрастности в отношении данного дела, этот служащий не должен участвовать в таком деле, если он до этого не информировал уполномоченного своего ведомства о наличии проблемы своей кажущейся пристрастности и не получил от него официальное разрешение в соответствии с пунктом (г) настоящего параграфа.

(1) При ответе на вопрос, дадут ли те или иные отношения повод разумному человеку усомниться в его беспристрастности, служащий вправе обратиться за советом к своему начальнику, к штатному эксперту по служебной этике или к назначаемому должностному лицу ведомства.

(2) Служащий, обеспокоенный тем, что обстоятельства, отличающиеся от упомянутых в настоящем параграфе, могут вызвать сомнения в его беспристрастности, должен воспользоваться оговоренном в настоящем параграфе процессом для установления целесообразности своего участия или неучастия в деле, затрагивающем особые интересы.

(б) Определения. В целях настоящего параграфа имеют следующие значения.

(1) Служащий имеет скрытые отношения:

(i) с лицом, не являющимся потенциальным работодателем, как это определено в § 2635.603(b), с которым данный служащий имеет или стремится установить деловые, договорные или другие финансовые отношения, выходящие за рамки привычной потребительской сделки;

Примечание. Служащий, пытающийся трудоустроиться в значении, установленном § 2635.603, должен выполнять нормы, содержащиеся в подразделе Е настоящего раздела, а не в данном параграфе.

(ii) с лицом, являющимся одним из членов семьи служащего или родственником, с которым данный служащий имеет близкие личные отношения;

(iii) с лицом, на которое, насколько известно данному служащему, в качестве должностного лица, управляющего, доверенного лица, главного партнера, агента, адвоката, консультанта, подрядчика или рядового служащего уже работает или пытается работать его супруга, кто-либо из его родителей или находящийся у него на иждивении ребенок;

(iv) с любым лицом, на которое в течение последнего календарного года данный служащий работал в качестве должностного лица, управляющего, доверенного лица, главного партнера, агента, адвоката, консультанта, подрядчика или рядового служащего;

(v) с организацией, не являющейся политической партией, как это определено в статье 26 Свода законов США 527(д), активным участником которой является данный служащий. Считается, что участие носит активный характер, если, например, речь идет о работе в качестве официального лица организации или в должности, сопоставимой с должностью председателя или официального представителя комитета или подкомитета, или об участии в руководстве деятельностью организации. В других случаях признаком активного участия является значительное время, уделяемое содействию осуществлению конкретных программ организации, в том числе координации деятельности по сбору финансовых средств. Уплата взносов, или оказание финансовой поддержки, или ходатайство о ее предоставлении сами по себе не являются активным участием.

Примечание. Ничто в данном параграфе не может быть истолковано в пользу того, что служащий не вправе участвовать в том или ином деле по причине своих политических, религиозных или моральных убеждений.

(2) Прямое и предсказуемое следствие. Это определение используется в значении, установленном в § 2635.402(б)(1).

(3) Дело, затрагивающее особые интересы и касающееся конкретных сторон. Это определение используется в значении, установленном в § 2637.102(a)(7) настоящей главы.

Пример 1. Служащая Администрации общих услуг (АОУ) обратилась к одному из местных застройщиков с предложением купить у него ресторан. Одновременно застройщик прислал предложение в ответ на заявку АОУ об аренде офисных помещений. В данных обстоятельствах служащая будет права, заключив, что разумный человек, скорее всего, усомнится в ее беспристрастности, если она будет принимать участие в рассмотрении этого предложения застройщика или аналогичного предложения, поступившего от его конкурента.

Пример 2. Служащий Министерства труда оказывает техническое содействие в разработке законодательства на тему охраны труда и здоровья, касающееся работодателей, у которых работает пять или более человек. Его жена работает помощником по административным вопросам в крупной корпорации, которая понесет большие издержки, если готовящееся законодательство будет принято. Поскольку данное законодательство не является делом, затрагивающим особые интересы и касающимся конкретных сторон, этот служащий вправе продолжить работу над ним, не заботясь о том, что работа его жены в корпорации, интересы которой будут задеты этим законодательством, может вызвать сомнения в его собственной беспристрастности.

Пример 3. Служащий Управления тыла при Министерстве обороны, отвечающий за испытания авиационной радиоэлектроники, производимой одним из подрядчиков ВВС, только что узнал, что его свояченица согласилась занять должность инженера в головной корпорации, в которую входит фирма-подрядчик. Поскольку головная компания является промышленным конгломератом, служащий может со всем основанием заключить, что в данных обстоятельствах у разумного человека вряд ли возникнут сомнения в его беспристрастности, если он будет и дальше выполнять свои должностные функции, связанные с испытаниями такой аппаратуры.

Пример 4. Инженер только что уволилась с должности вице-президента компании, выпускающей электронику, для того, чтобы поступить на работу в Федеральное управление гражданской авиации, где ей предложена должность, связанная с государственными закупками. И хотя эта служащая не получала никаких необычных выплат в связи с ее уходом с прежнего места работы и прервала все финансовые связи со своей бывшей фирмой, в данных обстоятельствах она проявит благоразумие, заключив, что ее предыдущая работа в качестве должностного лица этой компании, скорее всего, заставит разумного человека усомниться в ее беспристрастности, если, придя на новое место, она будет курировать контракт Министерства транспорта, в котором ее бывшая фирма является субподрядчиком первой ступени.

Пример 5. Служащая Налогового управления является членом частной организации, чья деятельность посвящена восстановлению железнодорожного вокзала викторианской эпохи, и она возглавляет ежегодно проводимую кампанию по сбору средств на это начинание. В данных обстоятельствах служащая проявит благоразумие, заключив, что ее активное участие в делах этой организации, скорее всего, даст повод разумному человеку усомниться в ее беспристрастности, если она будет участвовать в принятии Налоговым управлением решения по вопросу об освобождении этой организации от налогообложения.

(в) Определение, выносимое назначаемым должностным лицом ведомства. В тех случаях, когда назначаемое должностное лицо ведомства располагает информацией о возможном возникновении проблемы кажущейся пристрастности, которая может стать результатом наличия финансового интереса у одного из членов семьи служащего в затрагивающем особые интересы деле, которое касается конкретных сторон, или участия в таком деле лица, с которым у данного служащего имеются скрытые отношения, он вправе вынести независимое определение о том, усомнится ли знающий соответствующие факты разумный человек в беспристрастности этого служащего относительно данного дела. Как правило, такому решению назначаемого должностного лица предшествует информация со стороны самого служащего, предоставляемая в соответствии с пунктом (а) настоящего параграфа. Однако назначаемое должностное лицо ведомства вправе принять такое решение и по своей собственной инициативе или по требованию начальника этого служащего или любого другого лица, отвечающего за выполнение этим служащем порученного ему задания, причем он может сделать это в любое время, в том числе и после того, как служащий отстранился от участия в деле, как это предусмотрено пунктом (д) настоящего параграфа.

(1) Если назначаемое должностное лицо ведомства определяет, что беспристрастность служащего, вероятнее всего, окажется под вопросом, он, в соответствии с пунктом (г) настоящего параграфа, выносит определение о целесообразности участия служащего в данном деле. Если уполномоченное должностное лицо ведомства определяет, что участие служащего не является целесообразным, этот служащий отстраняется от участия в данном деле в соответствии с пунктом (д) настоящего параграфа.

(2) Если назначаемое должностное лицо ведомства определяет, что беспристрастность служащего, вероятнее всего, не вызовет сомнений, он вправе уведомить этого служащего, а также любого служащего, который на основании пункта (а) настоящего параграфа пришел к противоположному мнению, о том, что участие данного служащего в этом конкретном деле будет носить надлежащий характер.

(г) Разрешительная санкция со стороны назначаемого должностного лица ведомства. Если участие служащего в затрагивающем особые интересы деле, которое касается конкретных сторон, не вступает в противоречие со статьей 18 Свода законов США 208(a), но дает повод с точки зрения разумного человека усомниться в его беспристрастности, назначаемое должностное лицо вправе дать служащему разрешительную санкцию на участие в данном деле на основании вынесенного с учетом соответствующих обстоятельств определения, согласно которому заинтересованность правительства в участии служащего в данном деле перевешивает обеспокоенность относительно возможного возникновения у разумного человека сомнений в добросовестности выполнения данным ведомством своей штатной деятельности. К числу факторов, которые могут быть приняты во внимание, относятся:

(1) характер отношений между участниками дела;

(2) следствие, которое исход дела будет иметь для финансовых интересов лица, вовлеченного в эти отношения;

(3) характер и значение участия служащего в данном деле, в том числе и пределы, в которых от служащего требуется проявление осмотрительности в этом деле;

(4) степень деликатности данного дела;

(5) трудности, связанные с передачей данного дела другому служащему;

(6) коррективы, которые могут быть внесены в должностные обязанности служащего с целью уменьшения или устранения вероятности появления у разумного человека сомнений в беспристрастности данного служащего.

Разрешающая санкция со стороны уполномоченного должностного лица ведомства должна быть задокументирована либо по его собственному усмотрению, либо по просьбе служащего. Служащий, получивший разрешительную санкцию на участие в затрагивающем особые интересы деле, которое касается конкретных сторон, не вправе задним числом отстраниться от участия в данном деле, приведя в качестве причины проблему кажущейся пристрастности, вызванной теми же самыми обстоятельствами, которые уже были рассмотрены уполномоченным должностным лицом.

Пример 1. Заместитель начальника отдела кадров Министерства финансов и адвокат, работающий в отделе генерального советника Министерства, являются главными партнерами в компании, занимающейся операциями с недвижимостью. Заместитель ставит в известность вышестоящее должностное лицо, т. е. начальника отдела кадров, об этих отношениях в связи со своим назначением в состав распорядительной комиссии на должность, заявление на занятие которой подал его партнер. Получение этой должности означало бы для этого партнера серьезную прибавку к окладу. Назначаемое должностное лицо ведомства, которым в данном случае является начальник отдела кадров, не вправе санкционировать участие своего заместителя в работе этой комиссии в рамках норм, установленных настоящих параграфом, поскольку уголовным законом статьи 18 Свода законов США 208(a) ему запрещено участвовать в деле, затрагивающем финансовые интересы лица, являющего его главным партнером. См. § 2635.402.

Пример 2. Новой служащей Комиссии по ценным бумагам и биржевым операциям поручено провести расследование факта продажи акций располагавшей конфиденциальной информацией брокерской фирмой, в которой она недавно работала. Ввиду деликатного характера данного дела назначаемое должностное лицо ведомства может заключить, что заинтересованность правительства в участии данной служащей в этом расследовании не перевешивает обеспокоенности по поводу того, что с точки зрения разумного человека могут возникнуть сомнения в добросовестности липа, проводящего расследование, даже притом, что данная служащая прекратила всякие финансовые связи с этой фирмой. На основании изучения всех связанных с этим делом обстоятельств назначаемое должностное лицо данного ведомства может решить, что в интересах правительства эта служащая должна сдать рабочую документацию, полученную от этой брокерской фирмы.

Пример 3. Служащая Налогового управления, участвующая в долгой и сложной налоговой проверке, узнает от своего сына о том, что он только что принял предложение занять должность менеджера младшего звена в корпорации, чьи налоги как раз и являются предметом проводимой проверки. Поскольку проверка практически уже завершена, а подробности данного дела известны только этой служащей, назначаемое должностное лицо данного ведомства вправе решить, после изучения всех связанных с этим делом обстоятельств, что правительство заинтересовано в окончательном завершении проверки этой служащей, тем более что за ней последуют дополнительные проверки инстанциями другого уровня.

(д) Отстранение от дела. Кроме случаев, когда, в соответствии с пунктом (г) настоящего параграфа, служащим получена разрешительная санкция на участие в деле, служащий не вправе участвовать в затрагивающем особые интересы деле, которое касается конкретных сторон, если он сам или назначаемое должностное лицо ведомства, в соответствии с пунктами (а) или (в), приходит к выводу о том, что финансовый интерес одного из членов семьи этого служащего или роль в данном деле лица, с которым у него имеются скрытые отношения, вероятно, даст повод с точки зрения разумного человека усомниться в его беспристрастности. Отстранение от дела осуществляется путем неучастия в нем.

(1) Уведомление. Служащий, понимающий необходимость своего отстранения от затрагивающего особые интересы дела, которое касается конкретных сторон и которое было поручено ему по служебной линии, должен уведомить об этом лицо, отвечающее за выполнение им этого задания. Служащий, который сам отвечает за выполняемое им задание, должен предпринять любые необходимые шаги к неучастию в деле, от которого он отстранен. Соответствующее устное или письменное уведомление об отстранении служащего от дела может быть доведено до сведения сослуживцев самим служащим или его начальником с тем, чтобы служащий перестал считаться участвующим в затрагивающем особые интересы деле, которое касается конкретных сторон и от которого он отстранен.

(2) Документальное оформление. Служащий не обязан подавать письменное заявление об отстранении от дела, за исключением случаев, когда, в соответствии с разделом 2634 настоящей главы, от него требуется письменное подтверждение соблюдения им соглашения о служебной этике, заключенного с Управлением служебной этики в государственных органах, или когда штатный эксперт по служебной этике или лицо, ответственное за порученное этому служащему задание, требует от него такого письменного заявления. Служащий, однако, вправе зафиксировать порядок своих действий путем представления соответствующей записки своему начальнику или другому соответствующему должностному лицу.

(е) Принимаемые во внимание соображения. Репутация служащего как честного и добросовестного работника не является принимаемым во внимание соображением при принятии решений, предусмотренных настоящим параграфом.

(а) Обусловливающее отстранение требование. Кроме случаев, оговоренных в пункте (в) настоящего параграфа, служащий должен быть на два года отстранен от участия в любом затрагивающем особые интересы деле, в котором его бывший работодатель является одной из сторон или представляет одну из сторон, если он получил необычную выплату от этого лица накануне своего поступления на государственную службу. Отсчет двухлетнего периода отстранения начинается со дня получения необычной выплаты.

Пример 1. После того, как состоялись слушания по вопросу об утверждении его в новой должности, и за месяц до запланированного дня приведения его к присяге кандидат на должность помощника министра получил необычную выплату от своего работодателя. В связи с этим после приведения к присяге новый помощник министра в течение одного года и 11 месяцев не вправе участвовать ни в одном затрагивающем особые интересы деле, в котором в качестве одной из сторон выступает его бывший работодатель.

Пример 2. Служащая получила необычную выплату от своего бывшего работодателя, компании – оператора угольной шахты, накануне поступления на работу в Министерство внутренних дел. Теперь в течение двух лет она не будет иметь права участвовать в разбирательстве по делу о ремонте конкретной шахты, который обязан произвести ее бывший работодатель, поскольку он является одной из участвующих в этом деле сторон. Правда, она вправе участвовать в разработке законодательства о ремонте шахт, касающегося всех угольных компаний, поскольку такое законодательство не касается конкретных лиц.

(б) Определения. В целях настоящего параграфа используются следующие определения.

(1) Необычная выплата означает любые материальных средства, в том числе в виде наличных денег или инвестиционного интереса на сумму свыше 10 000 долларов, выплачиваемые:

(i) на основании решения, принятого после того, как бывшему работодателю стало известно, что конкретное лицо является кандидатом на поступление или уже дало согласие поступить на должность в государственных органах;

(ii) вне рамок установленных бывшим работодателем программ заработной платы, партнерства или льгот. Программа заработной платы, партнерства или льгот считается установленной, если она подкреплена уставом компании, договором или любым другим письменно составленным документом или если существует традиция аналогичных выплат другим лицам, не поступающим на государственную службу.

Пример 1. Вице-президент небольшой корпорации назначается на должность посла. В знак признания его заслуг перед корпорацией совет директоров решает выплатить ему 50 000 долларов после утверждения его в должности посла в дополнение к стандартному выходному пособию, предусмотренному уставом корпорации. Стандартное выходное пособие не является необычной выплатой. Безвозмездная выплата 50 000 долларов является необычной выплатой, поскольку корпорация никогда не производила подобных выплат покидавшим ее другим должностным лицам.

(2) Бывший работодатель означает любое лицо, у которого служащий работал в качестве должностного лица, управляющего, доверенного лица, главного партнера, агента, адвоката, консультанта, подрядчика или рядового работника.

(в) Отмена требования об отстранении. Требования об отстранении, установленное настоящим параграфом, может быть временно отменено на основании вывода о том, что сумма выплаты не является настолько значительной, чтобы дать разумному человеку повод усомниться в способности служащего действовать беспристрастно в деле, в котором его бывший работодатель является одной из сторон или представляет одну из сторон. Отмена должна быть оформлена в письменной форме и может быть осуществлена только руководителем ведомства или, если получателем выплаты является сам руководитель ведомства, президентом или назначаемым им лицом. Полномочие на отмену может быть делегировано руководителями ведомств любому лицу, обладающему полномочиями на отмену действия правовых норм в индивидуальном порядке, согласно статье 18 Свода законов США 208(б), в отношении служащего, являющегося получателем необычной выплаты.

Данный подраздел содержит обусловливающее отстранение требование, применимое к служащим, обратившимся за трудоустройством к лицам, чьи финансовые интересы прямым и предсказуемым образом зависят от затрагивающих особые интересы дел, в которых эти служащие принимают личное и существенное участие. В частности, речь идет о требовании статьи 18 Свода законов США 208(a) о том, что служащий обязан обеспечить свое отстранение от участия в любом затрагивающем особые интересы деле, имеющем прямое и предсказуемое следствие для финансовых интересов лица, «с которым он ведет переговоры или уже имеет договоренность о будущем трудоустройстве». См. § 2635.402 и § 2640.103 настоящей главы. Наряду с этим установленным законом требованием в настоящем подразделе идет речь и о случаях утраты служащим беспристрастности, что требует его отстранения от дел, затрагивающих финансовые интересы потенциальных работодателей, когда действия служащего в процессе трудоустройства не доходят до этапа реальных переговоров о поступлении на работу.

Во избежание нарушения статьи 18 Свода законов США (208(a) или принципов этического поведения, изложенных в § 2635.101(б), служащий, пытающийся трудоустроиться в другом месте или имеющий договоренность относительно будущего трудоустройства, должен выполнить применимые требования об отстранении, установленные § 2635.604 и 2635.606, если затрагивающие особые интересы дела, в которых служащий принимает личное и существенное участие, имеют прямое и предсказуемое следствие для финансовых интересов потенциального работодателя или лица, с которым у этого служащего имеется договоренность относительно своего будущего трудоустройства. Кроме того, выполнение требований настоящего подраздела предотвратит нарушение служащим норм, установленных в подразделах Г или Д настоящего раздела.

Примечание. Служащий пытающийся договориться о своем трудоустройстве с лицом, чьи финансовые интересы не находятся в прямой и предсказуемой связи с делами, в которых данный служащий принимает личное и существенное участие, не подпадает под требования, установленные настоящим подразделом. Между тем служащий может подпадать под действие других законодательных актов, устанавливающих требования в отношении связанных с трудоустройством контактов или переговоров, например статьи 41 Свода законов США 423(b), применимого к должностным лицам ведомств, имеющим отношение к некоторым вопросам государственных закупок.

(а) Смежные ограничения при трудоустройстве.

(1) Трудоустройство федерального служащего за рамками государственной службы. Служащий, намеревающийся трудоустроиться за рамками государственной службы, не увольняясь из федеральных органов, должен соблюдать любые ограничения, применимые к его деятельности вне государственной службы, как это определено в подразделах Ж и 3 настоящего раздела. Он также обязан выполнять любое требование об отстранении, которое может оказаться применимым в рамках подраздела Г или Д настоящего раздела в результате его попыток трудоустроиться вне государственной службы.

(2) Ограничения, действующие после ухода служащего с государственной службы. Служащий, намеревающийся трудоустроиться за рамками государственной службы после увольнения из федеральных органов, должен проконсультироваться со штатным экспертом по служебной этике в отношении каких-либо ограничений, которые могут оказаться применимыми к нему после его ухода с государственной службы. Правила, имплементирующие статут статьи 18 Свода законов США 207, применимый в масштабах всей государственной службы к покинувшим ее служащим, изложены в разделах 2637 и 2641 настоящей главы. Служащие предупреждаются о том, что они могут подпадать под действие дополнительных законодательных запретов относительно получения вознаграждения от подрядчиков после ухода с государственной службы, например статьи 41 Свода законов США 423(г).

(б) Поездки для прохождения собеседований и развлечения. Если потенциальный работодатель, относимый к категории запрещенных источников, как это определено в § 2635.203(г), предлагает служащему возместить транспортные расходы или предоставляет ему разумные услуги и удобства, связанные с переговорами относительно его трудоустройства, данный служащий вправе принять такие услуги и удобства в соответствии с § 2635.204(д)(3).

В настоящем подразделе используются следующие определения.

(а) Трудоустройство означает любую форму трудовой занятости вне рамок федерального правительства или в системе деловых отношений, предполагающую личную трудовую деятельность служащего одновременно с работой в государственных органах или после ухода с государственной службы. В это понятие входит в том числе и личная трудовая деятельность в качестве должностного лица, управляющего, рядового сотрудника, агента, адвоката, консультанта, подрядчика, главного партнера или доверенного лица.

Пример 1. Служащая Бюро по делам индейцев, объявившая о своем намерении подать заявление об отставке, получает предложение представителей индейского племени о заключении контракта на работу в качестве консультанта этого племени. В контексте настоящего подраздела независимые договорные отношения, в которые предлагается вступить данной служащей, считаются трудоустройством.

Пример 2. Служащий Министерства здравоохранения и социальных служб приглашен на встречу с должностными лицами некоммерческой корпорации для обсуждения его возможного поступления на должность члена совета директоров этой корпорации. В контексте настоящего подраздела оплачиваемая или неоплачиваемая работа в качестве одного из членов совета директоров считается трудоустройством.

(б) Служащий считается предпринимающим попытки трудоустроиться с момента, когда он начинает действия в значении пункта (б)(1) настоящего параграфа и прекращает эти действия в значении пункта (б)(2) настоящего параграфа.

(1) Считается, что служащий начал попытки трудоустроиться,

если он прямо или косвенно:

(i) вступил в переговоры о своем трудоустройстве с каким-либо лицом. В этих целях, равно как и в целях статьи 18 Свода законов США 208(a), термин «переговоры» означает обсуждение или контакты с другим лицом, представителем или посредником такого лица с целью достижения договоренности о возможном трудоустройстве у такого лица. Данный термин не сводится к обсуждению конкретных условий трудоустройства на конкретную должность;

(ii) самостоятельно вступил в контакт с любым лицом, его представителем или посредником в отношении своего возможного трудоустройства у такого лица. Однако не считается, что служащий начал попытки трудоустроиться, если такой контакт:

(А) имел целью лишь получение бланка заявления о приеме на работу;

(Б) имел целью представление резюме или другого предложения лицу, интересы которого зависят от выполнения или невыполнения служащим своих должностных обязанностей только как одним из работников конкретной отрасли или отдельной категории работников. Считается, что служащий приступил к процессу своего трудоустройства, если он получил любой заинтересованный ответ на предложение своих услуг; (iii) не ответил отказом на добровольное обращение к нему любого лица, представителя такого лица или его посредника с предложением о возможном трудоустройстве у этого лица.

(2) Считается, что служащий прекратил попытки своего трудоустройства, когда:

(i) служащий или потенциальный работодатель отверг возможность трудоустройства, а все переговоры о возможном трудоустройстве прекращены;

(ii) прошло два месяца после добровольной отправки служащим своего резюме или предложения о своем трудоустройстве, при условии, что за это время в адрес служащего со стороны потенциального работодателя не было проявлено каких-либо признаков интереса к переговорам о трудоустройстве.

(3) В целях данного определения ответ, согласно которому переговоры о трудоустройстве переносятся в обозримое будущее, не является ни отклонением добровольной просьбы, предложения или резюме претендента на трудоустройство, ни отказом в перспективе трудоустройства.

Пример 1. Служащая Администрации по финансированию здравоохранения (АФЗ) получает похвалу за свою работу от чиновника Департамента здравоохранения штата, который просит ее позвонить ему, если она надумает уходить с федеральной службы. Служащая объясняет этому чиновнику, что она довольна своей должностью в АФЗ и не заинтересована в переходе на другую работу. Она благодарит его за добрые слова в свой адрес и говорит, что воспользуется его предложением, если когда-нибудь решит покинуть государственную службу. В данном случае считается, что служащая отвергла добровольное предложение о трудоустройстве и не начала процесс трудоустройства.

Пример 2. Предположим, что в предыдущем примере служащая ответила, что не может вести переговоры о будущем трудоустройстве, пока она работает в рамках программы, от которой зависит финансирование органов здравоохранения штата, но будет готова обсуждать тему трудоустройства со штатом после завершения этой программы. Поскольку служащая просто отложила переговоры о своем трудоустройстве на обозримое будущее, она тем самым начала процесс своего трудоустройства в Департамент здравоохранения штата.

Пример 3. Служащий Агентства по проверке оборонных контрактов (АПОК) осуществляет проверку накладных расходов одного из поставщиков Сухопутных сил. Начальник отдела бухгалтерского учета фирмы-поставщика говорит прибывшему в штаб-квартиру этой фирмы служащему, что его отдел думает над тем, чтобы взять на работу еще одного бухгалтера, и спрашивает, не хочет ли этот служащий уйти из АПОК. Служащий в свою очередь спрашивает, о какого рода работе идет речь. Они обсуждают служебные обязанности, связанные с этой должностью, а также наличие у служащего квалификации для работы в ней. Вопрос о заработной плате не обсуждается. Начальник отдела бухгалтерского учета объясняет, что обсуждаемая должность еще не включена в штатное расписание, поэтому он свяжется со служащим, когда соответствующее решение будет принято. В данном случае служащий и должностное лицо фирмы-подрядчика вступили в переговоры относительно возможного трудоустройства. А служащий начал процесс трудоустройства в фирму, являющуюся подрядчиком Сухопутных сил.

Пример 4. Служащий Управления охраны труда, помогающий разрабатывать нормы безопасности труда для текстильной промышленности, разослал по почте свое резюме в 25 компаний, производящих текстильную продукцию. Но тем самым он еще не приступил к процессу своего трудоустройства ни в одну из этих 25 компаний. Если он получит ответ от одной из этих компаний, в котором будет выражена заинтересованность в проведении с ним переговоров о трудоустройстве, тогда можно считать, что процесс его трудоустройства начался.

Пример 5. Специальная государственная служащая, работающая в Федеральной корпорации страхования депозитов, входит в состав консультативного комитета, сформированного для изучения правил, применимых ко всем банкам – членам Федеральной резервной системы. Она по своей инициативе отправляет письмо в адрес одного из таких банков, в котором предлагает свои услуги в качестве консультанта по вопросам заключения и исполнения контрактов. Считать, что она начала процесс своего трудоустройства в этот банк, можно будет лишь после того, как она получит ответ, в котором будет выражен интерес к проведению переговоров относительно ее предложения. Однако письмо, в котором просто подтверждается получение ее предложения, не является проявлением интереса к проведению с ней переговоров о трудоустройстве.

Пример 6. Геолог, работающая в Службе геологии, геодезии и картографии США, входит в состав группы, занимающейся подготовкой материалов по иску, заявленному правительством в отношении шести нефтяных компаний. Эта служащая направляет свое резюме в нефтяную компанию, которая находится в числе ответчиков по этому делу. Тем самым служащая приступила к процессу своего трудоустройства в эту компанию, и этот процесс будет считаться начатым до истечения двух месяцев со дня отправки ею своего резюме. Однако, если она отзовет свое резюме или в течение двух месяцев будет уведомлена о том, что ее резюме отклонено, она тем самым прекратит процесс своего трудоустройства в эту нефтяную компанию начиная со дня отзыва своего предложения или получения такого уведомления.

(в) Потенциальный работодатель означает любое лицо, к которому служащий пытается трудоустроиться. Если контакты о будущем трудоустройстве осуществляются с представителем или посредником такого лица, то термин «потенциальный работодатель» также распространяется на:

(1)лицо, использующее услуги такого представителя или другого посредника в целях установления со служащим отношений трудоустройства, если такой представитель ставит служащего в известность о наличии этого потенциального работодателя;

(2) лицо, с которым вступает в контакт представитель или другой посредник с целью установления отношений трудоустройства, если такой представитель ставит служащего в известность о наличии этого потенциального работодателя.

Пример 1. Служащая Федерального управления гражданской авиации отвечает в целом за проведение проверок безопасности аэропортов в трех штатах. Она обратилась в занимающуюся трудоустройством фирму с просьбой подыскать ей другое место работы. Фирма ответила, что переслала ее резюме и провела многообещающие переговоры с администрациями двух аэропортов, которые, между прочим, находятся в юрисдикции этой служащей. В данном случае, несмотря на то что служащая не проводила личных переговоров ни с одной из администраций этих аэропортов о своем трудоустройстве, каждая из них уже является ее потенциальным работодателем. Узнав, кто является ее потенциальными работодателями и что к ним попало ее резюме, она тем самым начала процесс своего трудоустройства.

(г) Термины «прямое и предсказуемое следствие», «затрагивающее особые интересы дело» и «личное и существенное» участие используются в значениях, установленных в § 2635.402(б)(1), (3) и (4).

(а) Обязательное отстранение. За исключением случаев, когда участие служащего разрешено в соответствии с § 2635.605, ему возбраняется принимать личное и существенное участие в затрагивающем особые интересы деле, которое, как ему известно, имеет прямое и предсказуемое следствие для финансовых интересов потенциального работодателя, к которому он пытается трудоустроиться в значении этого термина согласно § 2635.603(б). Отстранение служащего осуществляется путем его неучастия в деле, затрагивающем особые интересы.

(б) Уведомление. Служащий, которому становится известно о необходимости осуществить свое отстранение от затрагивающего особые интересы дела, которое ранее было поручено ему, должен уведомить об этом лицо, отвечающее за выполнение порученного ему задания. Служащий, который сам отвечает за выполнение своего задания, должен предпринять все необходимые шаги к прекращению своего личного и существенного участия в деле, от которого он отстраняется. Соответствующее устное или письменное уведомление о таком отстранении может быть сделано самим служащим или его начальником в адрес его сослуживцев с тем, чтобы служащий перестал считаться участвующим в деле, от которого он отстранен.

(в) Документальное оформление. Служащий не обязан подавать письменное заявление об отстранении от дела, за исключением случаев, когда, в соответствии с разделом 2634 настоящей главы, от него требуется письменное подтверждение соблюдения им соглашения о служебной этике, заключенного с Управлением служебной этики в государственных органах, или когда штатный эксперт по служебной этике или лицо, ответственное за порученное этому служащему задание, требует от него такого письменного заявления. Служащий, однако, вправе зафиксировать порядок своих действий путем представления соответствующей записки своему начальнику или другому соответствующему должностному лицу.

Пример 1. Служащий Министерства по делам ветеранов участвует в аудиторской проверке контракта об оказании вспомогательных лабораторных услуг. Прежде чем отослать свое резюме в одну из лабораторий, являющуюся субподрядчиком в рамках контракта МДВ, служащий должен обеспечить свое отстранение от участия в этой проверке. Поскольку он не вправе отказаться от участия в проверке контракта без санкции своего начальника, он должен объяснить ему свои намерения, с тем чтобы в его служебное задание могли быть внесены соответствующие коррективы.

Пример 2. Служащий Администрации по контролю над продуктами питания и лекарствами (далее – Администрация) получает письмо от фармацевтической компании относительно своего возможного трудоустройства в эту компанию. Этот служащий принимает участие в испытаниях лекарственного препарата, на который данная компания пытается получить разрешение у Администрации. Прежде чем дать ответ на это предложение, не являющийся отказом, служащий должен обеспечить собственное отстранение от дальнейшего участия в этих испытаниях. Он может перепоручить свои обязанности одному из коллег, если у него есть на это соответствующее право. Однако, чтобы его коллега и другие сослуживцы, с которыми он работал над данным препаратом, не обращались к нему за советом относительно испытаний или так или иначе не считали его причастным к этому делу, ему, возможно, будет необходимо поставить их в известность о своем отстранении.

Пример 3. Генеральный советник одного из регулирующих органов хочет вступить в переговоры относительно возможного трудоустройства в одну из регулируемых организаций в качестве корпоративного юрисконсульта. Дела, непосредственно касающиеся финансовых интересов этой регулируемой организации, еще находятся в стадии рассмотрения в отделе генерального советника, однако сам генеральный советник не участвует ни в одном из этих дел, поскольку право подписи по этой категории дел делегировано его заместителю. Учитывая тот факт, что генеральный советник отвечает за распределение заданий в Отделе, он может обеспечить свое отстранение, просто не занимаясь делами, касающимися регулируемой организации. Но, поскольку у других сотрудников, вероятно, возникнет предположение, что генеральный советник участвует во всех делах, находящихся в компетенции вверенного ему отдела, ему все-таки следует направить письменное заявление о своем отстранении руководству, а подчиненным представить письменное уведомление об отстранении; возможно также, что штатный эксперт по служебной этике или руководство потребует от него письменного заявления об отстранении.

Пример 4. Научную сотрудницу берут в Национальный научный фонд (ННФ) в качестве специальной государственной служащей для работы в составе комиссии по рассмотрению заявок о предоставлении грантов на исследования проблемы озонового слоя. В настоящее время она ведет переговоры о возможном трудоустройстве в качестве штатного преподавателя университета, который несколько лет тому назад получил грант ННФ на исследования фторуглеродов, однако в настоящее время не претендует на получение грантов. До тех пор пока этот университет не подаст в комиссию новую заявку, служащая вправе не заниматься своим отстранением от работы в составе этой комиссии.

(г) Установление ведомством наличия существенного конфликта. Если ведомство устанавливает, что действия, предпринимаемые служащим для своего трудоустройства у конкретного лица, требуют его отстранения от дел, имеющих такое важное или решающее значение для выполнения им своих должностных обязанностей, что его способность выполнять связанные с занимаемой им должностью обязанности будет существенным образом ослаблена, ведомство вправе либо предоставить этому служащему возможность использовать ежегодный отпуск или отпуск без сохранения содержания на время трудоустройства либо предпринять другие административные действия надлежащего характера.

(а) Отмена установленных требований. Если, как это определено в § 2635.603(б)(l)(i), служащий ведет переговоры о своем трудоустройстве в значении статьи 18 Свода законов США 208(a), он вправе принимать личное и существенное участие в затрагивающем особые интересы деле, которое имеет прямое и предсказуемое следствие для финансовых интересов потенциального работодателя, только после получения письменного уведомления об отмене установленных требований, осуществленной в соответствии со статьей 18 Свода законов США 208(a)(1) или (б)(3). Более подробно такие отмены оговорены в § 2635.402(г). См. также подраздел В раздела 2640 настоящей главы. В отношении некоторых служащих может также применяться нормативное исключение в рамках статьи 18 Свода законов США 208(б)(2) (см. подраздел Б раздела 2640 настоящей главы).

Пример 1. Служащая Министерства сельского хозяйства имела два телефонных разговора с фирмой по выращиванию апельсинов относительно своего возможного трудоустройства. Они обсудили профессиональные навыки, необходимые для работы в определенной должности в этой фирме, но не затрагивали ни тему зарплаты, ни другие конкретные условия трудоустройства. В данном случае считается, что служащая ведет переговоры о своем трудоустройстве в значении, установленном статьей 18 Свода законов США 208(a) и § 2635.603(б)(1) (i). В отсутствие письменного подтверждения отмены установленных требований, осуществляемой в соответствии со статьей 18 Свода законов США 208(б)(1), она не вправе принимать официальное решение по поданной одним из конкурентов жалобе о том, что данная фирма превысила установленные квоты на поставки апельсинов.

(б) Разрешающая санкция назначаемого должностного лица. В случаях, когда служащий предпринимает попытки своего трудоустройства в значении, установленном в § 2635.603(б)(1)(ii) или (iii), с точки зрения разумного человека беспристрастность этого служащего может быть поставлена под сомнение, если он будет принимать личное и существенное участие в затрагивающем особые интересы деле, имеющем прямое и предсказуемое следствие для финансовых интересов любого потенциального работодателя. Служащий вправе участвовать в таких делах только при условии получения им разрешающей санкции от назначаемого должностного лица своего ведомства на такое участие в соответствии с нормами, установленными в § 2635.502(г).

Пример 1. В течение истекшего месяца служащая Министерства образования отправила свое резюме в один из университетов. В данном случае считается, что она приступила к процессу своего трудоустройства в этот университет в значении, установленном в § 2635.603(б)(1)(ii), даже если она и не получила ответа. В отсутствие конкретной разрешающей санкции от назначаемого должностного лица ведомства в соответствии с § 2635.502(г) она не вправе участвовать в выполнении служебного поручения, касающегося рассмотрения заявки на предоставление гранта, поступившей от этого университета.

(а) Трудоустройство или договоренность о трудоустройстве. Служащий должен быть отстранен от личного и существенного участия в затрагивающем особые интересы деле, имеющем прямое и предсказуемое следствие для финансовых интересов лица, у которого он трудоустроен или с которым имеет договоренность относительно будущего трудоустройства, за исключением случаев, когда у него имеется разрешительная санкция на участие в этом деле в виде решения об отмене установленных требований в соответствии с правомочием, установленным статьей 18 Свода законов США 208(б)(2). Более подробно о таких отменах и исключениях см. § 2635.402(г). См. также подразделы Б и В раздела 2640 настоящей главы.

Пример 1. Офицер Вооруженных сил устроился на должность в компанию, являющуюся поставщиком Министерства обороны, и согласно договоренности приступит к работе после своего увольнения из рядов Вооруженных сил, которое должно произойти через 6 месяцев. До конца своей службы в Вооруженных силах он не вправе участвовать в вопросах, связанных с осуществлением контракта с этим конкретным поставщиком, если у него не будет на руках письменного уведомления об отмене требований, предъявляемых в соответствии со статьей 18 Свода законов США 208(б)(1).

Пример 2. Служащей, являющейся специалистом в области бухгалтерского учета, только что предложена должность в Управлении контролера денежного обращения, срок пребывания на которой ограничен двумя годами. Работодатель этой служащей, которым является крупная частная корпорация, считает, что эта работа будет способствовать повышению ее квалификации, и соглашается предоставить ей двухлетний отпуск без сохранения содержания, по окончании которого она вернется на работу в корпорацию. В течение двух лет ее работы в Управлении контролера денежного обращения будет считаться, что эта служащая имеет договоренность относительно своего будущего трудоустройства с этой корпорацией, что потребует ее отстранения от любого затрагивающего особые интересы дела, имеющего прямое и предсказуемое следствие для финансовых интересов этой корпорации.

(б) Отвергнутое или не сделанное предложение. В целях § 2635.502(b) назначаемое должностное лицо ведомства вправе, в соответствующих обстоятельствах, принять решение о том, что не подпадающий под действие предыдущего пункта служащий, который пытался, но больше не пытается трудоустроиться, тем не менее после завершения переговоров о трудоустройстве подлежит отстранению от дела, затрагивающего особые интересы. Любое такое решение должно приниматься с учетом всех сопутствующих факторов, в том числе перечисленных в § 2635.502(г), а также на основании вывода, согласно которому опасение относительно того, что с точки зрения разумного человека добросовестность процесса принятия решений данным ведомством перевешивает заинтересованность правительства в участии служащего в данном деле.

Пример 1. Служащая Комиссии по ценным бумагам и биржевым операциям освобождена от участия в расследовании по делу о брокер-дилерской компании, поскольку пытается трудоустроиться в юридическую фирму, представляющую эту брокер-дилерскую компанию в данном деле. Эта фирма не предложила ей должность партнера, на которую она претендовала. И хотя служащая уже не пытается трудоустроиться в эту фирму, в отношении нее может по-прежнему действовать требование об отстранении от участия в данном расследовании на основании вывода назначаемого должностного лица, согласно которому опасение относительно того, что с точки зрения разумного человека и с учетом проводившихся ею переговоров о трудоустройстве она может занять необъективную позицию в данном деле, перевешивает заинтересованность правительства в ее участии в данном деле.

Настоящий подраздел содержит положения, касающиеся надлежащего использования служебного времени и служебных полномочий, а также информации и ресурсов, к которым имеет доступ служащий по роду своей службы в органах федерального правительства. В настоящем подразделе устанавливаются нормы, касающиеся:

(а) использования должностного положения на государственной службе для получения личной выгоды;

(б) использования закрытой информации;

(в) использования государственного имущества;

(г) использования служебного времени.

на государственной службе для получения личной выгоды

Служащий не имеет права использовать свое должностное положение на государственной службе для получения личной выгоды, для одобрения каких-либо продуктов, услуг или предприятий или для получения личной выгоды своими друзьями, родственниками или лицами, с которыми данный служащий связан за рамками государственной службы, в том числе и некоммерческими организациями, должностным лицом или членом которых он является, а также лицами, с которыми данный служащий имеет или пытается установить трудовые или деловые отношения. Конкретные запреты, установленные в пунктах (а) по (г) настоящего раздела включительно, обеспечивают применение этой общей нормы, но не носят исключительного характера и не ограничивают применение настоящего параграфа.

(а) Побуждение или принуждение к предоставлению выгод. Служащий не имеет права сам использовать или позволять, чтобы другие лица использовали его должностное положение на государственной службе, звание или любые правомочия, связанные с его нахождением на государственной службе, для принуждения или побуждения другого лица, в том числе подчиненного, к предоставлению любой выгоды, финансового или другого характера, этому служащему или его друзьям, родственникам или лицам, с которыми он связан за рамками государственной службы.

Пример 1. Предложив своему родственнику помощь в предъявлении претензий по поводу потребительских качеств приобретенного им предмета бытовой техники, служащий Комиссии по ценным бумагам и биржевым операциям (КЦББО) позвонил генеральному советнику фирмы-изготовителя и в ходе обсуждения данной проблемы сообщил, что работает в КЦББО и отвечает за проверку документации данной фирмы. Тем самым служащий нарушил запрет на использование должностного положения на государственной службе для получения личной выгоды, поскольку в данном случае он сослался на свои должностные полномочия в попытке получить выгоду для своего родственника.

Пример 2. К служащей Министерства торговли обратилась подруга с просьбой узнать, почему конкретное подразделение в составе Министерства до сих пор не выдало экспортную лицензию ее фирме. Придя на общеминистерское совещание, эта служащая официально поставила вопрос о задержке выдачи конкретной лицензии и потребовала, чтобы работа по оформлению этой лицензии была ускорена. Тем самым служащая использовала свое служебное положение в попытке оказать услугу своей подруге, а взяв на себя роль доверенного лица своей подруги в деле получения экспортной лицензии от Министерства торговли, она, возможно, тем самым нарушила и положения статьи 18 Свода законов США 205.

(б) Видимость разрешающей санкции со стороны государственных органов. Если в данном разделе не оговорено иное, служащий не имеет права сам использовать или позволять, чтобы другие лица использовали его должностное положение на государственной службе, звание или любые правомочия, связанные с его нахождением на государственной службе, таким образом, чтобы возникли достаточные основания предполагать, что его ведомство или государство в целом дает разрешительную санкцию на его действия или действия другого лица. В рамках преподавательской деятельности, публичных выступлений и личной корреспонденции он вправе ссылаться на свое должностное положение лишь в пределах, разрешенных § 2635.807(б). Подписывая рекомендательное письмо, он вправе указать свою должность только в том случае, если отвечает на просьбу о предоставлении рекомендации по линии трудоустройства или характеристики исходя из личного знания способностей или характера человека, с которым ему приходилось взаимодействовать на государственной службе или которого он рекомендует для работы на государственной службе.

Пример 1. Служащий Министерства финансов, к которому обратились с просьбой о предоставлении рекомендации его бывшему подчиненному, вправе написать рекомендательное письмо на официальном бланке и, подписывая это письмо, указать свою официальную должность. Однако если данная просьба касается предоставления рекомендации для его личного друга, с которым он не работал в системе государственных органов, служащий не вправе использовать официальный бланк своего ведомства или указывать свою официальную должность, подписывая рекомендательное письмо, кроме случаев, когда рекомендация дается для поступления на государственную службу. При написании рекомендательного письма для личного друга служащий может сослаться на свою официальную должность в тексте этого письма.

(с) Одобрение. Служащий не вправе сам использовать или позволять, чтобы другие лица использовали его должностное положение на государственной службе, звание или любые правомочия, связанные с его нахождением на государственной службе, для одобрения каких-либо продуктов, услуг или предприятий, за исключением случаев, когда это необходимо:

(1) во исполнение законных правомочий на поддержку продуктов, услуг или предприятий;

(2) как результат документального подтверждения выполнения установленных ведомственных требований или норм или как результат признания достижений в рамках действующей ведомственной программы признания достижений, способствующих выполнению целей и задач, поставленных перед ведомством.

Пример 1. Член Комиссии по безопасности товаров широкого потребления не вправе сниматься в телевизионном рекламном ролике, в котором, согласно сценарию, она должна положительно отозваться о бытовом электроприборе, изготовленном фирмой, на которой она раньше работала, сказав, что Комиссия подтверждает безопасность использования данного прибора в бытовых условиях.

Пример 2. Американская телекоммуникационная компания обращается к чиновнику внешнеторговой службы Министерства торговли с просьбой встретиться с представителями правительства Испании, которое в настоящее время осуществляет закупку телекоммуникационных услуг и оборудования. Эта компания участвует в конкурсе, в котором ей противостоят пять европейских компаний, а штатная задача Министерства торговли состоит в оказании содействия экспортной деятельности американских компаний. В данном случае чиновник внешнеторговой службы вправе в рамках своих должностных обязанностей встретиться с официальными представителями Испании и объяснить им преимущества, которые обеспечат им закупки у американской компании.

Пример 3. Руководитель Агентства по охране окружающей среды вправе подписать письмо в адрес нефтяной компании о том, что осуществляемая ею деятельность по перегонке нефти соответствует федеральным стандартам качества воздуха, даже зная, что эта компания регулярно демонстрирует такие письма в телевизионных рекламных роликах, в которых она характеризуется как «защитник окружающей среды на благо будущих поколений».

Пример 4. Помощник министра юстиции не вправе указывать свою должность или ссылаться на занимаемый им в правительстве пост в помещенном на суперобложке книги одобрительном отзыве на роман об организованной преступности, написанный автором, чьи произведения ему нравятся. Не вправе он делать это и в напечатанной в газете краткой рецензии на книгу.

(г) Должностные обязанности, влияющие на частный интерес. Чтобы выполнение служащим своих должностных обязанностей не создало видимость использования им государственной службы для получения личных выгод или предпочтительного отношения к кому-либо, служащий, чьи должностные обязанности затрагивают финансовые интересы его друга, родственника или лица, связанного с ним внеслужебными отношениями, обязан выполнять любые применимые требования, содержащиеся в § 2635.502.

(д) Использование форм обращения и упоминание служебных рангов. Ничто в настоящем параграфе не запрещает служащему, обращение к которому, как правило, осуществляется в виде общей формулы, например «уважаемый», или упоминания служебного ранга, например в случаях с офицерами Вооруженных сил или послами, использовать такую форму обращения или упоминание служебного ранга в связи с деятельностью личного характера.

(а) Запрет. Участвуя в финансовой сделке, служащий не имеет права использовать закрытую информацию, а также допускать ненадлежащее использование закрытой информации в своих частных интересах или интересах другого лица – в виде предоставления совета или рекомендации, или знания о несанкционированном раскрытии такой информации.

(б) Определение закрытой информации. В настоящем параграфе термин «закрытая информация» обозначает информацию, которую служащий получает в силу занимаемой им должности в государственных органах и которая, как ему известно или должно быть известно, не предназначена для общественности. Речь также идет об информации, которая, как ему известно или должно быть известно:

(1) обычно не подлежит раскрытию в рамках статьи 5 Свода законов США 552 или раскрытие которой запрещено соответствующим правовым актом, административным указом или правилом;

(2) отнесена ведомством к категории конфиденциальной информации;

(3) не распространялась среди общественности и не может быть предоставлена общественности по ее требованию.

Пример 1. Служащая ВМС по служебной линии узнает, что контракт на поставку ВМС оборудования для проведения электротехнических испытаний будет присужден одной небольшой корпорации. Она не вправе предпринимать шаги к приобретению акций этой корпорации или ее поставщиков, равно как и не вправе советовать это своим друзьям или родственникам вплоть до публичного сообщения о присуждении этого контракта. В противном случае будет иметь место нарушение федеральных правовых актов о ценных бумагах, а также норм, установленных настоящим параграфом.

Пример 2. Служащий Администрации общих услуг, участвующий в рассмотрении предложений по контракту на строительство, не вправе раскрывать условия конкурирующего предложения одному из своих друзей, который работает в компании, подавшей заявку на участие в данном конкурсе. Вплоть до присуждения контракта информация о конкурсных предложениях носит закрытый характер и защищается конкретными положениями титула 41 Свода Законов США 423.

Пример 3. Служащий является членом отборочной комиссии, которой поручено рассмотрение предложений, представленных несколькими компаниями в ответ на запрос Сухопутных сил о поставках запасных частей. Будучи членом отборочной комиссии, данный служащий получает доступ к информации, касающейся производственных технологий, используемых корпорацией «Альфа» – одной из участниц конкурса. Он не вправе использовать эту информацию для оказания помощи компании «Бета» в подготовке конкурсного предложения по контракту на поставку запчастей Военно-морским силам. Правила о федеральных закупках, содержащиеся в статье 48 СФНА, разделы 3, 14 и 15, ограничивают публикацию информации, связанной с государственными закупками, равно как и информации о подрядчиках, которая подлежит защите в рамках статьи 18 Свода законов США 1905 и статьи 41 Свода законов США 423.

Пример 4. Служащий Комиссии ядерного надзора по небрежности включает не подлежащий раскрытию документ в серию документов, публикуемых в ответ на запрос по линии Закона о свободе информации. Даже если этот документ будет использован в ненадлежащих целях, раскрытие его данным служащим не является нарушением норм, установленных настоящим параграфом, поскольку речь в данном случае не идет о заведомом несанкционированном раскрытии информации в частных интересах.

Пример 5. Служащий Инженерных войск принимает активное участие в деятельности организации, чьи задачи связаны с защитой окружающей среды. Этот служащий не вправе, если только это не разрешено ему ведомственными правилами, предоставлять этой организации или кому-либо из журналистов закрытую информацию о долгосрочных планах возведения конкретной дамбы.

(а) Стандартное требование. Служащий обязан защищать и сохранять государственное имущество и не имеет права использовать или позволять другим использовать его не по назначению.

(б) Определения. В настоящем параграфе используются следующие определения.

(1) Государственное имущество обозначает любую форму недвижимого или движимого имущества, доля в котором принадлежит государству, или любой имущественный интерес, а также любое право или другой неосязаемый интерес, приобретенный на средства государства, в том числе услуги наемных работников. Этот термин распространяется на конторское оборудование, телефонную и другую телекоммуникационную аппаратуру и услуги, правительственную почту, средства автоматизированной обработки данных, типографское и копировальное оборудование, государственные архивы и государственные транспортные средства.

(2) Использование по назначению означает использование государственного имущества в тех целях, в которых оно предоставляется обществу или которые санкционированы соответствующими законами или правилами.

Пример 1. Согласно правилам Администрации общих услуг (статья 41 СФНА 101–35.201) служащий вправе воспользоваться услугами междугородной телефонной связи при условии, что плата за телефонный разговор будет начислена на его личную телефонную карту.

Пример 2. Служащий Комиссии по срочной биржевой торговле, который может с персонального компьютера в своем офисе получить доступ к коммерческой службе, предоставляющей информацию для органов следствия, не имеет права использовать этот канал для выяснения подробностей, связанных со своими личными инвестициями.

Пример 3. В соответствии с правилами Управления кадровой службы, установленными разделом 252 настоящего титула, атторней, работающий в Министерстве юстиции, вправе воспользоваться установленным в офисе текстовым процессором и фотокопировальным аппаратом для подготовки текста своего выступления на конференции, организуемой профессиональной ассоциацией, членом которой она является.

(а) Использование служащим своего служебного времени. За исключением случаев, когда законом или правилами разрешено использовать такое время в других целях, государственный служащий обязан использовать служебное время для добросовестного выполнения своих должностных обязанностей. Служащий, не работающий в условиях отпускной системы, в том числе президентский назначенец, в отношении которого действует исключение, установленное статьей 5 Свода законов США 6301(2), обязан посвящать достаточное количество своего времени добросовестному выполнению должностных обязанностей.

Пример 1. Служащая Управления социального страхования вправе использовать служебное время для проведения определенных представительских мероприятий по поручению профсоюза служащих, членом которого она является. В рамках статьи 5 Свода законов США 7131 в этом случае речь идет о надлежащем использовании служебного времени, даже притом что служащая на время прерывает выполнение своих должностных обязанностей инспектора по рассмотрению заявлений о пособиях по нетрудоспособности.

Пример 2. Фармацевт, работающий в Министерстве по делам ветеранов, получил разрешение в служебное время выступить на конференции по проблемам наркомании, организованной профессиональным объединением, членом которого он является. И хотя разрешение на отсутствие на рабочем месте по уважительным причинам, данное ему его ведомством в соответствии с инструкциями, изложенными в главе 630 Руководства по работе с федеральными кадрами, дает возможность служащему отсутствовать на рабочем месте без последующего вычета из его ежегодного отпускного содержания, такое отсутствие не идет в зачет служебного времени.

(б) Использование времени подчиненного сотрудника. Служащий не вправе способствовать, приказывать, принуждать или требовать, чтобы подчиненный ему сотрудник использовал свое служебное время для осуществления иной деятельности, чем та, которая должна осуществляться в рамках его должностных обязанностей или осуществление которой разрешено законом или правилами.

Пример 1. Служащий Министерства жилищного строительства и городского развития не вправе требовать, чтобы его секретарша печатала его личную корреспонденцию в служебное время. Кроме того, принуждение, в том числе и в приказном порядке, подчиненного сотрудника к такой деятельности в неслужебное время представляет собой ненадлежащее использование служебного положения в личных целях и является нарушением § 2635.702(a). При наличии договоренности и при условии выплаты соответствующего вознаграждения секретарша может напечатать эту корреспонденцию у себя дома в свое личное время. Но, если вознаграждение не является достаточным, такая услуга может рассматриваться как подарок начальству, а это является нарушением норм, установленных в подразделе В настоящего раздела.

(а) Данный подраздел содержит положения, касающиеся внешней занятости, внешней деятельности и личных финансовых обязательств служащих. Эти положения дополняют принципы и стандарты, представленные в других подразделах настоящей главы. Некоторые из этих положений применяются в отношении неоплачиваемой, а также и оплачиваемой внешней деятельности.

(б) Служащий, желающий иметь «внешнюю занятость» или заняться иной внешней деятельностью, должен удовлетворять всем соответствующим положениям настоящего подраздела, что включает, если это применимо, следующие положения.

(1) Запрет на внешнюю занятость или любую другую внешнюю деятельность, находящуюся в конфликте с официальными обязанностями наемного работника.

(2) Применительно к конкретному учреждению любое требование предварительного одобрения внешней занятости или деятельности.

(3) Ограничения на получение внешнего заработанного дохода некоторыми президентскими «назначенцами» и другими некадровыми служащими.

(4) Ограничения на оплачиваемые и неоплачиваемые услуги в качестве эксперта-свидетеля.

(5) Ограничения на участие в профессиональных организациях.

(6) Ограничения на оплачиваемое и неоплачиваемое преподавание, выступления или письменные материалы.

(7) Ограничения на деятельность по сбору средств.

(в) Внешняя занятость и другие виды внешней деятельности служащего должны также соответствовать применимым положениям других подразделов данного раздела и дополнительных нормативных положений учреждения. Они включают принцип, согласно которому служащий стремится избегать действий, которые выглядят как нарушение каких-либо этических стандартов в этом разделе, а также запрет на использование официального положения служащего в целях его личной выгоды или личной выгоды любого лица, с которым у него существуют отношения по занятости или экономической деятельности или же с которым он «аффилирован» иным образом в неправительственном качестве.

(г) В дополнение к положениям настоящего и других подразделов этого раздела служащий, который желает иметь внешнюю занятость или заниматься иной внешней деятельностью, должен соблюдать применимые законы и нормативы. Соответствующие положения закона, многие из которых перечислены в подразделе Т настоящего раздела, могут включать в себя следующие документы.

(1)Документ 18 U. S. C. 201(б), который запрещает государственному чиновнику стремиться к получению, принимать или соглашаться получать или принимать что-либо ценное, что могло бы повлиять на него в деле оформления какого-либо официального акта или же побудить его к принятию или непринятию каких-либо мер в нарушение его официального долга

(2) Документ 18 U. S. C. 201(b), который запрещает государственному чиновнику – иным путем, нежели тот, что предусмотрен законом для надлежащего исполнения официального долга, – стремиться получать, принимать или соглашаться получать или принимать что-либо ценное для оформления какого-либо официального акта или в связи с оным.

(3) Документ 18 U. S. C. 203(a), который запрещает служащему стремиться получать, принимать или соглашаться получать или принимать вознаграждение за какие-либо представительские услуги, оказанные лично или через другое лицо в связи с каким-либо конкретным делом, в котором Соединенные Штаты являются стороной или имеют прямой и существенный интерес, в отношениях любого департамента, учреждения или иного конкретного ведомства. Настоящий статут содержит ряд исключений, а также стандарты для специальных государственных служащих, которые ограничивают охват указанного ограничения.

(4) Документ 18 U. S.С. 205, который запрещает служащему – будь-то для целей вознаграждения или без оного – выступать в качестве агента или адвоката любой стороны в тяжбе против Соединенных Штатов или выступать в качестве агента или адвоката любой стороны перед лицом любого департамента, учреждения или иного конкретного ведомства в любом деле, в котором Соединенные Штаты являются стороной или имеют прямой и существенный интерес. Он также запрещает получение любого вида выражения благодарности или любой доли или процента от стоимости тяжбы против Соединенных Штатов в порядке выражения признательности за помощь в проведении такой тяжбы через соответствующие инстанции. Настоящий статут содержит ряд исключений, а также стандарты для специальных государственных служащих, которые ограничивают охват указанных ограничений.

(5) Документ 18 U. S.С. 209, который запрещает служащему, не являющемуся специальным государственным служащим, получать какое-либо жалование или взнос или прибавку к жалованью из любого иного источника, нежели Соединенные Штаты, в порядке вознаграждения за услуги, оказанные в качестве правительственного служащего. Этот закон содержит ряд исключений, ограничивающих сферу его применения.

(6) Положение о вознаграждениях в Конституции Соединенных Штатов, статья I, раздел 9, пункт 8, которое запрещает кому-либо занимать приносящую доход или официальную должность на службе Соединенных Штатов, принимать какое-либо подношение, должность, титул или вознаграждение, включая жалование или вознаграждение от какого-либо иностранного правительства, без согласия Конгресса. Кроме того, документ 18 U. S. C. 219, как правило, запрещает любому государственному чиновнику действовать или выступать в качестве агента иностранного хозяина, включая иностранное правительство, корпорацию или лицо, если этот чиновник должен зарегистрироваться в качестве иностранного агента по документу 22 U. S. C. 611 et seq.

(7) Поправки к Закону Хэтча о реформе, документ 5 U. S.С. 7321 по 7326 включительно, которые регулируют политическую деятельность служащих исполнительной ветви власти.

(8) Ограничения на внешнюю занятость, документ 5 U. S.С. Арр. (Этика в правительственном акте 1978 г.), запрещающие получение застрахованным некадровым служащим вознаграждения за конкретную деятельность и предусматривающие, что этот служащий не даст разрешения на использование его имени какой-либо фирмой или иным учреждением, предоставляющим профессиональные услуги, включающие элемент опекунских отношений. Правила по соблюдению этих нормативов содержатся в § 2636.305 по 2636.307 включительно настоящей главы.

Служащий не имеет внешней занятости или другой внешней деятельности, которая находится в конфликте с его официальными обязанностями. Деятельность находится в конфликте с официальными обязанностями служащего при следующих условиях.

(а) Если она запрещена по закону или же по дополнительным нормативам конкретного учреждения.

(б) Если по стандартам, изложенным в § 2635.402 и 2635.502, она требует дисквалификации служащего от участия в делах, важных для выполнения им своих официальных обязанностей, то способность этого служащего выполнять функции, связанные с его должностью, будет существенно подорвана.

Служащие предостерегаются от того, что, хотя внешняя деятельность может и не быть запрещена в рамках настоящего раздела, она может нарушать другие принципы и стандарты, изложенные в этом разделе, или требовать, чтобы служащий дисквалифицировал себя от участия в некоторых конкретных вопросах в соответствии либо с подразделом D, либо с подразделом Е настоящего раздела.

Пример 1. Служащий Агентства по охране окружающей среды только что был повышен в должности. Его основная обязанность в его новой должности состоит в том, чтобы писать нормативные положения, касающиеся утилизации опасных отходов. Указанный служащий не может дальше оставаться на посту председателя некоммерческой экологической организации, которая на регулярной основе представляет комментарии к таким нормативным положениям. Его работа в качестве должностного лица потребует его дисквалификации от выполнения функций, имеющих ключевое значение в выполнении его официальных обязанностей, столь часто, что это может существенно подорвать его способность выполнять свои функции на основной должности.

Пример 2. Служащий Администрации по технике безопасности и охране здоровья, который был и, как ожидается, останется разработчиком новых нормативов по безопасности указанной Администрации, подлежащих соблюдению промышленниками, использующими химические растворители, получил контракт для работы в качестве консультанта, чтобы консультировать конкретную компанию в деле перестройки ее промышленных операций, чтобы соответствовать стандартам Администрации. Указанный служащий не должен участвовать в такой консультативной деятельности, хотя он в настоящее время и не работает над стандартами Администрации, затрагивающими данную отрасль, и можно ожидать, что его контракт консультанта завершится до того, как он вновь начнет работу над такими стандартами. Хотя должность консультанта не будет находиться в конфликте с положениями § 2635.802, это будет выглядеть, как если бы служащий использовал свою официальную должность для получения возможности внешней деловой компенсации, а это будет выглядеть еще более как использование им своей государственной должности для частной прибыли промышленника.

Когда этого требует дополнительный норматив учреждения, изданный после 3 февраля 1993 года, служащий должен получить предварительное одобрение, прежде чем начать работать в рамках внешней занятости или деятельности. Когда будет сочтено, что это необходимо или желательно для цели реализации программы по этике, учреждение на основе дополнительного норматива потребует от служащих или любой категории работников получения предварительного одобрения, прежде чем заняться конкретными видами внешней деятельности, включая внешнюю занятость.

(а) Лица, назначаемые президентом на штатные некадровые должности. Лицо, назначаемое президентом на штатную некадровую должность, не должно получать какой-либо внешний заработанный доход от внешней занятости или же от какой-либо другой внешней деятельности, осуществляемой во время пребывания в должности, на которую оно назначено президентом. Настоящее ограничение не применяется к какому-либо внешнему заработанному доходу от внешней занятости или от какой-либо другой внешней деятельности, осуществляемой в порядке соблюдения обязательства служащего по контракту, заключенному до 12 апреля 1989 года.

(б) Застрахованные некадровые служащие. Согласно определению в § 2636.303(a) настоящей главы застрахованные некадровые служащие не могут в любой конкретный календарный год получать внешний заработанный доход, относимый на указанный календарный год и превышающий 15 процентов годового среднего жалования по категории II штатного расписания для работников исполнительной власти, согласно документу 5 U. S.С. 5313, на 1 января указанного календарного года При соблюдении этого ограничения служащие должны исходить из существующих нормативов относительно указанного ограничения, которые содержатся в § 2636.301 по 2636.304 включительно настоящей главы.

Примечание. Помимо 15-процентного ограничения на внешний заработанный доход, застрахованным некадровым служащим запрещены: получение какого-либо вознаграждения за практику профессии, предполагающую опекунские отношения; аффилирование или занятость в фирме или иной структуре, обеспечивающей профессиональные услуги с элементами опекунских отношений; работа в качестве должностного липа или члена совета любой ассоциации, корпорации или иной структуры; преподавание без предварительного одобрения. Нормативы по соблюдению этих ограничений содержатся в § 2636.305 по 2636.307 включительно настоящей главы.

(в) Определения. Для целей настоящего раздела даются следующие определения.

(1) Внешний заработанный доход имеет значение, определенное в § 2636.303(б) настоящей главы, за тем лишь исключением, что § 2636.303(б)(8) не применяется.

(2) Лицо, назначенное президентом на штатную некадровую должность, означает любого служащего, назначенного президентом на штатную должность согласно 5 U. S. C. 5312 по 5317 включительно или на должность, которая по закону или практической традиции заполняется «назначенцем» президента, за исключением:

(i) должности, заполняемой согласно 3 U. S. C. 105 или 3 U. S. C. 107(a), по которой базовое жалование меньше, чем по категории GS-9, step 1 (Общие службы – 9, «ступенька» 1 шкалы окладов);

(ii) должность в оперативной структуре Белого дома, обозначаемая, как обычно, не подверженная переменам в результате смены президента;

(ш) должность в рамках военно-медицинской службы; (iv) должность, в которой работает чиновник иностранной службы, в отношении которой не требуется запрашивать мнение и согласие Сената.

Пример 1. Кадровый служащий Министерства юстиции, который направлен на должность директивного уровня в канцелярии Белого дома, обычно заполняемую некадровым работником, не является «назначенцем» президента на штатную некадровую должность.

Пример 2. Кадровый служащий Министерства энергетики, назначенный в соответствии с § 213.3301 этого заголовка на должность категории С, назначается учреждением и, таким образом, не является президентским «назначенцем» на штатную некадровую должность.

(а) Ограничения. Служащий служит в должности только от имени Соединенных Штатов, в качестве эксперта-свидетеля с вознаграждением или без оного в любом слушании в суде или учреждении Соединенных Штатов, в котором Соединенные Штаты являются стороной или имеют прямой и существенный интерес, если участие служащего санкционировано учреждением согласно пункту (в) настоящего раздела. За исключением положения, предусмотренного пунктом (б) настоящего раздела, указанное ограничение применимо к специальному правительственному служащему, только если он участвовал в качестве служащего или специального правительственного служащего в конкретном разбирательстве или в конкретном вопросе, являющемся предметом разбирательства.

(б) Дополнительное ограничение, налагаемое на некоторых специальных правительственных служащих.

(1) Помимо ограничения, описанного в пункте (а) настоящего раздела, специальный правительственный служащий, описанный в пункте (б)(2) настоящего раздела, может выступать только от имени Соединенных Штатов в качестве эксперта-свидетеля с вознаграждением или без оного в любом разбирательстве в суде или учреждении Соединенных Штатов, в котором нанимающее его учреждение является стороной или имеет прямой и существенный интерес, если только участие этого служащего санкционировано учреждением, согласно пункту (в) настоящего раздела.

(2) Ограничение в пункте (б)(1) настоящего раздела применяется в отношении специального правительственного служащего, который:

(i) назначен президентом;

(ii) работает в комиссии, созданной по закону;

(iii) служил или, как ожидается, прослужит в течение более 60 дней в период 365 последовательных дней.

(в) Разрешение на выполнение функций эксперта-свидетеля. Если свидетельские показания служащего не нарушают каких-либо принципов или стандартов, изложенных в этой части, разрешение на оказание услуг эксперта-свидетеля, в противном случае запрещенное пунктами (а) и (б) настоящего раздела, может быть дано соответствующим должностным лицом указанного учреждения или учреждения, в котором работает служащий. Разрешение может быть дано в следующих случаях.

(1) После консультаций с учреждением, представляющим правительство на разбирательстве, или если правительство не является стороной, с Министерством юстиции и учреждением, имеющим самый прямой и существенный интерес в указанном вопросе, должностное лицо по этике указанного учреждения выносит определение о том, что выступление служащего в качестве эксперта-свидетеля отвечает интересам правительства.

(2) Когда должностное лицо по этике указанного учреждения выносит определение о том, что предмет устных свидетельских показаний не связан с официальными обязанностями служащего с точки зрения § 2635.807(a)(2)(i).

(г) Ничто в настоящем разделе не запрещает служащему выступать в качестве фактического свидетеля, если он вызван в суд надлежащей властью.

(а) Компенсация за преподавание, выступления или подготовку письменных материалов. За исключением того, что разрешено в пункте (a)(3) настоящего раздела, служащие, включая специальных правительственных служащих, не получают вознаграждение из какого-либо источника, кроме как от правительства, за преподавание, выступления или подготовку письменных материалов, относящихся к официальным обязанностям служащего.

(1) Связь с другими ограничениями на получение вознаграждения. Содержащийся в настоящем разделе запрет на вознаграждение дополняет какие-либо другие ограничения на получение компенсации, изложенные в настоящей главе, включая:

(i) требование, содержащееся в § 2636.307 настоящей главы, о том, что застрахованные некадровые служащие получают санкцию заранее, прежде чем приступить к преподаванию за вознаграждение;

(ii) запреты и ограничения в § 2635.804 и в § 2636.304 настоящей главы о получении внешнего заработанного дохода, касающиеся некоторых президентских «назначенцев» и других застрахованных некадровых служащих.

(2) Определения. Для целей настоящего пункта даются следующие определения.

(i) Преподавание, выступления или подготовка письменных материалов относятся к официальным обязанностям служащего, если:

(A) эта деятельность осуществляется как часть официальных обязанностей служащего;

(Б) обстоятельства указывают на то, что приглашение принять участие в мероприятии было распространено на служащего в основном в силу его официальной должности, нежели в силу его экспертных познаний в конкретной области;

(B) приглашение принять участие в мероприятии или предложение о компенсации за указанное мероприятие было распространено на служащего прямо или косвенно лицом, преследующим интересы, которые могут оказаться существенно затронутыми выполнением или невыполнением служащим своих официальных обязанностей;

(Г) информация, переданная в результате мероприятия, в значительной мере пополнилась идеями или официальными данными, которые являются закрытой информацией, согласно определению в § 2635.703(б);

(Д)за исключением случаев, предусмотренных в пункте (а)(2)(i)(Д)(4) настоящего раздела, предмет мероприятия в значительной мере касается:

(1) Любого вопроса, которым служащему поручено заниматься в настоящее время или которым служащему было поручено заниматься в течение предыдущего годового периода.

(2) Любой текущей или объявленной политики, программы или деятельности учреждения.

(3) В случае некадрового служащего, по определению § 2636.303(a) настоящей главы общей области тематики, промышленности или экономического сектора, на которые программы и действия его учреждения оказывают первоочередное воздействие.

(4) Ограничения в пунктах (а)(2)(i)(Д)(2) и (3) настоящего раздела неприменимы в отношении специальных правительственных служащих. Ограничение в пункте (а)(2)(i)(Д)(1) настоящего раздела применимо лишь в течение нынешнего срока назначения специального правительственного служащего, за тем лишь исключением, что, если специальный правительственный служащий не прослужил или, как ожидается, не прослужит более 60 дней в течение первого года или в любой последующий годовой период указанного назначения, ограничение применимо лишь к конкретным вопросам, затрагивающим конкретные стороны, в которых специальный правительственный служащий участвовал или участвует лично и существенным образом.

Примечание. Раздел 2635.807(а)(2)(i)(Д) не мешает служащему, не являющемуся застрахованным некадровым служащим, получать вознаграждение за преподавание, выступления или подготовку письменных документов по предмету, соответствующему дисциплине служащего или конкретной области знаний, базирующейся на его образовании или опыте, даже если преподавание, выступления или письменные материалы в целом касаются предмета, находящегося в областях ответственности учреждения.

Пример 1. Директор отдела соблюдения нормативов Комиссии по торговле товарными «фьючерсами» серьезно интересуется филателией и потратил много лет на собирание собственной коллекции и изучение этой области. Международное общество филателистов попросило его прочитать четыре лекции о том, как оценивать стоимость американских марок. Так как данный предмет не связан с его профессиональными обязанностями, директор может принять вознаграждение за эти лекции. Однако он не может принять такое же приглашение от брокера, занимающегося продажей сырьевых товаров.

Пример 2. Одна научная сотрудница из Национального института здоровья (НИЗ), основной областью исследований которой на правительственной службе была молекулярная основа развития рака, не смогла получить гонорар за книгу, которую она написала о конкретной области своих исследований в рамках своей должности в НИЗ, поскольку эти исследования были связаны с ее официальными обязанностями. Однако научная сотрудница могла получить вознаграждение за написание или редактирование учебника по лечению всех разновидностей рака, если бы книга не касалась последних исследовательских работ в рамках НИЗ, а излагала научные знания, полученные исследовательницей от всего научного сообщества. Среди многих других глав в книге могла быть глава, в которой автор рассматривала бы молекулярную основу развития рака. Кроме того, книга могла содержать краткий анализ последних открытий в области лечения рака, даже если бы некоторые из этих достижений были получены в результате исследований в НИЗ, поскольку результаты этих исследований доступны общественности.

Пример 3. Потратив собственное время, служащий Национальной администрации по безопасности дорожного движения (НАБДД) подготовил руководство для потребителей при покупке безопасного автомобиля, в котором главный упор сделан на статистику безопасности автомобиля в случаях столкновений, собранную и опубликованную НАБДД. Автор может и не получить гонорара или какой-либо иной формы компенсации за подготовку руководства. В значительной мере в руководстве рассматриваются программы и деятельность НАБДД, и, следовательно, это связано с официальными обязанностями служащего. С другой стороны, служащий мог бы получить гонорары от продажи руководства для потребителей по части стоимости поддержанных автомобилей, даже если это руководство содержало бы лишь некое краткое, «косвенное» изложение стандартов автомобильной безопасности, разработанных НАБДД.

Пример 4. Служащий Комиссии по ценным бумагам и биржевым операциям может не получить вознаграждения за книгу, в которой конкретно рассматриваются вопросы регулирования сектора ценных бумаг в Соединенных Штатах, ибо этот вопрос касается программы регулирования или операций Комиссии по ценным бумагам. Однако служащий может написать книгу о преимуществах инвестирования в различные типы ценных бумаг, поскольку в такой книге содержится лишь некое косвенное обсуждение какой-либо программы или деятельности Комиссии по ценным бумагам и биржевым операциям.

Пример 5. Некая служащая из Министерства торговли, работающая в отделе по связям со служащими, является признанным экспертом в области трудовых отношений на федеральном уровне и участвует в переговорах Министерства с профсоюзами служащих. Эта служащая могла бы получить вознаграждение от частного учреждения по подготовке кадров за серию лекций о решениях, принятых Федеральным управлением по трудовым отношениям (ФУТО) относительно несправедливой трудовой практики, при условии, что в ее лекциях не будет сколь либо существенного анализа дел по трудовым отношениям, рассмотренных Министерством торговли, или же политики трудовых отношений, проводимой Министерством. Решения федерального управления по трудовым отношениям относительно несправедливой трудовой практики по отношению к служащим на федеральном уровне не являются какой-либо конкретной программой или мероприятием Министерства торговли и, таким образом, не относятся к официальным обязанностям указанной служащей. Однако служащий ФУТО не может прочитать такие же лекции за вознаграждение.

Пример 6. Программный аналитик, нанятый Агентством по защите окружающей среды, может получать гонорары и иные вознаграждения за книгу по истории экологического движения Соединенных Штатов, даже если в этой книге содержатся краткие ссылки на создание и функции Агентства. Застрахованный некадровый служащий Агентства по защите окружающей среды не мог бы, однако, получить вознаграждение за написание той же книги, ибо в ней рассматривается общая тематика, затрагиваемая программами и мероприятиями Агентства. Ни тот, ни другой служащий не могли бы получить вознаграждение за написание книги, в которой рассматриваются конкретные нормативы Агентства или же его программы и мероприятия.

Пример 7. Частнопрактикующий юрист получил контракт на один год, чтобы работать в качестве специального правительственного служащего в некоем консультативном комитете, созданном для целей проведения обзора и рекомендаций по части изменений в нормативах по закупкам, которые мешают малым предприятиям состязаться за получение правительственных контрактов. Учитывая, что его работа по контракту не превысит 60 дней, юрист может принять вознаграждение за статью об антиконкурентных последствиях некоторых требований нормативной сертификации, хотя эти нормативы подвергаются обзору в рамках консультативного комитета. Нормативы, на обсуждении которых сосредоточена работа консультативного комитета, не являются особым вопросом, в котором участвуют конкретные стороны. Учитывая непубличный характер информации, юрист не смог бы, однако, принять вознаграждение за статью, в которой повествуется о прениях консультативного комитета, имевших место на закрытом заседании, проводимом для обсуждения информации ограниченного пользования, представленной одним малым предприятием.

Пример 8. Некий биолог, эксперт по морской фауне, нанимается на работу более 60 дней в году в качестве специального правительственного служащего Национального фонда науки, чтобы помочь фонду в разработке программы грантов для изучения коралловых рифов. Биолог может продолжать и дальше получать вознаграждение за свои выступления, преподавание и подготовку письменных материалов о морской фауне в целом и коралловых рифах в частности. Однако в течение срока контракта в качестве специального правительственного служащего он не может получать вознаграждение за статью о программе фонда, в разработке которой он участвует. Только последнее обстоятельство будет относиться к вопросу, заниматься которым надлежит специальному правительственному служащему.

Пример 9. Некий эксперт по международным банковским операциям получил годовой контракт на работу в качестве специального правительственного служащего по оказанию помощи в анализе свидетельских показаний в деле, которое правительство проводит в отношении мошеннической практики владельцев одной неудачной ассоциации по сбережениям и займам. Ожидается, что эксперт проработает менее 60 дней по указанному контракту. Тем не менее во время действия контракта он не может принимать вознаграждение за статью о преследовании мошенников, даже если данная статья не разглашает закрытую информацию. Судебное преследование – это особый вопрос, в котором участвуют конкретные стороны.

(ii) Учреждение употребляется в значении, изложенном в § 2635.102(a), за тем исключением, что любой компонент ведомства, обозначенного как отдельное учреждение, в соответствии с § 2635.203(a) рассматривается в качестве отдельного учреждения.

(iii) Компенсация означает любую форму подношения, вознаграждения или дохода, включая гонорары, которые выплачиваются за осуществляемые служащим преподавание, выступления или написание письменных материалов или же в связи с оными. Если это не принимается в соответствии с конкретными законными полномочиями, такими как предусмотренные в пунктах 31 U. S.С. 1353, 5 U. S. C. 4111 или 7342 или же правилами учреждения в отношении подарков, это понятие включает транспортные услуги, проживание и пансион – предоставляемые либо натурой, покупкой билета, оплатой авансом, или в порядке компенсации уже понесенных расходов. Компенсация не включает:

(A) позиции, предложенные любым источником, которые могли бы быть принятыми от запрещенного источника, согласно подразделу В настоящего раздела;

(Б) пансион и другие связанные с участием в мероприятии моменты, такие как отказ от оплаты участия или от получения материалов курса, раздаваемых как часть мероприятия, на котором происходит преподавание или устное выступление;

(B) копии книг или публикаций, содержащие статьи, перепечатки статей, пленки с записями речей и схожие позиции, которые дают представление о деятельности по преподаванию, выступлениям или подготовке письменных материалов.

(iv) Получение означает фактическое или достоверное получение компенсации служащим в связи с тем, что служащий имеет право осуществлять распоряжение и контроль над компенсацией и определять ее последующее использование. Компенсация, полученная служащим, включает компенсацию, которая:

(А) выплачивается другому лицу, включая благотворительные организации, на основе указания, рекомендации или иного уточнения со стороны служащего;

(Б) выплачивается с ведения и согласия служащего его родителю, брату или сестре, супруге, ребенку или родственнику-иждивенцу.

(v) Конкретный вопрос, затрагивающий определенные стороны, употребляется в значении, изложенном в § 2637.102 (a)(7) настоящей главы.

(vi) Личное и существенное участие имеет значение, изложенное в § 2635.402(б)(4).

(3) Исключение в отношении преподавания некоторых курсов. Независимо от того что деятельность будет связана с его официальными обязанностями по пунктам (a)(2)(i) (Б) или (Д) настоящего раздела, служащий может принимать вознаграждение за преподавание курса, требующего многократных выступлений служащего, если курс предлагается как часть следующего.

(i) Регулярной официальной учебной программы:

(A) высшего учебного заведения, определенного в документе 20 U. S. C. 114(a);

(Б) начальной школы, определенной в 20 U. S. C. 2891(8);

или

(B) средней школы, определенной в 20 U. S. C. 2891(21);

(ii) программы обучения или подготовки кадров, организуемой и финансируемой федеральным правительством, или правительством штата, или местными властями, которая предлагается структурой, определенной в пункте (a)(3)(i) настоящего раздела.

Пример 1. Некий служащий Совета по хозрасчетным стандартам, который преподает современный бухгалтерский курс в качестве регулярного элемента учебной программы аккредитованного университета, может получать компенсацию за чтение курса, хотя существенная часть этого курса касается хозрасчетных принципов, применимых в отношении контрактов, заключаемых с правительством.

Пример 2. Юрист, нанятый Комиссией по равным возможностям в области занятости, может принимать компенсацию за чтение курса в колледже штата по предмету, связанному с федеральным законом по дискриминации в области занятости. Юрист не смог бы принять компенсацию за проведение такого же семинара как части программы непрерывного образования, финансируемой его ассоциацией адвокатов, ибо предмет курса – это операции или программы комиссии, а спонсор курса не является аккредитованным образовательным учреждением.

Пример 3. Служащий Национального фонда гуманитарных наук приглашается частным университетом прочитать курс, дающий обзор политики правительства в поддержку художников, поэтов и писателей. В порядке исполнения своих должностных обязанностей служащий управляет использованием гранта, полученным университетом от Национального фонда. Служащий не может принять компенсацию за прочтение курса, ибо у университета есть интересы, которые могут быть существенно затронуты выполнением или невыполнением служащим своих обязанностей. Подобным же образом служащий не может получить компенсацию за любое преподавание, осуществляемое как часть его официальных обязанностей или предполагающее использование закрытой информации.

(в) Ссылка на официальную должность. Служащий, который занимается преподаванием, выступлениями или подготовкой письменных материалов в качестве внешней занятости или внешней деятельности, не использует и не разрешает использовать свои официальный титул и должность, чтобы он не идентифицировался в связи с его преподаванием, выступлениями и письменной деятельностью и чтобы это не содействовало продвижению какой-либо его книги, семинара, курса, программы или схожего мероприятия, за следующими исключениями.

(1) Служащий может включить или разрешить включить его титул или должность в качестве одной из нескольких биографических деталей, когда такая информация дается для его идентификации в связи с его преподаванием, выступлениями и подготовкой письменных материалов, при условии, что его титул или должность поданы не более броско, чем другие существенные подробности его биографии.

(2) Служащий может использовать или разрешить использовать свой титул или должность в связи со статьей, опубликованной в научном или профессиональном журнале, при условии, что этот титул или должность будут сопровождены достаточно броско представленной оговоркой – удовлетворительной для учреждения, – в которой говорится, что взгляды, изложенные в статье, необязательно представляют взгляды указанного учреждения Соединенных Штатов.

(3) Служащий, к которому, как правило, обращаются посредством общего обращения, такого как «досточтимый», или по рангу – рангу военных или посольских работников, может использовать или разрешить использовать такое обращение или ранг в связи со своим преподаванием, выступлениями или подготовкой письменных материалов.

Примечание. Некоторые учреждения могут иметь правила, требующие, чтобы учреждение заранее высказало свое мнение, разрешило или одобрило некоторые речи, книги, статьи или схожие продукты, чтобы определить, содержит ли продукт надлежащую оговорку, не разглашает ли закрытую информацию или следует положениям данного раздела в иных отношениях.

Пример 1. Метеоролог, работающий в Национальной администрации по океанским и атмосферным исследованиям, получает просьбу от местного университета прочитать на старших курсах ряд лекций об ураганах. Университет может включить титул и должность метеоролога на правительственной службе вместе с другой информацией о его образовании и предыдущей занятости в материалы курса, в которых излагаются биографические данные обо всех преподавателях, которые читают лекции на старших курсах. Однако его титул и должность не могут использоваться для рекламы курса, например путем указания титула метеоролога на его правительственной службе: «Старший метеоролог, НАОАИ» – жирным шрифтом под его именем. И наоборот, его титул может быть использован таким образом, если НАОАИ дала метеорологу санкцию на то, чтобы он выступил в своем официальном качестве.

Пример 2. Некий доктор, только что поступивший на работу в Центр по борьбе с болезнями, написал доклад на базе своих прошлых независимых исследований по проблеме клеточных структур. Одновременно с публикацией доклада в «Журнале американской медицинской ассоциации» доктора могут упомянуть в связи с докладом в следующей форме: «Д-р М. Веллбинг, заместитель директора, Центр по борьбе с болезнями» – при условии, что в статье также содержится оговорка, согласованная с Центром и указывающая, что доклад является результатом независимых исследований этого доктора и не представляет научные результаты, полученные Центром.

Пример 3. Служащий Федеральной корпорации страхования депозитов получает просьбу выступить лично и без вознаграждения с докладом на ежегодном заседании комитета Американской ассоциации банкиров по вопросу о необходимости банковской реформы. При представлении служащего собранию его можно назвать служащим Федеральной корпорации страхования депозитов при условии, что другие соответствующие биографические детали будут также упомянуты.

Служащий может заниматься сбором средств только с учетом ограничений в части 950 настоящего раздела относительно проведения сбора благотворительных пожертвований на рабочем месте в федеральном учреждении и в соответствии с пунктами (б) и (в) настоящего раздела.

(а) Определения. Для целей настоящего раздела даются следующие определения.

(1)Сбор средств означает сбор средств для некоммерческой организации, не являющейся политической организацией в соответствии с определением в 26 U. S. C. 527(d), посредством:

(i) просьб относительно средств или продажи каких-либо вещей; или

(ii) участия в проведении мероприятия служащим, когда любая часть стоимости посещения или участия может быть использована для исключения благотворительного пожертвования из налогооблагаемой суммы лица, несущего такой расход.

(2) Участие в проведении мероприятия означает активное и заметное участие в продвижении, подготовке или проведении мероприятия и включает участие в нем в качестве почетного председателя, сидящего за главным столом в течение мероприятия и стоящего в очереди, чтобы быть принятым лицом – организатором мероприятия. Этот термин включает не просто посещение указанного мероприятия при условии, что – насколько это известно служащему – его участие не используется данной некоммерческой организацией для рекламы этого мероприятия. И хотя в целом данный термин включает любого рода публичное выступление в ходе мероприятия, он не включает произнесение официальной речи, согласно определению в пункте (a)(3) настоящего раздела, или иное участие, соответствующее процедуре произнесения речи. Отказ от вознаграждения за посещение мероприятия участником проведения этого мероприятия не представляет собой «подарок» для целей подраздела В настоящей главы.

Примечание. Настоящий раздел не запрещает сбор средств в пользу политической партии, кандидата на политическую должность в партии или политической группы какой-либо партии. Однако существуют законные ограничения, которые применяются к политическому сбору средств. Например, согласно поправкам к Закону Хэтча о реформе, документ 5 U. S.С. 7323(a), служащие не могут сознательно просить, принимать или получать политические взносы от любого лица, за исключением некоторых ограниченных обстоятельств. Кроме того, документ 18 U. S. C. 607 запрещает служащим просить или получать политические взносы в федеральных подразделениях и, за исключением случаев, разрешенных в поправках к Закону Хэтча о реформе, они не могут, согласно документу 18 U. S.С. 602, сознательно просить политических взносов у других служащих.

Пример 1. Министра транспорта попросили выступить в качестве церемониймейстера на большом праздничном мероприятии. Билеты на это мероприятие стоили по 150 долларов, и эта стоимость подлежала вычету из налогооблагаемой суммы в качестве благотворительного пожертвования, причем заработанные средства должны были быть подарены местной больнице. Выступая в качестве церемониймейстера, министр тем самым будет участвовать в сборе средств.

(3) Официальная речь – это речь, произнесенная служащим в его официальной должности по вопросу, который связан с его официальными обязанностями, при условии, что учреждение служащего определило, что мероприятие, на котором должна быть произнесена эта речь, является надлежащим форумом для распространения информации, подлежащей распространению, и при условии, что служащий не просит внесения пожертвований или иной поддержки в пользу некоммерческой организации. Тематика связана с официальными должностными обязанностями служащего, если в этой тематике конкретно делается упор на официальные функции служащего, на обязанности, программы или мероприятия учреждения служащего согласно документу § 2635.807(a)(2)(i)(D) или на вопросы политики администрации, о которых служащий уполномочен говорить.

Пример 1. Министр труда приглашен выступить на банкете в честь одного выдающегося профсоюзного деятеля, и средства, собранные посредством этого мероприятия, пойдут в пользу некоммерческой организации, которая помогает детям бездомных семей. Министр труда посвящает значительную часть своей речи инициативе администрации под названием «Точки света», которая призвана поощрять граждан к тому, чтобы они добровольно использовали свое время на оказание помощи в решении серьезных социальных проблем. Учитывая, что министр уполномочен выступать по вопросу о политике администрации, его высказывания на банкете представляют собой официальную речь. Однако он будет заниматься сбором средств, если завершит свою официальную речь просьбой о внесении пожертвований в пользу некоммерческой организации.

Пример 2. Благотворительная организация организует и финансирует двухдневный теннисный турнир в клубе, находящемся в Вашингтоне, округ Колумбия, чтобы собрать средства для организации рекреационных программ для обучаемых детей-инвалидов. Организация пригласила министра образования выступить с речью о финансируемых на федеральном уровне программах специализированного образования на обеде с вручением наград, который состоится по завершении турнира, и было вынесено заключение, что обед является надлежащим форумом для соответствующей речи. Министр может выступить на обеде и, согласно § 2635.204(g)(1), может принять участие в обеде, предложенном ему.

(4) Лично просить – означает просить или иным образом привлекать пожертвования или иную поддержку с помощью непосредственных контактов между людьми, или посредством использования имени служащего, или его идентификации в переписке, или в разрешении использовать это имя другими. Это понятие не включает ходатайств о средствах, передаваемых через средства массовой информации, или устно, или посредством одновременной отправки схожих сообщений из переписки, воспроизводимых в массовом масштабе, если такие замечания или переписка адресованы группе из многих лиц, если только служащий не знает, что просьба о пожертвовании направлена на подчиненных или на лиц, которые являются запрещенными источниками с точки зрения § 2635.203(г). Это не включает «закулисную» помощь в просьбах о средствах, такую как подготовка переписки, заполнение конвертов или отчетность относительно взносов.

Пример 1. Служащий в Министерстве энергетики, который подписывает письмо о прошении средств для местной частной школы, «не просит лично» эти средства, когда 500 копий письма, в котором не упоминается его должность и титул в Министерстве, направляются по почте членам местной общины, хотя такое письмо может быть получено некоторыми лицами, нанятыми субподрядчиками Министерства энергетики.

(б) Сбор средств в официальной должности. Служащий может участвовать в сборе средств в официальной должности, если в соответствии с законом, приказом исполнительной власти, нормативом или иным образом, определенным учреждением, он получает санкцию на участие в деятельности по сбору средств в качестве части своих официальных обязанностей. Получив санкцию на участие в официальном качестве, служащий может использовать свой официальный титул, должность и полномочия.

Пример 1. Учитывая, что участие в личном качестве санкционируется частью 950 этого титула, министр армии может подписать меморандум ко всему армейскому персоналу, поощряя его к тому, чтобы делать пожертвования в комбинированную федеральную кампанию.

(в) Сбор средств в личном качестве. Служащий может заниматься сбором средств в личном качестве при следующих условиях.

(1) Он не просит лично средств или иной поддержки от подчиненного или от любого лица:

(i) известного служащему, если служащий не является специальным правительственным служащим и является запрещенным источником с точки зрения § 2635.203(г);

(ii) известного служащему, если служащий является специальным правительственным служащим, в качестве запрещенного источника с точки зрения § 2635.203(г)(4), что означает лицо, интересы которого могут оказаться под существенным воздействием в силу выполнения или невыполнения им своих официальных обязанностей.

(2) Использование или разрешение использовать его официальный титул, должность или иные полномочия, связанные с его государственной должностью, с целью усилить сбор средств, за тем исключением, что служащий, к которому, как правило, обращаются посредством общего обращения, такого как «досточтимый», или по рангу – рангу военных или посольских работников, может использовать или разрешить использовать такое обращение или ранг для таких целей.

(3) Заниматься любой деятельностью, которая в ином случае будет нарушением настоящей части.

Пример 1. Некоммерческая организация организует и финансирует турнир по гольфу с целью сбора средств для детей бедных семей. Министр ВМС не может принять участие в турнире, полагая, что организация намеревается привлечь участников тем, что предлагает другим участвующим лицам возможность – в обмен на пожертвование в виде платы за участие – провести день, играя в гольф в 18 луз вчетвером, в компании с министром ВМС.

Пример 2. Служащий Совета по защите систем заслуг не может использовать копировальную машину учреждения для размножения литературы по сбору средств для частной школы своего сына. Такое использование копировального аппарата будет нарушением стандартов в § 2635.704 относительно использования правительственной собственности.

Пример 3. Заместитель министра юстиции не может подписать письмо, испрашивающее средства на приют для бездомных, как «Джон Доу, заместитель министра юстиции». Он также не может подписать лишь своей подписью, «Джон Доу», письмо с просьбой о средствах из запрещенного источника, если это письмо не является одним из многих идентичных, напечатанных в массовом масштабе писем, обращенных к большой группе, в отношении которой ему не известно, что просьба нацелена на лиц, которые являются либо запрещенными источниками, либо подчиненными.

Служащие должны добросовестно выполнять свои обязательства в качестве граждан, включая все справедливые финансовые обязательства, особенно такие, как налагаемые по закону налоги федерального уровня, уровня штата или местных властей. Для целей настоящего раздела справедливое финансовое обязательство предполагает любое финансовое обязательство, признанное служащим или же определенное судом. Добросовестно – означает честное намерение выполнить любое справедливое финансовое обязательство своевременным образом. В случае возникновения спора между служащим и тем, кто считается кредитором, этот раздел не нуждается в каком-либо учреждении, чтобы определить действительность или сумму оспариваемого долга или собрать долг от имени того, кто считается кредитором.

Бескорыстие. Лица, занимающие государственные должности, должны действовать исключительно в общественных интересах. Они не должны использовать свое положение для приобретения финансовой или другой материальной выгоды для самих себя, своих семей или своих друзей.

Принципиальность. Лица, занимающие государственные должности, не должны связывать себя какими-либо финансовыми или иными обязательствами по отношению к сторонним лицам или организациям, могущим пытаться оказать влияние на выполнение ими своих служебных обязанностей.

Беспристрастность. Лица, занимающие государственные должности, должны, при решении служебных вопросов, включая назначения на должность, распределение государственных контрактов либо рекомендации о награждении тех или иных лиц или предоставлении им льгот, основывать свой выбор на заслугах и достоинствах кандидатов.

Подотчетность. Лица, занимающие государственные должности, подотчетны обществу за свои решения и действия и обязаны не препятствовать любой проверке, связанной с их служебной деятельностью.

Открытость. Лица, занимающие государственные должности, должны проявлять максимально возможную открытость во всех своих действиях и решениях. Они должны обосновывать свои решения, ограничивая информацию лишь в тех случаях, когда этого определенно требует обеспечение более широких общественных интересов.

Честность. Лица, занимающие государственные должности, обязаны заявлять о любых своих частных интересах, связанных со своими официальными обязанностями, и предпринимать шаги по разрешению любых возникающих конфликтов интересов способами, которые обеспечивают защиту общественных интересов.

Лидерство. Лица, занимающие государственные должности, должны служить инициаторами распространения этих принципов и утверждать их личным примером.

Данные принципы распространяются на все стороны поведения в публичной сфере. Комитет по стандартам публичной сферы сформулировал их здесь для пользы всех, кто тем или иным способом служит интересам общества.

<…>

Члены парламента и далее должны иметь полное право заниматься оплачиваемой деятельностью, не связанной с работой парламента. Однако оплачиваемая деятельность в качестве общих парламентских консультантов, работающих со многими клиентами, должна быть запрещена. Палате общин следует пересмотреть парламентский закон, касающийся иных видов парламентской консультационной деятельности. Мы вернемся к анализу положения дел в этой области через год.

Все соглашения и вознаграждения, связанные с разрешенной парламентской консультационной деятельностью и спонсорством, должны быть декларированы исчерпывающим образом. В других пунктах Реестра интересов членов парламента содержание этих интересов должно быть определено более четко.

Следует подтвердить Резолюцию Палаты общин 1947 года относительно внешних интересов, имеющих денежное выражение. Должны быть разработаны более четкие и детальные правила декларирования таких интересов, а также действий, направленных на избежание конфликта интересов.

Должен быть разработан Кодекс поведения для членов парламента

Палате общин следует назначить лицо, имеющее репутацию независимого человека, парламентским уполномоченным по стандартам поведения, в обязанности которого входило бы ведение Реестра интересов, консультирование относительно Кодекса поведения, дача рекомендаций и советов по вопросам поведения и интересов, а также расследование жалоб на поведение депутатов и составление отчетов по результатам расследований.

В случае если уполномоченный решит, что парламентарию следует объяснить свое поведение, его объяснение должно быть заслушано на заседании подкомитета Комитета по привилегиям Палаты по привилегиям, причем так, чтобы правила естественной справедливости наиболее эффективно сочетались с установленными процедурами Палаты общин.

<…>

8. Палата общин является сердцевиной нашей демократии. Соблюдение ее членами определенных стандартов поведения критически важно для политического здоровья нации. Эти стандарты всегда устанавливались и регулировались самой Палатой для своих членов, поскольку парламент является нашим высшим государственным институтом.

9. Для обеспечения высокого качества работы правительства, эффективного контроля за деятельностью государственных органов и гарантий демократического процесса жизненно важно, чтобы члены парламента отвечали самым высоким стандартам благопристойности в исполнении своих обязанностей по отношению к избравшим их гражданам. А чтобы население доверяло своим депутатам, также необходимо, чтобы последние были таковыми и в восприятии граждан.

10. Причины падения доверия граждан к финансовой честности членов парламента нетрудно определить. Люди читают большое число сообщений прессы о случаях, когда депутаты брали деньги за парламентские запросы (устные либо письменные. – А. О.), либо, как утверждалось, останавливались в дорогих отелях за чужой счет, не указывая, чьи интересы они представляют, либо нанимались лоббистскими компаниями с широкой клиентурой; последнее явление получило название «депутаты по найму».

Анализ Реестра интересов депутатов за 1995 год показывает, что 26 депутатов имеют соглашения о работе в качестве консультантов с компаниями по связям с общественностью или лоббистскими фирмами, а еще 142 депутата являются консультантами компаний иных типов либо отраслевых ассоциаций. Эти 168 депутатов в совокупности имеют 356 должностей консультантов. В Палате общин, за исключением министров и спикера Палаты, 566 депутатов, Таким образом, 30 % членов парламента имеют подобные соглашения об оказании консультационных услуг.

<…>

12. Несмотря на отсутствие в Реестре детальной информации, что затрудняет проведение точного анализа, так или иначе получается, что 389 из 556 членов парламента – почти 70 % – имеют финансовые отношения с внешними организациями, непосредственно связанные с их членством в Палате общин.

Неудивительно поэтому, что финансовым вопросом, вызывающим наибольшую обеспокоенность общественности, является оплачиваемая работа депутатов вне парламента.

13. Мы полагаем, что те депутаты парламента, которые желают работать исключительно в парламенте, должны иметь на это полное право, и нельзя оказывать на них никакого давления по их вовлечению в работу вне его. Но мы также полагаем желательным, чтобы в Палате общин были и депутаты, имеющие разнообразные и устойчивые деловые интересы также и вне парламента. В противном случае парламент был бы менее информированным и эффективным, нежели в настоящее время, и, вполне вероятно, был бы более зависим от лоббистов. Парламент, полностью состоящий только из чисто профессиональных политиков, не отвечал бы наилучшим образом интересам демократии. Палата общин нуждается в том, чтобы в ней, по возможности, были люди с самым разнообразным опытом текущей работы (вне Палаты. – Примеч. перев), что может повысить общий уровень знаний и профессионализма Палаты.

14. Помимо депутатов, и поныне продолжающих поддерживать устойчивые деловые связи вне парламента, также важно, чтобы в Палате общин и далее состояли депутаты с самым разнообразным опытом предшествующей работы.

15. Повышение удельного веса профессиональных политиков, возможно, является необратимой тенденцией современности, однако мы полагаем, что никоим образом не следует подстегивать этот процесс с помощью институциональных механизмов.

Мы рекомендуем, чтобы члены парламента и далее имели полное право заниматься оплачиваемой деятельностью, не связанной с их депутатскими функциями.

16. Здесь возникает более конкретный вопрос: не являются ли одни виды оплачиваемой внешней деятельности более приемлемыми, нежели другие… В этом отношении наибольшую озабоченность с точки зрения независимости Палаты общин в настоящее время вызывают как раз те случаи, когда сторонние организации обращаются к члену парламента за оказанием услуг в качестве советника или консультанта именно по вопросам, связанным с деятельностью Парламента.

17. В правилах Палаты общин, сложившихся за многие годы, значительный упор делается на сохранении парламентских привилегий и свободы действий депутатов, с тем чтобы никакие сторонние организации не могли бы оказывать влияние на то или иное поведение депутатов в парламенте.

18. Однако значительно менее четкими являются правила, ограничивающие саму возможность депутатов оказываться в ситуации, когда на них может быть оказано неподобающее влияние.

19. Четко установлено, что получение депутатом взятки – серьезное нарушение законодательства, регулирующего деятельность членов парламента Однако в отношении не столь серьезных правонарушений нормы значительно менее ясны.

20. Два важнейших изменения, происшедшие за последние пятьдесят лет, одновременно усилили внимание к обсуждаемой области поведения депутатов и высветили неясности действующего законодательства, регулирующего деятельность членов парламента.

21. Во-первых, произошли радикальные изменения в характере внепарламентской работы депутатов. Уменьшилась доля депутатов, занятых работой, в общем, не связанной с парламентом, например сельским хозяйством; в то же время до очень значимого уровня возросла доля депутатов, чья внешняя занятость непосредственно вытекает из их членства в Палате общин.

22. Во-вторых, введение Реестра интересов депутатов, призванное способствовать реализации в целом замечательной идеи декларирования депутатами своих интересов, стало создавать ложное впечатление, что приемлем любой интерес, лишь бы он был зарегистрирован, что лишь усилило существующую неясность.

23. Ситуация, следовательно, такова: Резолюция 1947 года не допускает, чтобы депутат соглашался действовать в парламенте в интересах клиента; однако правила, определяющие ведение Реестра интересов депутатов, явным образом предусматривают, что депутат вправе получать материальные блага, а это, как другие лица могут разумно предполагать, способно повлиять на его или ее действия, выступления или голосования в парламенте; в результате, заключая соглашения об оказании консалтинговых услуг, депутаты могут оказаться в ситуации, когда им будут оплачивать подачу представлений и запросов в министерства по проблемам, которые, как правило, будут неизбежно связаны с вопросами, подлежащими рассмотрению в парламенте.

24. Расхождение между Резолюцией Палаты общин 1947 года и правилами, определяющими ведение Реестра интересов депутатов, является совершенно ненормальной вещью.

25. Главным аргументом, выдвигаемым в пользу разрешения депутатам заявлять в парламенте точку зрения консультируемых ими клиентов, является то, что таким образом многие вполне уважаемые, а в иных случаях и в высшей степени достойные организации могут получать голос в государственных делах, которого бы они иначе, т. е. используя обычные механизмы представительства через избирательные округа, не получили. В результате, как утверждается, Палата общин в целом становится более информированной и лучше подготовленной к обсуждению соответствующих вопросов. Более того, как далее утверждается, благодаря этому удается избежать неравенства возможностей между теми компаниями и профессиями, чьи представители к тому же и так являются членами парламента и поэтому могут более влиятельно представлять их точку зрения по соответствующим вопросам, и такими организациями, как торговые или благотворительные ассоциации, или же Федерация полицейских, у которых может не быть возможности представлять свои интересы столь непосредственным образом.

Как следствие огромного роста практики платных консультационных услуг возникла серьезная проблема, связанная с различием между платным советом и оплачиваемым отстаиванием интересов. Если раньше не обращали особого внимания на то, что какой-нибудь депутат, являющийся чьим-то платным советником, мог иногда выступить в парламенте в интересах клиента, то сегодня этот вопрос стал предметом значительной обеспокоенности общества.

26. Мы полагали бы абсолютно ненормальным и даже, возможно, вплоть до того, чтобы рассматривать это как неуважение к парламенту, положение, при котором член парламента, даже если он строго и не связан договорными обязательствами, обязывающими отстаивать в парламенте интерес конкретного клиента, отстаивал бы такой интерес исключительно или в основном из-за вознаграждения, неважно – денежного или какого-либо иного. Депутат, который верит в правоту чего-либо, должен быть готов отстаивать это безвозмездно.

27. Принимая во внимание эти соображения, мы тщательно продумали, не следует ли нам рекомендовать установить немедленный и полный запрет на любые формы отстаивания депутатами в Палате общин интересов тех лиц, с которыми у депутатов имеются договоры на консультационные услуги или спонсорство… Мы почти не сомневаемся, что такой запрет получил бы не только широкую поддержку в обществе, но и поддержку со стороны многих депутатов парламента. Целый ряд депутатов в своих показаниях перед нами поддержали тот принцип, что оплачиваемые советы приемлемы, а оплачиваемое отстаивание интересов – нет. Кроме того, имеет значительное распространение мнение, согласно которому в принципе неправильно, если депутаты берут деньги за любые услуги, не исключая даже советов, если они связаны с их статусом как членов парламента.

28. Однако мы пришли к выводу, что вводить немедленный запрет в предлагаемой форме было бы нерационально.

29. В настоящее время нет достаточной информации, которая позволила бы обоснованно оценить, что перевешивает – те несомненные преимущества, которые связаны с наличием хорошо информированных и оплачиваемых депутатов, или же риск покупки богатыми клиентами неправомерно большого влияния в парламенте.

30. Мы не видим никакого оправдания существованию соглашений о консультационных услугах между депутатами и компаниями по связям с общественностью или лоббистскими компаниями, которые и сами действуют в качестве советников и своего рода адвокатов постоянно изменяющегося круга самых разных, часто остающихся неизвестными клиентов с их интересами.

31. Мы полагаем, что Палате общин следует незамедлительно действовать в целях прекращения этой практики путем объявления незаконными соглашений, в рамках которых депутаты принимают на себя обязательство предоставлять платные советы по вопросам, связанным с деятельностью парламента, лоббистским организациям с широкой клиентурой либо клиентам таких организаций. Мы также полагаем, что Палата общин должна запретить депутатам поддерживать прямые или активные связи с теми компаниями либо частями тех компаний, которые оказывают платные услуги по вопросам деятельности парламента широкому кругу клиентов.

32. Мы не считаем ситуацию настолько серьезной, чтобы принимать какие-то меры вне рамок правил и деятельности самой Палаты общин. Вопрос состоит в том, готова ли сама Палата сделать эти правила более четкими и осуществлять их беспристрастно и в полном объеме. Избранный народом представитель занимает уникальное положение, однако это отнюдь не предполагает, что суждения данного лица относительно баланса общественных и частных интересов не могут оказаться ошибочными.

33. Набор излагаемых ниже рекомендаций призван в этом помочь. Обладающее определенной обязательной силой, но в то же время гибкое сочетание открытости и принуждения будет лучше отвечать общественным интересам, нежели негибкие, установленные юридически процедуры.

Мы рекомендуем Палате общин пересмотреть резолюцию 1947 года, содержащую абсолютный запрет на заключение депутатами договоров и соглашений, каким-либо способом ограничивающих их свободу действовать и говорить так, как они сами считают нужным, либо требующих от них действовать в парламенте в качестве представителей сторонних организаций.

Мы рекомендуем Палате общин запретить депутатам заключать какие-либо соглашения, связанные с их возможностью как депутатов оказывать услуги тем организациям, которые сами обеспечивают платные парламентские услуги широкому кругу клиентов, либо поддерживать какие-либо прямые или активные связи с компаниями или частями более крупных компаний, которые оказывают такие парламентские услуги.

Мы рекомендуем Палате общин, не откладывая, рассмотреть положительные аспекты оказываемых депутатами консультационных услуг, принимая во внимание финансовые последствия предлагаемых изменений, как с чисто финансовой точки зрения, так и в плане финансирования политических партий.

Мы рекомендуем Палате общин:

• ввести требование декларирования заключаемых депутатами соглашений и вознаграждений, касающихся услуг, связанных с их работой в качестве членов парламента;

• расширить консультации для депутатов по недопущению конфликта интересов;

• ввести новый Кодекс поведения для депутатов; – назначить парламентского уполномоченного по стандартам поведения; – установить новую процедуру расследования и разбирательства жалоб на действия депутатов в этой области.

34. Представляется важным, чтобы Реестр интересов давал ясное представление о характере декларируемого интереса и в особенности о характере любой оплачиваемой деятельности депутата, с тем чтобы можно было быстро установить наличие возможного конфликта интересов.

35. Полное декларирование особенно важно в отношении оплачиваемой деятельности, связанной с парламентом. Мы полагаем, что общественность и в особенности избиратели депутата имеют право знать, какие финансовые выгоды получают депутаты, избранные для того, чтобы служить своим избирателям.

36. Среди заслушанных нами показаний было, в частности, предложение создать реестр лоббистов. Нас не привлекла эта идея. Лоббировать, т. е. отстаивать свои интересы, воздействуя на парламент и министров, – право каждого. Задача же государственных институтов – разработать такой механизм управления, при котором депутаты реагировали бы должным образом на обращения профессиональных лоббистов, но чтобы в то же время всегда учитывались общественные интересы и интересы избирателей, которых представляют члены парламента. Наш подход к проблеме лоббирования, следовательно, основывается на улучшении регулирования того, что происходит в парламенте.

37. Декларирование интересов, без сомнения, значительно способствует уменьшению риска неподобающего поведения. Но и после этого в интересах общества тем не менее может оказаться необходимым, чтобы лицо, имеющее тот или иной интерес, не участвовало бы в рассмотрении того или иного вопроса.

38. Существует немало областей парламентской деятельности, в которых депутат, заявив о своем интересе, тем не менее может внести ценный и вполне позитивный вклад в государственную деятельность. Необходимо лишь дополнительно сориентировать депутатов в отношении надлежащего поведения в различных ситуациях.

При некоторых обстоятельствах интересы общества требуют, чтобы депутат, имеющий финансовый интерес, не участвовал бы в обсуждении; это имеет место, когда законопроект настолько связан с частным интересом, что нахождение в соответствующем комитете депутатов, имеющих связанные с рассматриваемым вопросом финансовые интересы, противоречило бы интересам общества.

39. Две сквозные идеи красной нитью проходили сквозь собранные нами устные показания: во-первых, любая попытка сформулировать правила, запрещающие депутатам заниматься теми или иными видами парламентской деятельности, повлечет за собой рост нарушений и, во-вторых, необходимо доверять способности избранных народом представителей давать собственную оценку.

40. Кодекс поведения призван задать рамки для оценки приемлемости поведения, однако он не должен быть чрезмерно детализированным. Следует избегать включения в него таких детальных правил, которые могут привести к росту числа нарушений. В нем должны быть сформулированы принципы, достаточно ясные для принятия надлежащих решений. Его следует дополнить детальным руководством по его применению. Мы высказали наше мнение относительно кодекса и предлагаем его вниманию Палаты общин; при этом мы, опираясь на наиболее передовую практику частных кампаний, полагаем, что такой кодекс будет наиболее эффективен, если учреждение, где он будет применяться, само разработает его и потому будет привержено его соблюдению.

Мы рекомендуем Палате общин разработать кодекс поведения, содержащий общие принципы, которые служили бы депутатам ориентиром в их поведении, и чтобы этот кодекс заново пересматривался и утверждался каждым новым составом парламента

Каждый член парламента несет личную ответственность за соблюдение тех стандартов поведения, которых вправе ожидать от него избиратели и Палата общин, в целях защиты доброго имени парламента и обеспечения общественных интересов.

Депутаты должны соблюдать эти общие принципы поведения, которые относятся ко всем лицам, занимающимся публичной деятельностью.

Главный долг депутатов – служить своей стране и своим избирателям. Они не должны предпринимать никаких действий в парламенте, которые вступали бы в противоречие с этим долгом.

Члены парламента по закону обладают определенными привилегиями, назначение которых – позволить им выполнять свои обязанности по отношению к гражданам, интересы которых они представляют. И каждый депутат персонально отвечает за полное выполнение им всех решений и соблюдение обычаев Палаты общин, связанных с вопросами поведения, а в случае сомнения он должен обращаться за советом.

Депутат не должен продвигать какой-либо вопрос в парламенте за вознаграждение.

Депутат, у которого есть прямой или косвенный финансовый интерес, должен декларировать его наиболее подходящим в данном случае образом, выступая в Палате общин или на заседании комитета, либо иными способами участвуя в парламентских процедурах, или же обращаясь к министрам, чиновникам либо в государственные органы по вопросу, связанному с данным интересом.

В случае если при исполнении депутатом парламентских обязанностей наличие личного финансового интереса может войти в конфликт с общественным интересом, депутат несет личную ответственность за разрешение этого конфликта либо путем ликвидации этого интереса, либо устранившись от рассмотрения соответствующего вопроса.

В любых деловых отношениях с организацией, с которой у депутата имеются финансовые взаимоотношения или от имени которой он выступает, депутат всегда должен помнить о своей высшей ответственности перед избирателями и национальными интересами. Это особенно важно в отношении мероприятий, которые могут не носить публичного характера, как, например, неофициальные встречи и действия.

При выполнении требований о декларировании и регистрации интересов и вознаграждения, а также представлении договоров и соглашений, депутат должен помнить о целях этих требований и в полной мере соблюдать их букву и дух.

79. Если раньше нас беспокоили преимущественно этические вопросы, то сегодня мы вынуждены также задумываться и о более широких вопросах государственной политики. Вот почему нам следует сказать несколько слов о возникающих, по нашему мнению, главных проблемах, особенно в связи с финансированием политических партий.

80. Первый вопрос наиболее тесно связан с нашим изначальным мандатом и заявленными нами принципами: принципиальностью, подотчетностью и открытостью. Этот вопрос можно было бы назвать вопросом о неправомерных поступках. Не подталкивают ли существующие сегодня способы финансирования политических партий к тому, чтобы министры, лидеры оппозиции и другие лица поступали так, как им не следовало бы поступать? Например, не обеспечивают ли пожертвования в пользу партий со стороны частных лиц, компаний и профсоюзов привилегированный доступ жертвователей к министрам? Не влияют ли они на формирование политики? Не влияют ли они на предоставление контрактов? И не влияют ли они на присуждение почетных званий и наград? Ясно, что всего этого быть не должно.

81. Кроме того, нам необходимо также рассмотреть саму возможность, при которой разумные граждане, даже в отсутствие веских доказательств того, что неправомерное действие или оказание ненадлежащего влияния действительно имели место, получат резонные основания для предположений о том, что министры или другие лица вели себя или могли бы вести себя неподобающим образом. В параграфе 1.vii самого последнего издания «Кодекса министра», подписанном премьер-министром, говорится, что «министры должны избегать получения каких-либо подарков или знаков внимания, которые могут оказать неподобающее влияние на их решения, или возложить на них неправомерные обязательства, либо компрометировать их в глазах граждан». По нашему мнению, правило, относящееся к министрам, должно также распространяться и на политическую партию, к которой они принадлежат. Это, естественно, касается также министров «теневого кабинета» и оппозиционных партий. Именно в таких ситуациях обретают особую силу Принципиальность, Подотчетность и Открытость.

82. Второй вопрос можно назвать вопросом об обеспечении справедливости. В основе проблемы лежат следующие обсуждаемые проблемы: (а) некоторые партии имеют возможность расходовать гораздо больше средств во время выборов; (б) тот факт, что некоторые партии имеют возможность расходовать во время выборов гораздо больше средств, чем другие, дает первым преимущество во время выборов и (в) такое преимущество является в некотором смысле «несправедливым».

83. Этот вопрос практически не имеет ничего общего с первым вопросом, т. е. вопросом о неправомерных поступках. Все основные политические партии, возможно, располагают значительными ресурсами, и эти ресурсы, вероятно, были накоплены с использованием методов, полностью приемлемых с этической точки зрения. Но даже если это действительно так, может возникнуть ситуация, при которой у какой-то одной партии – возможно, в результате того, что ее поддерживают более богатые лица, или того, что она пользуется большей популярностью, или же она применяет более совершенные методы сбора финансовых средств, – оказывается в руках намного больше ресурсов, чем у других партий. В таком случае речь не будет идти о неправомерных поступках, однако вопрос обеспечения справедливости все же возникнет.

84. Само собой разумеется, что не существует простого ответа на вопрос об обеспечении справедливости. Здесь возникают не только практические и этические проблемы; может так случиться, что обеспечение справедливости может быть достигнуто лишь слишком большой ценой с точки зрения соблюдения гражданских свобод и введения ненужных правил и норм.

85. Мы должны выразить свою точку зрения, что «справедливость» и «равные возможности» – это необязательно одно и то же. Например, в ходе всеобщих выборов 1997 г. финансовые ресурсы Лейбористской и Консервативной партий намного превосходили ресурсы Партии естественного права, и в этом смысле в 1997 г. не было равенства возможностей; однако никто не может всерьез утверждать, что по этой единственной причине выборы были «несправедливыми».

86. Придерживаясь той точки зрения, что создание равных возможностей представляет собой недостижимую цель, мы, однако, полагаем, что сам принцип обеспечения справедливости должен сыграть реальную роль при пересмотре конституционных и выборных механизмов в нашей стране. Принцип обеспечения справедливости являлся движущей силой при формулировании некоторых из наших выводов.

87. Третий вопрос – редко поднимаемый открыто, но незримо присутствующий во многих сегодняшних дискуссиях о финансировании партий – можно назвать вопросом чрезмерных расходов. Может, политические партии просто слишком много тратят на свои избирательные кампании? Или же мы потеряли контроль над всем этим процессом? Многие сегодня, например, считают, что масштабы и расходы современных кампаний являются неприемлемыми, поскольку они оскорбляют избирателей и, возможно, отчуждают многих из них от политического процесса. Более того, масштабы и расходы современных кампаний могут также косвенным путем способствовать формированию мнения о том, что независимо от существа партии «главный голос принадлежит деньгам», что еще больше отдаляет избирателей от политического процесса.

88. Четвертый вопрос можно назвать вопросом вовлечения граждан в политику, т. е. их максимального участия. Здесь доводы сводятся к тому, что сильные, здоровые политические партии необходимы для обеспечения функционирования сильной и здоровой демократии. Сильные и здоровые партии особенно необходимы как средство для привлечения обычных граждан на позиции, связанные с принятием решений на всех уровнях власти, будь то местный или центральный, а также как средство вовлечения больших масс граждан – в качестве агитаторов, активистов, сборщиков средств и участников политических дискуссий – в демократический процесс в целом. Мы считаем, что в этом смысле без партий действительно не обойтись, и потому наши рекомендации нацелены на активизацию партийной деятельности, особенно на местном уровне, но эта деятельность должна осуществляться такими способами, которые не идут вразрез с принципом открытости, а способствуют сохранению как независимости, так и ответственности политических партий.

89. Пятый вопрос – который нельзя смешивать с четвертым – можно было бы назвать вопросом эффективности партий. Он связан со способностью партий выполнять свои другие важные функции, а именно: действовать как контролер по отношению к правительству, находящемуся у власти (независимо от его партийной принадлежности), и разрабатывать в рамках оппозиции новые пути осмысления проблем и новые политические решения, являющиеся реалистичными и могущие быть претворенными в жизнь правительством.

90. Шестой и последний вопрос – вопрос обеспечения свободы. Сегодня существует поразительно мало правовых ограничений относительно того, каким образом политические партии могут собирать средства, тратить их и отчитываться за них. Точно так же те, кто хочет оказать финансовую поддержку какой-либо политической партии, независимо от того, находятся они в Великобритании или за рубежом, могут без каких-либо ограничений сделать это любым способом и в том объеме, который они могут себе позволить. Все это может делаться в анонимном порядке или по крайней мере без обнародования фамилий и сумм.

91. До какой степени, на каком этапе и на какой основе государство может вмешиваться в этот процесс, ограничивая свободу и право на неприкосновенность частной жизни в отношении получения либо расходования средств, предназначенных для использования политическими партиями?

92. Мы исходили из того, что принцип обеспечения свободы должен иметь приоритет, за исключением тех случаев, когда мы видим, что существует преобладающий общественный интерес и его соблюдение требует введения некоторых ограничений. Мы уверены в том, что невозможно поддерживать все существующие свободы и одновременно добиться устранения обеспокоенности граждан по поводу финансирования партий. Рекомендуемые нами ограничения свобод являются такими ограничениями, без которых, по нашему мнению, нельзя обойтись, если мы хотим обеспечить необходимую чистоту финансирования политических партий.

93. Мы изложили ряд рекомендаций, которые в совокупности обеспечат осуществление описанных выше реформ. При этом мы старались избежать чрезмерной детализации и излишнего бюрократизма. Политические партии должны в максимально возможной степени иметь право заниматься своей обычной деятельностью и не встречать при этом препятствий, но при этом, будем надеяться, они будут действовать таким образом, чтобы уважение общества к ним возрастало.

94. Главный аргумент в пользу увеличения объемов государственного финансирования политических партий состоит в том, что такая поддержка способствовала бы «очищению» политического процесса. Если бы государство предоставляло партиям значительные объемы средств, им не пришлось бы больше зависеть от крупных доноров, а в отсутствие зависимости от них они были бы избавлены – и выглядели бы избавленными – от соблазна расплачиваться с ними предоставлением привилегированного доступа к ведущим политикам или оказанием неправомерного воздействия на формирование политики, распределение контрактов, присуждение почетных званий и наград. В Великобритании значительной критике подвергается тот факт, что Лейбористская партия чересчур зависит от профсоюзов (и в последнее время от отдельных крупных «доноров»), а Консервативная партия находится в слишком большой зависимости от «большого бизнеса» (а в последнее время также от отдельных крупных «доноров»).

95. Другой довод в пользу увеличения объемов государственного финансирования партий заключается в том, что дополнительная помощь со стороны государства позволила бы им более полно и эффективно выполнять свои главные функции. В своих показаниях Комитету депутат Мартин Линтон предупредил, что, если не будут осуществлены реформы, мы можем стать свидетелями появления либо «трущобной демократии», при которой партии будут плохо укомплектованы штатами и окажутся неспособными надлежащим образом готовиться к задаче управления страной, либо «гнилой демократии», при которой партии «попадут в нездоровую зависимость от средств, поступающих от частных лиц». Некоторые из тех, с кем мы вели беседы, заявляли, что увеличение помощи со стороны государства послужило бы благотворным сигналом для общественности, продемонстрировав, что политические партии являются ценными, более того, неотъемлемыми институтами демократического общества.

96. Следующий аргумент в пользу государственного финансирования состоит в том, что, как это ни парадоксально, государственную помощь можно использовать в качестве средства для более широкого вовлечения частных лиц в политические партии и их финансирование. В ряде стран принята система «равновесного финансирования», при которой передача гражданами средств политическим партиям стимулируется тем, что граждане знают, что от размера их взносов полностью или частично зависят масштабы финансирования этих партий государством. Есть и другой вариант этой системы: у самих партий существует стимул добывать средства, поскольку они знают, что и государство предоставит им помощь, которая в полной мере или частично будет соответствовать размеру собранных ими средств.

97. Самый простой и принципиальный довод против государственного финансирования заключается в том, что не следует заставлять налогоплательщиков принимать участие в оказании помощи политическим партиям, с мировоззрением и политикой которых они резко несогласны. Такое мнение было высказано Консервативной партией в представленных ею в Комитет письменных показаниях (что, кстати, противоречит высказанной в том же документе поддержке Консервативной партией идеи о том, что во время референдумов обе стороны должны получать одинаковое «базовое финансирование»). Этот принципиальный довод стал бы еще весомее, если бы, например, претендентами на получение государственной помощи оказались бы вдруг расистские или явно антидемократические партии.

98. Другой аргумент против государственного финансирования заключается в часто высказываемых опасениях того плана, что это может привести к окостенению существующей партийной системы, да и любой партийной системы вообще, поскольку существующие партии будут получать вполне приличную поддержку из государственной казны, тогда как новым партиям придется прилагать немало усилий, чтобы пробиться в этот круг. Несомненно, что любая система государственного финансирования, в значительной мере или исключительно берущая за точку отсчета уровень поддержки партий во время предыдущих выборов, приведет именно к таким последствиям.

99. С третьим аргументом против государственного финансирования связан вопрос «вовлечения граждан в политику». Если политические партии будут полагаться на государственные средства, у них в той или иной форме – в зависимости от принятой системы – может возникнуть соблазн прекратить те нелегкие усилия, которые сегодня некоторым из них приходится предпринимать с целью сбора средств на низовом уровне. Сбор средств является одним из наиболее распространенных видов деятельности, в которой участвуют члены местных партийных организаций; если у них исчезнет необходимость заниматься этим, то может упасть общий уровень активности их партийной работы. В государственном финансировании таится и еще одна опасность: поскольку государственные средства будут на любом уровне фактически неизбежно проходить через партийные комитеты, влияние партийных органов может значительно возрасти по сравнению с рядовыми членами партий и их организациями.

100. Четвертый аргумент против увеличения государственного финансирования партий заключается в том, что такая ситуация на деле превратит партии в часть государства. Вместо того чтобы представлять интересы граждан перед лицом государства, у партий может возникнуть искушение представлять интересы государства перед лицом граждан; в результате они окажутся «пленниками» государства. На европейском континенте поговаривают о «картельных партиях», которые все чаще используют государственные средства и государственный аппарат для достижения своих собственных целей, а не целей граждан, которых они якобы представляют.

101. Многие из этих доводов имеют свои резоны и в своей совокупности хорошо уравновешивают друг друга Можно представить себе обстоятельства, при которых значительное увеличение государственного финансирования политических партий – включая финансирование их деятельности общего характера – может стать настоятельно необходимым. Однако мы не считаем, что такой момент уже наступил, да и трудно предсказать, наступит ли он вообще. Мы полагаем, что наши предложения о расширении гласности будут во многом способствовать устранению сомнений и подозрений общественности относительно источников партийных средств. Наши предложения об ограничении расходов партий во время избирательных кампаний умерят их потребности в постоянном увеличении объемов финансовых ресурсов. Что же касается мнения о том, что партии в неком общем смысле недополучают нужные им средства, то нам оно представляется несколько надуманным. Тот, кто по-настоящему беден, не сможет расставить по стране такое количество рекламных щитов.

102. Очевидно, что политическим партиям, изо всех сил старающимся справиться с растущими затратами на проведение предвыборных кампаний, а также с растущими расходами на осуществление своей повседневной деятельности, приходится сосредоточивать свои ресурсы на организации кампаний и текущих вопросах за счет разработки долгосрочной политики. Может показаться странным, но это в равной степени относится как к правящей партии, так и к оппозиции. Министры с головой уходят в разрешение текущих кризисных ситуаций, их захлестывает сам объем правительственных задач. Им и партиям, к которым они принадлежат, трудно думать «на перспективу». В свою очередь, перед оппозиционными партиями встает та же опасность отвлечения от выполнения одной из своих главных задач – готовиться к управлению страной. Ведь политические партии должны играть роль одного из основных источников идей в политической жизни Великобритании. Однако сегодня это не всегда обстоит именно так.

103. Первый довод заключается в том, что именно отсутствие таких ограничений, а не их возможное наличие, создает странную аномалию. В нашей стране имеется довольно тщательно разработанная система правовых норм, направленная на ограничение расходов на проведение кампаний на местном уровне, что в условиях конца двадцатого века не столь уж важно, однако при этом у нас нет никаких правовых норм, ограничивающих расходы на проведение кампаний на национальном уровне.

104. Второй довод прост: абсурдно ограничивать расходы на проведение кампаний на местном уровне, если огромные объемы затрат, действительно способствующих продвижению местных кандидатов и проведению ими кампаний, имеют место на уровне национальном. Существующие ограничения просто не учитывают расходы на такие нужды, как создание предвыборных партийных роликов, транслируемых по национальным телевизионным каналам, покупка мест для размещения лозунгов и плакатов, оплата услуг служб опроса общественного мнения и рекламных агентств, прямая рассылка материалов по почте, агитация по телефону и т. д. А ведь все эти мероприятия способствуют – и именно в этом заключается их цель – тому, чтобы помогать продвижению партийных кандидатов в избирательных округах.

105. Третий аргумент состоит в том, что отсутствие ограничений на расходы на национальном уровне создает ничем не ограничиваемый спрос на финансирование для покрытия этих расходов, а неограничиваемый спрос на финансовые средства на практике вынуждает партии обращаться за деньгами к богатым индивидуальным донорам или организациям. Создается впечатление, будто избирателям предлагается сделать выбор не между серьезными претендентами на важный политический пост, а между двумя или несколькими рекламными агентствами и политическими партиями, которые на данный момент оказались их клиентами. Другими словами, политика низводится – по крайней мере, создается такое впечатление – до уровня обычных потребительских предпочтений. В результате не только действия отдельных политиков, но и вся практика демократической политики выглядит сомнительной и бесстыдной.

106. Суть четвертого аргумента попросту заключается в том, что чрезмерные расходы политических партий и их союзников в ходе предвыборных кампаний в итоге навлекают дурную славу на демократию в целом и политические партии в частности. Возникают подозрения в том, что деньги даются под определенные условия и что влияние и доступ к высшим эшелонам власти можно запросто купить с помощью крупных пожертвований. Нам кажется, что наши предложения о незамедлительном предоставлении полной информации о пожертвованиях во многом направлены на решение этой проблемы.

107. Пятый и последний довод в пользу ограничения расходования средств на национальном уровне относится к вопросу обеспечения «равенства», или, другими словами, «одинаковых правил игры». Здесь имеется в виду, что, поскольку с помощью денег можно покупать голоса избирателей, нельзя допускать, чтобы одна политическая партия имела преимущества в избирательном процессе просто потому, что она богаче другой. Следует заметить, что этот аргумент имеет две стороны – эмпирическую и нормативную. Эмпирические данные подтверждают, что в ходе избирательных кампаний с помощью денег действительно можно покупать голоса избирателей. С нормативной же точки зрения очевидно, что если сейчас это действительно так, то впредь так быть не должно.

108. Первый принципиальный довод состоит в том, что ограничение расходов на проведение избирательных кампаний на национальном уровне является неправомерным ограничением как свободы слова, так и свободы выбора. Политические партии, а также заинтересованные частные лица и организации в пределах, допускаемых законом, должны быть свободны расходовать свои деньги так, как они считают нужным.

109. Второй аргумент против введения ограничений на национальном уровне исходит из предпосылки, что, каковы бы ни были теоретические достоинства ограничений на национальном уровне, практически они просто не нужны. Нам говорили, что независимо от результатов избирательной кампании 1997 г. они должны были бы поставить крест на идее о том, что щедрые затраты на проведение кампании якобы решают исход выборов. В 1997 г. Консервативная партия потратила денег больше, не только чем ее главный соперник, Лейбористская партия, но и чем любая другая партия когда-либо в британской политической истории, но при этом потерпела сокрушительное поражение. Хотя лейбористы и другие партии утверждали, что расходы на предвыборную кампанию могут иметь решающее воздействие на исход выборов, в действительности приходится констатировать отсутствие неоспоримых фактов, подтверждающих это мнение.

110. Третий аргумент заключается в том, что независимо от каких-либо рекомендаций нашего Комитета в ходе выборов 1997 г. имел место наивысший уровень расходов на проведение избирательных кампаний в Великобритании и столь высокий уровень расходов вряд ли станет отличительной чертой будущих избирательных кампаний. Обстоятельства, связанные с выборами 1997 г. и периодом времени после них, включая дело Эклстоуна, возможно, убедили большое число потенциальных доноров в том, что помогать политическим партиям – значит бросать деньги на ветер и что финансовая помощь партиям может навлечь на донора дурную славу, особенно если его или ее пожертвования составляли достаточно крупную сумму. Решение, принятое всеми тремя ведущими партиями относительно раскрытия имен своих главных доноров, по всей вероятности, также приведет к тому, что состоятельные частные лица будут давать партиям меньше денег. Такой же эффект будет иметь и запрет на получение пожертвований от иностранных лиц и организаций.

111. Четвертый довод против введения ограничений на национальном уровне более прозаичен и относится к практическим проблемам уклонения от исполнения требований и их принудительного соблюдения. Один бывший партийный функционер в частной беседе сказал одному из членов нашего Комитета: «Покажите мне какое-нибудь ограничение, и я покажу вам, как его обойти». У централизованной, хорошо организованной национальной партии может, например, возникнуть искушение создать большое число мелких, выполняющих роль «прикрытия», организаций, через которые можно будет проводить превышающие установленный лимит расходы на проведение предвыборных кампаний. Но даже если ни одна из партий не поддастся на такое искушение, все равно придется распространить ограничения, касающиеся расходов политических партий, и на так называемые третьи стороны, другими словами на всех частных лип и на все организации, которые захотят вести пропаганду от имени одной или нескольких политических партий (а может, против одной или нескольких партий). Если ограничения расходов на национальном уровне распространить не только на сами политические партии, но и на эти потенциально бесчисленные «третьи стороны», то государству придется создавать огромный и сложный административный аппарат. В такой ситуации затраты на принудительное соблюдение установленных требований намного перевесят положительные стороны этой меры. 112. Пятый и последний аргумент против ограничения партийных расходов на национальном уровне касается точного лимита, который предстоит установить и который нельзя будет превышать. Введение плохо продуманного ограничения может иметь гораздо более неприятные последствия, нежели вообще отсутствие каких-либо ограничений. Если планка будет слишком низкой, то недалеко будет до неправомерного нарушения свободы слова. Если установленный предел окажется слегка завышенным, это может подтолкнуть партии к расходованию не меньших, а, наоборот, больших сумм, нежели они тратили бы в иных условиях. Сильно завышенная цифра тоже не решит проблему чрезмерного расходования средств, но при этом создаст для партий дополнительное административное бремя, поскольку им придется во всех подробностях отчитываться за свои расходы.

50. В своем первом докладе мы ясно заявили о важности обеспечения самых высоких стандартов поведения в Палате общин.

В силу этого мы предложили учредить должность парламентского уполномоченного по стандартам поведения, который отвечал бы за консультирование депутатов по вопросам правил Палаты общин относительно поведения членов парламента и играл бы независимую роль в обеспечении их соблюдения. Палата общин приняла это предложение, и в декабре 1995 года сэр Гордон Дауни занял должность парламентского уполномоченного по стандартам поведения. В феврале 1999 года его сменила на этой должности г-жа Элизабет Филкин. У нас нет никаких сомнений в том, что учреждение данной должности существенным образом способствовало повышению стандартов в Палате общин и росту общественного доверия.

Клиффорд Боултон, член Комитета по стандартам в публичной сфере, бывший старший секретарь Палаты общин.

Элизабет Филкин, парламентский уполномоченный по стандартам поведения Палаты общин (1999–2004 гг.).

Клиффорд Боултон: Одна из главных целей, которую мы ставили перед собой при написании первого доклада, состояла в том, чтобы появился независимый голос при рассмотрении жалоб. Не ставя под вопрос ответственность Палаты общин за регулирование своей деятельности и не пытаясь отнять у нее это право, мы считаем, что с конституционной точки зрения и в связи с тем, что мы тоже верим в саморегулирование, учреждение вашей должности явилось, несомненно, реализацией задачи, связанной с необходимостью такого независимого голоса. Мы сейчас анализируем результаты проделанной нами работы и того, что за ней последовало. Считаете ли вы, что сегодняшнее соотношение между той ролью, которую играете вы, и ролью, которую играет Комитет и далее Палата общин, примерно такое, каким оно и должно быть? Есть ли у вас самой ясное представление, на каком этапе ваша роль переходит к нашему Комитету? Не могли бы вы поговорить на эту тему?

Элизабет Филкин: Я думаю, что у меня имеется ясное представление. Моя задача – провести расследование и доложить о результатах Комитету. После этого Комитету могут понадобиться от меня ответы на дополнительные вопросы и мои дополнительные соображения относительно них, и я непременно это делаю. Затем я представляю Комитету окончательный доклад, содержащий мое мнение по поводу жалоб, поступивших ко мне от граждан или от других членов парламента. Я излагаю свое мнение в духе моего понимания Кодекса поведения и Руководства к нему. А затем Комитет решает, соглашаться со мною или нет. Что касается дальнейших мер, т. е. необходимы ли какие-нибудь наказания, это также решает Комитет. Моя задача состоит в том, чтобы помочь Комитету в этом процессе, ответить на поставленные им вопросы и представить свое мнение Комитету в период, когда он формулирует свои выводы. Однако Комитет сам формулирует свои выводы относительно тех свидетельств и фактов, которые я ему представляю, и относительно наказаний.

<…>

Я должна ясно заявить, что я встречаюсь только с теми, кто обращается ко мне за консультацией или просит меня выступить на их заседаниях или обращается ко мне с жалобой. Поэтому я не встречаюсь со всей Палатой общин, и не со всеми членами Палаты я беседовала, но на основе своего опыта могу сказать, что меня воодушевляет то, какое число членов парламента в настоящее время обращается за консультациями. Моя работа состоит сегодня в ежедневном консультировании членов парламента в ходе личных встреч, в письменном виде либо по телефону, и в отдельные дни приходится давать значительное число советов многим из них. Причем это самые разные депутаты – от всех партий и с самым разным опытом работы. Меня это воодушевляет и дает основания полагать, что Палата общин достигла своей цели, а именно сформировала некую культуру, при которой люди сами не хотят нарушать установленные правила и стремятся обращаться за советом, дабы не нарушать эти правила.

51. В своем первом докладе мы отметили необходимость разрешить сомнения относительно того, находятся ли в юрисдикции судов дела о даче взятки депутату и получении взятки депутатом парламента Мы хорошо сознаем всю сложность вопросов, связанных с дискуссией о том, должны ли члены парламента подпадать под действие уголовного законодательства о взяточничестве, если взятка получена в связи с их деятельностью в качестве депутатов.

52. В марте 1999 года Совместный комитет по парламентским привилегиям под председательством достопочтенного лорда Николса из Биркенхеда опубликовал доклад, в котором рекомендовал, чтобы члены обеих палат парламента подпадали под действие уголовного законодательства о взяточничестве. Мы полностью поддерживаем выводы Комитета Николса.

53. В конце 1990-х гг. в связи с делом Нила Гамильтона дисциплинарные процедуры в Палате общин были предметом активного обсуждения как в самом парламенте, так и за его пределами (Нил Гамильтон был депутатом от Консервативной партии и в начале 1990-х гг. оказался замешан в скандале, связанном с «оплачиваемыми запросами», или, иначе говоря, с «оплаченной защитой интересов». Впоследствии он под аккомпанемент поднявшегося шума проиграл на всеобщих парламентских выборах 1997 г., но до сегодняшнего дня заявляет о своей невиновности. Юридические процедуры, предложенные в приводимом ниже разделе доклада, отчасти имели целью предотвратить возникновение подобных ситуаций в будущем, но Палата общин их отклонила. – Л. О.).

Нил Гамильтон: Мое дело имело, конечно, не самый удачный исход, и я полностью разочаровался в способности Палаты общин как коллективного органа беспристрастно решать вопросы такого рода.

Члены парламента не способны абстрагироваться от своего окружения. Каждый член парламента – представитель своей партии, и, если совершенный им поступок расценивается как бесчестный или неэтичный, это обязательно будет использовано другими партиями для того, чтобы заработать себе политический капитал.

Я пришел к выводу, что Палата общин генетически неспособна разбирать серьезные обвинения в совершении преступных или близких к преступным деяний. Я вынужден согласиться с мнением Тони Бенна о том, что лучше всего эти вопросы решать в суде. В рамках существующей системы «осуждение» члена парламента по серьезным обвинениям в совершении бесчестного поступка, грозящее полным крахом его профессиональной карьеры, происходит при отсутствии у него процессуальных прав и гарантий, необходимых и предусматриваемых при столь серьезных возможных последствиях.

Мнение Роберта Шелдона, председателя Специального комитета по стандартам и привилегиям Палаты общин:

…В рамках существующей системы после получения и рассмотрения жалобы парламентский уполномоченный по стандартам поведения докладывает Комитету по стандартам и привилегиям об установленных фактических обстоятельствах и излагает свое мнение относительно того, имело ли место нарушение установленных правил. Комитет в общих чертах анализирует действия парламентского уполномоченного и представленные им факты и свидетельства, делает заключение относительно того, действительно ли нарушение установленных правил имело место, оценивает серьезность каждого нарушения и рекомендует применение того или иного наказания (если таковое является необходимым). Назначение наказания относится к компетенции Комитета.

Эта система в некоторых отношениях отличается от той, что предусматривалась первым докладом вашего Комитета. В частности, Комитет по стандартам и привилегиям не создает подкомитета из числа старейшин Палаты для расследования поступивших жалоб в случаях, когда парламентскому уполномоченному не удается прийти к согласию по поводу необходимых мер с депутатом, в отношении которого подана жалоба (последний сохраняет право на подачу апелляции, рассматриваемой полным составом Комитета). Доводы Комитета содержатся в его недавнем докладе об апелляционной процедуре:

• члены парламента не имеют возможности выделить время для участия в долгом и сложным разбирательстве;

• любое расследование, проводимое политиками, вероятно, будет расцениваться многими – обоснованно либо безосновательно – как пристрастное, определяемое партийно-политическими интересами или недостаточно объективное и независимое;

• участие членов подкомитета в процессе первоначального установления фактических обстоятельств могло бы скомпрометировать возможную роль Комитета на стадии апелляции. Вряд ли было бы уместным участие членов проводившего первоначальное расследование подкомитета в заседаниях Комитета в полном составе, когда последний рассматривает апелляцию по поводу установленных подкомитетом фактов; за пределами парламента в сходных обстоятельствах это считалось бы недопустимым. Но если не допустить их на заседания и передать апелляцию на рассмотрение оставшихся членов Комитета, то над мнением старейшин возобладает мнение какой-нибудь другой группы, менее опытной и не столь хорошо знакомой с сутью данного дела.

Лорд Шор, член Комитета по стандартам в публичной сфере. Роберт Шелдон, председатель Специального комитета по стандартам и привилегиям Палаты общин.

В целях повышения доверия общества к государственным институтам, обеспечения условий для добросовестного и эффективного исполнения государственными служащими должностных (служебных) обязанностей, исключения злоупотреблений на государственной службе и впредь до принятия федеральных законов о видах государственной службы постановляю:

1. Утвердить прилагаемые общие принципы служебного поведения государственных служащих.

2. Рекомендовать лицам, замещающим государственные должности Российской Федерации, государственные должности субъектов Российской Федерации и выборные муниципальные должности, придерживаться принципов, утвержденных настоящим Указом, в части, не противоречащей правовому статусу этих лиц.

3. Настоящий Указ вступает в силу со дня его официального обнародования.

1. Настоящие Общие принципы представляют собой основы поведения государственных служащих, которыми им надлежит руководствоваться при исполнении должностных служебных обязанностей.

2. Государственный служащий, сознавая свою ответственность перед государством, обществом и гражданами, призван:

• исполнять должностные (служебные) обязанности добросовестно, на высоком профессиональном уровне в целях обеспечения эффективной работы государственного органа;

• исходить из того, что признание, соблюдение и защита прав и свобод человека и гражданина определяют основной смысл и содержание деятельности органов государственной власти и государственных служащих;

• осуществлять свою деятельность в рамках установленной законами и подзаконными нормативными правовыми актами компетенции государственного органа;

• не оказывать предпочтения каким-либо профессиональным или социальным группам и организациям, быть независимым от влияния со стороны граждан, профессиональных и иных групп и организаций;

• исключать действия, связанные с влиянием каких-либо личных, имущественных (финансовых) и иных интересов, препятствующих добросовестному исполнению должностных (служебных) обязанностей;

• соблюдать установленные законом ограничения для государственных служащих;

• соблюдать политическую нейтральность, исключающую возможность какого-либо влияния на свою служебную деятельность решений политических партий или иных общественных объединений;

• соблюдать нормы служебной, профессиональной этики и правила делового поведения;

• проявлять корректность и внимательность в обращении с гражданами и представителями организаций;

• проявлять терпимость и уважение к обычаям и традициям народов России, учитывать культурные и иные особенности различных этнических, социальных групп и конфессий, способствовать межнациональному и межконфессиональному согласию;

• воздерживаться от поведения, которое могло бы вызвать сомнение в объективном исполнении государственным служащим должностных (служебных) обязанностей, а также избегать конфликтных ситуаций, способных нанести ущерб его репутации или авторитету государственного органа;

• при угрозе возникновения конфликта интересов – ситуации, когда личная заинтересованность влияет или может повлиять на объективное исполнение должностных (служебных) обязанностей, – сообщать об этом непосредственному руководителю и выполнять его решение, направленное на предотвращение или урегулирование данного конфликта интересов;

• не использовать свое служебное положение для оказания влияния на деятельность государственных органов, организаций, должностных лиц, государственных служащих и граждан при решении вопросов, лично его касающихся;

• воздерживаться от публичных высказываний, суждений и оценок в отношении деятельности государственных органов, их руководителей, если это не входит в его должностные (служебные) обязанности;

• соблюдать установленные в государственном органе правила публичных выступлений и предоставления служебной информации;

• уважительно относиться к деятельности представителей средств массовой информации по информированию общества о работе государственного органа, а также оказывать им в установленных законами случаях и порядке содействие в получении достоверной информации.

3. Государственный служащий, наделенный организационно-распорядительными полномочиями по отношению к другим государственным служащим, также призван:

• принимать меры по предотвращению и урегулированию конфликта интересов;

• не допускать случаев принуждения государственных служащих к участию в деятельности политических партий, иных общественных объединений.