Повесть, не придумана. Автора с его домыслами нет. Просто в руки составителя попал очень полный семейный архив: письма, дневники, рисунки, фотографии. Оставалось только их скомпоновать, перепечатать, перерисовать. Первые пять глав – это дневники того, кто назван Николаем Кузьмичом, и письма того, кто назван Юрием Аркадьевичем. Это как бы диалог двух героев. Биолог и физик. Между ними нет противопоставления; это люди, примерно одного мировоззрения, два друга, способные любить семью, детей. Повествование тянется день за днём, месяц за месяцем, изобилуя подробностями семейной жизни. Следующие главы более динамичны. Кульминации повествования – моменты ухода героев в иной мир. Драматизм сообщает «Повести» сама историческая канва: война 1941–1945 годов и блокада Ленинграда, трудные послевоенные годы. Благодаря своей документальности «Повесть» является историческим свидетельством об этой, хотя и недавней, но уже трудно понимаемой современным человеком, эпохе. Для широкого круга читателей, особенно петербуржцев и киевлян.
V 1.0 by prussol
И вышел конь рыжий; сидящему на нём дано взять мир от земли, чтобы убивали друг друга.
Св. праведный Иоанн Кронштадтский поясняет, что открытая широкая борьба за ниспровержение вековечных, установленных Богом устоев гражданского общества началась в Европе с Ренессансом и Реформацией Церкви. А со времён французской революции 1789 года и походов Наполеона мира нет. Мир обратился в вооруженное перемирие. Воинствующий задор – это знамение последних времён перед концом вселенной.
22 июня 1941 года было воскресенье. Для Юрия Аркадьевича Болдырева это означало, что охотничий сезон уже закрыт. Но зато скользят на Взморье, в Финском заливе в перламутровой дымке белых ночей, когда вода неотличима от неба, и вселенная кажется необъятной, яхты. Вдруг из этой дымки всплывает багровое солнце – «ЯКО ИСПОЛИН, ПОДЫМАЮЩИЙСЯ НА СВОЙ ДНЕВНОЙ ПУТЬ». Небо и вода синеют. Все становится резким искристым, сияющим.
Этот выходной был удачным. И ялик, и Эрг, любимый ирландский сеттер, и Женя – все «слушались руля» – и всем было хорошо.
«Весёлый ветер». Проветрил голову, – думал Юрий Аркадьевич. – Как это здорово после электронно-вакуумной лаборатории на «Светлане», где приходится проводить минимум по 10 часов в день. Один выходной, и то не каждую неделю.
Вот они уже стоят на трамвайной остановке. А за спиной ещё паруса-крылья, и ветер всё ещё наполняет и уши, и грудь. Так легко дышится.
Но почему люди толпятся около уличного громкоговорителя? На репортаж о футбольном матче не похоже.
Объявлена война!
Не может быть! – Это первая мысль. Вторая: Неужели больше не ходить на яхте?! А как же осенняя охота? – Какая чушь в голову лезет!
Вот вам и хвалёный пакт о ненападении между СССР и Германией. Раздел Польши… дипломатия Молотова – Рибентропа…
Война – это мобилизация. Как с моими документами? Завтра же пойти в отдел кадров и узнать. Вообще-то «Светлана» – завод оборонный. Но это – завтра. Сегодня об этом не надо думать. Главное – спокойствие. Всё образуется.
Вчера вечером все наши физики праздновали присуждение Н.Н. Семенову Сталинской премии. Был банкет. Оказывается, Зельдович и Харитон продолжают вести расчёты ядерных реакций. Колоссальное количество энергии выделяется в некоторых случаях, должно выделяться. Они фантазируют, как бы эту энергию использовать.
Никак не предполагал, что Курчатов оставит физику твёрдого тела и займется отраслью, близкой к моим интересам. Его работы по сегнетоэлектрикам, видимо, очень изящны и красивы. Именно здесь должно открыться что-то очень важное.
Да, война. Сестра Катеринка – надо же – всегда говорила: «Если у меня родится ребёнок, то будет война». Шутки шутками, а напророчила. У неё чутьё. Не просто женская интуиция, а ясновиденье. Война в Европе как раз и идёт с 1938 года, как родилась Маша. Теперь и у нас…
Их семья, наверное, вся в Шапках. Николай приезжает к ним с субботы на воскресенье и привозит заказанное Катей и бабушкой. Теперь-то, ночью в воскресенье он уже вернулся, да звонить уже поздно.
Свой домик посреди соснового леса Петровские начали строить зимой 1938/39 годов. Первый раз Николай с отцом с трудом разыскали участок, взятый под застройку, – всё занесено снегом. Ездили за стройматериалом. Купили свежие смолистые бревна для сруба. Покупали сараи – «на снос» – для досок. Весной начали строительство. Копать ямы под фундамент, рубить сруб, ставить стропила, настилать полы и крышу, конечно, нанимали рабочих. А рамы, двери, перегородки – это всё своими руками. Косма Павлович – не только плотник, но и столяр отличный. Зиму 1940/1941 годов Косма Павлович и Анна Максимилиановна уже прожили в своём новом доме в Шапках. После ареста и Темниковских лагерей протоиерею Косме Павловичу уже не служить. Быть обузой сыну тоже не хочется. Дедушка выпиливал лобзиком из фанеры детские игрушки и укреплял их на подставках. Бабушка раскрашивала их масляными красками. Детские очаги[1] охотно покупали эти «наглядные пособия» для работы с детьми. Промышленность ведь выпускала очень немного игрушек, и всего несколько неинтересных образцов. А у дедушки чего только нет! И куры, и гуси, и берёзы, и ёлки, и дубы, и коровы, и лошади, и дедка – за репку, и теремок со всеми его обитателями, и заячий оркестр…
Екатерина Аркадьевна в Шапках не разрешает ничего трогать, ни одной сосенки:
– Вереска бы не затоптать! Ходите только по тропинкам.
Под самыми окнами Николай Кузьмич посадил два куста сирени, а под огород раскопали совсем небольшой участок земли, всего несколько грядочек с морковью и другой зеленью. Всё остальное – нетронутый лес. Осенью собираем грибы. Катя категорически не желает, чтобы дача выглядела как мещанское хозяйство.
Анна Максимилиановна всё же завела кур. И Кате пришлось смириться: ребёнок получает свежайшие яйца от «своих» курочек. Да и удобрение прекрасное. На песке с этим удобрением так разрослись и львиный зев, и душистый табак.
Маленькой Маше скоро три годика, но она не любит бегать и резвиться. То ли дело сидеть часами у деда на коленях и смотреть, что он мастерит. А если дед пилит дрова или строгает доски, то приходится сидеть там, где дедушка посадит. Это уже не так интересно. А руки у дедушки большие, спокойные, надёжные.
– Мы и в будку к Полкану с дедушкой ходили. Полкан выше меня, а нисколько не страшно.
А дедушка твердит: «Бубик, скажи “рама”».
– Ама.
– Да не «ама», а «рррама»!
– Ама.
– Скажи «рррыба».
– Ыба.
– Оставь её в покое, – вмешивается Анна Максимилиановна Она ещё маленькая, научится со временем.
Бог даст – вырастет, – думает Косма Павлович. – Единственная внучка. Все ждали мальчика. Николай с Катей поздно поженились, уже не молодые. Катя хотела мальчика и обязательно Никиту! Ну как ей скажешь, что не по нашей это воле. И вообще имя-то бы давать – в какой день родится. Вот я – 1 ноября по церковному – «Косма и Дамиан – бессребреники». Так никогда денег не имел, еле крутились. И Анюта – на Анну Кашинскую родилась. Да и в их семье, Катин брат, Юрий Аркадьевич на Георгия Победоносца родился, так и назвали. Нечего придумывать.
А Бубика Катя решила назвать так же, как её покойную мать, Марию Михайловну, Царствие ей Небесное, – Марией. И чтобы именины праздновать, как у той они всегда праздновали, 8/21 сентября, на Рождество Пресвятая Богородицы.
Что главное? – Чтобы был мир в семье. Катя и так как оголённый провод. Над Бубиком дрожит и днём, и ночью. Нелегко ей ребёнок достался. Первого своего она потеряла. Поехала с Колей в экспедицию на Кавказ. А там передвижение на лошадях – она и рада. Она же наездница, выросла с конями, без седла может скакать. Но то было в девушках, а теперь оказалось, что она в положении. Вот и горе. Запретили ей врачи иметь второго ребёнка. Она сказала: «ноги моей в вашей консультации не будет». И родила, хотя роды были тяжёлые. Уж как я молился за неё.
Будет ли у них ещё ребёнок? Хотелось бы всё-таки мальчика. Наследник фамилии, продолжатель рода. Какое у нас фамильное дерево богатое! А оскудевает. Но мой дед диакон Алексей Фомич, бывало, соберёт нас, внучков и приговаривает: «Растите, учитесь. Род наш ещё процветёт. Такое предсказание есть. В нашем роду был священник Кирилл.
Он за веру был умучен. Униаты его калёным железом пытали. Так вот запомните: его молитвами наш род процветёт и прославится. А вы учитесь, выходите в люди».
Анюте невестка сначала не нравилась: «Николаю не такая жена нужна. Не артистка, а научный работник». Да мало ли что там, в Киеве Катя в балете выступала. Сейчас в Питере никакой речи о сцене нет. Начала было учиться в Университете, но как Маше родиться, всю учёбу бросила. Вся поглощена ребёнком.
Браки на небесах совершаются. Они венчаны. Бог судил Коле такую – и прекрасно, Катя и хозяйка хорошая, быстрая, сноровистая во всём, экономная. И ребёнка вот какого замечательного нам произвела! Анюта и сама сейчас не нарадуется на Машу, и забыла, что раньше говорила. Прости нас, Милосердый Господи!
А Бубика мне пришлось окрестить Марией – как Катя настаивала. Здесь, в Шапках, и крестил. Чтобы никто не знал. Приехала двоюродная сестра Кати Наталия Евгеньевна со своими детьми Надеждой и Иваном. Горе-то у них какое! Мужа её забрали. Так до сих пор ничего и неизвестно. Спаси его, Господи, во узах сущего!
Да, Надежду мы назначили в крёстные матери. А крёстным отцом – Юрий Аркадьевич, Катин брат. Он приехать тогда не смог. Рвался, но на заводе работы спешной было много. Работа у него ответственная.
А откладывать крещение было нельзя. И то задержались. Пока мне флакончик с миром передали с верной оказией, время ушло. А у нас напасть была. Маше годик, а она не ходит, и на ножки почти не встает. Врача вызвали на дом, профессора, за хорошие деньги. А Бубик смеётся, болтает. С восьми месяцев всё говорит. А если ей надо куда, то на четвереньках. Профессор говорит: «Ваш ребёнок совершенно здоров, но слишком ленив и перекормлен». Катя обиделась.
Короче говоря, как только мы Машу окрестили, она на второй день на ножки-то и встала. Слава Богу!
А говорить она рано начала. Ей было ровно год и пять месяцев, так что она отцу сказала: «Папа, не зови меня “муленький”, это мама зовет “муленький”. А ты зови “доча”». Николай так и ахнул. И как она такое длинное предложение сказала! И ведь никто не учил. Вот ведь маленький такой ребёнок, а уже понял, что нельзя мужской и женский род путать. Не положено. Катя её постоянно зовет: «Бубик мой! Маленький, миленький!» А Маша: «Нет. Зови дочка».
Очень умная девочка. Да и что ж, что не мальчик, а девочка. Сейчас женщинам везде дорога открыта. Не то, что раньше. Анюта в своё время как маялась. Не хотела быть домашней хозяйкой. Ей бы полком командовать. А дома только мы с Николкой. Да ведь и раньше были женщины-учёные. София Ковалевская, например. У Маши будет замечательное будущее. Я уверен.
Хотя, конечно, на всё воля Божия. Пусть оно и предсказание есть, а может и не сбыться. Как Бог даст. Вот Николай, выдающийся учёный. А ходу ему нет. Конечно, он – беспартийный. Да ещё социальное происхождение. Во всех анкетах «отец – служитель культа». Слово-то, какое. Не могут написать «священник, протоиерей». Какой такой «культ». Вот Николаю и нет дороги с таким отцом. Из Университета киевского его, тогда студента, выгнали за это, но профессора вступились И.И. Шмальгаузен, Н.М. Воскресенский, добились, что он закончил Университет. Многие из-за этого от родителей отрекаются. Но Николай никогда на это не пойдёт. Бог даст, вместе все и проживём.
Косма Павлович залюбовался на сына, о чём-то шепчущегося с кудрявой дочуркой, сидевшей у него на коленях.
«Сегодня воскресенье. Николай приехал из города. Теперь он её с рук не спустит», – отметил дедушка.
Из дома вышла худенькая, гладко на пробор причёсанная, с огромными карими глазами, похожая на цыганку женщина с фотоаппаратом. Видимо, она тоже залюбовалась на отца с дочкой и захотела их «щёлкнуть»:
– Нет-нет, пожалуйста, как было. Смотри в профиль, – сказала Катя, – увидев, что муж поворачивается к ней. Она считала, что в профиль он фотогеничнее.
«Фотоаппарат – это их любимая игрушка. Все фотографируются. Николай ночами сидит, проявляет, печатает», – подумал Косма Павлович.
В этот тёплый летний день Николай был почти совершенно счастлив. В Шапках всё тихо, мирно, уютно. Все здоровы. И Катя, и бабушка одобрили все, что он привёз, и не забыл ничего. Что ещё нужно человеку, если есть такая дружная семья, и растёт такая чудесная дочка! За сегодняшний день можно спокойно отдохнуть. Он очень устал.
После того, как родилась Маша, расходы семьи непомерно возросли. И домработниц нанимали, и няню – чтобы только гуляла, или только, чтобы сидела с Машей. И лучшие врачи. И лучшие продукты для ребёнка. И это строительство в Шапках. На всё нужны деньги. Кроме основной нагрузки на кафедре и по Учёному совету Института, сколько он набрал дополнительно. И по совместительству. И по договорам. И учебники, и хрестоматию выпускали. Сколько рефератов в «Реферативный журнал» послано. Катя очень помогала, особенно с изготовлением коллекций учебных микроскопических препаратов. Конечно, под его руководством! И в Киев, и в Харьков посылали. Теперь у Николая этот учебный кинофильм. Всё содержание, весь текст пришлось ему составлять. И так срочно. Договор уже подписан. За фильм должны хорошо заплатить. Сегодня можно отдохнуть.
В это время на участке показался сосед Виноградов. Он быстрыми шагами подошёл к Петровским:
– Вы слышали? Приехавшие двенадцатичасовым поездом из Ленинграда говорят, что объявлена война!
– Нет, первый раз слышим. Коля приехал вчера вечером последним поездом, – сказала окаменевшая Катя.
– Не может быть, – произнёс Николай. – Это, наверное, учебная тревога.
Косма Павлович встал. – Пойду к Ивановым – узнаю.
– Ладно, а я схожу к Тарасовым, – добавил Николай.
Когда все собрались к обеду, ни у кого не было сомнений, что действительно объявлена война. Это подтверждали все приезжающие из Ленинграда.
– Я так и знала, что, если у меня будет ребёнок, то начнется война. То была финская, а теперь с Германией, – обречёно сказала Екатерина Аркадьевна
– А ваша сестра Елена Аркадьевна, когда у неё родился Сергей, вообще заявила, что этот ребёнок долго не проживёт. Разве можно связывать с детьми такие страшные вещи! – парировала Анна Максимилиановна.
– Странно, ведь он родился на Пасху. В 1936 году в воскресенье 11 апреля была Пасха, и родился Сергей, – сказала Катя.
– Как жаль, что здесь ни у кого нет радиоприёмника, – заметил Николай Кузьмич, желая переменить тему разговора.
– А зачем он нам? – возразила Анна Максимилиановна. – И так всё ясно. Нас здесь война не затронет. Немцы далеко не продвинутся. Их остановят на западных территориях. К Новому году всё кончится.
– Откуда ты знаешь? – взорвался Николай. Безмятежное спокойное состояние, в котором он пребывал с утра, сменилось, с известием о войне, бешеной тревогой. – Когда оно кончится?! Ещё только началось!
– Ты, безусловно, попадаешь в сложные обстоятельства, согласилась Анна Максимилиановна. – Ты служишь и должен находиться в городе в своём институте. В армию тебя, конечно, не призовут, у тебя будет броня. Но очень неприятно, что ты не можешь остаться здесь с нами.
– Избави нас, Господи, от огня, меча, землетрясения, потопа, от нашествия иноплеменников, – всплыли у Космы Павловича знакомые слова молитвы. И сколько их было на его памяти. Физических потопов и землетрясений, пожалуй, не случалось. А политических! В гражданскую войну Киев 18 раз переходил из рук в руки, каждый раз обагренные кровью. Господи, помилуй нас и сохрани нас Твоею благодатию!
– Юра говорил, что у немцев прекрасно вооружённая армия, а наша как раз находится в стадии перевооружения, – вспомнила Катя разговоры с братом.
– Неужели вы хотите сказать, что немцы могут нас победить? Как Юрий Аркадьевич мог такое сказать? Откуда у него такие сведения? – спросила Анна Максимилиановна.
– Юра такого не говорил. Он просто рассказывал, что у немцев всё новейшее, а у нас устаревшее, и что идёт перевооружение нашей армии, – пояснила Катя.
– Как бы ни сложилась война. В Шапках немцев не будет. Ведь не зря мы взяли участок здесь, по Московскому направлению. Сюда-то немцев ни в коем случае не допустят. Ленинград никак не может быть отрезан от Москвы, – продолжала Анна Максимилиановна. – А в случае чего, здесь нас никто не тронет. Надо свести всё ценное сюда, устроить тайничок и отсидеться. Двое стариков и женщина с ребёнком. Кому мы нужны. В крайнем случае, Коля может сюда добраться из Ленинграда и пешком.
Все понимали, что это в случае падения большевистского режима под натиском немцев. Но никто не смел произнести такое вслух.
Маша начала вертеться на своём высоком стульчике. На неё не обратили внимания. Маша опрокинула тарелку вермишелевого супа и расплакалась. Катя вскочила убирать и вытирать. Косма Павлович взял Машу на руки.
Жуткая тревога не отступала от Николая. Как это он должен будет жить один в Ленинграде, а они все здесь! Мало ли что может случиться! И с маленьким Бубиком – только не догляди! И с Катей – она так красива! И старички его родненькие! И он не может уже никого обеспечить, вернуть этой мирной жизни, где только-только всё налаживалось.
– Хиба ж воно решено войну здэсь сидэти, то трэба трошки о провианте подумать. Магазинов-то нэ будэ. Хтож це будэ нас питати? – произнёс с нарочитым украинским акцентом молчавший до сих пор Косма Павлович. Он всегда говорил так, когда шутил. Все поняли, что он не шутит, а говорит дело. – Может ту хрядочку, што под цвиточки роскопалы, картофелем засадить, если вы, Катя, нэ возражаете? Картофель ще успее врасти, щэ не поздно.
Мужчины пошли сажать картофель. Женщины принялись мыть посуду, переодевать Машу и готовить ужин. Зашёл сосед. Он собирается уже ехать в город. Надо ехать и Николаю. Поехали вместе.
Хорошо летом в Киеве на обрывах Днепра. – Елена Аркадьевна сидит на солнышке. Рядом с нею Серёженька, белокурый мальчик лет пяти в трусиках и панамке. Рассматривает каких-то жучков. Тут же пасётся большая белая с рыжими пятнами корова.
«Я с нею как в тисках, не уехать никуда ни на день. Не даёт никому, кроме меня, молока. А без молока мы не проживём. Муж зарабатывает мало. Всё наше хозяйство – на молоке, и самим надо, и из соседних домов берут. Деньжата не лишние. Благо, что дом свой. Сараи во дворе. Всё приспособлено удобно.
Серёженька у меня за эту зиму вытянулся как картошка в погребе, бледный, тощий. Только теперь поправился. Вся одежонка ему мала. А шью я плохо. Ой, время-время, где тебя взять?! У меня у самой этот сарафан совсем разлезся по всем швам. Спасибо Кате – прислала хорошенький ситчик. Чудный выйдет сарафанчик. Ещё она прислала валенки Серёженьке. Они немного велики, но это к лучшему: на следующую зиму будут впору.
Так хотелось, чтобы Катя приехала с Машей к нам в Киев, отдохнула бы от кухни, от своего примуса. И никак не получается. Так я Машу и не видела, а ей скоро уже три года.
Сегодня воскресенье, а я одна. Сергея – старшего (её мужа Сергея Максовича Зиболта) опять заставили дежурить на электростанции.»
Когда к вечеру Елена Аркадьевна, гоня корову, возвращалась с сыном в свой одноэтажный[2] домик на Владимирской (ул. Короленко, № 7), она узнала, что объявлена война.
19 июля 1941 года Петровские получили от Лёли письмо со штампом «проверенно цензурой», написанное в расчёте на эту цензуру. Шло оно почти три недели. Вот оно:
Это письмо было последним. Через несколько дней в Киев вступили немцы.
Первые дни войны Николай Кузьмич жил, как и раньше, в своей квартире на Мошковом переулке и ходил на службу в педагогический институт им. Герцена на Мойке.
Тяжело было проходить через мост около Капеллы и видеть человеческое горе. Там был устроен призывной пункт Толпы людей. Жёны и матери пришли проводить своих близких. Стоят вереницы грузовиков. На них призванные уезжают в свои части.
Пришла повестка и Николаю Петровскому: явиться к 12 часам на следующий день.
Первое, что он подумал:
– Ещё можно съездить в Шапки, к своим – проститься.
Он успел на последний поезд. Увидев его, Катя сразу всё поняла. На всю жизнь запомнил он эти несколько часов, проведённые с Катей до первого утреннего поезда. Сколько раз прежде он бывал в унынии от её холодности. А тут она была сама нежность. Столько внимания, ласки увидел он в эту ночь. Он не поверил, что это любовь. Это была боязнь за человека, который всё же близок, который составляет её семью, которого Бубик называет «папа, паськин и даже пуська». Это была тревога за их будущее. Но он был ей благодарен.
Когда на рассвете Николай встал, Анна Максимилиановна уже ждала его с готовым завтраком. Видно, не спала всю ночь. Прощаясь с отцом, Николай старался быть сдержанным, но у Космы Павловича навернулись слёзы. Николай с Катей уехали в город. Анна Максимилиановна проводила их до платформы.
Юрий Аркадьевич вырвался с завода и пришёл к 12 часам на призывной пункт, чтобы поддержать их.
Николай сдал паспорт, повестку, военный билет. Его не задержали. Он числился – как человек с научной степенью и званием, но не обучавшийся военному делу – «начальствующий состав, 24 категория, преподаватель военных учебных заведений и военных академий, интендант 2-го ранга»:
– Таких, как вы, мы пока не призываем.
В тот день тревоги окончились. На обратном пути все трое зашли в кафе-американку, выпили кофе с пирожными.
Потом Николай не раз получал повестки. Однажды он шёл в военкомат, опаздывая. Навстречу ему – доцент их Института Владиславлев. Идёт с коробкой конфет. Сияющий Владиславлев нёс её домой: «не взяли». Николай Кузьмич пришёл в тот день в военкомат вместо 9 часов утра к 12. И ему спокойно сказали:
– Вы опоздали. Комплект в школу административно-хозяйственного состава уже набран. Вы свободны.
На всякий случай Николай приготовил рюкзак с полотенцем, мылом, носками, бельём, бритвенными принадлежностями и другими вещами.
– Пусть лежит. Если будут отправлять, сразу можно взять и не забыть чего-нибудь нужного.
Но этот «случай» прошёл мимо Петровского. В 1941 году ему уже исполнилось 40 лет.
Юрий Аркадьевич получил повестку ровно в тот день, когда окончился срок его брони. Это было воскресенье, и он не мог пойти на завод – продлить бронь. Вот такая неприятность.
Оказывается, он числится артиллеристом, командиром запаса. Теперь ему предписывается в тот же день отбыть в Белосток в зенитную батарею.
Юрий Аркадьевич позвонил Николаю. Тот сразу же приехал к нему на Васильевский. Они вместе сложили всё необходимое в чемодан и поехали на Витебский вокзал.
Толпы призывников, отъезжающих в армию. Взять билет и сесть в поезд нет никакой возможности. Военный комендант вокзала, охрипший и одуревший, говорит, что сегодня могут уехать только лица высшего командного состава. Все остальные поедут завтра.
– Так вы распишитесь, поставьте штамп на повестке, что я явился.
– Никаких штампов и отметок я никому ставить не буду. Завтра поедете.
– Этак и под трибунал с ним попадёшь за дезертирство. Я лучше поеду без билета. Воткнусь как-нибудь на подножку и поеду. Так спокойнее.
– Нет, Юра, не делайте этой глупости. Это сама судьба. Все знают, что поезда переполнены и обвешаны снаружи. Ничего вам не будет. Завтра вы с самого утра поедете на завод и всё оформите. Сейчас ехать в Белосток при таких условиях абсурдно.
– Вы, конечно, правы, но я боюсь, как бы не было неприятностей.
– Ничего не будет. Ведь если что, то завтра вы и поедете.
С неохотой, но всё же Юрий Аркадьевич согласился.
На следующий день в понедельник Николай Кузьмич сидел в своём кабинете в учебной части Института. Он перебирал дела диссертантов. Директор распорядился уничтожить – сжечь – все списки и документы.
Весь город жжёт архивы и дела. Тучи жжёной бумаги как дождь сыплются с неба и устилают тротуары и мостовые.
А у Николая Кузьмича всё в таком идеальном порядке. Всё подшито, пронумеровано. У него ни одна бумажка не пропадёт. Любую справку можно навести моментально. Недаром его так ценят как учёного секретаря. Прежде всего, нужны аккуратность и любовь к делу. А в каком виде он принял все это пять лет назад. Была полная неразбериха. А сейчас – приятно посмотреть.
– Да. И вот приходится сжигать. Тут печку топить несколько дней.
Почему-то Николаю было нисколько не жаль ни бумаг, ни своего труда. Сказано – сжечь, пускай горит.
Он ждал телефонного звонка. Он вскакивал каждый раз, когда звонил телефон, но это было всё не то. Неужели он не позвонит?!
Юрий Аркадьевич обещал позвонить в любом случае, во что бы то ни стало.
Николаю легче было допустить мысль, что в армию возьмут его самого, чем то, что Копочка (так детским именем звала обожаемого брата Катя) уедет в эту зенитную батарею под Белосток. Там же такой котёл. Это же верная смерть. Неужели ему не продлили бронь!?
Наконец, раздался долгожданный звонок. Очень весёлым голосом Юрий Аркадьевич сообщил, что всё устроилось. Договорились, что сразу после работы Николай Кузьмич отправится к ним на Васильевский.
Вот, что рассказал Юрий Аркадьевич.
«Начальник отдела “найма и увольнения”, а, кроме того, и начальник “спецчасти” на нашем заводе, товарищ НН – орденоносец, всем известный герой гражданской войны. Он, не задумываясь, поехал со мной прямо в военкомат:
– Нужно освободить товарища Болдырева!
– Нельзя! В переживаемое страной время ходатайства от учреждений способствуют уклонению, – начал плести ему в ответ начальник мобилизационного отдела, военный чиновник с двумя “кубиками”[3].
– Какие-то два кубика будут меня, комбрига, обвинять в уклонении!
– “Спецчасть” идёт прямо в кабинет к военному комиссару, показывая своё удостоверение, представляет меня и начинает объяснять, что я занимаюсь такими-то оборонными вопросами по распоряжению Самого ГлавКомВерха, и за то, что мне вовремя не продлили бронь на исполнителей уже наложено взыскание.
Военком – это же “шпалы”, как ты понимаешь, относится ко всему изложенному с полным пониманием. С распоряжениями ГлавКомВерха никто шутить не хочет. Но комиссар, как ребёнок, заворожен и самой разговаривающей легендарной, вставшей из гражданской войны, личностью.
На заявлении завода № 211 появляется резолюция комиссара: “Тов. Болдырева освободить, вернуть паспорт, в часть послать замену”.
С этой резолюцией мы возвращаемся к начальнику мобилизационного отдела. “Два кубика” не верят своим глазам:
– Как? Освободить… Подпись военкома. Не может быть!
Теперь мы все трое идём к военкому. “Кубики” говорят:
– Тут, тут не ясно в резолюции. Как освободить?
Такого при комбриге “шпалы” не выдерживают:
– В резолюции написано всё ясно: “Освободить! Послать замену!” А вы… учитесь понима-Ать! И исполня-Ять!!!
Так я получил обратно свой паспорт. Есть бронь. В Белосток ехать не надо. Здесь поработаем», – закончил свой рассказ Юрий Аркадьевич.
Перемигиваясь и давясь от смеха, они с Николаем смакуют инцидент в военкомате и распаковывают сложенный накануне чемодан. Женя сияет.
Как будет торжествовать Катя, когда узнает, что судьба отвела от брата такую угрозу, – подумал Николай Кузьмич.
Женина мама Ольга Александровна накрывала овальный стол в Жениной комнате к вечернему чаю. Ольга Александровна, интеллигентная дама, вдова зубного врача, скончавшегося ещё до революции, олицетворяла в семье старый трудовой Петербург.
«Как у Юры элегантно, – подумал Николай Кузьмич. – Ничего лишнего, а что есть – один стиль. Огромный красного дерева времён Александра Первого письменный стол, книжный шкаф тоже красного дерева, тахта с ковром. Над тахтой охотничьи ружья[4] Юрия Аркадьевича. На окнах Женя почему-то никогда не вешает никаких занавесок. Им хорошо, четвёртый этаж, окна выходят в сквер, домов близко нет. Только купола Воскресенской церкви.»
– Покажи, покажи свои марки Николаю Кузьмичу, – подталкивает своего сына Володю Тамара Иосифовна, сестра Евгении Иосифовны. Володя застенчивый юноша лет пятнадцати, талантливый рисовальщик. Марки он стал собирать недавно, а Николай Кузьмич старый заядлый коллекционер.
В отличие от своей сестры Жени, Тамара Иосифовна ничем не походит на мать. Маленького роста, полная, она всегда, даже дома ходит на очень высоких каблуках в узких коротких юбках. Она высвечивает волосы перекисью водорода, стрижётся и делает шестимесячную электрозавивку мелкими кудряшками. Очень ярко накрашивает губы. Ничего этого ни Женя, ни Катя себе никогда не позволяли. Они старались выглядеть как можно более естественно.
«Как жаль, что Тамара разошлась с его отцом, – подумал Николай Кузьмич. – Ей, видите ли, не хотелось “унижаться”, обстирывать его, готовить еду, хозяйничать. Эмансипация! А мальчику так нужно мужское влияние. Юра, пожалуй, мог бы в какой-то степени заменить Володе отца, но у него нелады с Тамарой.»
Сели ужинать. Крахмальная скатерть. Сахар в серебряной сахарнице. Немного соевого молока, но в изящном фарфоровом сливочнике, подстать заварному чайнику. Варенье в хрустальной вазочке. Семь печенюшечек красиво разложены на тарелочке. Нарезанные тонкие кусочки хлеба, и даже несколько ломтиков сыра на специальном фаянсовом подносике.
«Вкусно, – подумал Николай Кузьмич. – Но я бы не отказался от порции какой-нибудь каши перед чаем.»
Он сделал себе бутербродик с сыром. Второй делать было неудобно.
– Берите печенье, – угощает Женя.
Он взял печеньице.
– Я слышала, что Харитон вместе со своими коллегами уезжает в Казань, – обратилась Женя к мужу.
Это означало, что эвакуируется предприятие №№. Юрий Аркадьевич ничего не ответил. Ю.Бэ (Харитона) он недолюбливал: Юлику всегда подавай взрывы. Сейчас он незаменим: новые взрывчатые вещества! Пусть Юлик их и делает. Сам Юрий Аркадьевич этим бы заниматься не стал.
– Я всё-таки не понимаю, – вдруг сказала Тамара Иосифовна, – почему начальник мобилизационного отдела сразу не отдал Юре паспорт?
Все переглянулись. Юрий Аркадьевич поблагодарил Ольгу Александровну, молча встал из-за стола и отошёл к окну. Там в темноте виднелись обветшавшие, без крестов купола церкви.
Николай Кузьмич поспешно допивал не размешанный сахар. Женя начала объяснять:
– Как ты не понимаешь. Они же никого не освобождают. Им запрещено. Никакие ходатайства не помогают. Им особенно нужен комсостав низших категорий. Это только настойчивость НН, что он сам пошёл прямо к военкому и добился…
– Но ведь начальник мобилизационного отдела отдал Юре паспорт. Значит, он мог это сделать, – перебила Тамара.
«Не слушает даже, что ей объясняют, не запоминает, не даёт себе ни малейшего труда подумать собственной головой, – промелькнуло у Юрия Аркадьевича. – Не сболтнул ли я при ней чего-нибудь лишнего? Тамара может ляпнуть, где попало. Нет, вроде ничего конкретного не говорил. А так бы хотелось поделиться и с Катей, и с Кузьмичом, какие нужные вещи мы делаем. Наш Натик Полевой ещё до войны добился, что можно передавать на расстояние изображение. Положишь руку, а в соседней комнате на экране видно, как она двигается. Теперь огромные перспективы… Это будет почище, чем телефон. Конечно, потребовались новые типы ламп. Мы сделали. Так вести работы по размагничиванию кораблей и подводных лодок, как ведут с нами Толька Александров и Курчатов, немцам не снится… А наша радиолокация! Это ведь уже реальность. Осталось только отладить кое-какие узлы оборудования. Это уже не наше дело. Уже есть приказ о создании специальной инженерной роты, которая будет заниматься локацией немецких самолётов на ленинградском фронте. А я мог загреметь под Белосток в зенитную батарею…»
«Конечно, всё, что мы делаем совершенно секретно, но НН может себе позволить говорить с военкомом, немного откровенничая. А Тамара совершенно невыносима. Она ведь одобряет и советскую власть. Говорит, что ей никогда так хорошо не жилось, как при большевиках. Как будто она что-то другое видела! Но спорить и доказывать ей что-либо совершенно бесполезно», – с раздражением думал Юрий Аркадьевич. Вслух же он сказал Николаю, который тоже встал из-за стола и начал прощаться:
– Катеринке поклон, Машку целуйте. Как-нибудь вырвусь – повидаться.
С каждым днём в городе становилось всё тревожнее. Формировалось ленинградское ополчение. Герценовский институт стал районным центром – вербовочным пунктом и для народного ополчения, и для отрядов, строивших оборонительные рубежи.
Тысячи людей проходили через институтский садик с чугунной решеткой и старыми липами. Столики регистраторов стояли прямо во дворе. Было шумно и напряженно.
Однажды под вечер, когда уже отшумел и закрылся вербовочный пункт, Николай Кузьмич сидел у себя в учебной части Института. Он составлял необходимые к его докторской диссертации таблицы о заражённости рыб жаберными цистами: Война – не война, и тем более, что война! Надо привести всё в порядок. Собственно, диссертация уже готова. Материал весь собран. Экспедиций больше не потребуется. Осталось написать всего две главы. Если бы не война, защищать можно было бы уже в 1942 году.
Вдруг он увидел перед собой запыхавшуюся старушку. Жакет расстегнут, шарфик выбился наружу, беретик сполз на затылок. Пряди седых волос прилипли ко лбу. Лицо мокрое то ли от пота, то ли от слёз.
– Что вы хотели? – спросил Николай Кузьмич.
– Мне приёмную комиссию.
– Приёмная комиссия – по приёму студентов в Институт здесь была в июле, – сказал Николай Кузьмич, вспомнив, что до сих пор не снято объявление на дверях деканата. – Но вы-то что хотите?
– Про сына узнать, где он, куда вы его направили?
– Мы никого никуда не направляем. Здесь учебная часть. Студенты учатся.
– Конечно, на обучение. Он же рядовой необученный. Его по болезни не брали.
– Куда не брали?
– На фронт. А вчера пришла повестка. Его призвали добровольцем в ополчение.
– So gennante добровольцы[5], машинально отметил про себя ходившую тогда горькую шутку Николай Кузьмич. А вслух произнес: «Ополчение – это не здесь. Это во дворе. Вам нужен вербовочный пункт, а у нас учебная часть института. Но вербовочный пункт уже закрылся на сегодня. Уже поздно.»
– Как это не здесь?! Мойка, 48. Он получил повестку сюда явиться. Сюда он и пошёл.
– Но у нас нет никаких списков, куда его в ополчении записали.
– Совести у вас нет! Один ничего не знает, к другому отсылает, тот тоже ничего не знает. Сын сюда пошёл. Где ж мне его искать, живой он или уже убитый?! Где ж я его найду? Я его и повидать не успела, не простились. Меня с фабрики не отпустили, по две смены теперь работаем. Я домой пришла, а его нет. Соседи сказали, как пошёл – не возвращался.
Николай Кузьмич не знал, как объяснить этой женщине, что он действительно не может ей ничем помочь.
– Да вы присядьте, отдохните. Давайте подумаем, как вам лучше быть. Знаете, ведь вербовочный пункт передаёт все списки в районный военкомат. Пойдите туда, и там вам точно всё скажут.
– Вы думаете, они скажут?
– К ним поступают все сведения. Вы знаете точно, на каком вербовочном пункте он был. Они найдут списки и вам скажут, куда он направлен.
– А у вас нельзя это узнать?
– Я вам честное слово даю, у нас ничего этого нет.
Старушка встала и поплелась в военкомат. Николаю было уже не до своей работы. Он завязал папку, положил её в тумбочку, запер стол и пошёл домой.
В ополчение призывали и сотрудников Института. По партийной мобилизации на фронт должен был ехать сам директор. Исполняющим обязанности директора оставался Георгий Иванович Польский.
«Мой добрый приятель, – думал Николай Кузьмич. – Жаль только, что перед самой войной вступил в партию. И как это у него укладывается?! Верующая семья, дед – священник, отец – профессор. Жена Александра Ивановна дома все праздники: и Пасху, и Рождество – отмечает. И вот теперь по этой самой партийной мобилизации вышло так, что директор остался в Ленинграде, а на фронт уехал Георгий Иванович. Считается, что ушёл добровольцем. Не унывает. Профессор, а в первые дни, как надел форму, всё ходил и отдавал честь, приложив руку к пилотке. Как ребёнок!
Направили его под Ленинград, в Невскую Дубровку. Вроде как бы по специальности – начальником медсанбата. Приезжал вчера в город, заходил в Институт. Старадея ободрить. Говорил: “Нужно продержаться ещё неделю, и блокада будет прорвана. Взяты… такие-то пункты. Ещё немного!”
А что-то наших успехов не видно.
После ухода Польского на фронт его заместителем, исполняющим обязанности заведующего кафедрой общей биологии и дарвинизма, стал Павел Павлович Соколов. Мой лучший друг. “На ты”: “Соколочек-друг”, “Кузьмич”, что же больше?
С ним произошёл неприятный случай. В то время, как все мы, преподаватели, были нач. состав, он, профессор, доктор наук, оказался рядовым. Как-то он получил повестку, и забрили его, раба Божия, в пулемётную роту.
Я пошёл к директору и написал прекрасную характеристику (обиняком указывая, что Соколов никак не может быть рядовым) и ходатайство, чтобы его использовали по специальности. Директор подписал. С этими бумажками Елена Степановна, жена Соколова, пошла в военкомат и добилась, что его освободили. Через несколько дней он снова появился в Институте, наголо обритый, но очень довольный. А на следующий день после его освобождения его рота уже была на фронте.
Впоследствии за тушение бомб Соколочек получил грамоту Райсовета. Он выступал по радио с патриотическими призывами. Вообще он старался держаться более просоветски, чем другие, хотя в партию не вступил. Трудно объяснить, почему, но что-то оборвалось в наших дружеских отношениях, какая-то “чёрная кошка” пробежала.»
Второго августа вечером Николай Кузьмич получил повестку – немедленно явиться в Институт. К тому же позвонил Евгений Минеевич Хейсин – исполняющий обязанности декана. Пришлось идти. Приказ: срочно выехать на окопы. Утром нас собралось у Витебского вокзала много – целый эшелон: и преподаватели, и студенты Института. Купили хлеба, булочек. Доцент Виниченко достал где-то напильников – точить лопаты.
Как часто мы с Катей ездили раньше с этого вокзала в Детское село к кузине или же в Вырицу на учебную базу Института. А теперь приходится грузиться в теплушки и ехать на строительство оборонительных рубежей, – думал Николай Кузьмич. Через десять дней он рассказал Кате следующее.
– Мы сошли на станции Н. Оттуда пешком вёрст 12–15. Расположились в деревне «Ы» в одной избе Хейсин, Гожев, Григорьев, Соколов. Больше преподавателей не помню. Рыли противотанковые рвы. Работали и студенты, и преподаватели хорошо. Рядом с нами работали с «Красного треугольника». Тысячи ленинградцев выехали из города на эти работы. Работали и днём, и ночью. Изредка отдыхали тут же на свежем сене. Слушали свист перепелов. Кормились «дома», т. е. в избе. Хозяйничала ассистентка нашей кафедры Мария Семёновна Лещинская. Мы не раз видели немецкие бомбардировщики, летевшие над трассой.
Отвратительное впечатление оставил один случай. Приехало какое-то начальство и долго в нашем присутствии спорило с нашим начальством. Кончилось тем, что нас заставили рыть в другом месте, а вырываемой землей засыпать сделанное. Очень неприятно.
Вдруг неожиданно пришёл приказ: всем мужчинам немедленно возвратиться в Ленинград на мобилизацию. Нас проводили. А через день приехали и все остальные. Вынуждены были уехать, так как началось отступление. Работать в этом районе стало опасно. Немцы продвигаются к Ленинграду стремительно. Сомневаюсь, что наши сооружения задержат их хоть немного.
13 августа 1941 года Николаю Кузьмичу вручили повестку явиться в спортбазу Института. Там было объявлено, что все переходят на казарменное положение. Организуется команда МПВО (местной противовоздушной обороны). Она состоит из нескольких групп: охраны социалистического порядка, пожарной, санитарной, группы связи, противохимической. Николай Кузьмич был назначен в пожарную команду.
Поселили пожарных в аспирантском общежитии. В одной комнате с Николаем Кузьмичом оказались его добрые приятели: профессор П.П. Соколов, доцент А.Л. Григорьев и Владимир Владимирович Барбарин. Пожарным выдали не только каски, топоры, пояса, но и обмундирование, и даже белье. Начальником пожарной команды был доцент Докусов, его помощником – доцент Троицкий, политруком – Шардаков. Команда состояла из трёх отделений. Их отделением командовал доцент Владиславлев. Николаю Кузьмичу врезалась в память его стройная изящная фигура, когда тот докладывал начальнику команды:
– Первое отделение дежурство сдаёт.
Дежурили обычно по 8 часов. Смены караулов были и утром, и вечером. Все выстраивались в нижнем караульном помещении, появлялось начальство, происходила церемония сдачи, проверка, перекличка.
Начинается дежурство. Обычно не проходит ни дня, чтобы не было тревоги. Иногда их бывает по 10–12 в день. Мы теряли счёт налётам. Вой сирен.
ВОЗ-ДУШ-НАЯ ТРЕВОГА!! ВОЗ-ДУШ-НАЯ ТРЕВОГА!!!
Все громкоговорители города включены постоянно днём и ночью. После объявления тревоги радиопередачи прекращаются, и слышно только громкое тиканье метронома.
Большинство преподавателей Института отнеслось к своим новым обязанностям очень добросовестно. Манкировавших было мало. Постепенно освоились с инвентарем: стейндер, костыль. Николай Кузьмич чаще бывал «на костыле».
Во время тревоги все быстро разбегались и занимали свои посты, главным образом, на чердаках. А чердаков много: 6 учебных и 10 жилых корпусов. Есть хорошие чердаки и плохие. Над III корпусом, где наше общежитие, хороший чердак, а над дирекцией – неудобный: масса балок, стропил и пр.
«На чердаке стоишь и слушаешь. Иногда тихо, лишь вдалеке где-то треск пулемётов, хлопанье зениток. Но иногда фугаски и зажигательные бомбы рвутся совсем рядом – на площади Исаакиевского собора, на Невском, на Мойке, на канале Грибоедова. Тогда здание трясётся и качается. Бомбы пролетают со свистом. Думаешь: «Пронесёт или нет?» Бывает, что осколки зенитных снарядов как горох сыплются на крышу. Почему-то я ни разу на этих дежурствах не испытал чувства страха, – думает Николай Кузьмич.
Как-то раз наше отделение сидело в резерве, в бомбоубежище. Был усиленный налёт. Тогда на Институт упало одновременно 27 зажигательных бомб. Докусов поднял резерв. Меня он послал на тот чердак, что напротив общежития. Я быстро поднялся по лестнице. На чердаке ослепительно горела, рассыпаясь искрами, бомба. Я подошёл, взял лопату и бросил её в бочку с водой. Потом не поленился достать остатки этой бомбы и сохранил их как трофей.
Однажды я посмеялся над директором, который во время налёта вздумал руководить пожарными. Он метался по двору и кричал: “Стендер, за мной!” Но все пожарные знали, что стейндер будет работать только на мостовой. Да и там, куда он гнал команду, “хода на чердак” вообще не было.»
Но как приятно после напряженного стука метронома услышать голос диктора: «ОТ-БОЙ ВОЗ-ДУШ-НОЙ ТРЕВОГИ. ОТ-БОЙ ВОЗ-ДУШ-НОЙ ТРЕВОГИ». Это могут понять только ленинградцы-блокадники, особенно пожарные. На соседнем с Герценовским институтом объекте дежурил в пожарной каске и слушал небо композитор Дмитрий Шостакович. Рождалась «Ленинградская симфония».
Вот справка:
В этом колхозе Кате пришлось полоть какие-то грядки. А Косма Павлович несколько раз ездил рыть окопы. Николай Кузьмич смог вырваться – навестить своих 12 августа в день Машиного рождения. Ей исполнилось 3 года. Погода была нежаркая, ветреная, но все же праздничный стол накрыли на дворе возле дома (рисунок смотри выше).
Бабушка разрезала пирог. Никто не умеет печь такие вкусные пироги, ватрушки, коврижки, печенья, мазурки, как Анна Максимилиановна. Были бы продукты высшего качества. А рецепты вековой украинской кухни у неё прекрасные. Если выполнить все требования, то получается не хуже, чем у её бабушки Мелитины Ксенофонтовны.
– А делить всем поровну будет Маша, – сказала Екатерина Аркадьевна.
Разумеется, она сама подставляла тарелку и придерживала кусок. Маша подпихивала куски лопаточкой: «Это папе, это дедушке, это бабушке…». Все смеялись.
Екатерина Аркадьевна давно приучила Машу оделять конфетами, орехами, пряниками всех поровну. Знакомые, а иногда и незнакомые, люди, когда мама гуляла с Машей, угощают девочку, кто конфеткой, кто шоколадкой. Екатерина Аркадьевна всегда старалась тут же разделить угощение, чтобы Маша своими руками всех одарила. Люди обычно отказываются: «Кушай сама, деточка!»
Такие слова Екатерину Аркадьевну возмущают: «Как вы не понимаете, что от этого кусочка ребёнок сытее не станет, а эгоистом жадным вырастет. Возьмите, поблагодарите, похвалите девочку. Обязательно надо у ребёнка взять».
Маша привыкла, что угощать – это значит отдавать вкусности насовсем и не жалеть об этом. Петровские снова и снова обсуждали все варианты и возможности. К тому времени положение на фронте под Ленинградом сложилось плохое. Ясно, что город будет окружён со всех сторон. Дедушка с бабушкой твёрдо решили никуда не трогаться. Катя с Машей остаются с ними.
Николай Кузьмич пробыл со своими всего несколько часов и в тот же день уехал в город.
В Шапках продукты, дрова, тёплые вещи – всё заготовлено и уложено. Перезимовать в Шапках не представляется трудным, если бы! Если бы не приближающийся фронт. Если не было бы так больно смотреть на беженцев из-под Новгорода, расположившихся со всем своим скарбом, детьми и даже коровами в ближнем лесочке. Если бы не гул низко пролетающих немецких самолётов. Если бы не мысли, как там в городе Николай.
Намаявшись за день с хозяйством, вымыв и уложив Машу, почитав ей «Мойдодыра» – пока Маша не уснет,
Катя сама уснуть уже не могла. Мысли крутились, путались, страшные картины и предчувствия подымались и переплетались. Катя чувствовала, что накатывается беда. И вдруг возникло чёткое решение: надо уезжать из Шапок. Надо ехать в Ленинград. Так она и сказала наутро Косме Павловичу и Анне Максимилиановне.
– Вы с ума сошли! – сразу же стала возражать Анна Максимилиановна. – Наша жизнь в Шапках прекрасно налажена, всё запасено, всё предусмотрено. Сюда уже завезены все наиболее ценные вещи из города.
– Даже если и придут немцы, это же культурная нация. Они ведут войну против армии. Не тронут же они женщин, стариков и детей!
– А что вы будете делать в Ленинграде? Вы, да тем более с ребёнком, будете обузой для Николая. Вас мобилизуют на какие-нибудь работы. Машу могут эвакуировать одну, без вас. И если вас эвакуируют вместе с Машей, то и эта принудительная эвакуация очень страшна. Вы окажетесь раздетыми и разутыми – не то, что в Шапках. Оставаться в осаждённом городе с маленьким ребёнком – тоже безумие. Там и сейчас, после гибели Бадаевских складов, уже голодновато. А что будет зимой?! Город окружён. Пока не наладят подвоз продовольствия, жить в нём невозможно.
– А если немцы возьмут в скором времени Ленинград?!
– Мы должны быть вместе с Николаем! – твёрдо сказала Катя.
– Как хотите! Если вы так решили, поезжайте! Но Машу я вам не отдам. Ребёнок здесь всем обеспечен и в безопасности. В городе ей нечего делать. Маша останется в Шапках.
– Мы с Машей поедем в город, к Николаю, к отцу, – ответила Катя.
Бабушка разрыдалась: Я вас не пущу!
– Анна Максимилиановна, вы же умная женщина, – вмешался, наконец, Косма Павлович. (Это могло показаться старомодным, но на людях, даже в своей семье, они были «на вы» и обычно звали друг друга по имени-отчеству.) – Вы же умная женщина, а совершенно зря так расстраиваетесь. Раз Катя решила ехать к мужу с ребёнком, никто не может препятствовать.
Анна Максимилиановна почувствовала неотвратимость их отъезда.
Ехать решено на следующее утро. Косма Павлович пошёл и дал телеграмму Николаю. День прошёл в беспорядочных сборах, уборке, хозяйственных мелочах. Ясно было, что Катя не может увезти с собой и десятой доли тёплых вещей, постельных принадлежностей, продуктов и прочего необходимого для зимовки. Анна Максимилиановна предложила, что проводит их до Ленинграда.
Её материнское сердце болело не только за маленькую Машу, но и за Николку. Ему хоть и сорок, и он солидный доцент, преподаватель вуза, а всё равно – большой ребёнок. Как он там? Была открытка, что на казарменном положении. И ещё неизвестно, как отнесётся Коля к приезду семьи. Может быть, он отошлёт Катю с Машей обратно, и они вернутся в Шапки…
Встали рано. Еле разбудили Машу. Кое-как напичкали не проснувшегося ребёнка манной кашей. Помолились и двинулись на станцию. Когда они вышли из лесочка и пошли полем к уже видневшейся платформе, послышался гул низко летящих немецких самолётов. Катя столкнула Машу в придорожную канаву и сама упала туда, закрывая ребёнка тюками и авоськами, которые были у неё в руках. Анна Максимилиановна и Косма Павлович успели только лечь в колеи дороги, как послышались пулемётные очереди.
– Господи, помоги! Господи, пронеси!
Самолёты быстро пролетели, не ранив и не убив никого. Но Маша запомнила этот момент на всю жизнь.
Подошёл поезд. Они, хотя и не без труда, всё же втиснулись в вагон. Косма Павлович долго стоял на платформе с непокрытой головой и смотрел им вослед.
Как ждал их Николай Кузьмич! Он попросил подменить его на дежурстве в пожарной команде. Он встретил их на Октябрьском (Московском) вокзале. Он не знал, за что хвататься: то ли надевать рюкзак и брать у женщин наиболее тяжёлые вещи, то ли подкидывать в воздух маленькую дочку?
Одновременно на соседний путь прибыл эшелон с ранеными из-под Волхова. Тяжёлое зрелище: забинтованные руки, ноги, головы. Повязки в крови. Стоны: больно, когда тяжело раненых вытаскивают из вагонов, перекладывают на носилки.
Анна Максимилиановна пробыла в Ленинграде всего одну ночь. Она очень боялась тревог и беспокоилась, как она вернётся назад. Николай Кузьмич был свободен от дежурства и смог проводить мать на вокзал. На дорогу он купил ей сладких булочек по 1 руб. 44 коп. Такие ещё продавались. В последний момент он вырвал из записной книжки листок и написал: «Папу целуй» и просунул ей в окно вагона.
Анна Максимилиановна проплакала почти всю дорогу. Только необходимость делать одной в этой толчее пересадку на «подкидыш»[6] заставила её собрать все силы и немного успокоиться. Из разговоров она поняла, что пассажирский состав, шедший вчера в Ленинград следом за их поездом, был разбомблён.
У Анны Максимилиановны была чистая почтовая открыточка (Катя сунула: «Напишите, как доехали»). Анна Максимилиановна тут же на платформе в Шапках карандашом нацарапала несколько слов, что доехала благополучно, и передала открытку с отъезжающими в город. Эту опущенную в Ленинграде открытку Петровские получили.
Через четыре дня, 28 августа 1941 года, после сильных бомбёжек, Шапки были заняты немцами. Всякая связь прервалась.
Николаю Кузьмичу разрешили в свободное от дежурств время уходить в квартиру к семье.
Кроме основных обязанностей на дежурствах, у пожарных были ещё «наряды». Направления на наряды получали во время развода караулов. Первой такой работой была окраска чердаков в белый цвет. Все деревянные части: стропила, балки, доски – всё красили каким-то якобы огнеупорным противопожарным составом. Эффективность этого покрытия представлялась исполнителям весьма сомнительной. Но начальство приказывало, и они красили, да ещё по 2 раза. Все ходили измазанные белой краской как маляры.
Обычной работой было таскать на чердаки бочки и наполнять их водой, или заносить ящики и насыпать в них песок.
Трудным нарядом считалась разборка завалов, случавшихся после попадания бомб.
Пасмурным утром 7 октября 1941 года отделение Петровского шло по двору Герценовского института, только что получив «наряд» на разборку очередного завала. Вдруг Николай увидел Юрия Аркадьевича. Вид у того был растерянный:
– Как хорошо, что я вас встретил! Ищу-ищу. Всякая связь с вами потеряна. На Мошков я ходил, Женя ходила, оставляли записки, вы не отвечаете. Вот пришёл искать вас в Институт. Вчера я получил командировку в Москву. Сегодня мы с Женей и с вещами будем в конце Лопухинской улицы, около завода № 327. Оттуда едем по Ладоге, потом железной дорогой, затем самолётом. Командировка дальняя и длительная. Катя в бомбоубежище? Сейчас пойду к ней. Я очень расстроен. Всего-всего хорошего. Бог даст – увидимся.
Юрий Аркадьевич пошёл в бомбоубежище, а Николай Кузьмич побежал догонять своё отделение.
– Мы не получили ваших записок. Мы ночевали здесь, мы ещё не были на Мошковом, – как бы оправдывалась Екатерина Аркадьевна, когда брат повторил ей всё сказанное Николаю Кузьмичу. – Я хочу проводить вас. Я успею. Машу я отведу к Любовь Савельевне.
– Дай мне её адрес, – он вынул записную книжку, – на всякий случай.
– Халтурина, 27, Дом престарелых учёных, Навашиной.
– Эвакуироваться вы не собираетесь?
– Нет. Боимся.
– Вот, держи, может пригодиться.
Катя развернула и прочла:
Как трогательно Юра о ней позаботился. По этому удостоверению она может к нему приехать.
– Я буду писать, как только проедем прифронтовые зоны. Сообщу свой адрес. Я постараюсь отыскать Лёлю. Может быть, она у родителей Сергея, у Макса Николаевича в Краснодаре. Бабушка Ольга Александровна в большом горе из-за нашего отъезда. Она остается с Тамарой и Володей. Наша с Женей комната свободна. Бабушка очень просит тебя переехать с Машей к ним. Она обещает ухаживать за Машей.
– Да, она милая. Но я должна быть с Николаем. Он почти всё время в Институте. Редко заходит на Мошков. А Васильевский совсем в другой стороне, и далеко. Трамваи плохо ходят. Пешком туда-сюда Николай не выдержит. Я и так за него беспокоюсь. У него колоссальная нагрузка, а питание плохое.
– Да, конечно, ты не можешь разорваться. Ну, прощай!
– Так я же пойду вас провожать, там попрощаемся.
– Да-да, хорошо, пока.
В решительные минуты Катя не теряла самообладания. Отключались все лишние эмоции. Катя становилась холодной, как бы цепенела. Работали только аналитический ум и тонкая интуиция. Как и их покойная мать Мария Михайловна, Катя своим спокойствием поддерживала Юру в трудные минуты. У него на душе посветлело: чему быть, того не миновать
Идея переезда Кати на Васильевский принадлежала Жене: она боялась оставлять мать с Тамарой. Юрий Аркадьевич поддерживал эту мысль потому, что всегда мечтал жить одной большой семьёй с сестрами и их детьми. Переезд Кати на Васильевский выручал его, честно говоря, и в отношении Эрга. На Катю он спокойно мог оставить своего любимца. Всё понимающие глаза собаки мерещились ему всю эту ночь.
«Но Катя, действительно, не может разорваться. Есть предел человеческих возможностей. И надо знать свой предел. Хорошо, что Катя не обещает того, что не сможет выполнить», – думал, направляясь домой, Юрий Аркадьевич.
Екатерина Аркадьевна, вконец расстроенная отъездом брата и невозможностью ему помочь, вспомнила, что ей же сегодня ещё надо идти в поликлинику. У неё кончалась справка:
– Ладно, оформлю, если Бог даст, завтра. Не могу же я не проводить Юру с Женей. Неизвестно когда увидимся…
На обороте:
Екатерина Аркадьевна избежала мобилизации и трудповинности – здоровье у неё подорвано ещё украинской уборочной компанией 1932 года.
Сегодня пожарные работали по адресу Дмитриевский переулок, д. 4. Несколько домов подряд было разрушено. Николай и его товарищи накладывали на носилки кирпичи и мусор из развалин и засыпали этим огромную воронку, образовавшуюся посередине проезжей части улицы. Среди развалин бродили жильцы – собирали остатки своих вещей, посуду, одежду, детские игрушки.
Потом пожарным пришлось убирать подворотню и парадный подъезд одного из домов. Жильцы, дежурившие здесь как бойцы МПВО, во время взрыва были превращены взрывной волной в кровавое месиво. Все стены подворотни – в крови. Николаю попадались куски черепов, костей, окровавленное бельё. Здесь же бродил моряк. Это его жена погибла тут «на посту».
Николай Кузьмич нашёл обрывки пояса, в котором были зашиты пачки денег. Он сдал это на командный пункт, куда сносили уцелевшие ценные вещи.
Дни становились серее, ночи длиннее, а налёты всё чаще. Очереди у продовольственных магазинов выстраивались с ночи, задолго до открытия магазина. «Отоварить» карточку, то есть выкупить то, что полагается по норме (и без того малюсенькой), оказывалось всё труднее. Во время тревог очереди расходились: находиться вне убежища категорически запрещалось. Но у каждого в очереди был свой номер. После отбоя тревоги люди собирались опять и выстраивались в том же порядке.
Если Петровские бывали на Мошковом без Николая Кузьмича и случалась тревога, то Катя надевала свой рюкзак, в котором были её единственные модельные туфли, брала пакетик с кое-какой едой и кожаный чемоданчик с документами и серебряными ложками. Машу она брала на руки. Они спускались во двор дома в убежище, переоборудованное из прачечной, где раньше жильцы стирали и полоскали своё бельё.
Одна из первых бомб в округе упала на Дворцовой набережной, уничтожив дома 14 и 16. Это была большая (пол тонны) фугаска, разрушившая всё до основания. Как странно было видеть с улицы дом «в разрезе»: обои, мебель, утварь в комнатах 3–4 этажей. В момент попадания этой бомбы Катя с Машей были в своей квартире, метров за 200. Потом попали бомбы в школу на ул. Халтурина (Миллионной) и в дом № 7 по Мошкову. Иными словами, вокруг дома Петровских везде побывали бомбы.
Петровские уже боялись оставаться на ночь в своей квартире и уходили в бомбоубежище Герценовского института (где их и нашёл Юрий Аркадьевич). Под бомбоубежище там был приспособлен нижний коридор химического 6-го корпуса, отличавшийся массивными сводчатыми перекрытиями. В коридоре ногами к проходу стоял ряд кроватей и диванов. Поставили свои кровати и Петровские. В убежище рядом с ними жили: Адя Френкель и профессор Знаменский. Дальше – рыжий кинодеятель Кобзарь с семьёй, Селиванова и другие сотрудники Института. Как раз рядом с Петровскими поставили «буржуйку»[7]. Для неё откуда-то получали казённые дрова. Был электрический свет. Функционировали уборная и водопровод.
Самые лучшие отношения у Петровских были с Адей Френкелем. Они знали его ещё по Киеву, по киевскому университету. В Герценовском институте он работал лаборантом. Теперь Адя состоял в команде связи. Вечерами в бомбоубежище приходила с работы его молоденькая кокетливая жена. Все вместе топили «буржуйку», жарили гренки, варили чай, делились новостями: где что «дают» в магазинах, и что где взяли (отдали) на фронтах. Обсуждались также сведения «агентства ОЖС» (одна женщина сказала). Слухи по городу ходили самые различные. Часто Петровские и Френкель вспоминали Киев и общих знакомых.
Утром Екатерина Аркадьевна с Машей, а если не было дежурств и нарядов, то и Николай Кузьмич уходили из бомбоубежища к себе домой на Мошков. Там они хозяйничали, стирали, варили еду. Вечером снова приходили в Институт.
Так было и 13 октября 1941 года. Они истопили дровяную колонку в ванной и помылись. Около 6 часов вечера собрались уходить. Николай Кузьмич надел рюкзак, взял в руки чемодан. Екатерина Аркадьевна поставила кастрюльку с едой в авоську. Машу – за ручку. И они ушли. Не успели они дойти до Института – тревога. В те дни она всегда бывала около 7 часов вечера. Они услышали несколько сильных близких взрывов.
На утро в бомбоубежище к ним подошёл Кобзарь:
– Ваш дом разрушен. Я только что проходил по Мошкову переулку. Вчера вечером попала бомба.
Николай Кузьмич попросил отпустить его с дежурства, и они пошли домой. Правда. Четырёхэтажный флигель во дворе разрушен до основания. Находившуюся под ним полуподвальную прачечную с людьми завалило. Стоящий напротив трёхэтажный флигель, где жили Петровские, разрушен не прямым попаданием, а взрывной волной.
Стёкол нет, вылетели даже рамы. Книги, вещи, кастрюли, посуда – всё слетело со своих мест и валяется вперемешку со щебнем, кирпичом, обломками досок и балок. Это составляет слой мусора, высотой до пояса. Ванна, колонка, унитаз, кухонная плита – всё разбито. Перегородки в квартире между комнатами пробиты осколками. Письменный стол разворочен. В Машенькиной кроватке – огромный осколок. Всё засыпано мусором и пылью.
Николай Кузьмич начал уборку. Сколько кирпича он вынес или выкинул в окно во двор! Деревянные части он откладывал – пригодятся на дрова. Он нашёл доски, чтобы заколотить зияющие дыры окон. Главное было – отыскать среди мусора продукты, тёплые зимние вещи и обувь. Они с Катей долго искали жестяную банку, в которой был свиной жир, но так и не нашли. А кастрюлька, в которой тоже было немного жира, недавно полученного по карточкам, сплющилась в лепёшку.
После такого разрушения привести квартиру в порядок было невозможно. Их угол, их когда-то чистенькая уютная квартира была разбита. Но какое счастье, что они успели в тот вечер выйти из дома до начала тревоги! Ни в квартире, ни в прачечной они бы живы не остались!
– Смотри, что я нашла! – Катя показывает Николаю небольшую икону Спасителя. Она подняла икону во дворе, когда выносила очередную ношу мусора.
– Надо же! – Николай поставил икону на полку. Оба перекрестились.
– Это Бог нас спас.
Петровские поселились на кафедре зоологии и дарвинизма. Достали раскладушку. Её на ночь ставили в препаровочной. В лаборатории, кроме них, жили Мария Семеновна Лещинская и профессор А.В. Грибб с женой – он тоже лишился крова.
Обеды брали в столовой «Баррикада», а остальную еду готовили на электроплитке. Но это было неудобно. Находились личности, которые шныряли, заглядывали в кастрюльки, вынюхивали, сплетничали, доносили, запрещали.
Во время тревог Николай Кузьмич брал Машу на руки, прихватывал кое-какое барахлишко и быстро спускался в бомбоубежище. Катя оставалась там с Машей, а он бежал в свою пожарную часть или прямо на чердак.
Маша очень гордилась тем, что её папа – пожарный. Девочка серьёзно верила, что, находясь наверху, папа может её защитить:
– Мой папа на чердаке, на крыше, поэтому мне не страшно.
Но конечно, лучше, если папа рядом, и можно, когда летят, завывая, бомбы, прижаться к папе и спрятать голову у него на груди.
День теперь они проводили на кафедре. В первом полугодии в Институте ещё шли занятия. Николай Кузьмич читал лекции, вёл практические. Но становилось всё труднее и труднее, и холоднее. Из-за мобилизации, налётов, тревог, голода студентов являлось всё меньше и меньше. А сколько раз вой сирен прерывал лекцию, и Петровскому приходилось прямо с кафедры подниматься на чердак, на ходу надевая каску и пояс с топориком.
Бомбы в 1941 году весили до 500 кг. Но мало, кто хулил Бога. Русские люди тогда в большинстве «имели волю каяться».
Команда МПВО Герценовского института получала «наряды» на строительство оборонительных рубежей на Средней Рогатке. Вот запись об этом самого Николая Кузьмича: «Трамваем доезжаем до Обводного. Дальше трамваи не ходят. Мы оттуда по шоссе пешком. Громады новых жилых домов пусты. Жильцов из них переселили в центр. На улицах строятся баррикады, ставятся противотанковые надолбы. На углах улиц окна забетонированы, оставлены только бойницы и амбразуры. Мы проходим мимо вырытых траншей, пулемётных и артиллерийских позиций и выходим за город. Справа вдали виднеется Стрельна. Прямо перед нами – Пулковские высоты, уже занятые немцами. Сзади нас батарея. То и дело слышится команда: “Огонь. Огонь”.
Мы работали на бывшем капустном поле. С удовольствием ели кочерыжки. Я привёз оттуда целый мешок капустных листьев, хотя и посеревших, но в варёном виде очень вкусных.
Мы рыли траншеи и позиции для батареи, которая стояла тут же и стреляла. Вдали слева сотни людей рыли противотанковый ров. Не раз появлялись немецкие самолёты, кидали бомбы, обстреливали нас из пулемётов почти на бреющем полёте. Раз мы лежали в канаве и смотрели, как из самолётов вниз летят бомбы. Нескольких наших студентов убило на этих работах. Многие мои коллеги старались всячески улизнуть от нарядов на Среднюю Рогатку. Приятного там было мало. Мы там видели, как пролетают немецкие самолёты бомбить город.
Из лучших воспоминаний сохранился обед – отбивные котлеты – в столовой какого-то клуба. А однажды, возвращаясь поздно, я зашёл к Норду[8] и купил Маше сдобную булочку.
Как трогательно встречали и провожали меня Катя и Маша. Они искренне волновались за мою судьбу. Ведь это всё-таки было опасно. Но тогда я не чувствовал, не ощущал опасности. Всё было естественно, просто, необходимо.»
И будут глады, моры и землятресения по местам. Всё же это начало болезней.
Я взглянул, и вот конь вороной, а на нём всадник, имеющий меру в руке своей. И слышал я голос говорящий: малая хлебная мера за монету, соответствующую дневной плате поденщика.
Николай Кузьмич перелистывает старые тетрадки. В начале войны у него был запас – штук десять тоненьких серых тетрадок для рисования карандашом. Бумага, хотя и не очень белая, но не сравнить с тем, что случилось через несколько лет, когда вообще не на чем писать. Тетради для ребёнка приходится сшивать самим. Маша много рисует. Даже в самые тяжёлые дни блокады ей не разрешали бездельничать. И она изрисовала все запасённые тетрадки. А он, папа, делал кое-какие пояснения к её рисункам. Иногда вёл дневниковые записи. Получился иллюстрированный блокадный дневник папы и дочки[9].
Николай Кузьмич листает этот дневник и пытается осмыслить, как же это произошло. Как случился весь этот ужас блокады? Николай Кузьмич помнит огромное зарево, на которое он, да и все ленинградцы, смотрели в июле 1941 года. Он смотрел из Института. Зарево занимало половину неба за Казанским собором. Громадные облака белого и сизого дыма клубились над городом. Горели Бадаевские склады. В них были сконцентрированы почти все ленинградские запасы…
Продовольственные запасы семьи отвезены в Шапки. Они оказались отрезанными. То немногое продовольствие, которое оставалось у них в городе, Петровские тщательно учли, взвесили и распределили по месяцам до весны. Получились пакетики «неприкосновенного запаса».
Первое время продукты ещё выдавались по карточкам. Все карточки – на гербовой бумаге с водяными знаками. На карточке – штамп её выдачи. Рабочие, служащие, иждивенческие и детские карточки различаются не только крупными буквами Р, С, И, Д, но и цветом. Каждый месяц цвет меняется. Карточки разграфлены на маленькие талончики, на которых указана дневная норма: сахарные талончики – по 10 грамм, мясо – по 25–50 грамм, масло – по 5 грамм. Рабочие, служащие, иждивенческие и детские карточки различаются разными дневными нормами хлеба, муки и макаронных изделий, мяса и жиров, а также общей месячной суммой продуктов.
Карточки надо прикрепить к магазину или к столовой. В знак прикрепления карточек на них ставится штамп. В итоге на каждой карточке 4, 5, 6 штампов и печатей разной величины и формы. Без какой-нибудь печати карточки не действительны. Карточки «при утери не возобновляются». Сколько из-за всего этого было трагедий!
К ноябрю 1941 года нормы стали сильно уменьшаться. Очереди у магазинов устанавливались с 3–4 часов утра. Уже пролетал снег. Стоять в очереди очень холодно.
– Сколько раз я выходил с утра, вернее с ночи, в гастроном на Михайловскую, или в магазин на угол Невского и Морской, или на Садовую за яичным порошком, или в «Главрыбу» на Невском за шпротами. Как приятно получить что-нибудь и принести домой!
Сколько раз Катя уходила в очередь за хлебом или за крупой и подолгу не возвращалась. Как я тогда волновался!
Дневные нормы хлеба всё уменьшались, а качество его ухудшалось: добавлялась дуранда и прочие «заменители».
Маша услыхала, что в хлебе всё больше опилок, и приговаривает: «Продавщицы пилят и рубят хлеб».
Мы режем хлеб на маленькие кусочки, сдабриваем постным маслом и поджариваем – делаем гренки. Обеды получали в ресторане «Баррикада». Сначала там было вполне прилично. Но потом всё хуже и хуже. Окна покрылись толстой коркой грязи и льда. Меню: дрожжевой суп, желе и ложка каши. Там я видел, как наш профессор Ан-в вылизывал языком дочиста свою тарелку, как другие коллеги ловчили, чтобы получить лишнюю тарелку дрожжей…
В нашем домашнем меню появились такие кушанья, как лепёшки из кофейной гущи (почему-то натуральный кофе в зёрнах достать сравнительно нетрудно и недорого), как заливное из столярного клея (три дня клей размачивать, сливая воду, потом варить с берёзовым или вишнёвым клеем, фильтровать, затем кипятить с обычными специями), как «маринованные» миноги и сельди (из отмоченных учебных препаратов). И, наконец, кошки. Я поймал их за зиму больше десятка. Но ни кошки, ни другие заменители не помогали.
Было очень голодно. Голод много хуже бомбардировок и обстрелов. Я до сих пор не могу привыкнуть к голоду. Я во много раз легче переношу обстрелы и налёты, чем голодовку. Распух. Дистрофия добралась до сердца.
Все заботы о семье легли на Катю. Она регулярно два раза в неделю бывает на рынке. Приносит конину, хлеб, жир, сахар. Иногда всё это в микроскопических дозах, но этого достаточно для поддержания нашей жизни. Катя кормит и меня, и Машу, уделяя нам всегда больше, чем себе. Она проявила не только массу энергии, но и уменья спланировать наши ресурсы. Безо всякого преувеличения можно сказать, что Катя спасла нас от смерти.
Как хорошо, что наша семья не разорвалась фронтом! Если бы Катя осталась в Шапках, всё было бы иначе… После окончания воины я подарю ей кастрюлечку и сковородочку (она так любит посуду) – серебряные – и выгравирую надпись: «Мамочке – спасительнице нашей семьи в 1941/42 годах».
Маша рисует кота в домике и приговаривает: «Сдомный кот».
– Папа, а бездомный кот – это мистер-твистер[10]?
– Да-да. Бездомный. Мы – бездомные. Боже! Как грустно без своего угла, очага, квартиры!
Из препаровочной мы переехали наверх в отдельную большую комнату с очень высоким потолком. Приятно, что можно закрыть дверь, и никто не зайдет. Своя нора. Но попробуй, натопи её! Мы поставили буржуйку. Она дымит, всё прокопчено. Дров нет. Разрубил дубовую кафедру. Всё равно лекции не читаются. На Мошковом дрова из сарая надо перенести в квартиру, иначе их «упрут». Квартира, хоть и без окон, но двери запираются. Дрова пригодятся.
В бомбоубежище на ночь мы уже не спускаемся.
Маша рисует то стол с зелёной кастрюлькой, то плиту с кастрюлями, колбами и сковородками, то чашки и булку на столе.
Маша обещает: «Я сегодня необливательно буду есть суп». Да, Мамочка готовит прекрасные густые супы melange: ложка отрубей, немного муки, ложка овсянки. Всё это разваривается, и очень вкусно, если сдобрено постным маслом.
Ребёнок всё время говорит об еде, облизывает ложки, собирает крошки.
– А второе будет? Я сегодня питнулся один раз. (От слова «питаться», о себе в мужском роде). Маше объясняют, что надо сначала съесть из супика жидкое – это будет первое. А потом – гущу; это будет второе.
Голод имеет не только свои правила, законы, своё меню, но и свою музыку. Уже давно еду не очень-то развозят по тарелкам, предпочитают есть прямо из кастрюль и со сковородок. В конце обеда начинается выскребание посуды – до последней корочки, крошечки, накипи. Это сопровождается своеобразным звоном и скрежетом ножей и ложек о металл. Мелодия, симфония голода. Мамочке это не нравится. Она старается, чтобы соблюдались приличия. Но и она собирает всё до последней капли.
Ходили с Мамочкой на рынок. Цены рынка: коробка шпрот 150 рублей. Прекрасный меховой капор отдают за 600 грамм хлеба. Саночки дров – за полкило хлеба. Мы выменяли две луковицы и три куска дуранды. Какой-то чудак обменял 100 грамм шоколада на кусок дуранды. Возвращаясь с рынка, я поймал себя на мысли, что хочу все эти продукты спрятать «на будущее». Но, слава Богу, мы этого не сделали. Так многие погибают.
Наш способный студент Костя Бреев мобилизован, а служит санитаром в госпитале, в самом Институте. Он рассказывал, что, убирая трупы, санитары нередко находят под подушкой умершего от дистрофии, от голода человека еду. Причём многодневные, уже заплесневевшие запасы, которые они побоялись вовремя съесть. Такова психология голода – отложить, спрятать «про чёрный день».
Чтобы не брать Машу на рынок, мы её оставили у Любовь Савельевны в Доме престарелых. С Любовь Савельевной мы были знакомы ещё до войны через Кузину. Её покойный муж, академик Навашин, как и муж Кузины, выдающийся цитолог. Но сдружились мы с Любовью Савельевной в эту блокадную зиму.
Когда мы пришли с рынка, ребёнок сказал: «Мама, я ела булку!»
Оказывается, в Доме учёных старушкам выдали булку, и Любовь Савельевна кормила Машу. Она и нам, зная, что мы придём замерзшие и усталые, приготовила кофе, сухарики и джем.
Мы ей привезли из своей квартиры дров.
Мне стало плохо с сердцем. Соседка Любовь Савельевны – Гаршина – подарила мне 200 грамм портвейна. Какие милые старушки!
Я ходил на Васильевский – проведать бабушку Ольгу Александровну. Вовка угощал меня супом из очередной кошки.
Как-то я с палочкой еле плёлся по Невскому. Около Дома книги встретил нашего доцента-географа Владимира Ивановича Арнольда-Алябьева. Раньше он всегда ходил в морской форме, так как по совместительству служил в гидрографическом управлении. Держался с офицерской выправкой. Говорил с большим апломбом.
– Как живёте? – спросил я.
– Хорошо. Меня медведь кормит. Я ворвани[11] привёз из Арктики, – ответил мне Владимир Иванович довольно бодро.
Грешным делом, я ему позавидовал.
Раздражают сны. Видишь буфет. В нём булки, пряники, варенье, колбаса. То видятся Шапки и мои старички. Уют, забота. Так хочется дожить до этого, пережить войну! Выжить!
Ворвань – вытопленный жир морских животных.
Сидя вечером у «буржуйки», думали с Мамочкой о тех временах, когда вечерними чаями буду ведать я. Куплю огромную сковородку и буду жарить много гренок. Сделаю запас пряников, консервов, дуранды, отрубей.
А между тем жуткий холод. Сегодня утром в комнате +4°. В магазинах ничего. В столовой не еда, а одна вода с несколькими крупинками. В водопроводе вода идёт только изредка. Уборная загажена так, что ею нельзя пользоваться. Электричества нет.
Налаживаю коптилки. В устойчивый пузырек наливается керосин. Вставляется фитилёк. Главное – железная крышечка с отверстием для фитилька – как это делается в лабораторных спиртовках.
Мамочка одна, без меня ходила на рынок. Принесла прекрасной дуранды и сахара. Цена одного килограмма сахара – тысяча рублей.
Сильный мороз -30°. Катя, бедная, продрогла. Около печурки она еле отогрелась.
Сочельник. Я принёс из лаборатории какой-то засохший вазон. Мамочка пошла в магазин, а мы с Машей украшали эту «ёлку». Я протянул от вазона несколько верёвок к углам комнаты и повесил на верёвочки всё, что попадалось. Получилась жалкая пародия на гирлянды и флажки. Тем не менее, Маша была очень рада и говорила, что сегодня её именины.
В магазине Мамочка не достала ничего.
У нас был один огарочек свечи, и мы «зажгли ёлку». Сели за праздничный ужин. Машенька получила подарок – одну рыбку-шпротинку, 5 сушек и две шоколадные конфеты. Мы разложили раскладушку и уложили спать своего родненького. А сами мы, старички, сели около «буржуйки» и коптилочки. Наше меню: по две шпротинки, гренок было много и по блюдечку кутьи. Прекрасную кутью сварила Катя из остатков той пшеницы, что в прошлом году подарила Кузина. Об их судьбе ничего не известно.
Сочельник был невероятно грустный. В перспективе голодная смерть. Сейчас у меня субкомпенсация сердца. У Мамочки жуткий кашель. Как жаль нашей жизни, разрушенного очага. Что делают мои старички в Шапках?
Первый день Рождества мы провели на Мошковом. Я ходил регистрироваться в военкомате. Там пришлось слушать по радио о наших «успехах» на Северном фронте… Дома на руинах забрали кое-какие вещи и пошли к Любовь Савельевне.
Здесь для Маши была приготовлена настоящая ёлка. Ни ёлок, ни сосёнок в городе в этом году не продавалось. Любовь Савельевна и Александра Александровна склеили из картона объёмную – на четыре стороны – ёлку. В центре продели палку. Покрасили картон зелёной гуашью. Смастерили кое-какие украшения из фольги. Повесили их и конфеты на ёлку.
Машенька была очень рада.
Старушки нас угощали: белые сухарики, орехи, конфеты. Всё, правда, в микроскопических дозах, но очень мило. Я подарил всем по коптилке.
Решено оформить Машу в очаг. Там всё-таки детей кормят. Сдашь туда карточки – и что-то дадут. А то карточки остаются не отоваренными, пропадают. Катя взяла у заместителя директора Института С.Л. Рубинштейна справку для очага:
7 января 1942 года в очаге была новогодняя ёлка. Мы получили ради праздника продукты для Маши: две белые булочки, кусочек сладкого пирога, суп и гречневую кашу. Детей всё-таки кормят.
Маша плясала со всеми детьми «каравай», и поминутно бегала смотреть в щёлку – не ушла ли мама. А мама грустила: «Грех отдавать своего ребёнка в чужие руки. Ребёнок должен воспитываться в семье, самими родителями. Только тогда передадутся традиции, принципы, вера в Бога. А в очаге – стандартизация, все под одну гребёнку. Но настали такие времена, что нашу доченьку родименькую пришлось отдать в очаг».
Вчера вечером Мамочка привела Машу из детского садика. Это был первый день, что Маша полностью провела в очаге.
– Чем кормили?
– Утром кашка. Одна вода. Днём суп. Тарелка большая, глубокая, но только половинка. На второе картошка неочищенная и варёная капустка. Конфетка шоколадная – как твой хлеб (то есть, дуранда). Кусочек хлеба, кусочек маленький – как ты режешь на гренки. Вообще я голодная.
Машенька принесла из садика кусочек хлеба для мамы и очень растрогала нас этим. Руки грязные.
– Мыли руки? – Нет.
Мамочка накормила ребёнка прекрасной кашей. Дала настоящую шоколадную конфету.
– Что вы делали?
– Ничего. Кричали, бегали. Меня толкали, толкали плохие девочки. Главный мальчик взял меня в игру. Он сказал той девочке, которая меня отталкивала: «Ты, вонючка, иди отсюда!» А меня взял за руку и сказал: «Иди сюда».
– Мне там не нравится. Я просилась на гок, а мне сказали: «делай сама».
– Мамочка, забери меня завтра из садика. Дома лучше.
Машенька, очевидно, плохо чувствует себя в очаге. Над ней издеваются дети. Никакой воспитательной работы с ними не ведётся. Ребёнок скучает, хочет домой. Сегодня посреди ночи проснулся:
– Мама, я не хочу в очаг!
Утром, голодный, плакал малыш:
– Мамочка, не веди меня в очаг! Я хотела оставить тебе кусочек хлеба, а дети засмеют меня.
– Папочка, сделай мне чемоданчик. Я буду оставлять маме хлеб и пирог.
Такой трогательный малыш. Так его жаль.
Маша просыпается рано и мешает спать. Хотя она очень трогательно поёт свои песенки. Мамочку называет «мОя, мОечка» и другими нежными словами. Затем начинается хныканье: «Я голодная».
Маша говорит:
– Это немцы виноваты, а не мы, что нас бомбят. А мы их наругаем и шлепака дадим, и в Неву бросим.
Катя очень плохо выглядит, и это меня ужасно волнует. У неё огромная нагрузка!
Маша просит:
– Мама, не веди меня в очаг. Будем голодать вместе.
Вчера Машу оставили дома. Её купали в жутких условиях. Сам я не мылся с 13 октября.
Ребёнок всё время хныкал:
– Мама, я голодная.
Мамочка принесла из очага обед домой – неважный, скажем прямо: чистый «вассир[12]», хлеба мало. Катя расплакалась. Я расстроился. Стало плохо с сердцем. Мне так страшно и за себя, и за Мамочку, и за всю нашу семью.
Вчера Маша, придя из очага, очень мило пела свою песенку: «Мамочка, я тебя люблю!»
Заведующая очагом говорит, что давали сало. Маша говорит, что не давали. Бедного ребёнка там отшлепали – он обделался. Мамочке теперь мыть.
Сегодня мы решили, что надо будет забрать Машу из очага.
Очень тяжело слушать Мамочкин кашель. Вчера во время обеда возник неприятный разговор из-за мяса. Я видел, что Катя подкладывает мне больше, чем себе. А выглядит Мамочка так плохо! Я просил её делить поровну. Я разнервничался, повысил голос…
Меня трогают её заботы, внимание. Но мне не хочется, чтобы она тоже свалилась с ног, как я. Мамочка простит за неприятный разговор.
После этого у меня был сердечный приступ. Холодно. Озноб. Так страшно.
Сегодня получил 25 грамм глюкозы. Лекарства заказать нельзя: нет дистиллированной воды, нет Адонис.
Наш «неприкосновенный запас» мы давно съели.
У Мамочки в магазине разрезали авоську и хотели украсть хлеб. Какой-то «босяк» два раза пытался.
Катя ходила к С.Л. Рубинштейну с моим заявлением с просьбой поместить меня в лазарет голодающих научных работников. Она так разволновалась и была так энергична, что Сергей Леонидович обещал немедленно принять меры. Действительно, в тот же день ко мне пришли из Местного комитета.
Вчера заходил сам Рубинштейн. Я лежал. Он был очень любезен.
Из членов кафедры – никого. Только Мария Семеновна. Она достала мне по моей карточке вино. Пол-литра. Я перемерил. Оказалось 290 грамм.
В блокаду человеческие отношения обострились. И положительные, и отрицательные черты в людях проявляются особенно выпукло. С людей сошла «позолота» – налёт культуры, образования. Облик встаёт в глубинной, иногда звериной форме. Ведь не секрет, что первыми погибают более тонкие, по-детски простые и наивные люди – «неприспособленные». Выживают – сумевшие приспособиться.
Что-то у меня мысли сильно «отдают» социал-дарвиниз-мом. Гигантский эксперимент в масштабах многомиллионного города? – Нет, такого не может быть. Впрочем, большевистский эксперимент мы уже переживали.
Стук в дверь. Я лежу. Пришли из месткома Сапогович и Автономовна: «Немедленно ложитесь в лазарет».
– Вы человек культурный, а так опустились. Вам нужно вымыться, постирать. Пусть жена…
– А где вода? Где дрова?!
Ох, как меня это взорвало. Чуть не выгнал их из комнаты.
Мой день рождения. Утро началось с жуткого голодного плача Машеньки. Мамочка рассердилась. Раньше Катя никогда не допускала срывов. Если ребёнок начинал капризничать, Мамочка всегда находила, чем отвлечь: «Вон, птичка села, смотри-смотри, мышка бежит, давай, поймаем!» Поэтому, не привыкши капризничать, Маша у нас такая спокойная и добродушная. Но голод всё меняет. Сегодня Маша в нетерпении стала кричать, топать ножкой, упала. В результате у девочки огромная шишка на лбу. Потом малыш наелся, успокоился и поздравил меня. Я подарил ей бумажную «одень куклу».
Мы с Мамочкой убирали комнату.
Пришла Любовь Савельевна. Принесла три печенья, одно яйцо, лепёшку, несколько сухариков, немного сухофруктов и жира. Всё это, правда, в микроскопических дозах. Но очень приятно. Это собрали мне в подарок старушки из Дома престарелых учёных Елена Андреевна Озерова, Александра Александровна Гаршина и Людмила Славцева.
Наше угощение: заливное из клея столярного, желе малиновое, кофе чёрный и вишнёвая наливка, которую мы сохранили до этого дня.
Любовь Савельевна интересно рассказывала, как они с мужем, академиком Навашиным, жили в Германии в конце 1920-х годов.
Теперешние газеты полны сообщений о немецких зверствах, о поголовном уничтожении евреев, цыган и прочих «неарийцев»…
– Катя, не верьте! – сказала Любовь Савельевна. – Это пишут нарочно. Это пропаганда. Вы же знаете, я сама еврейка. Я прожила в Германии столько лет, и я знаю. Немцы прекрасно к нам, лично ко мне относились. Я нигде не чувствовала антисемитизма. Это гуманнейшая нация. Немцы не могут до такого дойти.
– Я готова скорее поверить слухам о том, что на занятых территориях немцы организуют справедливое землепользование, возвращают ту землю крестьянам, которая была отнята у них при коллективизации. Обещают дать семена для посева. Разрешают открывать церкви. Говорят, что немцы вводят русское самоуправление. Немцы должны вести себя разумно и гуманно.
Вошёл Соколочек и стоит. Вроде он удивлён, что у нас праздник. Мы ему напомнили о дне рождения. Но он был какой-то мрачный, даже не поздравил. Получилось очень натянуто. От угощения он отказался и скоро ушёл. Неужели он сопоставил наш праздник с днём смерти Ленина[13]. Не может быть.
Вскоре ушла и Любовь Савельевна, чтобы дойти на Халтурина засветло.
А мне вспомнился этот день в Умани, потом в Киеве на Андреевском спуске № 18, где прошли мои гимназические годы, а мама и папа прожили до 1931 года, до ареста. Сколько бывало угощений и гостей: друзей и родни полгорода!
Сейчас лежу в лазарете при Институте. Палата – бывшее помещение Местного комитета – холодный сарай. Койки без матрасов и без белья – неси своё. Электричества нет. Воды, уборной нет.
Мне дали «сухой паёк» за 3 дня. Это хорошо: две плитки шоколада, 100 гр масла, 900 гр. хлеба и крупа. И за это я заплатил всего 30 рублей – по государственным ценам.
Обед запоздал и вместо 4 часов был в семь: щи – вассир с капустой, две эрзац котлетки и каша. Ужин опоздал и был вместо 9 часов в 10. Дали немного размазни.
После ужина я поднялся наверх в свою комнату.
Мне уже 42 год. Уже сердце пошаливает. Уже люблю топить печку по вечерам. Что это, старость подходит?
А тут рядом такая прелестная дочурка растёт. Она уже несколько дней не ходит в очаг. Ребёнок повеселел. Как мило она поёт свои песенки и танцует! И как хочется дожить с мамочкой Катей до тихой уютной старости! Повидаться бы со своими старичками. Пожить и отдохнуть в Шапках.
Вчера в комнате +2°, на улице -33°.
Вчерашний день. Утром в половине седьмого я встал из ледяной постели и затопил буржуйку. К 8 часам я спустился в лазарет. Там получил 150 гр булки и 150 гр чёрного хлеба.
На завтрак дали суп, то есть опять вассир, и чёрный кофе. Опухшим дистрофикам вместо медицинской помощи – вода.
Вбегает санитарка: «Все под одеяла! Комиссия из Ленсовета!»
Входит много народу. Среди них Рубинштейн, Сочава, Мостеринк. Сочава показывает меня как достопримечательность: «Наш учёный секретарь Петровский».
Но с Сергеем Леонидовичем мы поговорили очень мило. Потом Мария Семеновна принесла лекарства. Любезно. Но всё испортила её фраза: «Мне так трудно было устроить вас у Рубинштейна». Это для того, чтобы я думал, что Рубинштейн против меня.
В 12 часов второй завтрак. Пол яйца. Я взял одно сырое – и за завтрашний день.
В 4 часа должен был быть обед, но он запаздывал. Дали по одной котлете и суп с капустой.
После обеда был характерный эпизод. Пришла санитарка: «Вот вам, мужчины, кости – обгладывайте!» На тарелке два вываренных не разрубленных коровьих позвонка.
Это на 8 человек. Как собакам. Можно себе представить возмущение больных.
Вечером в лазарете была гречневая каша и кофе. Принёс еду часов в 8 домой. Мамочка сделала из гречневой каши и капусты соус. Сама добавила туда муки. Изумительно. По 6 гренок. Вкусный ужин, но очень лёгкий. После ужина затопил в печке 5 полен.
Спал дома. В нашей комнате теплее, чем в стационаре.
Сосед по палате Кантер – аспирант, заросший брюнет. Не удержался. Съел все продукты сразу и заболел. Теперь рвота, рези, грелки.
Всего в палате 15 коек, но заняты не все. Сейчас принесли изголодавшегося студента: «Хочу есть, хочу есть!»
Седьмой день моего пребывания в стационаре для дистрофиков. Нас обвешивают, обсчитывают. Вчера мне не хватило кофе и я сам пошёл на кухню. Вхожу и вижу как Б-в заворачивает в бумажку два яйца.
А «кофе» нам дают сколько угодно.
Но и то хорошо, что дают. Сегодня не знаю, какой праздник – первомай? или октябрьские? – выдали по 20 грамм сливочного масла и по 450 грамм булки! Как вкусно! И Мамочка, и Машенька с удовольствием ели это «пирожное»[14].
– Мы осуждаем «примазавшихся» как Б-в… А сами?! – Я ведь пытался поужинать кашей моего соседа по палате Золотавина, думая, что он вечером не придёт. Пришлось отдать. Я съел несколько довесков хлеба у Ан-а. Очень хочется есть.
Жуткий мороз -30°. Воды в городе нет. Очереди за хлебом за несколько кварталов. Что будет дальше?
Маша запомнила на всю жизнь, как однажды поздно вечером она проснулась. У ног её кровати – буржуйка. Оттуда тепло и свет. В комнате темновато. Мама и папа сидят слева от буржуйки, разговаривают. Маша прислушивается, но не понимает ни слова.
– Как это?! Чтобы папа с мамой разговаривали, а Маша ничего не понимала!
От ужаса такого отчуждения девочка закричала. Родители заулыбались и заговорили с нею как обычно.
Только через много лет Маша сообразила, что родители говорили тогда по-немецки, думая, что ребёнок спит. Екатерина Аркадьевна хорошо говорила по-немецки. Николай Кузьмич знал немецкий средне. Очевидно, они хотели потренироваться… на случай.
На случай, если немцы возьмут город. Но немцы голодный вымирающий город не брали. Вводить администрацию, устанавливать порядок, налаживать снабжение! У них и у самих на ленинградском фронте не хватало ни продовольствия, ни боеприпасов, ни горючего.
Николай Кузьмич записывает: «Мамочкин день 27 января».
Утром в очаг за завтраком. Днём, пока светло, на Мошков за дровами. Потом снова в очаг – за обедом. В 6 часов вечера – снова на Мошков в жилконтору к паспортистке за стандартной справкой о прописке для получения карточек на февраль. Приём в жилконторе вечером, а уже темно.
Света нет нигде. Нет потому, что нет электричества. Кроме того, на всех окнах специальные плотные шторы, чтобы не проникал ни один лучик. Светомаскировка.
На улицах жутко. Снег не счищен. Громадные сугробы. Между ними – тропинки. Валяются мертвецы, их заносит снегом. Прохожие очень редки. Бандитизм. Отбирают хлеб, продукты. Да и люди куда-то исчезают…
Мы с Машей сидели при коптилке и ждали маму. Волновались. Я старался приготовить кофе, чтобы было ей чем согреться.
– Когда мама скоро не идёт, меня изводит на плачевные нервы, – произносит Маша.
Я вспоминаю, как трогательно Катя всегда старается уделить нам побольше пищи… Иногда я доставлял ей неприятности тем, что съедал хлеб, или сухую муку, или крупу. После этого – мало приятный разговор… Я бывал зол на себя. Но ведь так хочется есть.
Наконец, Катя пришла.
Вчера умер Адя Френкель, наш сосед по бомбоубежищу. Пролежал пять дней в нашем лазарете, и конец. Я видел его четыре дня назад на приёме в амбулатории при нашем стационаре. Он невероятно исхудал, почернел. Руки и ноги у него почти не действовали.
– Вы извините, я не смогу пожать вам руку, – сказал он, и тихая улыбка пробежала по его лицу. Он стоял, прислонившись к притолоке двери. Руки висели как плети. Жаль его очень.
Мой стационар кончился. Я пробыл в нём 7 дней. Конечно, я там не поправился и не отдохнул, а только изнервничался и избегался вверх-вниз. Единственным плюсом было получение продуктов в сухом и варёном виде. Мамочка прекрасно их подправляла, и у нас были изумительные ужины.
Вчера стояли и разговаривали с П.П. Соколовым и с Бызовым.
– Ну как в стационаре?
– Хорошо, – отвечал я. – Приходилось часть отдавать дочке, семье.
– Таким, как ты, я вообще бы не давал путёвок в стационар, – отрезал вдруг Соколов.
Бездушный сухарь, а ещё друг!
Вчера я ходил в «Баррикаду» – прикрепляться «на рацион» и едва доплёлся с палочкой. Мне бы нужно лежать, а всегда находятся дела. С сердцем плохо.
Николай Кузьмич записал:
«Ася Львовна Чаплина назначила мне прийти за костями на кухню “Баррикады” часам к пяти. Там я встретил В.И. Арнольда-Алябьева. Вид у него уже был не такой весёлый, как тогда на Невском. Мы получили два огромных лошадиных позвонка, разделили их поровну и радостные вышли из ресторана.
Как приятно принести в нашу нору несколько костей!
Я сейчас третий раз варю обглоданные кости и готовлю “заливное” из столярного клея.»
В конце марта Николай Кузьмич записывает:
«Заходили с профессором географом Борисом Городковым навестить В.И. Арнольда-Алябьева. Он лежал в нашем лазарете-стационаре в той же палате, на той же койке, где несколько недель тому назад лежал я. Состояние его было очень тяжёлое. Ему предлагали лечь в больницу. Владимир Иванович отказывался ложиться в больницу. Конечно, теперь в наших больницах хуже, чем здесь. Но на больнице настаивала Сапогович. Он плакал, кричал:
– Я не хочу в больницу. Я там умру. Она (Сапогович) уморит меня! Пойдите к ней! Попросите!
Как он ругал её, последними словами. Тем не менее, его увезли в больницу.
Машенька заболела. Корь. Подцепила в очаге. Мечется бедный ребёнок, бредит. Температура 40. С большим трудом вызвали врача. Нужно тепло. Нужно топить.
Мамочка ездит с саночками на Мошков за дровами. Ей очень трудно. А я вышел из строя. Я стал такой никчёмный, нервный. Все сердце, сердце. В комнате жуткая грязь, копоть, паутина, всё в саже, вымыться нельзя. Чистого белья нет.
Ребёнок не спит. Бредит. Сам плохо спишь. И мысли, главным образом, об еде. Перебираешь в уме, что бы хотелось съесть. Вспоминаю, какие вкусные были пирожки и просфоры в Киевском Флоровском монастыре, где служил папа. Как хорошо было бы опять быть гимназистом и ходить к игуменье за марками из Болгарии.
Маша хнычет:
– Ну пожалей.
– Вытри глазки.
– Ну не сердись.
– Пожалей.
У Маши кашель, ещё какие-то нарывы, язвы пошли. Температура 38,5. Но аппетит хороший: «Мама, я не чувствую, проголодалась я, или нет».
Оказывается, у Маши сразу после кори – коклюш. Пришла смерть. Маша лежит под одеялами, укутанная с головой. Трудно дышать. Темнота. И страшная давящая неопределённость.
Вдруг в этой темноте – пятно света где-то далеко впереди наверху. Там мамина рука с эмалированной кружкой. Мама просовывает кружку под одеяло. В кружке тёплый отвар и макароны. Мама кормит дочку с ложки тёплыми макаронами. Какие они вкусные!
Сколько макарон могло быть в обычной кружке? Ровно столько, чтобы вернуть ребёнка к жизни
Папа Фитих[15]. «Дело было так, – записал Николай Кузьмич. Я увидел объявление, что на Мойке, на солнечной стороне недалеко от Мошкова “сдаётся” квартира. В то время было много полупустых квартир. Люди уезжали и рады были “сбыть” за некоторую мзду свою площадь. Оформить официальный обмен не представлялось сложным. А наша полуразрушенная квартира была непригодна для жилья. Мне самому идти было трудновато. Решили, что Катя зайдёт, посмотрит квартиру и узнает условия.»
– Ну, как квартира?
– Что ты, что ты! Я еле убежала.
– Откуда убежала?
– Из этой квартиры на Мойке.
– Что случилось?
– Там хозяин.
– Ну и что?
– Он открыл мне двери. У него такие глаза. Я только увидела – и скорее бежать вниз по лестнице. Мне показалось, что он кинулся за мной. Я еле убежала.
– Ничего не понимаю. Ты сказала ему, что ты по объявлению?
– Да.
– А он что?
– Он сказал: «Заходите, посмотрите квартиру». Очень вежливо.
– Ты зашла?
– Нет.
– Почему?
– У него такие глаза…
Ничего не поняв, я приписал Катино поведение обострившейся нервозности, усталости и был очень недоволен. Придётся идти самому. Надо всё узнать толком. Катя старалась меня удержать:
– Не ходи!
– Оставь глупости! Удобнее и лучше квартиры может не подвернуться. Надо попробовать, узнать по крайней мере.
На следующий день Николай Кузьмич взял палочку и пошёл. Катя осталась с Машей. Как они волновались! Как молились! А его нет и нет. Давно уже мог бы вернуться.
– Слава Богу! Наконец-то! Ну, как?
– Ты была права…
– Что случилось?
– Ничего. Просто, когда я пришёл и позвонил, мне открыл милиционер. Хорошо, что у меня с собой был паспорт и все документы. Они всё записали. Они спросили, зачем я пришёл, и знаю ли я хозяина. Они поняли, что я действительно пришёл по объявлению первый раз, и разрешили уйти.
Оказывается, я пришёл буквально сразу после них. Они только что арестовали хозяина. Он был ещё там.
– Слава Богу, что ты не пришёл до них!
– В квартире они обнаружили несколько трупов и допрашивали меня, не могу ли я их опознать. Я никого не знал. Оказывается, хозяин заманивал людей объявлениями.
Смерть в то время в Ленинграде была таким обычным явлением, что к ней привыкли. Умирали бойцы в военном госпитале, расположившемся в нашем Институте. Их целыми грузовиками вывозили на Пискарёвку[16], без одежды, сваливая в кузова машин как брёвна.
Полузанесённые снегом трупы лежали везде – во дворе Института, на Мойке, на Невском. В нашем доме на Мошковом в нижней квартире № 9 был склад мертвецов. Я как-то зашёл в эту квартиру и ужаснулся. Постарался поскорее подняться в свою холодную полуразрушенную квартиру и закрыть двери.
По городу то и дело везут на тележках и саночках мертвецов, зашитых или просто завёрнутых в саваны, без гробов. Их можно насчитать десятки. Один за другим уезжают ленинградцы в свой последний путь.
По сведениям Г.И. Польского, в Ленинграде умирает ежедневно 20–30 тысяч человек. Погибли многие наши друзья: А.В. Грибб, аспирант Любимов, наш сосед по Шапкам Тарасов.
Юра Сухов, как нам сообщили, умер в поезде во время эвакуации. Может быть, не стоило ему трогаться в дорогу? Дистрофия-то у него, конечно, была тяжёлая, но в дороге добавляются ещё многие неудобства и напряжения сил. Мы с Катей его очень любили. Жизнерадостный, прямой, искренний человек. Он работал в Зоологическом институте в отделе герпетологии. Более самоотверженного и объективного исследователя, более преданного научной истине учёного я буквально не встречал.
Получили первое письмо от Юрия Аркадьевича, отправленное им из Новосибирска 1 февраля. Юра сообщает, что только что получил от Кати первую открытку. А она была отправлена 21 декабря. Письма в блокадный Ленинград идут больше месяца, телеграммы 10–12 дней. Многие письма пропадают.
Только первого февраля узнал Юрий Аркадьевич, что квартира Петровских была разбита через неделю после его отъезда в октябре.
Подолгу не имея вестей, Юрий Аркадьевич обращается по разным адресам. Вот его телеграммы:
«Новосибирска 02.03.42. СРОЧНАЯ
Ленинград Мойка 48 общежитие 3 комната 7 Петровской
Пытайтесь выехать Тамарой бабушкой устрою обязательно мучаюсь судьбой Кузьмича»
«Новосибирска 05.03.42
Ленинград Мошков 6 кв. 11 Петровской
Отчаянии невозможности помощи получил открытку января неясен адрес уточни»
«Новосибирска 24.03.42
Ленинград Халтурина 27 Общежитие престарелых Навашиной
Писем не получаю умоляю сообщить судьбу Кати Николая Кузьмича Маши что знаете Тамаре бабушке
Адрес Новосибирск Сетка[18] Болдыреву»
Николай Кузьмич записал:
«На днях кто-то из преподавателей мне сказал, что видел Тамару Иосифовну, что она собирается уезжать и просит зайти.
Доехать на Васильевский нельзя. Никакие трамваи не ходят. Я дойти не могу. Катя решила пойти.
В квартиру она не попала. Катя зашла к Емельяновой, благо это рядом. От Емельяновой Катя узнала, что Тамара уже уехала, что Володя умер 2-го февраля, а 9-го февраля скончалась Ольга Александровна. Похоронить их Тамаре не удалось…
Эрг, прекрасный сеттер, любимец Юры, давно съеден.
Сразу после отъезда Тамары квартира разграблена. Квартиру заняли чужие люди.
Вернуться в тот же день в Институт у Кати уже не было сил. Переночевала Катя у Соколовых на 2-й линии Васильевского острова. Вернулась домой Катя подавленная. С трудом заставила себя написать Юре письмо.»
В 4 часа Герценовский институт эвакуировался почти полностью. Я остался из-за болезни. Числюсь работающим в лаборатории. С успехом «мариную» сигов, миног, стерлядей и другую рыбу[19].
В общежитии полный разгром. Грязь. Ходят мародёры. Всё это нервирует. Мамочка очень беспокоится. Что-то будет дальше? Как мы переживём это жуткое время?
После того, как уехал Институт, хранителем биологического факультета остался Юлий Карлович Круберг. Он живёт в маленькой комнатке на кафедре ботаники. Я заходил к нему побеседовать, поделиться новостями.
Маша говорит:
– Вечер приходит в угол комнаты.
– Папа, что такое «воспаление артиста»? (Это она услышала по радио «выступление артиста».)
Сама же Маша запомнила на всю жизнь СОЛНЦЕ. Вернее, не само солнце, а большое солнечное пятно на стене в конце коридора. В нашей комнате солнца не видно. Наконец-то после болезни Машу вывели из комнаты. Маша увидела солнечное пятно и устремилась туда с огромной радостью. Там налево дверь из коридора на лестницу:
– Скорее, скорее открывайте! Мы идём гулять на солнце!
Страстная Суббота. Мамочка ходила на рынок. Каждый заламывает такие цены, что купить ничего нельзя. Мамочка очень устала и вообще чувствует себя плохо.
Я опять распух. Перебои сердца. Отвратительное настроение. Я сидел дома. Варил обед: суп гороховый, жидкий, котлеты – эрзац, лепёшки из кофейной гущи. Ходил в детский садик за Машиным обедом. Выносил вёдра.
Сегодня и вчера были неприятные разговоры с Мамочкой: что я-де украл кусочек хлеба в её отсутствие. А ведь так есть хочется.
Всё время бомбёжки. Да ещё артиллерийский обстрел из Стрельны.
Мы провели этот день у Любовь Савельевны. Мы принесли с собой яйца и гречневую кашу. У старушек было хорошо и уютно. Поздравили друг друга: «Христос Воскресе!»
Немцы устроили очень сильный налёт. Пострадал Инженерный замок. Всё время гудят самолёты-патрули.
Нам сообщили, что В.И. Арнольд-Алябьев умер в больнице на Пасху. Почему-то считается, что умереть на Пасху – удача: нельзя попасть в ад. Владимир Иванович ад пережил здесь.
У Юлия Карловича Круберга, оказывается, флегмона на ноге от дистрофии.
Николай Кузьмич вспоминает, как в апреле 1942 года они с Екатериной Аркадьевной начали подумывать, что на лето оставаться в общежитии пустого Института не стоит, что следует переезжать к себе домой.
«Я понемножку стал переносить вещи. В день переезда я нанял тележку около комиссионного магазина в начале Невского. Заодно мы там очень дёшево купили два стула красного дерева.
Город к тому времени принял вполне приличный вид. Мусор, грязь были убраны. Конечно, кое-где стояли ящики с песком для тушения пожаров. Кое-где зияли дыры от снарядов. На месте разрушенных домов лежали груды кирпичей. Людей на улицах было мало. Город был пустынным, и это придавало ему особенную прелесть. Начались белые ночи.
Первым делом было привести в порядок окно в маленькой 12-метровой комнате, которая сохранилась лучше, чем большая 20-метровая. Через Любовь Савельевну я нашёл столяра Рябчикова. Он сделал оконные переплёты и вставил стёкла. Мы с Мамочкой смели пыль, вымыли пол. Опять, как до войны, появилась тахта с ковром. У двери стояли буфет и круглый стол. В печь провели трубу от маленькой “буржуйки”.
Кухонной плитой и ванной пользоваться было нельзя.
В коридоре лежали дрова.
Окон в большой комнате я не вставлял. Они были заколочены досками. Там гулял ветер. В той комнате был беспорядок. Там лежали дрова, ящики. В нашем флигеле под нами жила вдова извозчика, а над нами портниха Нина Александровна, за стеной большой комнаты – инженер Тюрин. Больше никого. Почти весь двор до высоты второго этажа занимала огромная куча кирпича – остатки разрушенного бомбой противоположного флигеля. Среди щебня появилась трава, и поселилась маленькая серенькая птичка – мухоловка. Она так беззаботно чирикала среди развалин!
Электричество, водопровод, канализация не работали. Воду носили с Халтурина из домов 17 или 19, или же от Любовь Савельевны. Лишь к концу лета стал функционировать водопроводный кран внизу в нашей подворотне.
Главное, что вспоминается от этого времени – это необычайный уют и покой. Как приятно было возвратиться в свою старую квартиру!
Часто мы с Машенькой ходили гулять на площадь у Зимнего дворца. Там на солнышке ребёнок возился в песке, предназначенном для тушения авиабомб. Ходили и на Дворцовую набережную. Там было тревожнее – там стояли военные корабли.»
Однажды с трёхлетней Машей пошла мама. Екатерина Аркадьевна присела на гранитную скамейку и задремала. А игравшая рядом с ней Маша вдруг видит, что на ближайшем к ним корабле с пушек снимают чехлы. Маша сразу поняла, что это означает налёт, что пушки будут стрелять. Маша очень испугалась:
– Мама, мама, – стала она будить маму, – пойдём скорее домой. С пушек чехлы снимают.
Они благополучно ушли домой.
Николай Кузьмич со своей доченькой ходили в столовую Дома учёных получать обеды. Там бывали очень хорошие обеды. Николаю Кузьмичу запомнились огромные порции прекрасной пшеничной каши. Иногда там выдавали соевое молоко. На нём Мамочка варила хорошую пшенную кашу. Чай в Доме учёных всегда бывал с конфетами. Выдавали шоколад.
«По вечерам я ставил на лестничной площадке самовар. Как хорошо было это возвращение к жизни!»
В городе ходили трамваи. Несколько раз Николай Кузьмич ездил на окраину города за одуванчиками. Раз он вёз корзину и рюкзак, полные одуванчиков.
«Сколько людей просили меня продать или обменять! На Халтурина все знали бойкого человека по фамилии Теинович. Он уговорил меня дать ему одуванчиков. За это я получил от него прекрасную чашку старинного французского фарфора.»
В первых числах июня Юрий Аркадьевич приехал из Новосибирска в Москву. Он сразу же написал Кате:
«Я стал на 3400 км ближе к вам, но как ещё далеко! Здесь у меня специальное задание. Адреса пока не имею, так как буду ездить в разные стороны. Свой адрес сообщу телеграфом.
Если бы я знал ваше решение, хотите ли вы уезжать или нет?! Совершенно реально могу помочь вам выехать».
Вдруг в начале июля телеграмма от Юрия Аркадьевича. Завтра он прилетает через линию фронта в блокированный
Ленинград. Петровские очень обрадовались, но и встревожились. Уж слишком страшная картина разорения ждала Юрия Аркадьевича в его доме. Катя и много лет спустя с содроганием вспоминала о судьбе Эрга: и сестра, и брат слишком серьёзно привязывались к животным. Они были для них равноправными членами семьи. О родственниках лучше и не говорить: даже могилы нет.
Юрий Аркадьевич имел очередное ответственное задание. На сей раз надо было вывести на самолётах оборудование со «Светланы» с тем, чтобы развернуть его затем в тылу.
Ночевал Юрий Аркадьевич у Петровских в большой комнате. Кормился тоже у них. Ему выдали такие же, как у Николая Кузьмича, ленинградские рабочие карточки. Катя старалась готовить каши посытнее. Николай Кузьмич запомнил, что однажды она сварила холодное (заливное) из «свиных ушей» – на самом деле, из шкурок от свинины. В столовой же Дома учёных иногда давали настоящие мясные блюда. Со снабжением в городе вообще стало несравнимо лучше, чем зимой. Продукты выдавались по декадам в магазине на углу Мошкова и Халтурина безо всяких очередей.
Юрий Аркадьевич и Николай Кузьмич несколько раз побывали на Васильевском. Они составили акты и доверенности, отобрали вещи у управдома и у вселившихся жильцов, сделали опись сохранившейся мебели.
Несмотря на большую занятость гостя, они провели много часов, беседуя на разные темы. Юрий Аркадьевич нигде ничего не смог узнать о судьбе Лёли. Очевидно, она не смогла уйти с отступавшими беженцами и войсками и осталась в оккупированном немцами Киеве.
К этому времени положение на фронтах было «без перемен». Иными словами, наихудшим за всё время войны. Немцами была занята Украина, Донбасс. Немцы продвигались на Северный Кавказ.
Прогнозы и оценки несколько расходились: Николай Кузьмич не был так уверен в нашей победе, как Юрий Аркадьевич. Они даже поспорили на бутылку шампанского – кому её покупать в день окончания войны.
Юрий Аркадьевич сначала присматривался, а потом стал настойчиво уговаривать их уезжать из Ленинграда. Доводами в пользу отъезда были: военная опасность, возможность повторения голода, неизбежность холода зимой в полуразрушенной квартире, плохое состояние здоровья и Кати, и Николая. А кроме того, при нашем строе абсолютно обязателен общественно полезный труд. Ведь в это время Николай Кузьмич нигде не служил. По Герценовскому институту он числился в длительном отпуске. Карточки они получали в жилконторе.
Юрий Аркадьевич вывозил не только оборудование, но и нужных ему сотрудников «Светланы». У него была возможность вывезти и своих родственников. Но. Поскольку летели самолётом, вещей можно было взять лишь самый минимум.
– Мы не хотим никуда уезжать. Я совершенно определённо говорил об этом в марте, когда уезжал Институт, – заявил Николай Кузьмич. Нас интересует только дальнейшее устройство нашей жизни в Ленинграде.
Эвакуация Дома престарелых учёных назначена на август. В просторных помещениях бывшего великокняжеского дворца наши милые старушки обросли вещами. Теперь в эвакуацию они могли взять только очень немногое. Любовь Савельевна попросила Петровских взять кое-какие вещи на хранение. Е.А. Озерова оставила свою мебель – «на комиссию», т. е. для продажи.
А Людмиле Славцевой приходилось расставаться с большой святыней. Когда-то она спасла из разорявшегося храма в их имении Смоленскую икону Божией Матери, находившуюся в иконостасе и чтимую как чудотворная. Теперь Славцева была в отчаянии. Икона огромная. Взять её невозможно. Оставить в общежитии – комендант неминуемо осквернит и уничтожит. Он и так имел «зуб» на икону, хотя она стояла завёрнутая у стены, никто её не видел, и никому она не мешала. Старушки решили попросить Катю, не возьмут ли Петровские икону:
– Икона чудотворная, и там, где она находится, ничего плохого не случится.
Николай Кузьмич немедленно пришёл и забрал икону в квартиру к немалому облегчению старушек.
Дом престарелых эвакуировался 15 августа. Петровские пошли провожать своих друзей. Подъехали автобусы. Николай Кузьмич и Катя помогали выносить вещи. Дождались, когда все уселись. Помахали вслед отъезжающим и, расстроенные, вернулись в свою квартиру. С отъездом старушек Петровские почувствовали себя очень одинокими.
Вскоре пришло письмо от Любовь Савельевны:
Пишет Елена Андреевна Озерова:
В сентябре 1942 года у Петровских возникли трудности с получением карточек. Не работать нигде было нельзя. Екатерине Аркадьевне пришлось устроиться в домоуправление ночным сторожем. Николай Кузьмич стал понимать, что его положение безработного опасно.
«Как-то я встретил Сергея Константиновича Красовского. Красовский всегда нравился мне прямотой своих мыслей и фраз, может быть, с некоторой резкостью, но, безусловно, с объективностью в оценках соц. действительности.»
Красовский в это время был директором Института им. Лесгафта.
– Нет ли у вас в Институте для меня местечка? – спросил я, объясняя моё положение. Через день я уже был зачислен. Честно говоря, я не был тогда в состоянии начать какую-либо серьёзную исследовательскую работу на новом месте. Преподавательской нагрузки тоже не было, поскольку не было студентов.
Красовский же отнёсся к нам с большим сочувствием. «Папа Лесгафт» – как называла его Маша. Он обещал даже выхлопотать для нас квартиру. Можно пожалеть, что я не остался работать в институте Лесгафта.
А, может быть, оно и к лучшему получилось, что я там не задержался. Ведь Сергея Константиновича за резкость его высказываний «посадили». За ним могли «потянуть» и меня.
Той осенью для нас начались тревожные ночи. Утром я ходил в Институт Лесгафта. А ночью мы дежурили как сторожа в нашей подворотне или в парадной. Ночи были холодные. Мы брали большое кресло, укрывали ноги. Досиживали до 6 или 7 часов утра, когда нас сменяла дворничиха. Мы с Катей чередовались, чтобы хоть немножко поспать, да и не оставлять Машу одну. Катя всегда старалась подежурить подольше – за меня.
Ночи тёмные. Издалека доносится канонада. Изредка вспыхивают отблески ружейных выстрелов… На улицах ни души. Только на углу Мошкова у магазина дежурит другой сторож. Иногда там бывает милиционер. Неприятные жуткие ночи.
Каждый день телеграммы от Юры с возможными вариантами выезда из Ленинграда – к кому обратиться, кто может помочь выехать.
Дома стало менее уютно: коптилка, беспорядок. Мы то едем, то не едем. Я на всякий случай стал понемножку укладывать вещи.
А в городе стояла прекрасная золотая осень. Сколько раз мы с Машей собирали осенние листья у Летнего сада.
Около месяца мы колебались «ехать – не ехать». Но вот в Ленсовете выдано разрешение на выезд. Получены документы. Меня сняли с учёта в военкомате. Выданы посадочные талоны. Назначается время отхода эшелона. Отъезд из чего-то абстрактного становится реальным. Нас подхватывает волна, несёт течение. Мы перестаём быть самостоятельными, думающими, решающими людьми. Мы превращаемся в щепки, плывущие по воде, становимся пешками, которые переставляет рука злой феи.
Николай Кузьмич осознает, что повторения прошлой зимы он не вынесет. При одной мысли об этом его охватывает страх, переходящий в навязчивую идею, манию. Всё, что угодно, только не это.
Часть вещей уложена, но их слишком много. Кое-что нужное ещё не упаковано, а времени уже нет.
За несколько дней до отъезда Николай Кузьмич договорился с шофёром Игорем, что он отвезёт их на вокзал.
К двум часам пришла соседка – покупать дрова.
– Как я их собирал: покупал, запасал, хранил! А теперь приходилось продавать.
Зашивать последние тюки помогала старушка из квартиры 12 – тёща управдома. Пришёл и сам управдом – принимать по акту квартиру, вещи, ключи.
Николай Кузьмич почувствовал, что им не уехать: вещей слишком много. К тому же до сих пор не всё упаковано.
В эту минуту вошёл Георгий Иванович Польский. Оказывается, он сегодня в городе. Узнав, что Петровские уезжают, забежал на минутку – проститься. Катя бросилась к нему:
– Скажите по совести: уезжать нам или нет?
– Конечно, уезжайте. Безусловно, здесь может быть очень плохо, – ответил Георгий Иванович.
Это был последний толчок.
Николай Кузьмич схватил своё новое демисезонное пальто и всё, что стояло на буфете, свалил в пальто и завязал рукавами, потому что не видел другой тары, ни мешка, ни верёвки. А там были и кастрюльки с едой, и соль, и хлеб, и всякие мелочи для дороги. Он сознавал, что делает глупость. Но он был вне себя.
Ему неприятно было смотреть на хаос в разоряемой квартире. Остающиеся вещи разбросаны. Беспорядок. Как-то ужасно больно.
Приехала машина, но это оказался не грузовик, а легковушка с открытым кузовом. В этот автомобильчик едва поместилась половина вещей. Николай Кузьмич еле примостился сзади на каком-то из тюков. Машина понеслась по Марсову полю.
«Я чувствовал, что ещё немного, и я вылечу на мостовую. К тому же у меня в руках был рюкзак с бьющимися вещами. Я начал стучать и кричать, но шофёр не мог меня услышать. Лишь на Пантелеймоновской улице он остановился, так как ему подсказали прохожие. Подошёл милиционер. Я кое-как устроился получше, и мы доехали до Московского вокзала. Моросил дождик. Я остался ждать второго рейса. Игорь обещал съездить второй раз.»
Николаю Кузьмичу пришлось ждать долго. Он очень волновался. Оказалось, что Игорь погрузил Катю с Машей и остальными вещами, а потом отказался везти и выбросил из машины на улицу. Катя со слезами упросила какого-то моряка-шофёра огромной 5-тонной машины довести её до вокзала. Наконец-то Николай Кузьмич увидел своих в огромной жёлтой машине. На вокзале горы вещей, масса провожающих. Какая-то компания железнодорожников согласилась за умеренную мзду посадить Петровских в вагон. Подхватили вещи, побежали. Вагон не теплушка, а дачного типа. Везде темно, уже поздний вечер, противовоздушное затемнение. Неуютно, жутковато. Петровские обнаружили, что у них пропал рюкзак со съестным.
В ожидании отправления поезд простоял на вокзале двое суток. В столовой вокзала выдавали пайки, по тому времени, довольно хорошие.
Поезд тронулся. В вагоне всё сплошь завалено багажом, не пройти. Пассажиры – все дистрофики, больные хроники, инвалиды, слепые, старики и дети.
Ехали часов шесть. Среди сосен показался берег Ладожского озера. На песчаных буграх у самой воды и в лесу стоят батареи. Через несколько минут после прибытия поезда начался немецкий налёт. Раздалась ответная стрельба зениток.
От платформы до пристани полкилометра. Нужно доставить туда вещи и погрузить их в трюм любого парохода, а самим садиться налегке. Нет никаких контор, никакой регистрации, никаких квитанций за сданные вещи.
Начальник нашего эшелона обещал нам помочь при погрузке. Но в самый нужный момент он куда-то исчез. Нам бы пришлось самим перетаскивать все вещи, если бы Катя не нашла грузчиков, которые нам помогли.
Подходили моряки и красноармейцы, спрашивали, нет ли курева. Подошёл и познакомился начальник одной из стоящих здесь частей. Этот командир удивительно ласково разговаривал с Машей. Может быть, она напомнила ему его дочку? Он дал Маше сахару и тёплого супа из котелка. Теплота эта Маше запомнилась на всю жизнь.
Крупные вещи были свалены в трюм парохода. Сами Петровские отправились на пристань с ручным багажом. И этого набралось довольно много. Поразительно, что суеты, толкотни паники нет. Все спокойны и сосредоточенны.
Очередное судно, уходящее на восточный берег – это не то финская, не то эстонская парусно-моторная шхуна. Все трюмы набиты беженцами до отказа. Там внизу невероятная духота. Катя с Машей пристроилась на палубе под бортовой шлюпкой. Николай Кузьмич примостился около мачты, держа обеими руками кучу мелких вещей: рюкзаков, саквояжей, чемоданчиков. Вся палуба сплошь занята больными беженцами и ранеными бойцами. Удивительно, что эти люди (и столько людей) выдерживают такой переезд. Шхуна отошла от берега ночью. Николаю Кузьмичу запомнился капитан-иностранец (эстонец?). Высокий, в непромокаемом чёрном, блестящем от дождя роконе, в чёрной фуражке с большим козырьком, он ходил по мостику от одного борта к другому и кричал команды: «Румбле вест, вест» и т. п.
Был сильный ветер и дождь. Волны захлёстывали через один борт. Левая половина пальто у Николая Кузьмича промокла насквозь.
Шхуна шла хорошо, быстро. Переезд занял не так уж много времени, часа три. Но эта ночь осталась в памяти Николая Кузьмича как самая ужасная.
На рассвете они уже были у восточного берега. Шхуна тихо и плавно подошла к пирсам. Там на помостах – горы вещей. Людей поместили в вагончики узкоколейного мотовоза и повезли на берег – для посадки в автомобили.
Юрий Аркадьевич нервничает. Опять он ничего не знает о судьбе Кати, Маши, Николая. – «Неужели он потеряет их из виду, как потерял Лёлю с Серёжей?! Серёженька! Такой красивый мальчик, ангельская зарница! Ленивая Маша попроще, но рассудительна!
Когда Катя впервые привела Машу в гости к дяде в мае 1941 года, как Маша хорошо себя вела. Как большая, а ей не было и трёх лет. Никуда не лезла, молчала, не пыталась привлечь к себе внимание, всё ела аккуратно. Катя очень хорошо, правильно её воспитывает
Неужели ни Маши, ни Серёжи нет на свете?!
У нас с Женей детей нет, и не будет. Женя старше на 6 лет. Когда поженились, ей уже было 36 лет, а скоро исполняется 43 года. Да и зачем плодить мучеников?!
В начале октября я передал Кате посылку с нашим инженером Басовым, но он их не застал на Мошковом. Посылал им деньги – вернулись. Потом от Кати пришла телеграмма, которая шла две недели:
Что произошло? Почему они решили экстренно уезжать? Какие «личные неприятности»? Ведь в августе они наотрез отказались уезжать. А были бы сейчас здесь со мной в Москве!
Те пятеро инженеров, которых я вывез из Ленинграда, поправились, бодрые, здоровые, с интересом работают, очень довольны, что вылетели. Когда я им сказал, что у меня такое горе с сестрой, они не поверили, что я не сумел их уговорить. Стали меня же ругать.»
После летней поездки в Ленинград Юрию Аркадьевичу не пришлось возвращаться в Новосибирск. Разворачивали вывезенное со «Светланы» оборудование и налаживали работу в Щёлкове под Москвой. Только пошло дело, вдруг всё переменилось. Произошли преобразования в Наркомате электропромышленности. Главрадиопром больше не существует. Юрия Аркадьевича из Щёлкова перевели на другое оборонное предприятие – «завод» в самой Москве. Но при этом он лишился своих «вакуумных чинов».
Сейчас 6 ноября 1942 года он идёт домой с работы. Для жилья ему предоставили две большие хорошие комнаты в коммунальной квартире на Ново-Басманной улице. Квартира просторная. Центральное отопление, газ. Правда, паровое отопление практически не греет, батареи холодные. Мебели никакой, комнаты пустые. Но по нормам военного времени всё это очень неплохо. Жили бы здесь Катя с Кузьмичом и Маша!
Женя ещё в Новосибирске. Но для неё удалось оформить вызов в Москву. Въезд в Москву более, чем затруднён. Из Ленинграда – ещё возможно, а из других городов – нет. Жене разрешили въезд не потому, что она – его жена, а потому, что она самостоятельный нужный работник. Работать она будет вместе с ним в его лаборатории.
Придя домой, Юрий Аркадьевич нашёл в почтовом ящике открытку от Кати.
«Слава Богу! Но почему Киров (Вятка)?
Они все заболели дорогой. Чем? – Катя не пишет.
Как серьёзно? Грипп? Желудок? Сыпняк?
У кого они там остановились?
Какое служебное положение у Кузьмича?
Куда намереваются ехать дальше?
Я мог бы их устроить – воткнуть на наши заводы в Новосибирске, или в Уфе, или в Ташкенте. Конечно, Кузьмичу не по специальности, но условия хорошие.
Пускай телеграфируют, связаны ли они с какой-нибудь организацией?
Какие у них планы после выздоровления? Долго ли пробудут в Кирове? Как там с дровами? С финансами? Куда писать дальше? Чем следует помочь?»
28 ноября 1942 года Юрий Аркадьевич пишет из Москвы:
С тех пор прошёл год. Николай Кузьмич вспоминает: «С грустью мы отметили 24 декабря 1943 года – годовщину нашего пребывания в Челябинске. Прошёл год жизни. Очень тяжёлой жизни. Мы устали и изнервничались.»
Николай Кузьмич сидит в учебной части Челябинского педагогического института и печатает очередное заявление:
«Согласно решения Сов. Нар. Комиссаров о сохранении научных кадров, а также решения Ленинградского совета за № 62–46, я был вместе с женой и 4-летней дочерью эвакуирован из Ленинграда в Кыштым Челябинской области – по месту нахождения и работы моего Института – Ленинградского педагогического института им. А.И. Герцена. Я работал в этом Институте с 1933 года в качестве доцента по кафедре зоологии, а также учёным секретарем по защите диссертаций.
В дороге я узнал, что в Кыштыме меня на работу не возьмут, потому что моя педагогическая нагрузка по кафедре распределена между другими сотрудниками, а моё место учёного секретаря занято лицом, которое не имеет отношения к Институту и ранее в Институте не работало…»
«Ладно, – думает Николай Кузьмич, – не буду называть “лицо”. Ведь моё заявление придёт к ним же на рассмотрение. Пускай не говорят, что я кляузник. На личности переходить не будем. Но всё же я не могу ни понять, ни простить такой жестокости. Обе мои должности заняли Соколовы. Он на кафедре взял те курсы, которые читал я, а жена заняла мою должность учёного секретаря по защитам диссертаций.»
– Да, надо допечатывать:
«Наша семья из-за болезни всех троих была вынуждена остановиться в Кирове. Находясь в Кирове, я получил предложение занять место доцента в Челябинском педагогическом институте. Я поехал в Челябинск в декабре 1942 года по командировке тов. Титкова – специально для ознакомления с условиями работы На эту поездку я истратил 350 рублей личных денег, т. к. ни командировочных, ни проездных я не получал.
Директор Челябинского института тов. Старцев обещал комнату, отопление и продовольственную помощь.
Приехав с семьёй в Челябинск 24 декабря 1942 года, я был помещён в комнату с выбитой оконной рамой, тремя наружными стенами и без печки. 12 января 1943 года актом, копию которого я прилагаю, в этой комнате было зарегистрировано 11 градусов мороза.
После соответствующего моего заявления я был переведён в помещение деканата, которое тоже не отапливается, и температура доходит до нуля градусов.
После ленинградской блокады мы все больны острой дистрофией. У меня субкомпенсация сердца. Это засвидетельствовано медицинской комиссией военного комиссариата.
Продовольственная помощь почти отсутствовала. К профессорской столовой меня так и не прикрепили.
Я обращался в Наркомпрос и в ВК Высшей школы, но переписка длится ровно год, а положительного ответа я до сих пор не получил. Поэтому я снова обращаюсь к Вам с просьбой о переводе меня в Педагогический институт им. Герцена и о предоставлении мне возможности реэвакуации в г. Ленинград вместе с моим Институтом. 12. Января 1944 г.»
«Завтра отошлю.
В тяжёлые годы многие пишут дневники. Ещё в Ленинграде мы с Катей мечтали писать вечерами мемуары. Я люблю читать такую литературу. Уже здесь, в Челябинске мы наметили план, как описать наши военные годы. Но я до сих пор не могу собраться – взять перо и начать работать. Долго я не мог понять, что мешает собраться с мыслями и писать. Жизнь вся какая-то замедленная, трудно сделать всё, что нужно. И только вчера мы с Катей осознали, что основной причиной, мешающей нам жить и работать является голод. Да, до сих пор – голод.
Если я не пишу, то, по крайней мере, нужно сохранить материалы, письма, документы, газетные вырезки. Когда-нибудь возьмусь за эту работу, и они пригодятся.»
В своей комнате Николай Кузьмич стал разбирать письма. Вот письмо от Юлия Карловича Круберга. Он, так же как и Петровские, не выдержал и эвакуировался из Ленинграда. Но он поехал прямо в Кыштым. Его место в Институте не было занято. Николай Кузьмич попросил его написать подробно, как он устроился в Кыштыме.
Вот второе письмо от Юлия Карловича, написанное (надо же так!) на обороте листовки о чистке партии в 1933 году. Сейчас все пишут на чём попало. Но такое – надо сохранить!
Письмо датировано 18 сентября 1943 года.
Похоже, что вся «творческая интеллигенция» потратила лето 1943 года на огороды. Вот письма Юрия Аркадьевича из Москвы.
«5 мая 1943 года… Впереди у нас огородная кампания. С землей плохо. Дают 100 кв. метров торфяного болота. Говорят, что на нём растёт капуста и репа, а картофель не получается. Не знаю, как быть. Садить капусту – авось вырастет?! Капуста – б-р-р. Я её получаю в столовой в чрезмерном количестве каждый день. Очень не хотелось бы разводить эту овощ. Да хранить её трудно.
Пишите, как у вас с огородом? Это очень важный момент».
«26 мая 1943 года. Сажаем огород. Мучаемся страшно. Болото. Торф. Целина. Корни и кочки. Грязь. “Силов” мало. Времени тоже. После работы очень уж тяжело ехать загород трудиться.
Возделали 100 кв. метров. Картофель садить в болото нельзя. Ограничились капустой, репой, брюквой, свёклой, морковью. Хоть осенью погрызем зелёного.
Вчера отрабатывали в совхозе право купить у них рассаду.
Одно хорошо – слушаем соловья, кукушку, видим зелень, лес, весну. Черёмуха цвела. Сейчас цветёт сирень. Очень хорошо на природе. Иначе и не увидел бы всего этого.
На заводе работы много. Устаю. Еды маловато. Три года без отпуска. Стал злым, раздражительным, мнительным».
«3 июля 1943 года.
Дорогие Катя, Коля и Маша!
Давно не писал вам. Погибал на заводе безвыходно. Казарменное положение. Аврал. Спешка. Газ. Жара, духота. Ртуть. Беготня.
С Женькой вижусь только на работе.
Сегодня суббота. Задержался на заводе, чтобы написать вам письмо. Уйду в восемь, а в десять буду на огороде – моё дежурство там охранять от воображаемых воров до 6 утра. А в восемь утра надо снова быть на заводе – до 8 вечера. А с 8 утра… Так и идёт эта карусель…
Исхудал. Устал. Стал раздражительным. Лаюсь с начальством….
Наш огород – сплошное огорчение. Капуста вымокла. Репу сожрала мошка. Морковь не взошла.
Рад был прочесть в письме, что Маша хороша и здорова. Её целуйте. Ю.Б.»
«10 июля 43.
Дорогая Катеринка!
От вас давно нет писем…
Вчера были на огороде. Съели с Женей напополам одну редиску. Было ещё штук тридцать, но их съели до нас…
Испытываем затруднения с мылом. Это наше главное затруднение К столовой пище привыкли и как-то мало мучаемся.»
«17 августа 43.
…Стали лучше питаться. Начал действовать огород. Очень хорош турнепс. Это вроде репы такой овощ. Мне доставляет удовольствие возиться даже с капустой. Мы с Женей пользуемся химией. Вносим искусственные удобрения: суперфосфат, калийную соль. Очень хорошо действует, через две недели заметны результаты.»
12 июля 1943 года
В Челябинске Николай Кузьмич записывает: «В июле педагогической нагрузки не было. Как бы отпуск.»
Сегодняшний день самый обычный из всех дней этого месяца. Утром встаём часов в семь. До этого, на рассвете Катя открывает окно: очень душно. Маша ещё спит.
Катя готовит завтрак. Сегодня протирала для Маши варёный картофель. У малыша уже две недели болит живот, никак не приходит в норму. Да и мы оба переболели животами: мухи, антисанитария…
Просыпается наше солнышко. Пока оно не ощущает голода, то не капризничает, но если завтрак задерживается, то начинаются слёзы и топанье ножкой. Нам с Катей сегодня по тарелке вчерашних щей, кофе и по кусочку хлеба.
В 9 часов Катя уходит на рынок: нужно что-то продавать. Ежедневно нам требуется иметь минимум 100 рублей, чтобы купить хотя бы полкило картофеля, четверть литра молока и хоть сколько-нибудь мяса и овощей. Иначе, на одних обедах из столовой не проживёшь. Сегодня Катя принесла 300 гр. мяса и пучок лука. Она осталась дома с Машей – готовить обед.
Я к 11 часам пошёл в столовую за хлебом. В столовой № 9 получил «щи зелёные», кусочек рыбы и 100 гр. хлеба. В столовой «Урал» «щи крапивные», их никто не берёт. Официант налил мне в кастрюльку пять тарелок. Ещё дали кусочек омлета, 200 гр. хлеба и стакан какого-то подозрительного, едва сладкого кофе. В магазине беру по карточке хлеб и к 2 часам возвращаюсь домой с кастрюлей wasser/a.
Трудно идти. Жара. Весь мокрый. Плохо с сердцем и другими болезнями.
Тем временем Катя перестирала белье.
Наш обед: «щи зелёные, крапивные», по пол кусочка омлета и пол кусочка рыбы. И это всё.
После обеда Катя идёт на огород. Это за городом. Далеко. Там всё заросло. Нужно полоть. А сил нет. Катя берёт с собой кусочек хлеба.
Я остаюсь дома. Мою посуду. Варю Маше на ужин кашу. Потом выношу во двор на воздух таз с водой, и ребёнок прекрасно играет. А я перечитываю газеты.
В «Правде» сообщение экзарха Украины митрополита Киевского Николая о зверствах фашистов, об их травле болгарского митрополита Стефана только за то, что он осмелился назвать нынешнюю войну величайшим грехопадением. В глазах верующего русского народа фашисты воплощают всё самое порочное, злое, что когда-либо существовало в истории мира. Ярким показателем высокого патриотаческого подъёма верующих людей является сбор на танковую колонну им. Дмитрия Донского.
«Известия»:
Надо будет показать Кате.
Варю нам с Катей на ужин кофе и «тушёнку» из овощей. Кормлю ребёнка. У него на ужин каша, 2 кусочка булки и чай. Вымыл детёныша. Теперь вот оно похрапывает.
Я сам после долгих сборов помылся. Вчера мы у себя нашли по одной «штуке»… Во всех очередях и на рынке наберёшься. Везде грязь. Мыла нет – отсюда всё вытекающее…
Сейчас ужин готов. Я сделал гренки. Жду Катю с огорода. А её всё нет и нет. Уже темно. Придёт усталая. Я приготовил ей тёплой воды – вымоется.
Вот и весь день. И это ещё хороший день: сравнительно мало в очередях. А вчера Катя истратила полдня на получение хлеба, а я лишь к пяти часам принёс наши два обеда. А что делалось в дни прикрепления к магазину!
Пришла Катя!
Показываю Мамочке газеты. Ей сообщения не очень нравятся:
– Непомерные налоги на Церковь!
– Не говори! Вот написано: «Есть пожертвования и ценными предметами: золотые часы, золотое кольцо, золотая десятирублевая монета». Сами несут, жертвуют люди.
Посмотрим следующие письма Юрия Аркадьевича.
«25 августа 1943 года. Москва.
Сегодня был в Президиуме Академии наук – заезжал справиться о судьбе мужа кузины Наташи. Оказывается, что он и ещё 6 членов-корреспондентов Академии числятся в списке: «Адреса и место работы неизвестны». Грустно. Я надеялся, что, если нельзя помочь, то узнаю хотя бы его судьбу.
Мы с Женей здоровы. Много работы. Но стало легче, чем было в июне. Бывают выходные дни.
Ездил в выходной за город, 40 км, а потом 7 км пешком. Там у меня картофельная плантация. Картофель хороший. Надеюсь собрать 100–150 кг. Белый. Вторично окучивал.
Потом бродил по лесу. Уже есть красный лист. Думал о природе. Был совсем один. Женя оставалась дома. Вернулся только в 11 часов вечера. Хорошо провёл день. Похоже на охоту. Привет. Целуй племянницу. Юра.»
«20 сентября 43.
…Мы с Женей беспокоились, где достать тележку, на чём вывозить картофель с нашей плантации. Оказалось, совершенно излишнее беспокойство. Когда мы туда приехали, то не нашли буквально ни одной картофелины. Кто-то за нас очень постарался…»
«6 ноября 43.
Дорогие Катя, Маша, Николай!
СЕГОДНЯ ВЗЯТ КИЕВ!
Все мысли около этого. Что там с Лёлькой и Серёжами? Телеграмм ещё не принимают, а заказное письмо уже можно послать. Только что написал, завтра пошлю. Сижу на заводе. Ночь. Мы вдвоём с одним ленинградцем. По радио передают, что взят Фастов, Буча, Боярка, Васильков, Глеваха, Жуляны, Бородинка. Волнующие названия!
…Болею. Сердце. Болит. Какие-то нервные неполадки в нём. Под влиянием этого – тоска.
Много работы. Имел возможность работать ночью. Поэтому днём посещал учреждения – хлопотал за Кузьмича, о его переводе в Герценовский.
Мёрзну. Не топят ни дома, ни на заводе. Дома придётся ставить буржуйку.
Не голоден.
Машу целую. Юра.»
«21 ноября 43. Москва. Н. Басманная.
Дорогая Катенька и Николай!
Получил ваше грустное письмо. Оно совпало с двумя другими грустными известиями: оставлением Житомира, а, значит, и Трощи, и уменьшением нормы хлеба.
Очень напуган тем, что у вас спёрли картошку. Надеялся, что вы будете с овощами. Повторилась наша практика. Что теперь у вас будет?
Киев освобождён. Писал туда. Ответа нет. Едет туда Бабат. Он получил уже все документы, но уехать ему пока не удаётся. Самое бы надёжное – прямая связь. Написал Праховым и Нате Левшиной.
Работы и нервов много. Плохо с перспективами.
Всё же кое-что бодрое есть. Это успехи Красной Армии. Вот наибольшая радость. Скоро конец. Мужайтесь! Скоро будем строить новую жизнь. Сделаем конец её хорошим. Заживём. Будем баловать и радовать Машку. Даст Бог, уцелеет Лёлька и Серёжа. Соединимся все в одну семью, и будет ещё неплохо!
Привет. Пишите!
В Ленинграде ещё шумно. На один из заводов попало 200 посылок за один день.»
Николай Кузьмич понимает: «шумно» и «посылки» – это налёты и снаряды. Но вообще-то слог-то какой! Юра шпарит – как из газеты «будем строить новую жизнь». А сам намекает, что у него плохие перспективы. Катя так разволновалась, когда это прочла.
«6 декабря 43, Москва.
Уныло. Из Киева вестей нет. Бабат не уехал, не смог. Ответов ни от Лёли, ни от Праховых, ни от Наты Левшиной нет. Ой.»
«21 декабря 1943. Москва Н. Басманная
С Новым Годом, милые Катя, Коля и Маша!
Желаю вам и себе одного – конца нашим испытаниям и возвращения к мирной жизни всем в одном месте.
Сейчас сделал ещё одну попытку узнать о Лёльке. Через Ивана Осиповича Михайлова будет оказия в Киев. Я заходил к нему по этому поводу. Чтобы иметь свободные часы днём, я стал работать один день в неделю ночью.
Бабат не смог уехать в Киев. По его сведениям, немцы оттуда выселили почти все население насильно. Его родные, очевидно, погибли, так как они евреи. Лёлина судьба вызывает большие опасения.
Мы сыты. В тепле, дома +15 °C, есть газ, электричество. Есть картошка, которую мы закупили осенью в Клину, в компенсацию огорода.»
27 января 1944 года.
Снята блокада Ленинграда! Наше наступление на всех фронтах. Николай Кузьмич написал Юре, что проигранную бутылку шампанского купит с большой радостью.
Будут ли возвращать высшие учебные заведения в Ленинград? И когда?
Мамочка превзошла себя и купила нам всем троим билеты в цирк. Теперь Маша только и играет, что в цирк. Она же и клоун, и жонглёр, и наездник (верхом на мне), и фокусник, и акробат.
23 февраля 1944 года.
День Красной Армии. Челябинск.
Так я и не собрался писать дневник или восстанавливать события последних лет.
Вчера вечером, уже после 11 часов я варил традиционную пшённую кашу.
Вчерашним днём я был доволен. Мне удалось получить пол-литра растительного масла, из них половину – по дополнительной иждивенческой карточке. Ещё получил 900 грамм солонины. Я очень рад, когда удаётся отоварить карточку и принести что-то домой. А Катя вчера продала «мальчиковые» ботинки за 650 рублей. Вчера был хороший день.
Итак, я варил кашу. Вдруг с потолка спустился огромный паук. Паук вечером – это надежда, как говорят французы. Я стал с нетерпением ждать известий. И действительно, утром я получил письмо из Наркомпроса, что меня восстанавливают в Институте Герцена при его реэвакуации в Ленинград. Наконец, эта радость!
Что самое главное в нашей жизни? – Маша.
Ребёнок простодушен. Живя среди взрослых, она ещё не понимает наших шуток.
Я принёс из магазина мыло. Маша спрашивает:
– А больше ничего?
– Нет.
– А сахар?
– Мыло вместо сахара.
– А разве оно сладкое?
– Сейчас мы с мамой будем пить его с кофе.
– А разве можно?
– А ты попробуй!
Маша вполне уверена, что мыло сладкое и собирается попробовать.
Вчера Катя сказала, что она Машу заколдует и превратит в совсем маленькую. Маша серьёзно этим обеспокоилась и стала просить: «Не надо!». Сегодня утром вспомнила и со слезами просила: «Не надо колдовать!»
Успокоившись, Машенька стала рассказывать, как из диких свиней получились домашние: «У дикой мамы-свиньи, которую приручил человек, родились поросята. Они жили во дворе дома и никогда не видели ни леса, ни луга. У этих поросят родились дети-поросята…»
Откуда это у ребёнка? Переложение сказок Киплинга? Или у неё что-то откладывается из моих лекций? Мне ведь приходится брать её с собой в Институт, когда Катя занята. Маша тихо сидит на последней скамейке и рисует, что ей заблагорассудится.
Во время последней сессии был такой случай. Студентка не могла ответить на простейший вопрос – привести примеры непарно– и парнокопытных животных. Меня это так взорвало, что я вызвал Машу:
– На этот вопрос и пятилетний ребёнок ответит!
Маша со всей серьёзностью произнесла:
– Коровы, козы, свиньи – парнокопытные, а лошади – непарнокопытные.
Но в другой раз я думал, что поседею. В перерыве между занятиями студентки растормошили Машу, и она стала рисовать мелом на доске. Вдруг я вижу – она рисует свастику. Что мне было делать?! – Ругать и оттаскивать от доски Машу? Стирать рисунок? Я не знал, как молиться! И что же Маша? – Рисует поверх свастики точноцентрированную пятиконечную звезду. Всем стало ясно, что это эмблема нашей победы над Фашизмом. Пронесло!
Но откуда она взяла? Это уж точно никто не учил. Очевидно, видит везде лозунги, плакаты, карикатуры – вот и обобщила…
Теперь Маша радуется, что у нас живёт волшебный паук, который принёс нам такую хорошую новость о возвращении. Маша хочет взять паука с собой в коробочке в Ленинград.
1 марта 1944 года, Челябинск
«Как хочется домой! Но когда это будет и как?» – думает Николай Кузьмич.
Утром Мамочка пошла на рынок и продала 5 тетрадей. Купила молока на 30 рублей и иждивенческую карточку за 70 рублей. Пришла довольно поздно. Промёрзла.
Я прикрепил карточки к ОРС’у. Дома приготовил суп, кофе, топил печурку. Писал протоколы конференции.
Вчера дома мы устроили выставку Машиных рисунков и поделок. Были призы. За акварель Маше выдали 4 пряника и шоколадку. Первый приз. За вырезалки 2 пряника, как II приз. За рисунки карандашами – ничего. Маша была очень рада наградам. Из первого приза она дала маме два пряника. Из второго мне подарила один. Сегодня она очень старается рисовать.
Маша прочитала и спрашивает:
– Папа, в газете написано «немецкие людоеды». Это правда? Они, наверное, прочитали «Мальчик с пальчик» и так написали.
Первой книжкой, которую она прочла, было «Что такое хорошо, что такое плохо». Сейчас Маша разбирает совершенно свободно любой текст. Но вечерами она обожает, когда Мамочка читает вслух.
Катя делает выразительно, великолепно, артистически, перевоплощаясь в действующих лиц и совершенно меняя голос. Не зря она мечтала быть актрисой, именно драматической артисткой, а не балериной. У нас с собой томик Пушкина, полное собрание, издательства Вульф, подаренное мне на мои именины в 1913 году. Катя прочла Маше не только все сказки, «Руслана и Людмилу», но и всего «Евгения Онегина». Ребёнок запомнил наизусть и «Лукоморье», и «Буря мглою», и «Мороз и солнце, и многое другое.
14 марта 44 года, Челябинск
Ходили с Машей на почту. За последние дни я получил 26 писем. А.П. Маркевич уже вернулся в Киев! Пришли письма с ленинградского фронта от Г.И. Польского и Е.М. Хейсина. Георгий Иванович настаивает на том, что наша эвакуация была правильным шагом: «В Ленинграде тебе вряд ли бы удалось сохранить жизнь зимой 1942/43 года».
Очень трогательное письмо от нашего «патрона» – чл. – корреспондента АН СССР Валентина Александровича Догеля. Он всячески утешает и уговаривает заканчивать докторскую диссертацию. Уговаривать и советовать легче, чем работать здесь без книг и материалов и на голодный желудок.
Сегодня встретил Гуревича. Он говорит, что в Ленинград никого не возвращают. Что же будет?!
Выехать из Ленинграда было гораздо проще, чем вернуться!
Играем с Машей в магазин. Маша сама делает карточки, пропуска в столовую, талоны. Сама выдаёт «по сухому пайку», «по блату» и по карточкам мыло, соль и кофе. Сама взвешивает, считает, даёт сдачу.
Сегодня лепили с Машей снежных баб.
Маша каждый вечер так трогательно молится Богу: «Господи, пускай скорее кончится война! Дай, Бог, чтобы мы все вместе поехали в Ленинград, и чтобы ничего не случилось!».
Читает «Отче наш». Может быть, Бог услышит молитву нашего малыша.
16 апреля 1944 года, Челябинск. ПАСХА
Мамочка купила 4 яйца, по 25 рублей штука. Вчера Маша три из них раскрасила. Это и составляет почти весь наш пасхальный стол. Бедность, нищета, какие трудно себе представить.
Мы с вечера приготовили Маше подарки: свистульку, тетрадь для раскрашивания, несколько акварельных красок и формочку для песка. Маша для нас нарисовала и раскрасила: мне (при помощи мамы) Георгия-Победоносца на коне, а маме (с моей помощью) Жар-птицу.
– Пусть этот день будет хорошим!
Сегодня утром подаркам все очень радовались. За завтраком каждый из нас имел по яйцу, по два пряника, кофе с молоком и с кусочком шоколада.
После завтрака Мамочка ушла за провизией. Она каждый день беспокоится, чем нас кормить, что варить, где взять продукты. Я играл с Машей на площадке перед домом.
На обед Мамочка сварила чечевичный суп с американской тушенкой. На второе – бигус, т. е. обжаренная кислая капуста с теми же свиными консервами. Очень вкусно! С каким удовольствием я получил третьего дня в ОРСе эти американские консервы. Сразу отоварил по карточкам всё мясо, т. е. получил шесть больших, блестящих медью банок свиной тушенки. Пасхальный подарок от союзников!
А сегодня перед обедом я увидел дома пол-луковицы и съел. Мамочка заметила:
– От тебя пахнет луком. Мне эта луковица была нужна для супа. У нас лука совсем не осталось.
Вот он, долгожданный праздник! «Пусть этот день будет хорошим»! Когда окончится эта жизнь впроголодь? Когда, наконец, не будет этих разговоров о пище: Мамочка очень устала, и я тоже!
Перед обедом Маша спросила:
– Папа, ведь люди знают, когда воскрес Христос. Почему же Пасху празднуют в разные дни, а не как Рождество в один определённый день?
Поди – объясни ей лунный календарь и иудейскую пасхалию!
А Маша запомнила ответственность поручения и ощущение денежки в руке. Дело было так. Они с мамой и с папой идут по церковному двору. Народа очень много, почему, Маше не понятно. Вдруг мама даёт дочке денежку и говорит, чтобы Маша подала вот той нищенке и попросила бы её помолиться, чтобы мы все вернулись в Ленинград. Маша с большим напряжением выполнила поручение.
Николай Кузьмич вспоминает старое время: «Умань. Колокольный звон. Заутреня. Пасхальный стол, “бабы”, высотой в метр[20], горы яиц, тончайшие писанки[21]. Весна, фиалки. Возвратится ли эта традиция когда-нибудь опять?»
Впрочем, Юрий Аркадьевич из Москвы в прошлом году интересно писал. Конечно, эзоповским языком – цензура:
«Мои дорогие!
Сегодня Велы к Динь!
Вчера уже с 4-х часов утра стояла громадная очередь в церковь, что неподалеку от моего дома. Когда вчера вечером в восемь часов Женя возвращалась с завода, очередь стояла, три раза обвиваясь вокруг церкви, то есть там было больше тысячи человек!
Как забавно! Я полагал, что успехи нашей антирелигиозной пропаганды столь велики, что в церковь у нас ходят одни дремучие старушки, а тут такое! Все святят бабы и куличи! И где только наскребли на это провианту!
Поздно вечером мы с Женей вышли – пройтись.»
Наверняка они пошли к крестному ходу – хоть постоять возле храма, внутрь-то не войти!
А как в этом году Юра и Женя отмечают Пасху?
«Москва, 10 февраля 1944 года
Дорогая Катенька!
…Сейчас 11 часов утра. Я дома. Болею, у меня бюллетень. Что-то остро желудочное инфекционное. Температура 39 с лишним держалась в течение двенадцати часов. Сегодня получше. Я проснулся в 9 часов. Перед этим видел во сне тебя и Кузину. Ты кормила меня шоколадным тортом у них в Детском Селе. Совершенно дико о вас беспокоюсь. Уже ровно месяц нет от вас вестей. Жду самого скверного…
Мы с Женькой живём по военному времени неплохо. Монотонно тянется день за днём. В 5.50 утра трещит будильник. Встаю, зажигаю газ на кухне, ставлю воду. Пока она закипает, минут пятнадцать ещё лежу в постели – греюсь после выхода на кухню. В 6.10 одеваюсь. Пью кофе. Окончательно спился в этом отношении: без сахара выдуваю 2–3 стакана. Недостаток калорий мы восполняем горячим кофе. У нас был запас зелёных не жареных зёрен ещё из Новосибирска. После кофе я часа два ощущаю сильную бодрость.
В 6.50 быстрым шагом на завод. Это 30–35 минут ходу – в зависимости от состояния тротуаров. Женька по дороге мёрзнет, а я нет. В лаборатории очень холодно.
На заводе сразу же погружаюсь в состояние плохо налаженной «работы». Основная деятельность моя отнюдь не изобретательская, а нечто вроде универсального мастера, делающего всё, но всё одинаково плохо.
Тройное подчинение. Полная безграмотность руководства, единственное достоинство которого – пролетарское происхождение.
В 8.30 завтрак, в 13 часов обед, в 17.30 ужин. С кормом становится всё более «капустно». Рынком мы не пользуемся совершенно. Карточки сдаём в столовку. Говорят, что это невыгодно. Но нам нет другого выхода: очереди и стряпня для нас, обоих работающих, невозможны.
В 19 часов мы дома. Уборка комнат, борьба с мышью, ремонт окна, одежды, очередь в булочную, стирка (только у Жени, я освобождён). Получение справки в домоуправлении. В 9 часов вечера – спать! Вот примерно наш день. Иногда я читаю. Но обычно это культурное мероприятие кончается через 15 минут тем, что я засыпаю.»
Юрий Аркадьевич думает о том, чего написать в письме нельзя.
«Почему-то у меня идёт непрестанная борьба. Я работаю на оборонном предприятии: делаю нужные вещи. Как это говорят: “Всё для фронта! Всё для победы!” С кем же я борюсь? А ведь всё время палки в колеса. Тройное подчинение: партком, спецчасть, дирекция. Решают всё они, и почти всегда безграмотно. Где они, вредители дела? – Сами создают показуху, нервозность. Устал до предела. Стал злым, раздражительным, вспыльчивым.
Нарком за мои разработки по выпрямителям выдвинул мою кандидатуру на соискание Сталинской премии. Это создало мне дополнительные хлопоты и безпокойства. Но от такой чести не отказываются. Хотя я и понимал, что мои шансы при “соискании” равны нулю (социальное происхождение, беспартийность высокими премиями не поощряются), всё же надо было попробовать. Написал я большой опус весьма быстро – за три дня и три ночи. Отыскал фотографа, имевшего реактивы, пластинки и бумагу. Фотограф за две тысячи восемьсот рублей украсил мой труд иллюстрациями. Я получил шесть хвалебных отзывов: от А.Ф. Иоффе, от А.П. Александрова, от Велшинского и от других. Всё это я отправил в Комитет по премиям вместе с “представлением к соискательству” от моего Наркома. Но в Комитете по премиям мои пути пересеклись с В.Е. Лошкаревым… Одни пустые хлопоты.
Кроме этой эпопеи разыгрывались и другие. Готовился приказ о создании Института, где директором должен быть я. Я тогда подал докладную записку с проектом одной очень крупной работы. Этим делом заинтересовались в ЦК. Меня вызывали на совещания в Кремль. Пришлось докладывать в присутствии Берии и самого Сталина. В тех высокопоставленных кругах хамство процветает в огромных масштабах. В итоге институт не организовали. Габотаем так. Оно и лучше. Кругом окружающие работники в большинстве безграмотны технически…»
«Москва, Н. Басманная, 24 февраля 1944
Милая Катеринка!
Давно тебе не писал. В Москве двухнедельная оттепель. В комнате тепло +16 °C. Пишу, сидя в рубашке. Я вторично болел желудочным гриппом. Были “выходные дни”. Наладил радио. Половина времени занята музыкой: Чайковский, Мусоргский, Глинка. Приятно слушать. Другая половина передач – о фашистских зверствах.
Стало легче вставать по утрам – раньше светает».
«1 мая 1944 года.
С днём рождения, милая Катеринка!
Я дежурный по цеху с тридцатого на первое число. Завод не работает. Тихо. Пишу тебе поздравление гнусными чернилами на гнусной бумаге.
Весна. Наши с тобой дни рождения. Взаимные посещения в Ленинграде. А сейчас мы так далеко друг от друга! И не видно конца разлуке. Давно не имел от тебя писем, но знаю, что к 6 мая, ко дню именин, получу.
…Мы не голодаем. Сегодня столовая, как и завод, не работает. Нам выдали – ради Первомая – по 200 гр сливочного масла и по 200 гр чёрной икры. Женя дома, выходная. Я вскипятил кипяток и в 6 утра насладился вкусной пищей в полном одиночестве. После капусты и мёрзлой картошки это “маленькая радость”. В обычные дни у нас сократили одну кормёжку в столовой, и кормят теперь не три раза в день, а только два.»
«Тоже неважно живут, – думает Николай Кузьмич. – Теперь все только и мечтают, что о реэвакуации.»
У Юры осложнения. Вот, что он пишет:
«Получил письмо из Ленинграда. Моя квартира занята. Обязательным условием возвращения в Ленинград ставят наличие там жилплощади. А у меня, оказывается, таковой нет! Что-то оборвалось внутри. Я сейчас, правда, предпринимаю кое-какие хлопоты, но больше для морального успокоения.
…У нас тоска. Женька всё чаще плачет. Трудно утешать, ибо светлого мало. Особенно плохое настроение было, когда шли годовщины смерти Володи и бабушки Ольги Александровны. На работе Женя ещё держится, а дома папироса за папиросой или слёзы. Трудно переносимая обстановка. С ужасом замечаю, что я становлюсь угрюмым, унылым, вечно озабоченным и подавленным
…Были выходные дни. Стирали. Ходили с Женей менять табак на мыло. Мыла не хватает. Сдали в починку обувь. Мелкие трудности. Так и течёт наше существование день за днём
…Катеринка пишет: “Какое счастье иметь ребёнка”, – понимаю! У меня оного нет.
…У нас новости. Приехали товарищи из Новосибирска. На работе стало намного легче. Опять буду иметь свободные вечера. Моё бывшее предприятие едет из Новосибирска сюда. Уже приехали Велшинский и Зусмановский. Скоро будут и остальные. Это рассматривается как временная остановка перед движением в Ленинград.
Я рад, что старые товарищи собираются. Без них мне было скучно. Как-то больше надежд на лучшее, когда кругом “свои”.
Остатки “Светланы” будут переводиться из Щёлкова в Ленинград. А я – отрезанный ломоть. Хотя у меня нет такой горечи, как у вас (что меня не хотят брать, или забыли), но практически я нахожусь в одинаковом с вами положении. Осколки моей лаборатории едут в Ленинград. Меня не только хотят взять туда, но считают это необходимым и хлопочут об этом. Но
Моё положение осложняется ещё тем, что моя квартира заселена, и у меня нет площади в Ленинграде.»
Письмо от Елены Андреевны Озеровой – тоже о реэвакуации[22] – из села Богородицкого, Ивановской области:
Челябинск. 18 мая 1944
Николай Кузьмич записывает:
«Последнюю лекцию в Челябинском пединституте я прочёл 14 апреля, а педагогическую практику со студентами кончил ещё 10 апреля. Семестр окончен. Я свободен. Можно уезжать в Кыштым. Но переезд тоже не лёгок.
Надо было тогда, полтора года назад прямо ехать из Ленинграда в Кыштым. Хуже, чем в Челябинске, нам бы не было. Меня трясёт от сознания собственной глупости, собственного глупого положения. Боже мой! Как это всё гнетёт!
Зачем мы уехали из Ленинграда?! Сейчас ясно видна нелепость нашего отъезда.
Дай, Боже, чтобы война скорее кончилась, и чтобы мы все вместе поехали в Ленинград, и чтобы ничего не случилось!»
Кыштым. 17 июня 1944 года
Пишет Николай Кузьмич:
«В Челябинске мы договорились с шофёром – Шурикиным папой. Шурик – это малыш, лучший из ребят в нашем дворе, Машин приятель.
– А Мася встала? А Мася выйдет? – часто раздавалось у нас под окном. А Маша в это время сидела по 2–3 часа над тарелкой каши или супа. Какая-то у неё заторможенность.
Отец Шурика служит в пожарной команде. Его начальник, лейтенант НКВД соглашается нас взять по пути к рыбакам, которые ловят рыбу на озере Увильно. Но всё что-то мешает, и отъезд откладывается.
Наконец, 11 июня в одиннадцатом часу ночи – стук в окно. Стоит машина. В кузове – деревянные чурки: машина газогенераторная. Маша хорошо запомнила две колонки газогенераторных печек “за плечами” кабины.
Мы навалили свои тюки поверх чурок. Получился полный грузовик. Перевязали всё верёвками. Я пригласил начальника зайти. Мы с ним выпили по рюмке. Я передал ему плату – четыре литра спирта.
Мы сели поверх вещей. Поехали. У белой церкви машина стала. Мы с Катей старались молиться. Машина тронулась, но внизу мы долго и мучительно переезжали какую-то канаву. Отъезд был малоприятен.
Наконец, выехали на хорошую дорогу. За Тютнярами пошёл прекрасный лес. Рассвет застал нас в пути. Видели волка, двух козочек и лисицу. Выехали мы из Челябинска в 2 часа ночи, а в Кыштым приехали в 8 часов утра.»
В Кыштыме в Герценовском пединституте П.П. Соколов столкнулся с входящим Петровским. Соколов уже знал, что Петровские приехали в Кыштым, так как его жена третьего дня уже столкнулась с Николаем Кузьмичом в канцелярии. Он поздоровался тогда с ней первый и спросил:
– Может быть, мне следует нанести вам визит? – и, видя её замешательство, добавил: – Вы подумайте, потом скажете.
Они попрощались. Приглашения не последовало.
– Нет. Ни к чему ему к нам заходить. Вот ещё! Как бы мы без моей зарплаты жили бы здесь при такой дороговизне с двумя детьми?! Уже большими парнями! – думала Елена Степановна. – Оправдываться я не собираюсь. Ссориться тоже ни к чему. Замнётся, затрётся.
Она вспомнила, как во время блокады она лежала в стационаре для дистрофиков, и как пришла к ней смерть. Елена Степановна и не догадалась бы об этом, так хорошо, тепло, покойно ей стало. Не хотелось ни двигаться, ни открывать глаза. Вдруг она услышала резкий женский голос (как потом оказалось, санитарки): «Отходит. Сейчас помрёт». Елена Степановна поняла, что говорят про неё. Молнией пронзила мысль:
– А как же ребята? Игорю ещё только шесть лет! Как же они останутся без неё? Кто же будет кормить, растить и Игорька, и Олега?
– Нет! Я должна жить! – решила она. Открыла глаза. И выжила.
В Кыштыме Павлу Павловичу Соколову совсем не хотелось разговаривать с Петровским, но случай свёл, и что-то говорить надо. Соколов сразу «бухнул» о самом насущном:
– Как у тебя с реэвакуацией?
– Присоединяюсь к эшелону Герценовского. Жду вызова из Ленинграда, – ответил Николай Кузьмич. Разговор пошёл, как они оба и мечтали, в спокойном миролюбивом русле. И вдруг Соколова прорвало:
– Тебе следовало бы сразу обратиться ко мне – как к исполняющему обязанности заведующего кафедрой. Я имею возможности…
– Но я же больше не доцент кафедры!
– Речь идёт не о нагрузке по кафедре, а о реэвакуации, о списках эшелона. Ведь с эшелоном едут многие, не работавшие в Герценовском.
– Вот именно!
Павел Павлович чувствовал, что сказал что-то лишнее, но исправить уже не мог. Раздражение в тоне Николая Кузьмича передалось и ему:
– Что ты имеешь ввиду?
– Ты прекрасно знаешь, что моё место учёного секретаря занято лицом, никогда не работавшим в Герценовском!
– Кто же тебя знал, когда ты соизволишь приехать!? Работы было много. Весь Урал, вся Сибирь устремились защищать у нас. Ведь центр закрыт. Въезда нет, да и все ведущие институты или свёрнуты, или разбросаны по стране. Диссертанты потеряли надежду. А наш Институт широко принимает защиты по всем специальностям. Кто же тебя будет ждать!
– Но когда я эвакуировался, то временно исполнявшее мои обязанности лицо обязано было уйти!
– Обязано… с какой стати?! Если ты так считаешь, нам не о чем с тобой говорить! До Ленинграда! А там пусть будет третейский суд – пусть Георгий Иванович решает, кто из нас прав!!!
В Кыштыме жизнь для Петровских оказалась трудной. Комнату нашли, но в окнах нет стекол. Хорошо, что лето тёплое. Но всем вместе не уйти – заберутся воры.
Катю не прописывают. А раз нет прописки, то нет и карточек. Опять без еды, без хлеба. А ту еду, которая есть, не на чем сварить, так как нет дров. А за дровами в лес не уйти, так как окна открыты… В итоге у Кати осложнилась её хроническая болезнь почек, да и правая нога болит и немеет. Застужен нерв.
Юрий Аркадьевич снова в волнениях из-за обрушившихся на Катю невзгод. Он пишет:
«Какая-то длительная полоса несостоявшихся или неверно состоявшихся решений. Итак, вы в Кыштыме. Вы считали, что Кыштым лучше Челябинска, а получилось хуже. Совершенно неясно служебное положение Кузьмича. Он сотрудник Герценовского или нет?
Мы живём сытно, удобно. И это ещё хуже. Уж лучше бы было и нам плохо. Кусок не лезет в горло, когда думаешь, как вы там мучаетесь. Так хотелось бы вам помочь! Вот если бы вы были с нами!
…Мне противно, что мы с Женей материально живём хорошо, да ещё подкармливаем Тамару. Она ведь приехала к нам из Новосибирска вместе с другими сотрудниками нашего предприятия. Подкармливаем Тамару настолько хорошо, что она стала намного толще своего довоенного статуса…
…Дома, на заводе, в гостях, в Наркомате – где бы я ни был – только и разговоры, что о Ленинграде. Туда стали хорошо ходить поезда. И все, имеющие «блат», туда командируются. Там тихо и спокойно.
Вчера пиянствовали: провожали одну светлановку в Ленинград. Она туда вырвалась за счёт того, что её мужа послали из Москвы в Уфу. И, чтобы позолотить пилюлю, жену откомандировали в Ленинград. Они не унывают, а полагают, что всё будет хорошо, и он один уж как-нибудь из Уфы выскочит. А в Ленинграде для реэвакуантов условия тяжёлые. Большие сложности с жилплощадью и пропиской… Мало помалу угасла или угасает переписка с друзьями. Александровы давно не отвечают. Толька бывает в Москве, но не заходит…
…Что же впереди? Очевидно, конец войны. Для вас – возвращение в Ленинград. Для меня Москва, и может быть, очень надолго. В Ленинграде вы устроитесь, и всё пойдет более или менее обычно. Николай – в Институте, ты – дома. Будете растить дочку.
Целую Машку. Ей напишу, когда немного успокоюсь. Рад за её успехи: аккуратно пишет племянница!»
На отдельном листочке печатными буквами:
«ДОРОГАЯ МАША! ДЯДЯ ЮРА ХОЧЕТ, ЧТОБЫ ТЫ ПРИЕХАЛА К НЕМУ. У НАС ЕСТЬ ТАКОЙ ПОЕЗД, КОТОРЫЙ ХОДИТ ПОД ЗЕМЛЁЙ, И ТУДА НАДО СПУСКАТЬСЯ ПО ЛЕСТНИЦЕ, КОТОРАЯ САМА БЕЖИТ ВНИЗ.
ДЯДЯ ЮРА ЖИВЁТ ВЫСОКО-ВЫСОКО, НА 5 ЭТАЖЕ. В КОМНАТЕ У НЕГО ШКУРЫ МЕДВЕДЕЙ С БОЛЬШИМИ КОГТЯМИ. ДЯДЯ ЮРА СПИТ И ВИДИТ, ЧТО ЕДЕТ В ЛЕНИНГРАД, А ПРОСНЁТСЯ – ВСЁ В МОСКВЕ. У ДЯДИ ЮРЫ УЖЕ НЕТ ЕГО СОБАЧКИ ЭРГА.
ЗДЕСЬ В ЕГО КВАРТИРЕ ЖИВУТ ДВЕ МАЛЕНЬКИЕ ДЕВОЧКИ, К НИМ В ГОСТИ ПРИХОДИТ ЧЁРНЫЙ-ЧЁРНЫЙ КОТ.»
Несмотря на все болезни и трудности, Екатерина Аркадьевна глубоко радовалась красоте окружающих Кыштым скал, поросших соснами. Она делает зарисовки, стремится научить Машу видеть эту красоту. И послушная девочка начинает вникать в природу. С очередной прогулки в лес они приносят сосновую веточку с нераспустившейся, ещё зелёной шишкой. И Маше задание – нарисовать очень точно все иголочки, все чешуйки на шишке. Маша рисует и подписывает:
«Эту шышку янашла в лесу с мамой 21-VII-44».
Наконец, Петровские выехали из Кыштыма. Эшелон составился такой: 5 вагонов по 20 тонн – для профессоров и доцентов, 2 таких же вагона для студентов, 1 вагон – штабной, 1 вагон большой 50 тонн – в нём служащие и всякий сброд (это для нас, отметил Николай Кузьмич), 1 вагон – тёс для ремонта Института.
8-10 августа 1944 года
Стояли в Свердловске. Машу на железной дороге всё интересует: как устроен паровоз, как крутятся колёса, как сцеплены вагоны, для чего нужны буфера.
Однажды ночью эшелон где-то стоял. Все спали. На наш последний вагон спустили «с горки» (то есть при формировании составов) платформу, тяжело гружёную стальными колёсами для железнодорожных вагонов. Ошибка стрелочника! Наскочив на нашу «теплушку», эта платформы сошла с рельсов, сшибив угол и дверь нашего вагона. Мы спали на нарах именно в этом углу. Но никакого ущерба мы не понесли, слава Богу!
Маша запомнила колёса (пары колёс, соединенные осью), валявшиеся на насыпи под откосом, и проём двери, который заколачивали горизонтальными досками.
В Ленинград мы приехали вечером. Жилконтора была уже закрыта, и мы не могли получить ключей от своей квартиры. Ночевали мы у соседей в доме № 3 по Мошкову. На следующий день вошли в квартиру. Всё было примерно так, как мы оставили.
Висит на стене огромная икона – Божия Матерь Одигитрия-Путеводительница. Привела домой.
Квартира признана непригодной для жилья. Но другого жилья у нас нет.
Сразу пришла телеграмма от Юрия Аркадьевича:
И вот ровно через два года, день в день мы снова оказались все вместе в полуразрушенной квартире на Мошковом.
– Юра, как твои перспективы? Ты писал, что они неважные. В чём дело? – спросила Катя.
– Пока ничего определённого сказать не могу. Я – Том с хижиной: куда пошлют, там и буду трудиться на благо нашей социалистической Родины!
«Паясничает», – с горечью подумала Катя.
«Ну, как ей объяснить моё рабское положение, свою подневольность! А ещё сплошная секретность», – подумал он, а вслух произнес: – Понимаешь, единственное, что меня ещё радует, – это возможность работать творчески. Научная деятельность – это лучшее, чем я располагаю
– Но у тебя ведь чисто теоретические, не военные разработки? – сбивчиво спросила Катя. И он понял, что она понимает интуитивно сердцем всё, не хуже его самого.
– Меня самого это мучает. Мои разработки
– Но ты же сам только что сказал: «куда пошлют, там и буду работать».
– Вот и ответ на твой вопрос, – почему мне не нравятся перспективы. Больше я тебе ничего не могу сказать. Ты же знаешь, какая у нас секретность. Стены – и те имеют уши.
На этот раз Юрий Аркадьевич устроил все свои дела в Ленинграде как нельзя лучше. Ему удалось закрепить одну комнату 25 кв. м за Женей, а другую 22 кв. м за Тамарой Иосифовной. Теперь они спокойно могут приехать в Ленинград. Тамару так он живо отправит. Юрий Аркадьевич выкинул из своей комнаты всё лишнее, убрал всё, вымыл. Оказывается, почти вся его мебель сохранилась. Жить можно.
В третьей комнате, окнами во двор, которую раньше занимала бабушка Ольга Александровна, прочно поселилась работница табачной фабрики им. Урицкого тетя Феня. – Пускай живёт, и квартиру присмотрит.
Узнав, что он отвоевал свои комнаты, коллеги по «Светлане» преподнесли ему «на новоселье» чёрную бумажную тарелку-громкоговоритель[23]. Тетя Феня, увидев, как он входит в квартиру с этой «тарелкой» в руках, спросила:
– Зачем вы вруна купили?
Он даже не сразу понял и растерялся. Потом сообразил, что слова «врун», «радио» и «громкоговоритель» тетя Феня воспринимает как однокоренные со словом «вор». После этого Юрий Аркадьевич проникся к тете Фене большой симпатией:
– Вот ведь какова реакция у пролетариата на официальную пропаганду!
Ни звука не ответила Елена,
потому что была горда.
На этот раз Юрий Аркадьевич знал судьбу их старшей сестры Елены Аркадьевны. Оказия Ивана Осиповича Михайлова в Киев оказалась надёжной. Им удалось разыскать в Киеве близкую подругу Лёли – Галину Ивановну. Оказывается, Лёля велела ей всё сообщить брату. Почему-то Лёля была уверена, что Юра жив, а Катя с Машей погибли.
Как это ни невероятно звучит, но до малейших подробностей повторилась история, описанная Булгаковым в его романе. Даже имена совпадают: Сергей и Елена. Когда в 1941 году пришли в Киев серыми шеренгами немцы, то муж Лёли Сергей Максович Зиболт объявил себя «Эхт Дейч» – истинным арийцем. И как только ему это удалось? Отец его Макс Николаевич был немцем, пусть обрусевшим, но всё же немцем. А мать-то его Наталия Ивановна – чистокровная украинка. Зачем он это сделал? Неужели он был так уверен в поражении нашей страны в войне? Что Сергей Максович делал при немцах, мы не знаем, но, когда немцы стали отступать, Зиболт бросил Лёлю и бежал – точно так, как Тальберг. Так же, как у Елены Тальберг, у Елены Аркадьевны паспорт был на девичью фамилию – Болдырева. Но сейчас это ничего не значило. Она, как жена изменника Родины, неминуемо будет арестована, когда придут красные. А маленький Серёженька будет отдан в детский дом, да ещё «особого» типа. Такие порядки.
Она решила уехать. Нашлись знакомые, и её с сыном взяли в один из поездов, уходивших на Запад. Колеса постукивали и уносили её всё дальше от всего того родного, без чего она не мыслила жизни. Никогда больше не увидеть ей Днепра, его обрывов, киевских каштанов, Юрочки! Если бы не Серёженька, она бы никуда не поехала. Осталась бы в своём домике на Владимирской – ждать, когда за ней придут. Только страх за судьбу сына заставил её бежать от
– Фрау Зиболт! Ваш сын… – услышала она слова соседки по вагону. Елена Аркадьевна взглянула на её лицо и мигом всё поняла. Стрелой подлетела она к открытой двери вагона. Кто-то успел уже дернуть стоп-кран. Она спрыгнула, не дожидаясь остановки поезда.
Там на откосе железнодорожного полотна лежало распростёртое тельце.
– Серёжа, миленький! – кричала она. Подбежала, подняла. Он был живой, только весь в крови. Она оглянулась и увидела свой уходящий состав. А ведь там ехала киевская интеллигенция, много знакомых, среди них врачи. Никто не сошёл вместе с нею. Она осталась одна с искалеченным сыном посреди дороги на чужой австрийской земле.
Она не знала, сколько прошло времени, как показался следующий состав. С окровавленным ребёнком на руках она встала на рельсы. Поезд остановился. Её подобрали. Она помнила, как к Серёженьке пришёл врач. Сознание её помутилось. Больше живым она Серёжу не видела.
Его похоронили в какой-то австрийской деревушке. Пришёл пастор с хором мальчиков в белых пелеринках. Они что-то пели.
«Почти такие же маленькие белокурые мальчики, как Серёженька, – подумала она. Ей было всё безразлично, даже
то, что обряд, молитвы не православные. – Бог, если Ты есть, то за что Ты так покарал меня?!»
– Нет, нет! Не надо! Не могу слышать! Это слишком страшно, – не выдержала Екатерина Аркадьевна.
– Когда это случилось? – рассеяно спросил Николай Кузьмич.
– Двадцатого октября 1943 года.
– Точно в годовщину нашего отъезда из Ленинграда в Челябинск.
– Какой-то ужасный день!
– Так ведь это день смерти нашей мамы. Она умерла 20 октября 1931 года.
– Как будто мама забрала Серёженьку. Серёженька! Ведь он был как ангел!
– Он и есть ангел. Ему сейчас у Бога хорошо. Не то, чтобы он мыкался по дорогам войны. Что бы ещё из него выросло.
– А Лёле-то как! Где она сейчас?
– Кажется, в Швейцарии.
Вот её письмо – стихотворение, которое получит Маша в 1999 году:
МОЙ ПУТЬ
Молилась ли она и как? В ту ночь 2 сентября 1944 года Екатерина Аркадьевна лежала на своей тахте на Мошковом в кошмарном состоянии от всего услышанного. Кошмар сгустился как туман, и она провалилась в какой-то мрак. Но мрак рассеялся, и ей снилось, что она умерла и видит Серёженьку. Он играет на лужайке среди невиданных дивных цветов. Заметив Катю, мальчик подбегает к ней, радостно смеётся, берёт её за руку и ведёт по какому-то чудесному саду.
Екатерина Аркадьевна в этот момент не умерла. Она проживёт ещё долго, более сорока лет. В 1989 году она мирно отойдёт в иной мир, лёжа на этой самой постели в день рождения Серёженьки 11 апреля.
В 1945 году Пасха пришлась на день святого Великомученика и Победоносца Георгия[24], на 6 мая. Екатерина Аркадьевна и Николай Кузьмич решили пойти в Пасхальную ночь – хотя бы постоять около церкви. Какой там! Не подойти! Спасо-Преображенский собор на Литейном полон и сияет миллионами огней. В церковной ограде битком набито народу. Вся громадная площадь вокруг занята людьми не только вплоть до самого Литейного, но и в противоположную сторону на улицу Рылеева. Лица ленинградцев светятся: «С нами Бог! Мы победили! Война кончилась! Можно ходить в церковь и ничего не бояться! ХРИСТОС ВОСКРЕС!»
– Что там происходит? – А это священник вышел на паперть. Он будет служить заутреню у открытых дверей в церковь. Храмом, наполненным молящимися, становится вся площадь, стиснутая домами. В домах окна горят, в окнах – радостные люди. Куполом этого великого храма – высокое светлое небо. Такого торжества город на Неве не знал много десятилетий.
Через три дня 9 мая – официально объявленный для русских день победы (для других стран – 6 мая). В Ленинграде это был, хотя и без дождя, но хмурый пасмурный день. Петровские все трое вышли на Дворцовую набережную. И пошли к Кировскому (Троицкому) мосту. По мостовой строем шли взводы красноармейцев. Усталая походка, пыльное поношенное обмундирование. Погода и вид бойцов создавали какую-то неопределённость, тревогу. Летели листовки. Из публики кричали приветствия. Люди плакали, обнимались.
А вечерами – салюты над Невой. Феерия, которую Маша (да и все ленинградская детвора, да и взрослое население) ждёт с нетерпением. Темнота. Шумящая плотная толпа в переулке под их окнами. Дети на плечах у пап и дядей. Выкрики лозунгов и раскатистые «ура!». Наконец, залп, и букеты ракет взвиваются в небо. Там они рассыпаются тысячами разноцветных звезд. Прожекторы белыми линейками рыскают по небу и перекрещиваются друг с другом. Дети громко считают, сколько залпов: «Пятнадцать, ещё один, шестнадцать; ещё! Будет 20, или сегодня, может быть, тридцать?!» Маша рисует салюты. Но всё не получается так красиво, как на самом деле.
В Ленинграде все продукты по карточкам. Не голодно, но и не сытно. К праздникам – к 1 мая и к 7 ноября – «дают» сахар и муку без карточек (но, конечно, за деньги). Очередь во дворе углового магазина на Мошковом выстраивается, чуть ли не с 2 часов ночи. В одни руки дают 2 кило муки. А в другой день – по 1 килограмму сахарного песку. Екатерина Аркадьевна идёт и занимает очередь пораньше. Потом в 6 или 7 часов утра она приводит Машу – показать соседям в очереди, чтобы все имели в виду, что на Машу тоже занята очередь. На двоих – «дадут» вдвое больше. Но Маша ещё может пойти домой – посидеть в тепле, поесть. А когда в 9 часов откроется магазин, и начнут «давать», то Маша должна стоять – как все – в очереди. Когда, наконец, мама с Машей принесут домой полученные бумажные кульки, Маша бывает горда тем, что и от неё в доме прибыток.
Вечер. Петровские собрались в своей маленькой комнате. Маша уже в кроватке. К спинке железной кровати ленточкой привязана иконка Матери Божией «Троеручица». Каждый вечер перед сном, стоя на коленках в кровати, Маша молится на эту икону. Иконка такая красивая, тончайшие краски на эмалевом медальоне. Вокруг овала – лучи серебряной оправы. Мама объяснила: «У Матери Божией три ручки потому, что Она хотела одновременно приласкать как можно больше детей. Матерь Божия – это Самая добрая Мама».
Николай Кузьмич читает вслух Паустовского «Далёкие годы»: всё своё знакомое – Киев, их с Катей молодость, их гимназии. Вот дочитает до конца главы – тут уже немного – и, пожалуй, сам ляжет. Непреходящая усталость.
Одна стена комнаты выходит на лестничную клетку, и хорошо слышно, если стукнет дверь в парадном, и кто-то поднимается по лестнице. На лестнице обитаемы только две квартиры: наша и над нами, на третьем этаже. Если шаги по лестнице подымаются выше, не задерживаясь на нашей площадке, то хорошо. А если остановились… Всяко может быть. Живём в постоянном страхе.
На улицах и днём-то и прохожих, и машин мало.
А если вечером едет машина, то скорее всего «чёрный ворон» (он же «маруся»). Здесь ведь рядом на Халтурина казармы НКВД. Оттуда – прямая трасса на Литейный, 4. А за Невой старинная тюрьма «Кресты». Всенародное горе запечатлевается в словах Анны Ахматовой:
Придавленность, тревога, липкий страх. Екатерина Аркадьевна всегда вздрагивает, если вечером все обитатели обеих квартир дома, а парадное стукнет. Вот и сейчас! Хоть бы шаги прошли наверх. Нет. Тяжёлые медленные шаги, и не один человек, остановились на их площадке. Крутят дребезжащий звонок. Поёживаясь, Николай Кузьмич идёт отворять и столбенеет. Катя, прислушавшись к голосам, выскакивает в холодный коридор.
Косма Павлович и Анна Максимилиановна!
Но в каком виде! Чёрные, оборванные. Вещей с ними нет; только пустой вещмешок и фанерный чемоданчик. Хотя ждали все эти годы и так мечтали о встрече, но ощущение тяжести. Как будто выходцы с того света, из ада. Верно, так оно и есть.
У Кати пробегают мысли:
«Что “пустить” на ужин? – Ту кашу, что приготовлена на завтрак. И сразу же поставить на электроплитке вариться новую кашу, да побольше порций. Вроде перерасхода электричества у нас нет. Неважно. Чайник – на примус. Куда уложить? – На свою тахту. А самим с Николаем лечь на диване в большой комнате. Но там холодно. Ранняя осень.»
– Я лягу на полу в маленькой комнате, а ты здесь же на раскладушке, – говорит Николай.
– А где ты её поставишь?
– Вот здесь, когда все разберутся.
О том, чтобы сразу помыться, нет речи. Николай поливает на руки из недогретого чайника.
– Почему у вас нет ванны, а на кухне и в уборной всё в ремонте?
– Так ведь в наш дом попала бомба, хорошо, что маленькая комната уцелела.
– А где же вы были?
– Мы перед самым налётом ушли в Герценовский.
– Бог спас!
– Но объясните, вы-то откуда?
– Сейчас всё скажем. Трошки посыдым, чайку попьём. Маша-то какая большая, – улыбается Косма Павлович, глядя на внучку. Девочка моргает сонными глазами, явно не узнавая приехавших.
– Это же дедушка и бабушка! Ты же так хотела поехать к ним в Шапки! Помнишь?!
Маша помнит, но что-то другое. Взрослые переглядываются и понемногу оживают. Первая прорывается Анна Максимилиановна.
– Коля! Дай хоть я тебя поцелую!
Николай сжимает мать в объятиях. Оба плачут. Косма Павлович тихонько лобызает Катю и Машу, покалывая своими подстриженными усами. Наконец, он обнимает Николая, еле усадившего теряющую сознание Анну Максимилиановну в большое кресло.
– А хдеж це то мой чемоданчик? – спрашивает Косма Павлович. Он открывает крышку, вынимает какие-то картонки, и все видят, что в крышку вставлен (ликом вовнутрь) образ святителя Николая Мирликийского чудотворца.
– Узнаешь?
– Конечно, эта икона была ещё в Умани.
Была она и в Шапках. Сейчас образ без оклада. Но Николай слишком хорошо помнит икону с детства. Это наша фамильная.
Катя во все глаза смотрит на икону: «Путешествующим спутешествуй» – слышатся ей слова.
– Вот прошёл с нами весь путь!
– Да…
– Но вы хотя в двух словах расскажите, откуда вы сами?
– Где были, слава Богу, нет. Вернулись.
– Достань наши документы и мой «журнал», – говорит немного пришедшая в себя Анна Максимилиановна.
– А, может быть лучше, отложить все разговоры на завтра? Сейчас маме лучше немедленно лечь, – предлагает Николай.
– Нет, нет. Я очень удобно сижу. Давно не сидела в мягком кресле. Или это ваше место, Катя?
– Нет, нет, что вы, что вы!
– Внучечке спать надо, а мы ей не даем.
– Да, самое главное – режим, – соглашается Анна Максимилиановна.
– Самое главное, что в Шапках ничего не осталось, всё разорено. Мы сейчас оттуда, – проговорил, наконец, Косма Павлович.
– Да. Коля ездил в Шапки. Мы знаем, что дом сгорел, – промолвила Катя.
– Вот, Коля, твоя записка «Папу целуй», которую ты дал мне тогда на вокзале. Я подписала 21 августа 1941 года, 12 часов дня.
Николай бережно взял записку. «Надо же! Сохранили!»
Теперь хранить её будет он.
Анна Максимилиановна продолжала:
– Когда я тогда вернулась в Шапки, там было очень грустно. Везде Машенькины игрушки. Опустевшая комната. Всё наводило страшную тоску. Я очень скучала по Маше. Ходила и плакала.
Зашла на участок к Тарасовым. Там ходил только один одинокий петух. Картофель у них вся была вырыта: кто-то украл.
Поселок замер. Все дачники уехали. Но на дороге и в лесу много беженцев. Все движутся в неведомую даль. Я подумала, что, пожалуй, хорошо, что вы в Ленинграде. Там будет больше порядка. Анна Максимилиановна взяла два больших вырванных когда-то из амбарной книги помятых, обтрепанных листа линованной бумаги, исписанной карандашом:
– Я тут всё записала, что с нами было потом.
27 августа 1941 года сильный налёт. Немцы бомбили Шапки.
28 августа. Шапки заняты немцами. Нас не тронули.
Через месяц 17 сентября немцы пришли на наш участок и стали сооружать бункер у большой сосны.
Мы жили довольно благополучно в своём доме до 13 марта 1942 года. В этот день немцы нас из дома выселили. Мы перешли на дачу Михельсона. А наш дом немцы отделали как игрушку. Им понравился наш чистый новый сруб без обоев. Они брезговали русскими избами. В нашем доме они устроили коттедж для отдыха офицеров, приезжавших с фронта.
До июня 1942 года мы жили у Михельсона, а потом перешли к Ханину и там жили до 19 февраля 1943 года.
– А на что вы жили и как питались?
– Поначалу были запасы. Я стирала немецким солдатам. Ещё мы меняли вещи. Очень хорошо шли марки. У нас же была вся Колина коллекция. Среди немецких офицеров были серьёзные коллекционеры. Они неплохо платили за марки продуктами.
19 февраля 1943 года немцы согнали поголовно все население Шапок и Староселья, включая трёх разбитых параличом инвалидов, и вывезли в Новоселье. Новоселье – это в 40 километрах от Пскова. Оставили только детей. Дети остались одни, без родных, без матерей.
– Слава Богу, что мы с Машей уехали, – перекрестилась Екатерина Аркадьевна.
– Да.
23 февраля 1943 года нас доставили в Либаву в лагерь, огороженный колючей проволокой. Месяца два продержали в лагере, а потом поставили работать в портовых складах – перетаскивать тюки.
3 августа 1944 года нас погрузили на корабль и вывезли в Германию.
5 августа мы приплыли в Swine tunis. Ночевали на пароходе.
– Как странно. Буквально день в день мы приближались к Ленинграду, а вы уезжали всё дальше и дальше.
Утром в воскресенье 6 августа нас выгрузили на берег, а вечером погрузили в поезд и отправили в Щеттинг. Ночью приехали в этот город и ночевали на вокзале в Кело.
7 августа днём выехали в Kustrum. Приехали туда к вечеру. Нас поместили в школе, где мы ночевали две ночи.
9 августа (по старому стилю 27 июля, т. е. на великомученика Пантелеймона) нас привезли в Бреслау. Это штрафной лагерь. Везде колючая проволока. Неминуемая погибель. Мы приехали в Бреслау в 10 часов вечера. Нас повели в парилку пешком очень далеко. Все грязные после такой дороги, вшивые. Вечером баня не работала. Мы в ней легли спать. А на другой день после хорошей горячей бани нас перевели в здание школы, где мы смогли отдохнуть. Потом нас перевели в здание ЦТО. Всё было хорошо организовано.
12 августа 1944 года ночью нас с большим неудобством и трудностями перевезли через Ганновер в Бармен.
13 августа в 6 часов вечера нас привезли на фабрику Бемберг. А через неделю нас оттуда перевели в лагерь-распределитель. Слава Богу, нас признали работоспособными и направили на фабрику лакокрасок Курта Герберта.
С 22 августа 1944 года по 25 апреля 1945 года мы жили и работали на фабрике ФАРБЕН КОНЦЕРН. На работу и с работы под конвоем.
На общих работах мы бы не выдержали. Но меня скоро поставили в цех уборщицей. Работа тоже тяжёлая, но хотя бы на секунду можно разогнуться. У Космы Павловича в советском паспорте не стояло, что он священник. Поскольку он преподавал Закон Божий сначала в приходской школе, а потом в киевской гимназии, то на вопрос о профессии он, не кривя сердцем, отвечал учитель. В лагере были русские дети. Их держали в особом бараке. Коему Павловича направили туда в качестве учителя. Чему уж он их учил, не знаю.
– Как чему? – Прекрасно известно, русскому языку, – ответил Косма Павлович. – Были отведены определённые часы занятий. Выдавались книги и даже листочки бумаги для диктантов и упражнений. Листочки, правда, всегда по счёту. И тут же после занятий их отбирали. На занятиях всегда присутствовала фрау надзирательница. Читали вслух. Один раз даже из «Севастопольских рассказов» отрывок удалось прочесть, всё-таки патриотическое. А то больше басни Крылова. Оно и неплохо, назидательно.
– Вообще я должна сказать, что у немцев был большой порядок. Всё строго по режиму. Аккуратно и справедливо.
16 апреля 1945 года в наш город Вупперталь-Батман пришло освобождение. Его заняли американцы.
Они произвели на нас очень хорошее впечатление. Американцы относились к нам с симпатией и прекрасно нас кормили. Мы продолжали работать на фабрике. Продукцию американцы вывозили. Нас это не касалось.
15 июня 1945 года радио объявило, что с 9 часов утра началась оккупация западной территории Германии Англией. В нашем лагере караул вместо американцев заняли англичане. Это было, пожалуй, хуже всего. Надменные. Они смотрели на нас как на собак. Кормили плохо.
24 июня 1945 года в 5 часов утра нас вывезли из Вупперталь.
Голос Анны Максимилиановны начинает дрожать. Не только форма обращения англичан с русскими была фашистской, но и вся так называемая РЕПАТРИАЦИЯ – чудовищным предательством.
25 июня утром мы прибыли в Гамбург. Потом в Любек. Там ночевали в лагере в палатках. Было не холодно.
26 июня утром выехали из Любека, и на границе советской зоны нас встретили русские бойцы. В тот же день вечером нас доставили в Росток в лагерь-распределитель, уже советский. Проверка!
Не знаю, что страшнее, наш лагерь-распределитель, или немецкий. Пожалуй, наш. У немцев было больше ясности и порядка. Слава Богу, в наших документах, выданных при освобождении стояло просто «рабочий», «рабочая». При проверке, если человек не мог точно ответить, не помнил (в таких перипетиях не мудрено забыть), что он где когда делал, где был, кем работал, если он хоть немножко путался, тех отправляли в наши лагеря в Сибирь. Нам очень помогли эти мои записи. Буквально не к чему было прицепиться.
В этом лагере, пока шла проверка, мы пробыли больше месяца. Наконец, нам разрешили вернуться в СССР по месту довоенной прописки и местожительства, в то место, откуда мы были угнаны в Германию, то есть в Шапки.
Дорога на родину была ужасной. Мы ехали больше месяца и почти всё время голодали. Из Ростока мы выехали с эшелоном в пятницу 3 августа 1945 года в 12 часов дня.
4 августа в 12 часов дня мы были в ГЦеттинге. А в 10 часов вечера приехали в Stargard. Там поезд долго стоял. Там мы и ночевали.
В понедельник 6 августа утром поезд отошёл в Бромберг. Из Бромберга двинулись на Торн, куда прибыли в 12 часов ночи. В Торне мы стояли до 8 утра 8 августа.
В тот же день, 8 августа в 11 часов дня мы прибыли на станцию Ksiarki. Это уже в Польше. Там стояли до 5 часов дня. Потом проехали до Яблоново и там ночевали.
Весь день 9 августа эшелон стоял в Яблоново. Ночью тоже не двинулись.
10 августа – весь день и ночь стоим.
11 августа стоим там же день и ночь.
12 августа – воскресенье. Целый день стоим. Самое страшное, что отобрали все документы. Что-то ещё? О еде мы уже забыли и думать.
13, 14, 15 августа – все стоим в Яблоново. Восемь ночей ночевали в Яблоново.
– Анна Максимиллиановна собралась умирать. Лежит, не встает. А я думаю: «Что Бог даст». – На рассвете 16 августа тронулись.
16 августа приехали в Дойч Лау. Там нам вернули наши документы. Выдали продукты: хлеб и сахар.
Дальше я уже не очень записывала, где мы останавливались. Безразлично стало. Я больше лежала, думала о своих ошибках, грехах.
Вот 20 августа мы ночевали в Адленштейн.
21-го в 4 часа утра выехали оттуда.
24 августа, в пятницу, перегрузились в русские вагоны.
25– го проехали Вильно.
26– го приехали в Минск и до 28-го стояли в Минске.
29-го проехали Оршу.
30 августа проехали Витебск и Невель.
31-го проехали Дно.
1 сентября, в субботу вечером прибыли в Тосно. Вечером в воскресенье 2 сентября добрались, наконец, до Шапок. Мы-то надеялись, что раз уж мы живые приехали, может, и дом нам будет. А там ничего нет. Переночевали у Ивановых. Их дом уцелел, хотя в нём тоже жили немцы. А наш дом немцы, уходя, подожгли. Мы побродили по пепелищу и направились к вам. Ивановы нам сказали, что вы в Ленинграде у себя.
Получить повестку в военкомат в день своих именин и окончания войны!
– Вы мобилизованы в оккупационные соединения как подполковник инженерных войск.
«Ерунда какая-то, – подумал Юрий Аркадьевич и поехал к знакомому замнаркома.»
Тот куда-то звонил, что-то уточнял, но вскоре объявил, как бы даже несколько смущенно:
– Всё так. Вы командируетесь в Германию – демонтировать немецкое оборудование. Из этого не надо делать секрета. Немцы должны платить нам репарации за ущерб, нанесённый нашей стране в ходе военных действий. Естественно, что мы посылаем туда специалистов, которые могут разобраться и взять нужное и лучшее. А без военной формы и приличного звания там сейчас невозможно. Так что это пусть вас не смущает. Желаю удачи! Надеюсь, что вы там сумеете оснастить не одну «Светлану». Точные инструкции вы получите на месте.
«Мобилизации, военной формы не избежал. Правда, не комиссарские кубики или ромбики, а настоящие офицерские погоны, ничем не отличающиеся от старой царской армии, – думал Юрий Аркадьевич. – Занятно, что в начале войны я чуть не стал командиром батареи, младший комсостав, то есть, считай, младший лейтенант. А к концу войны оказался подполковником. Какое повышение!»
Впрочем, ему, внуку боевого генерала, героя Русско-турецкой войны, военная форма импонировала. Сидела она на нём ладно. Офицерская выправка – будто врождённая. Прекрасные манеры.
Когда Женя узнала о таком назначении, она очень обрадовалась. Заграничная командировка. Хороший оклад. Сейчас, когда война кончилась, это совсем не то, что мобилизация на фронт. Сейчас все только и стремятся, что в Германию, и привозят оттуда такие красивые элегантные вещи.
Юрию Аркадьевичу, как и Кате, именно этот аспект и не нравился. Но, честно говоря, назначению он был рад. Он надеялся, что от него отстанут с «урановым проектом». А то – непрестанный нажим то с одной стороны, то с другой. Ведь, похоже, что там уже сконцентрированы все коллеги. А у него душа не лежит. Жуткая сверхсекретность. Одно это непосредственное подчинение Берии чего стоит! Болдыреву уже казалось, что кольцо вокруг него сжимается, и что его заставят-таки заниматься их разработками. Не так, так этак, а прижмут. А теперь это отпадает. Он летит далеко – в Берлин. Женя перебирается из Москвы в Ленинград. И комната, и работа у неё там есть. Может быть, и не придётся возвращаться в Москву.
Первые дни в Германии он был сам не свой. Всё окружающее и он сам на немецкой земле казались ему нереальными. Как будто он видит какой-то кинофильм. Как у немцев чисто. Порядок – Ордунг. Казалось бы, ведь только что прокатилась война. Страна побеждённая. Конечно, Берлин представляет собой ужасное зрелище. Но уже в 50 километрах от него всё аккуратно и красиво.
После бесконечной борьбы с житейскими мелочами в России, здесь Болдыреву везде «зелёная улица». Житейских неудобств просто не существует. Он окунулся в западный комфорт. У него отдельная двухкомнатная квартира, очень мило обставленная удобной и элегантной мебелью. Всегда тепло. Прекрасное питание. Есть хорошо вышколенная прислуга. Собственный автомобиль. У Юрия Аркадьевича особый пропуск, обеспечивающий проезд по всей территории Германии, включая и западные зоны оккупации. Его везде сопровождают шофёр, охранник и переводчица. Для его же благополучия, конечно. Но почти сразу Юрий Аркадьевич заметил, что эта блондинка с идеальным перманентом и ровными, как палки, ногами, которые она всё время демонстрирует из-под короткой узкой юбочки, позволяет себе очень вольный перевод того, что он говорит.
Теперь он часто думал, как бы поточнее перевести на немецкий свои мысли. И вдруг он услышал собственный голос, говорящий по-немецки. Он очень удивился. Правда, до девяти лет, до начала первой мировой войны у него была немка-бонна, которая не знала никакого другого языка, кроме немецкого. Маленькому Юрочке волей-неволей приходилось тогда говорить по-немецки. Но во время той войны учить немецкий считалось непатриотичным, и бонну рассчитали.
С тех пор прошло более тридцати лет, и Юрий Аркадьевич совершенно забыл этот иностранный язык. Нужная ему научно-техническая литература почти вся была на английском. И вдруг такой подарок судьбы! Свободное владение языком! Переводчица остается не востребованной.
Демонтировать оборудование психологически было трудно. Кругом немцы. Как они демонтируют? Что запакуют в ящики? – Болдырев проследить не может, а русских помощников-специалистов нет. – Как это удастся потом собрать? Забегая вперёд, скажем, что всё было упаковано идеально, сопровождено описями и инструкциями. Немцы Болдырева не подвели. Своей арийской внешностью, безукоризненным немецким, спокойными манерами он импонировал иностранцам.
Характерный случай. Он как-то посочувствовал немцу-руководителю предприятия, мало ли, что может случиться, если с того снова будут что-то требовать:
– Вам нужно иметь документацию, расписки, что вы передали нам такое-то оборудование.
– Зачем? Я же имею ваше слово офицера! – ответил тот.
«Наивный человек, – подумал Юрий Аркадьевич. – Нас от такого доверия к человеку давно отучили.»
Несмотря на большую занятость по службе, Болдырев находит время и для развлечений. Главным образом – театр, но иногда и кино, и даже варьете. Завязались кое-какие знакомства и среди советских офицеров и их семей, и среди немцев. Он бывает в гостях у своих новых друзей. Везде принято танцевать под патефон. В Москве это бы считалось недопустимым буржуазным пережитком. А здесь даже рекомендуется! «На сопках Манчжурии», «Дунайские волны»… Он с удовольствием вальсирует, если хорошая партнёрша. Появились и «милые женщины». С этим, конечно, надо быть особо осторожным.
– Зачем Клара познакомила меня с этим верзилой американцем? А тот сразу же предложил мне работу в Штатах! Слишком грубая работа. Это меня и спасло. Я сумел отшутиться. Вроде бы не допустил и мысли. Вроде бы обошлось.
– Зачем Женька рвётся сюда? На днях ведь и приедет! Ничего не поделаешь, жена. Имеет право.
А вообще интересно смотреть и размышлять. Кругом осколки Европы, европейской цивилизации. Нет, это не осколки. Это и есть настоящая западная культура: порядок, обязательность, собранность, внимание к деталям, вежливость, ответственность за свои слова и поступки. Немцы цепко держатся за свой образ жизни, не хотят упустить и крошку былого «люкса».
Положение сейчас в Германии напоминает наши 1918–1920 годы в Киеве. В чём аналогия? – В приходе Красной Армии в буржуазную стихию и насильственное молниеносное установление социализма. По-человечески немцы в большинстве похожи на нас – «буржуев» тех времён: так же беспомощно входят в новые порядки, так же стоят в очередях и топят буржуйки.
Конечно, Германия – для меня страна чужая. Всё своё родное – там, в России. Но торопиться не стоит. Тем более, что работы очень много, и все новые и новые задания и указания.
– Ой! Надо же! Как же я проглядел?! Думал, избежать! А вот он, «урановый проект» – кругом, и я – в самом центре его! Прилетели товарищи, среди них Харитон – искать обогащённый уран, который немцы, оказывается, производили на предприятиях Фарбен-концерн, и который американцы теперь пытались вывезти к себе под видом жёлтой краски для авиационных моторов. Я даже не мог и предположить, что все налаженные мной здесь связи и знакомства сослужат такую «поисковую» службу. Уран-то мы отловили, преизрядное количество. Но для чего он нам?! Если Харитон, то это значит, снаряды и взрывы…
Сообщение в «Правде»: Утром 6 августа американский самолёт сбросил атомную бомбу на японский город Хиросиму. Непредвиденной силы взрыв. Тысячи жертв. Колоссальные разрушения. Но зачем? Япония уже давно просит мира. Неужели это испытания?! На мирных жителях?!
Устрашение? Но кого? Нас?
Но как они сделали бомбу? У немцев ничего подобного нет, сейчас всё проверено. Были только слухи. Немцы просто нас шантажировали, что у них разработано сверхэффективное оружие. Я думал, что и у американцев одна похвальба. Ан всё готово. Теперь – для равновесия – и нам придётся ведь делать…
Перед Юрием Аркадьевичем во всю гигантскую высоту грибовидного облака встала сущность «уранового проекта». Рухнули все иллюзии о чистой науке и теоретических изысканиях, о познании глубинных процессов материи… Создают ядерное оружие!
Нет, тратить остаток жизни и сил на бомбу, уничтожающую других людей десятками тысяч, уничтожающую природу! Переливать свой ум, свой талант свою энергию в мощнейшее наступательное оружие! Нет уж, слуга покорный!
Юрий Аркадьевич сидел дома. Заболел. Ишиас, или прострел, или люмбаго? Всё равно. Ни согнуться, – ни разогнуться. Ни встать – ни сесть. Болит не только нога, спина, но и всё тело, даже голова. Озноб. Причём это носит не случайный, а повторяющийся характер. Но такого, как сегодня, ещё не было.
«Вот и жизнь уже Форбай – как говорят немцы, прошла! – думалось ему. – Сорок лет. Забавно, что я, как маленькая собачка, которая, как известно, до старости щенок, всё время считал себя “маленьким”. И важное понемногу заменялось “всяким”. Всё думалось, вернее, подразумевалось, что “Юра – ещё маленький”. Это забавное психологическое явление младшего в семье. “Юра – он маленький” – это, естественное в детстве утверждение, поскольку оно относится к сравнению со старшими детьми. Но оно создало у меня (конечно, подсознательно) сознание своей “маленькости” на всю жизнь.
Первый раз я осознал свой солидный возраст, как это ни комично, только в прошлом году. Тогда две мои приятельницы смеялись над моим ровесником-сослуживцем по поводу того, что он женился. Я осведомился о причине смеха. Они ответили мне: “Но он же стар!”
У меня такое впечатление, что я всё ещё жду, когда стану большим, а жизнь уже Форбай!
Так и не заметил, когда большим стал! Вроде мольеровского поэта, который только перед самой смертью заметил, что говорит прозой. Бывает же такое!
Ну а если посчитать, что проделано и прожито до тех пор, пока я вырос, то много времени не потребуется. Круглый нуль и недоделка! У меня в моей инженерной деятельности часто бывает, что вся работа – конструкция или же лабораторный опыт – сделаны грязно. Это всегда огорчает. И я имею известную моим приближённым привычку – уничтожаю всё и начинаю с начала. При этом я говорю: “Не стоит чинить треснутый горшок!”
Обидно, что в случае собственной жизни, ни чинить, ни стереть, ни начать сначала нельзя.
Как в Евангельской притче о человеке, зарывшем сумму денег – талант – в землю. Ведь я мог отдать свой талант в рост, в оборот. Может, объективно, и талант-то был! Можно было при Богом данных возможностях соорудить что-то более толковое, чем соорудил я.
Размышления о несодеяном и могущем быть сделанным! Смесь Верлена с Достоевским, но в бесталанном исполнении.
Мне ровно сорок! Ни научного имени, ни положения, ни “дома”.
В окружающем я люблю три вещи: природу, литературу и семью. У меня невероятно сильная, всепоглощающая страсть к живому, к природе. Раньше я классифицировал это как “охота”. Но в моей охоте почти нет места преследованию. Здесь всё: и роса, и пыль, и лес, болото, восход, закат, птичий свист, работа собаки – ну, в общем всё то, о чём говорит святой Иоанн Дамаскин: “Благословляю Вас, леса”… Сильно сказано. Это составляет для меня самую большую радость в жизни. Почему я полез в технику и удалился от природы?!
Почему я не занялся литературой и человеческой мыслью, а полез в физику, хотя я по всем склонностям – гуманитар?!
Семьи тоже не создал. Всё думалось – успеется.
И не то, чтобы я был из породы людей, которые мечтали стать наполеонами, а оказались бухгалтерами. Нет, я стал именно тем, кем наметил себе быть. Наметил! Хотел я совсем не того, что фальшиво себе наметил. Хотеть и наметить – это существенно разные понятия и состояния! Так-то!
Моим друзьям я существую в тягость. Со своими мыслишками, неудовлетворенностью, критикой действительности я мучаю всякого, кто мне близок. Особо близким отравил жизнь так же непоправимо, как себе самому. Зачумлённый! Более жизненные люди – как Толька Александров – от меня отходят. Они понимают, что я не такой, каким хочу казаться, что я рисованный. А это, вероятно, в самом деле, должно быть тошнотворным.
Итак, ни семьи, ни положения, ни друзей, ни здоровья, ни оптимизма, ни желаний. Безразличие. «Завтра» уходить или «послезавтра» – мне всё едино.
Катя могла бы меня понять, если бы была рядом. А помочь – ничем не поможешь. Женя – в упоении здешним комфортом, и говорить с нею не о чем.
Да, Катя пишет, что на Мошковом у них переуплотнение: приехали Косма Павлович и Анна Максимилиановна. Пусть Катя с Машей перебираются к нам на Васильевский. Пока мы с Женей в Берлине, комната свободна. А старики останутся на Мошковом. Николай сможет провернуть необходимый ремонт, утеплить большую комнату. Надо им написать.»
Ровно гудят моторы. Юрий Аркадьевич – один из пяти пассажиров в этом большом транспортном самолёте.
«Что-то мало людей летит с нами. Весь самолёт набит барахлом. “Трофеи” – везут награбленное добро, вплоть до пианино», – брезгливо подумал Юрий Аркадьевич. Сам он узнал о командировке в Москву только вчера. Кроме мехового белого мишки и кукольного жестяного кофейного сервизика Маше (у ребёнка совсем нет игрушек!) и белья Кате (отобрал у Женьки, купит ещё), ничего «обывательского» он не вёз. Себе штатскую рубашку не успел купить. Его так внезапно вызвали в Москву.
– Зачем? – Совершенно не ясно. Последние приказания-указания спущены недавно. По ним нужно бы работать месяца два. И вдруг – экстренный вызов. Неужели «посадят»? Не надо паниковать, может, и обойдется. Может быть, удастся повидаться со своими, это уже будет большой «плюс». А вот рейс неудобный: Берлин – Рига. В Риге придётся ждать, пока комендант «воткнет» в следующий самолёт, летящий в Москву, или пока этот самолёт получит «добро» на вылет. Сейчас, перед ноябрьскими праздниками это будет не так-то просто. Обидно будет проторчать выходные в Риге.
– Однако мы в полёте уже больше 4 часов, а Риги нет. Странно.
– Товарищ полковник, – услышал он голос штурмана, подошедшего сзади. – Вы не удивляйтесь. Мы ведь на Москву летим. Прямо. Ригу решили миновать. На праздники чтобы быть в Москве. Хотел вас обрадовать!
– Как будто прочёл мои мысли, – подумал Юрий Аркадьевич. А вслух почему-то произнёс: – А горючего хватит?
– Всё рассчитано до точки! Мы – пилоты, небо наш родимый дом! – засмеялся штурман. – Через час будем в Москве. Мы летим на наш запасной военный аэродром.
– Но ведь нас там не ждут, – сообразил Болдырев.
– Так это же наш боевой аэродром был. Мы же его как свои пять пальцев знаем. Сядем, хоть вслепую!
Сейчас 20.10. Юрий Аркадьевич посмотрел в иллюминатор. Темнота. Сплошные облака. Никакой видимости. Полёт – дело экипажа. Через час в Москве. Это меняет дело. За выходные можно будет попытаться узнать, для чего его вызывают. Он задремал.
В Ленинграде в его комнате на Васильевском маленькая Маша была одна. Необычный шум за окном привлёк её внимание. Ветер. Небо – огромная чёрно-лиловая темнота. Дождь. Ветки деревьев, раскачивающиеся на ветру. Среди куполов Вознесенской церкви вертятся смерчи тумана, и рассыпаются какие-то искры. Вой и скрежет металла. У Маши закружилась голова, она в ужасе с воплем убежала к маме на кухню и уткнулась в мамину юбку. Екатерина Аркадьевна удивилась:
– До сих пор Маша фобиями, страхами не страдала. Да в нашей жизни ещё и не то будет, – подумала мама, а сказала дочке: – Успокойся, малыш, мой руки. Сейчас будем ужинать, и ляжешь спать.
Юрий Аркадьевич проснулся от сознания близкой опасности. Вроде ничего и не снилось.
– Что с самолётом? – Машина сильно накренилась и летит по кругу. Пошла на снижение? – Нет. Кружит.
Болдырев посмотрел на часы. 21.14. Он встал и пошёл в кабину пилота: – Как дела?
– Сплошной туман. Посадочных огней не видно. Радио не отвечает. Кончилось горючее. Мы хотели сесть вслепую, но боимся врезаться в жилые дома. Рисковать нельзя.
Самолёт падал. Сомнений не было.
– Это смерть! – ясно понял Юрий. Но жизнь вспыхнула перед ним ярким каскадом.
Отцовское именье. Ослик, на которого сажают верхом маленького Юрочку. И так удобно кататься!
Блистающие скалы и лазурное море. Крым. Царская семья на пирсе. Наследник Алексей, мальчик его лет в такой же матроске. Он смотрит на Юру с сочувствием.
Снова именье. Фиалки на пасхальном столе. Звон колоколов и огоньки свечей. Трели соловьев в парке.
Тёплый Днепр. Скольжение тригера под парусом.
Другие парусные лодки уже на резком балтийском ветру.
Лес. Сверкающие бусинки росы, окаймляющие все травинки до мельчайшего зубчика на листке. Предрассветная дымка. Они с Эргом, замершие на тяге. Убитый тетерев.
Физтех. Лица друзей. Абрам Федорович, Семёнов, Толька Александров, Натик Полевой. Все смеющиеся, молодые.
Женя с папироской, лежащая на тахте на медвежьей шкуре, листающая какой-то журнал.
Лаборатория на «Светлане». Вакуумные лампы причудливых форм и самых разных размеров от спичечного коробка до полутораметровой.
Купола церкви Вознесенья, что под окном его ленинградской квартиры.
– Я лечу прямо на купол, на штырёк, который остался от сломанного креста. Этот штырёк сейчас неминуемо пронзит меня насквозь!
Нет. Крылья самолёта цепляются за ветки деревьев. Треск. Искры.
Светится окно нашей комнаты. В окне – маленькая Маша. Она смотрит на меня во все глаза. Лицо её искажается от ужаса.
– Подойти бы успокоить ребёнка.
Нет. Падение неотвратимо.
Внизу на земле распростёртое переломанное тело. Разбившийся Икар?
– Нет, это Серёженька. Отчаянный вопль Лёли: «Милый мой, маленький!»
Чёрный холодный мраморный крест. И я внутри него. Жуткая темнота и тишина.
– Это и есть вечность?
Нет. В темноте замерцал огонек. Оказывается, я ещё лечу. Свет всё ближе и ближе. Это человек. Это мама. Юрочка! – зовет она. – Юрочка, мой маленький!
Теперь они летят вместе. Всё выше. Мама что-то говорит о святом Лонгине-Сотнике. Она и раньше рассказывала, что род их бабушки, графини Мельницкой происходит от Лонгина-Сотника.
– Но что там впереди? Крест. Это Живой Крест. Он светится миллионами огней. – «ЖИВОТВОРЯЩИЙ» – поправляет чей-то голос.
– Да, да! Животворящий Крест Господен! Господи! Сам Спаситель! Какие глаза! Это невозможно! Я не выдержу суда этих глаз! Я не любил Его всей душой. Я ставил впереди своё «я». И я грешил самолюбием, славолюбием, всеми моими чувствами, и празднословием, и смехотворством, оклеветанием, осуждением, завистью, гневом, ненавистью, памятозлобием, прелюбодеянием, ревнованием, непочитанием праздников, унынием, отчаянием, нерадением о спасении моей бессмертной души! Господи! Нет греха, которого бы я не сделал. Юрий чувствует, что лежит раздавленный и сейчас начнёт опускаться куда-то вниз. И это будет страшнее, чем падение с самолётом.
Вдруг перед собой он видит лицо человека своих лет. На голове человека – сверкающий шлем. Римские доспехи. Центурион.
– Не бойся, – говорит Сотник. – Я проведу тебя через воздушные мытарства. Моё место здесь, у подножия Креста Господня. И я не знаю места, лучше этого. Здесь я всегда вижу Свет Его Лица и Его Неизреченную Доброту. Он простил мне всё то зло, которое я Ему сделал. Он дал мне разум увидеть, что Он – воистину Сын Божий. Я сподобился мученического конца за Имя Его. И теперь я здесь. Мне присуждён венец мученика и дана благодать проводить через мытарства всех из рода моего, кто призывал в жизни Святое Имя Его. Пойдём. Мы долго не задержимся. Тебя определят к твоему месту. Ты ведь на поле брани убиенный.
Косма Павлович и Анна Максимилиановна вернулись из немецкого плена еле живыми. Лексикон обогатился словом «порцион», приставшим к Анне Максимилиановне от немецких надзирателей. Теперь у Петровских вся еда делится на «порционы», и Катя всегда старается взять себе наименьший.
С чисто немецкой пунктуальностью ровно в 11 часов Анна Максимилиановна садится заниматься с Машей чистописанием. И у бабушки, и у дедушки до сих пор идеальный каллиграфический почерк. Но Маше это искусство не даётся. Пером, окунаемым в чернильницу, по косым линейкам девочка пишет гораздо хуже, чем писала простым карандашом прямыми печатными буквами. Теперь буквы получаются уродливыми и кривыми. Перо цепляется за бумагу, кругом помарки и кляксы.
В первый класс Машу не отдают: пускай лучше окрепнет дома. Дышит она ртом. Аденоиды, хронический насморк.
Старики поселились в большой комнате. Но там день ото дня становится всё холоднее. И никаких дров не хватит, чтобы там натопить. А у Космы Павловича тяжёлая хроническая мочекаменная болезнь. Ему нельзя жить в холоде, ему нужно тепло, ванны…
Катя было воспользовалась предложением Юрия Аркадьевича и переехала с Машей на Васильевский. Но после гибели брата, Катя не просто вернулась на Мошков, а как бы даже «не совсем в себе». Всё ей видится в чёрном цвете. Она рисует проекты могильных памятников, черепа, смерть с косой и т. п.
Косма Павлович старается помочь ремонту квартиры. Ему удалось, хотя и материал был не очень хороший, и инструмент не слишком сподручный, сделать рамы для кухонного окна. Застеклили. Сразу перестало дуть. Старик набивает дранку, чтобы можно было отштукатурить повреждённые и едва забитые досками перегородки между большой комнатой и кухней.
Но для советского человека самое главное – прописка! Одной ночи нельзя переночевать у знакомых, не заявив в жилконтору!
Из немецкого плена стариков вернули в Шапки. Но там их не прописывают, так как нет жилплощади: дом-то сгорел. Выдали справку:
Строить заново дом на участке в Шапках ни у Космы Павловича, ни у Николая Кузьмича нет ни сил, ни денег. Николай просит, чтобы родителей прописали у него на
Мошковом. Из паспортного стола 6-го отделения милиции г. Ленинграда ИЗВЕЩЕНИЕ:
«Петровскому К.П. в прописке по Мошкову 6, кв. 11 отказать. Основание: прибыл без вызова, 8/Х 45».
Петровские не отступают. В Центральном управлении внутренних дел на площади Урицкого (Дворцовой) перепроверили то, что проверяли в Ростоке при репатриации. Всё безукоризненно. Но вспомнили, что в 1934 году после отсидки и освобождения из Темниковских лагерей у Петровского К.П. были «минусы». Проверили справку, свидетельствующую, что по ходатайству Екатерины Пешковой «минусы» сняты и разрешено свободное проживание на всей территории Союза, включая Ленинград и Москву. В конце концов старика прописали в квартире сына.
Получив прописку, Косма Павлович устраивается на ту же работу, что была у него с 1935 по 1939 год: сторожем при детском садике Балтийского завода. Никакой пенсии ни у Космы Павловича, ни у Анны Максимиллиановны НЕТ. Дедушка снова изготовляет «методические пособия» – выпиливает лобзиком из фанеры детские игрушки. Анна Максимилиановна раскрашивает их масляными красками. Продукция находит сбыт. Но нет ни здоровья, ни покоя.
8 декабря 1945 года, отметив Катины именины, старик ложится в Военно-Медицинскую академию. Ко дню именин Косма Павлович пишет сыну:
«Самыми лучшими пожеланиями приветствую тебя, дорогой и родной, с днём твоего Ангела! Желаю тебе радостей жизни, счастья, здоровья и успехов в твоих делах.
Счастье и радость родителей – в детях. Пусть растёт Маша, здоровой даровитой и счастливой – вам (тебе и Кате) на радость и утешение!
Крепко целую тебя. Твой К.П. Поздравление, привет и поцелуй Кате и Маше.
Другая записка:
«Дорогой и родной!
Большое тебе спасибо за заботы обо мне. Твое доброе сердце показывает тебе, чем порадовать старика-отца. А знаешь ли ты, что в Библии есть слова, что самое трудное – это поддерживать в старости больных родителей. А ты балуешь меня ещё и маслом. Слава Богу, что есть у меня близкие и родные!
Сегодня проф. Васильев сказал, что оперировать меня будет на следующей неделе, а в понедельник будет демонстрировать меня на лекции для курсантов.
За заботы Кати и за письма Маши – поцелуй их. Любящий, твой К.П.»
Следующая записка:
«Дорогой!
Искренне и сердечно благодарю тебя за передачу, а ещё больше – за письмо. Целую тебя, Катю, внучку Машу.
Относительно повторной операции пока неизвестно. Твой К.П.
Сейчас иду на лекцию по атомной энергии.»
Газеты полны сообщениями о поджигателях новой войны. О возможности такой войны открыто говорят с трибуны международных ассамблей ООН. Во всех школах и учебных заведениях, на всех предприятиях, даже в больницах – лекции на эту тему. Занятия по гражданской обороне. Люди в панике. Все готовы на любые жертвы – только бы не было войны! Мы не успели оправиться от Второй мировой войны. Третья война – АТОМНАЯ – это же конец света! Лозунг: «Все люди доброй воли – без различия наций и вероисповеданий – должны объединиться, чтобы обуздать империалистических агрессоров!»
Кто кого может обуздать? Непонятно, кому нужна эта шумиха и «борьба за мир»? Если бы только наши агитировали против правительств Запада, ещё куда ни шло. А то ведь эта кампания разворачивается именно на Западе. А там ведь всё в руках этих самых империалистов. Что же они сами против себя агитируют, что ли?
А может быть, ключевые слова «объединиться без различия вероисповеданий»? Нам с католиками и прочими еретиками? Но сказать такое вслух нельзя.
Борьба за мир! Это благородно. Церковь должна участвовать. Собирать пожертвования.
Из больницы Косма Павлович выписался только 4 апреля 1946 года. С большим трудом просуществовал год. С 18 марта 1947 года по 17 апреля 1947 года он снова на лечении в Военно-Медицинской академии. Третья операция.
Холод и переуплотнение на Мошковом в течение ещё одной зимы вынести будет трудно. И старики Петровские решаются на отчаянный шаг – попытать счастья в родном Киеве.
В октябре 1947 года они уезжают из Ленинграда. Октябрь! Почему-то все в их семье (как перелётные птицы) срываются с места осенью.
Косма Павлович до 1931 года служил в Киевском Флоровском монастыре. И теперь он попробовал было устроиться туда помогающим священником. Ему отказали под тем предлогом, что не могут предоставить ему жилплощадь. Что ещё было ему сказано, мы точно не знаем, но сыну он пишет:
«2 ноября 1947 года получил от тебя 196 рублей. Большое тебе спасибо.
На место своей прежней службы не пойду, чтобы не иметь неприятностей и ввиду категорического отказа. Неприятно, но всё нужно терпеть. А без службы плохо.»
Анна Максимилиановна пишет подробнее:
«Папа болеет и очень страдает без заработка. Связь с прежней службой прервана окончательно. Иначе – повторение болезни 1930 года со всеми осложнениями. Он ни с кем не видался и больше ни разу не был во Флоровском.»
Этими словами она даёт понять, что обстановка во Флоровском монастыре тяжёлая, гонения продолжаются, возможны аресты и высылка священников – как это было в 1930 году, когда пострадал Косма Павлович.
Работу каким-то чудом получила Анна Максимилиановна. Она стала курьером[25] при Академии архитектуры, размещающейся в корпусах «Софийского заповедника» в Киеве. Это дало возможность старикам прописаться, хотя и не в самом Киеве, а в Боярке. Слава Богу, прописаны!
В Боярке ворота дома выходят прямо на базар. Шумно. Постоянная угроза, что ввалится непрошеный гость. Окошко их комнаты, правда, смотрит во фруктовый сад. Комнатка маленькая, тёплая.
Косма Павлович пишет сыну:
«Хотя работа у мамы трудная и ответственная, но она тянется изо всех сил. Ездить в Киев ей тяжело. Раз домой привели её добрые люди: в поезде ей сделалось дурно.
Я не работаю, и хлебной карточки не получил. Нахожусь на мамином иждивении».
Анну Максимилиановну не устраивает то, что сын высылает деньги нерегулярно и неопределённую сумму. Им нужно сразу 500 рублей: хозяйка требует плату вперёд за три месяца.
«Нас угнетает вся наша жизнь, и в частности, полная неизвестность, на что жить, чем платить хозяйке. Я совершенно изнемогаю от непосильной работы курьером».
Старики очень сетуют, что те 10 кг прекрасных пшеничных отрубей, которые они припасли себе на зиму, пришлось продать, чтобы уплатить хозяйке хотя бы 170 рублей.
Работа с «методическими пособиями» не ладится. Косма Павлович ходил в Министерство освпы в Киеве, показал раскрашенную сказку «Кот, петух, лиса и дрозд». Но им не подходит из-за того, что костюмы русские. Попросили принести образцы, раскрашенные в украинском стиле. Но литературы у них нет, и в продаже я не нашёл.
На Мошковом есть украинская книжка «Репка». Коля, пришли, пожалуйста. Я тебе её верну потом.
Прошёл месяц, но ни одной своей поделки Косма Павлович не пристроил: в детских садиках нет денег.
«Милая и дорогая внучка Маша!
Читал я много сказок. А 21 ноября посмотрел в своё окошечко во фруктовый сад и увидел сказку: все деревья покрыты снегом. От обильного снега они преклонились до земли. Птички: чечётки, щеглы, снегири – все у нашего окна. Жаль только, что много деревьев поломано.
Сейчас снег стаял. Тепло и хорошо.
Пиши, как успехи?
Твой К.П.»
Следующее письмо:
«Милая и дорогая внучка Маша!
Получил твое письмо и радуюсь, что ты – отличница. Я уверен в тебе и желаю, чтобы и в будущем ты совершенствовалась во всём добром и прекрасном. Я очень сожалею, что не умею «складывать» сказок. Сказка – складка, а песня – быль.
Наша теперешняя жизнь – быль. Купить на базаре ничего нельзя – всё так дорого. Буханка хлеба 150 руб. Один литр молока – 70 руб.
Я болею, бабушка тоже. Я сделал театр по сказке «О рыбаке и рыбке». Сам перечитываю сказку и любуюсь театром. А сбыта нет.
Пиши. Целую тебя. Твой К.П.»
«Милый, дорогой и родной Коля!
С Новым Годом!
15-го декабря получил я не посылку, а целый клад. Не нахожу слов выразить благодарность за твои заботы о нас. Придёт мама с работы, а я всё разложу и скажу: вот тебе! Встретим и проводим год, и Рождество отпразднуем, и подкрепимся: и консервы, и салака, и чай, и сахар, и мыло, и носки, и рубаха!
Какой у меня сын? – Мой сын тот, который самый лучший!
Мама совсем ослабела и с 1 января оставляет работу. Я после болезни уже хожу и с 1 января буду искать себе службу. Искренний и горячий привет Кате и внучке Маше.
Я пишу у окна, а целая стая ворон купается в снегу. На дворе вьюга метет, а вороны рады.
Любящий К.П.»
«Милый и дорогой Коля!
С 1-го марта я вступил в исполнение обязанностей ночного сторожа детского садика на Обсерваторской улице. Нам предоставили полуподвальную комнату 10 кв. метров. Мы благодарим Бога за Его милость, что мы теперь живём в Киеве. Жаль только, что здоровье мамы и моё с каждым днём слабеет. Мы стараемся крепиться. В поликлинику я пока не иду.
В Киеве ни у кого из родственников не был. Сижу как крот в норе.
Привет и поцелуй Кате и Маше. Любящий тебя К.П.»
Прошло два месяца. Администрация детского сада вдруг потребовала, чтобы старики Петровские освободили «служебную» площадь. Им заколотили двери, и они оба вынуждены были лазить через окно.
«Но это послужило нам на пользу, – сообщает в Ленинград Косма Павлович. – Когда об этом узнали во Флоровском, то наши друзья перевезли нас в монастырь.»
Потеряв комнату, Косма Павлович уволился и с работы в детском садике на Обсерваторской.
«Живём мы теперь в большой солнечной очень хорошей комнате, – пишет Анна Максимилиановна. – Обставлена комната всем необходимым. Очень хорошая печка, в неё же встроена плита и духовка. Вообще заботам и вниманию нет конца. О питании – и говорить не приходится.»
Правда, с этим переездом Анна Максимилиановна заболела. Температура доходила до 39. Через две недели бабушка поправилась и сразу же пошла искать себе место вахтерши. Не нашла – и успокоилась. Опять оба – безработные.[26]
Косма Павлович сообщает: «После долгих хождений от одного к другому в канцелярии митрополита мне предложили предоставить им справку, что я от сана не отрекался, в ересь и раскол не уклонялся. А кто выдаст такую справку?! Вот мне в прошении служить и отказали. Боюсь, как бы и от комнаты не отказали.
Посижу, помолчу, а через некоторое время опять начну хлопотать о разрешении служить.
Требуют от меня ещё справку из архива газеты “Ленинградская правда”, что я, будучи жителем Ленинграда с 1935 по 1948 год, не подавал в газету заявления для публикации об отречения от сана и об уклонении в раскол.»
Сын готов ходить «выбивать» такую справку, как это не абсурдно. Ведь за столько лет невозможно (было без компьютеров – добавим мы) досконально проверить абсолютно все выпуски газеты. Доказать, что публикация была, гораздо легче, чем доказать, что её не было.
К своему прошению на имя митрополита Киевского Иоанна Косма Павлович прилагает ходатайство от архиепископа Львовского и Тернопольского Макария. Ходатайствует о нём и игуменья Флавия, настоятельница Флоровского женского монастыря. Но это недостаточно.
Помог Косме Павловичу его старый друг, протоиерей Сергий Афонский, ректор Киевской Духовной Семинарии, настоятель Киево-Подольской Свято-Димитриевской церкви. Он написал ручательство:
«ДОСТОЧНИМОГО ОТЦА ПРОТОИРЕЯ КОСМУ ПАВЛОВИЧА Я ЗНАЮ С 1907 ГОДА СНАЧАЛА КАК СТУДЕНТА-СВЯЩЕННИКА КИЕВСКОЙ ДУХОВНОЙ АКАДЕМИИ, А ЗАТЕМ КАК СВЯЩЕННИКА КИЕВСКОГО ФЛОРОВСКОГО МОНАСТЫРЯ. ГОДЫ ОТСУТСТВИЯ ИЗ КИЕВА ЕГО НЕ ИЗМЕНИЛИ. ХОРОШО ЗНАЯ ЕГО, Я ВПОЛНЕ ДОВЕРЯЮ ЕГО СЛОВАМ, ЧТО ОН ОТ САНА НЕ ОТРЕКАЛСЯ, В ЕРЕСЬ, РАСКОЛ И СЕКТЫ НЕ УКЛОНЯЛСЯ. Я СЧИТАЮ, ЧТО НЕТ ОСНОВАНИЙ ОТКАЗЫВАТЬ ЕМУ В РАЗРЕШЕНИИ СЛУЖИТЬ ЦЕРКВИ ХРИСТОВОЙ В ДОЛЖНОСТИ СВЯЩЕННИКА».
«Годы отсутствия» – то есть лагерей, ссылок, плена – не изменили душу, которую видел опытный духовник.
«Сегодня 19 июня 1948 года я получил оформление от митрополита и от уполномоченного по делам Православной Церкви. Вступаю с душевным волнением после 18-летнего перерыва в службу священником. Прошу у тебя, Коля, у Кати и Маши наилучших пожеланий. Кого из вас чем обидел, прошу простить.
Всех вас троих мы вместе с мамой искренно приглашаем забыть, если что было нехорошее в прошлом, и приехать погостить – когда и сколько вам будет возможно».
Пишет «наилучших пожеланий», хотя подразумевает «молитв». Цензура!
Рассказывает Анна Максимилиановна:
«Указ был получен в субботу накануне Троицы, и Косма Павлович должен был участвовать в соборном служении при переполненном храме. Он очень волновался, но кругом видел непередаваемую радость. Некоторые узнавали его, подходили и выражали свои чувства.
Сейчас всё вроде бы входит в свою колею. С 25 июня Косма Павлович заступил свою седмицу. Устаёт. Без диакона трудно служить. Но он всё-таки сдал экзамен «на отлично». После долгих волнений успокоился. Что удивительно, болезнь не даёт себя чувствовать.
Настоятель о. Андрей примирился и к Косме Павловичу благосклонен. Сестры монастыря заняты приисканием соответствующей одежды.»
2 сентября 1948 года Косма Павлович пишет:
«Милая и дорогая внучка Маша!
Получили твое письмо, с радостью читаем и благодарим тебя. Ждём тебя, папу и маму погостить у нас.
Приходится мне вставать рано. Но у меня есть замечательный будильник – красивый маленький петушок-королёк. С 5 часов утра он громко кричит у нас во дворе. И я встаю.
Котов у нас во дворе много, но такого, как у тебя, нет. Впрочем, тебе уже не до котов. У тебя уже занятия в школе. Желаем тебе успеха. Целуем тебя, Папу и Маму. Пиши. Твои дед и баба.»
Отец протоиерей Косма вспоминает, как года два назад Маша спросила вдруг у него, откуда на Земле взялись люди.
– Бог создал.
– А почему здесь в книжке написано иначе? – Маша прочла ему длинное научное изъяснение.
Когда пришли папа и мама, дедушка передал им этот разговор, резюмировав, что Маша вычитала, что «человек – это продукт эволюции». Надо было видеть, как возмутилась Маша, в слезы:
– Я такого не говорила! Я знаю! Продукты – это то, что в магазинах выдают по карточкам! Зачем ты, дедушка! – Маша подумала, что над ней смеются.
Взрослые, увидев, что она не очень-то понимает суть проблемы, ведь ей едва 9 лет, не стали заострять этот вопрос.
– Дай Господи, чтобы она узнала правду, когда сможет её воспринять.
«На всё – воля Божия, – думает отец Косма. – Так-то оно так. Без Его Святой Воли ничего не происходит в мире. Но если бы все точно исполняли бы Его Волю, то и зла на Земле не было бы. А у людей есть произволение ко всяким сомнительным делам. Своя воля есть у каждого. И часто Господь не препятствует проявлению своеволия. Часто, очень уж часто люди поступают по своей воле, наперекор Богу. Так грехи в мире и умножаются.
А молитва много может у Господа.»
16 сентября 1948 года
Анна Максимилиановна шлёт сыну:
«Мы с нетерпением ждали от тебя письма. Очень беспокоимся. Читая газеты, мы, конечно, понимаем, что неприятностей у тебя много. Ради Бога! Пиши нам почаще, хотя бы несколько слов, как складываются у тебя служебные дела?
У нас пока всё обстоит хорошо, но общее положение тоже неважное. Ничего не поделаешь… Мы сидим как в затворе. Даже к дяде Мише (Михаилу Максимилиановичу, родному брату) я редко хожу. Последние дни я часто вижу вас во сне и каждый день жду почту…»
БИОЛОГИЧЕСКАЯ ДИСКУССИЯ 1948 г. Августовская сессия ВАСХНИЛ – вот, что так волнует бабушку.
Газета «Известия» за 27 августа 1948 года. Передовая статья «За передовую биологическую науку»:
«В докладе академика Т.Д. Лысенко о положении в биологической науке, одобренном ЦК ВКПб, было разгромлено идеалистическое реакционное направление Вейсмана-Моргана-Менделя и их последователей и высоко поднято знамя подлинно научного, материалистического биологического учения Мичурина, открытого для человечества В.И. Лениным и И.В. Сталиным.
…Советская наука всеми своими достижениями обязана великому вождю и учителю нашего народа товарищу Сталину. Товарищ Сталин повседневно направляет развитие науки в интересах советского народа и государства, всегда помогал и помогает всему передовому, прогрессивному в его борьбе с отживающим, реакционным. Товарищ Сталин лично заботится о дальнейшем развитии мичуринского учения…
Под знаменем Маркса-Энгельса-Ленина-Сталина, в тесном единении с народом, советские учёные выполнят обязательства, которые от имени всех работников науки дал Президиум Академии наук СССР в публикуемом сегодня письме товарищу Сталину:
«…расчистить все пути для беспрепятственного развития передовой советской науки во имя великих целей нашего народа, во имя победы коммунизма»».
«Трескучие фразы, – думает Николай Кузьмич. – А, собственно, о чём?»
Лысенко и его сотрудники утверждают, что генов – материальных носителей информации о строении предков не существует. Всё это – реакционные буржуазные измышления. Всё можно изменить в любую сторону. Всё зависит от условий воспитания и среды. При неправильном выращивании виды культурных растений – ржи, пшеницы, овса – перерождаются в сорняки. Овёс – в овсюг и тому подобное.
Все нормальные биологи, да и все здравомыслящие люди знают, как стоики породы, как сильна наследственность. Лысенко никогда не докажет Георгию Ивановичу Польскому, что из яиц пеночки вылупляются кукушата. Ясно, что кукушки выводятся только из яиц кукушек, а из яиц пеночек всегда появляются пеночки, а фотография ели, выросшей на сосне, – просто фальсификация.
Однако в ближайших номерах ленинградских газет объявлено, что Г.И. Польский – «менделист-морганист, прихвостень буржуазной науки». Это означало, что фронтовик, орденоносец профессор Польский своей кафедрой в Педагогическом институте больше не заведует. Обязанности заведующего кафедрой переходят к проф. П.П. Соколову. Но тот заупрямился:
– Я не хочу занимать чужое место! Почему нужно отстранять Георгия Ивановича? Он выдающийся учёный, опытнейший педагог. И он совершенно правильно утверждает, что признаки передаются от родителей к потомкам при помощи генов.
После такого заявления не только Г.И. Польский, но и П.П. Соколов были уволены из Института. Но Соколова, как нужного работника, уникального специалиста, не названного в газетах, тихо оставили работать в другом исследовательском учреждении, где у него до того было пол ставки. В отношении же Польского вообще было не ясно, оставят ли ему партбилет, и не окажется ли он даже «врагом народа». Слава Богу, крайних мер не приняли, но из Ленинграда ему пришлось выехать. Правда, не по линии исправительно-трудовых мер, а вроде как бы по специальности, на биостанцию. Но место «не столь отдалённое» (как тогда говорили). Мурман, Дальние Зеленцы, за полярным кругом. И, видимо, не на один год.
На Мошковом у Петровских появилась икона Рождества Христова вырезанная на перламутровой раковине, греческая работа. Николая Кузьмича «дискуссия» не затронула, поскольку после возвращения в Ленинград из эвакуации он работал не в педагогическом Герценовском институте, а в далёком от теорий прикладном ведомстве.
Анна Максимилиановна, получив от сына очередной перевод 225 рублей, отвечает:
«Спасибо, но ты не беспокойся. Может, у тебя с деньгами затруднения, так ты не посылай. Пока папа в силах служить, мы не без денег.
20 сентября по старому стилю у нас знаменательный день – 50-летие свадьбы. Родичи настаивают на том, чтобы этот день был отмечен особо. Придётся устроить чай.
А 1 октября по ст. стилю – 50 лет папиной службы. Не верится, что мы до этого дожили. Как-то даже неудобно так долго жить на свете».
«В день двух пятидесятилетий очень бы хотелось быть вместе с вами», – добавляет Косма Павлович.
Пятидесятилетие его служения в сане священника отмечалось во Флоровском монастыре 1/14 ноября, в день святых бессребреников Космы и Дамиана. В этот день протоиерею Косме исполнилось 73 года. Он пишет сыну:
«Сердечно благодарим за поздравления с двумя 50-летиями и за добрые пожелания к 1 ноября. Этот день прошёл очень торжественно и трогательно. После службы девочка, чуть постарше Маши, поднесла мне яблоки и прочла великолепные стихи, что она, а вместе с нею и все молятся, и будут молиться за меня. И с пожеланиями многих лет. Пели великолепно и поздравили. И этим расстроили меня, но и придали мне сил и бодрости.
Мама сварила варенье пяти сортов, по 1 кг в баночке, и озабочена, как бы это передать вам в Ленинград…»
«Приношу тебе, дорогая внучка Маша, искреннюю и сердечную благодарность за поздравление. Желаю быть умной, образованной и великодушной. Был бы рад угостить тебя какао. Твой К.П.» Написано это на вырезанном из бумаги собственноручном дедушкином рисунке чашки с какао.
Письмо Анны Максимилиановны от 5 января 1949 года. Поздравляя с Рождеством Христовым, она сообщает:
«Косма Павлович поправился настолько, что, несмотря на старость и тяжёлую хроническую болезнь, выдерживает большую нагрузку. Бывают дни, когда он в храме с 6 утра до часу дня на служении без минуты отдыха. На следующий день всё снова, а он бодр и даже весел.
Это учёл благочинный о. Андрей и хочет навязать Косме Павловичу очень неприятное поручение – одно следственное дело, которое он, имея ввиду кое-какие соображения, не хочет разбирать сам. Папа, конечно, отказывается, но о. Андрей упорно говорит, что митрополит наложит свою резолюцию и сделает так, что Косма Павлович будет назначен следователем.
Кроме того, папе предлагают занять место преподавателя в Семинарии по греческому языку и по психологии. Косма Павлович не может и не хочет брать этой работы. Пока указа о назначении преподавателем Косма Павлович не получил. С митрополитом нельзя и говорить. Один ответ: “Должны все работать на пределе сил, людей не хватает” и прочее. Папа ходил и просил ректора Семинарии С.Н. Афонского, который уже помог папе в прошлом году. Может быть, как-нибудь удастся отказаться.
У папы ещё беда в том, что совершенно нет никаких подходящих книг. Он очень просит тебя выслать ему “Библию” и “Детям о Христе”. Если эти книги тебя интересуют, они будут тебе возвращены.
Здоровье у папы неплохое. Вид и голос такой, что вызывают у некоторых зависть.
Служит очень хорошо и имеет много почитателей. Дал бы Бог, чтобы всё было благополучно!»
На Пасху 24 апреля 1949 года Анна Максимилиановна пишет очень осторожно, чтобы не раздражать цензуру:
«Взаимно поздравляем вас с Праздником!
Очень грустно, что ты заболел и не навестил нас в этот Праздник, как собирался.
Настроение в Киеве очень праздничное сегодня. Сейчас звонят во все колокола. Чудный солнечный день. Вся обстановка и монастырские традиции уносят в далёкое прошлое, даже очень далёкое, потому что 29 апреля, старого стиля, мне уже 71 год. Естественно, самые дорогие воспоминания о Михайловке, от которой, как нам рассказали, ничего не сохранилось прежнего. Дом дедушки снесли – кому-то нужен был стройматериал. Ни одной речки не осталось ни в самой Михайловке, ни в округе. Высохли. Сады вырублены. Осталась церковь, но без куполов.
У нас 26 апреля служит митрополит. У Космы Павловича опять должен быть с ним разговор относительно семинарии. Хоть бы Бог избавил его от преподавательской работы!»
Через год Анна Максимилиановна пишет из Киева ещё более осторожно:
«С мая 1949 года Катя с семьёй не жила, а 1-го октября выехала на старое место в Красноярск. Сказали, что там она изберёт себе место жительства и поступит на работу».
Николай Кузьмич и Екатерина Аркадьевна понимают, что это означает, что их близкого друга Екатерину Петровну Кудрявцеву арестовали в мае, продержали 5 месяцев и выслали (уже второй раз) в Красноярский край. «Дали ей» вольное поселение. Но за что? – За то, что она – дочь известного в предреволюционные годы профессора Киевской Духовной Академии, и за то, что она, работая в центральной библиотеке, не скрывала своих религиозных убеждений.
Косма Павлович пишет 23 января 1950 года:
«Милые, дорогие и родные Коля, Катя и Маша!
Привет вам и наилучшие пожелания счастья, здоровья и многих лет! Внучке Маше желаем успехов и отличий в учёбе и художествах. Получили её фотокарточку, приобрели рамочку и повесили на стене. Кто ни зайдёт, не верит, что внучке 12-й год. Говорят, что ей не меньше 16-и лет.
21 января приходил дядя Миша. Выпили за ваше здоровье по рюмочке кагора. Михаилу Максимилиановичу 81 год, но он бодр.
Сейчас у нас морозы 20°.
Ждем тепла и вас к себе. Крепко целуем, любящие А. и К. Петровские».
Бабушка и дедушка дождались к себе своих любимых. Николай Кузьмич ехал в командировку и взял с собой Машу. Екатерина Аркадьевна избегает Киева. Город её молодости, где они с мамой Марией Михайловной, с Лёлей и братом Юрой жили в собственном домике на Владимирской улице, стал для неё теперь городом мертвецов. Почти никого близких киевлян не осталось. А каждая улица, почти каждый дом о чём-то напоминают. Нет, ей этого не снести. Поехали папа с дочкой.
Два билета в один вагон Николаю Кузьмичу взять не удалось: в нашей стране затруднения с железнодорожными билетами существуют всегда. Ладно. 20 августа 1950 года они поехали. Маша важничает: ей подарили наручные часы, и она всё время следит, который час. Но вообще-то она нахохлена как ежонок: страшно без мамы. Впервые в жизни они расстались. Папа не хочет оставлять Машу одну и едет не в своём, а в её вагоне. Он сидит у неё в ногах. Ночь, но оба не спят. Наконец, в 5 часов утра сосед по купе выходит. Николай Кузьмич занимает его полку и ложится спать.
Маша проснулась рано, а папа проспал до 10 утра. Поели. Папа опять проспал до какой-то большой станции.
Он вышел на перрон и купил груш, яблок и помидоров. Пообедали. Николай Кузьмич снова засыпает и спит до 9 вечера, когда Маша, соскучившись, будит его. Папа ворчит. Кормит дочку ужином и снова ложится спать. Маша ещё посидела, но за окном ничего не видно. Темно. Маша ложится и засыпает. Наутро папа говорит, что он, наконец, выспался. Приехали в Киев.
Дедушка с бабушкой приняли очень ласково. Дедушка подарил Маше огромную красивую декоративную чашку, а бабушка – прекрасную вышитую украинскую скатерть – «в приданое». Но Маше не по себе:
– Папа здесь свой. Ему хорошо. А мне всё незнакомо, непонятно. Я хочу домой к маме!
Маша пишет маме письмо:
«23 августа мы с папой ходили в сады на обрывах Днепра. Мне там очень понравилось. Много цветов и зелени. И видно оттуда далеко-далеко. Днепр сейчас узкий, пересох. На той стороне пляж. Много купающихся.
Крещатик почти совсем не восстановлен. Пустыри зияют между громадных домов. Мне там не понравилось. Папа показал мне ваш домик на Владимирской.
Мы были около памятника Богдану Хмельницкому, в Софийском соборе, у Андреевского собора и около памятника князю Владимиру.»
В гости к Праховым ходили вечером 24 августа. Николай Адрианович Прахов, сын строителя Владимирского собора, его жена Анна Августовна – милые старички. Они и их дети, большие друзья Болдыревых с ещё дореволюционных времён. Огромная квартира с необъятной мастерской-студией, где бывали и работали художники Васнецов, Серов, Врубель, Нестеров, сохраняется за Праховыми до сих пор. Машу поразило, что в жилой квартире столько картин – как в музее.
У отца протоиерея Космы перед Успеньем очень много служб, треб, исповедников. Ему удаётся спать от силы 4 часа в сутки. Матушку Анну Максимилиановну это очень волнует. Маша только и слышит бабушкины: «Игуменья сказала… Казначея сказала»… Анне Максимилиановне всё время кажется, что батюшку не ценят, перегружают, ставят на неудобный график. Косма Павлович или молчит, или отшучивается. Он уходит на службу, когда внучка ещё спит.
Но 24 августа утром дедушка свободен. После некоторых переговоров и сборов Косма Павлович надевает рясу, а Маше кажется, что это такое странное пальто. Так же необычно видеть, как он укладывает косичку, в которую собраны длинные волосы, под соломенную шляпу с полями. Дедушка с внучкой направляются на трамвайную остановку. Они долго едут по городу на трамвае. Потом идут пешком мимо каких-то зданий, деревьев, кустов. Дедушка молчит. Подходят к небольшому домику. Маша не понимает, что они в Лавре, что это церковное здание. Маша поражена тем, что с её (немного ведь странным) дедушкой здесь все разговаривают более, чем почтительно, некоторые мужчины даже целуют ему руку. Косма Павлович всем улыбается.
Протоиерей Косма отказывается от сопровождающего, берёт только свечки. И зажегши свечки, они с Машей вдвоём идут по знаменитым Лаврским пещерам. Таинственные тёмные коридоры и повороты. Лампады и свечи.
Вообще-то Маша знает, что такое церковь. На даче летом 1948 года в Рождественном девочка привыкла заходить и подолгу стоять в храме, который был рядом с их домом. Маша продолжает это и в Ленинграде. Уже года два, как по воскресеньям, когда нет уроков в школе, Маша отправляется на Литейный в Спасо-Преображенский собор. Идёт пешком одна через Марсово поле, по улице Пестеля. Дети войны приучены к самостоятельности, да никто и не обидит ребёнка на улице среди бела дня. В пионерах Маша не состояла. Это взяла на себя Екатерина Аркадьевна. Сумела оградить дочку от классной руководительницы. Мама, с её индивидуализмом, не могла допустить «общей стрижки под одну гребёнку», уравниловки, красной тряпки на шее. Девочке не пришлось даже слышать, что пионеры должны отрекаться от Бога.
Приходила Маша к службе в собор поздновато. Храм полон. Люди стоят на улице в очередь, чтобы войти, Маша становится в хвост очереди. Ей в голову не приходит, пытаться войти без очереди. И никто не сюсюкает: «Пропустите ребёнка!» Стоят старики, инвалиды войны, стоят больные люди и спокойно ждут, пока кто-нибудь не выйдет из храма. Выйти тоже не просто, ослабевших вытаскивают за руки, под руки. Когда кто-то вышел, тогда староста, стоящий в дверях, впустит ровно столько человек, сколько вышло. Так и стоишь, ждёшь на ветру. Зато как радостно, когда, наконец, попадёшь вовнутрь. В храм Маша входила с лёгким страхом. Мама ей объяснила, что войти в церковь – это всё равно, как войти в дом, в гости к Самому Верховному Существу. И надо вести себя прилично, чтобы ничем не задеть, не оскорбить, не огорчить Господина Дома, Который всё видит. Он всё в тебе видит!
Битком набитый огромный собор. Не шелохнуться, руку не поднять, чтобы перекреститься, но это никого не раздражает. Хором – грудь в грудь – вся церковь поёт не только «Верую», «Отче наш» и «Тело Христово», но и тропари, и очень многие другие места службы, практически заменяя хор. Маша не знает ни текстов, ни последовательности службы, а на слух она не понимает почти ни одного слова. Но именно это-то ей и понятно: «Идёт разговор с Самим Богом! Где же ей, девчонке, в этом разбираться. Господи, помилуй!» Люди поют громко, истово, «едиными устами, единым сердцем». Не важно, какой у тебя слух или голос. Хоть коровой реви, а Бога славь! Такая общая молитва объединяет всех стоящих в храме. Она захватывает и Машу. Этот собор вошёл в душу девочки как живое объединение доброжелательных друг к другу и обращённых ввысь к Богу людей.
Сейчас в Киеве решено отвести Машу на службу во Флоровском монастыре. Помещение невысокое и тесное. Много народу. Душно. Маша стоит спокойно. Но Николай Кузьмич нервничает. Одно дело – приехать навестить деда и отца, а другое – молится в церкви. Тем более, что Николай Кузьмич числится в служебной командировке. Они переговариваются с Анной Максимилиановной:
– Надо всё-таки дождаться выхода отца Космы из алтаря, чтобы Маша видела, как служит дед.
Наконец, он выходит из левой дьяконской двери, в лиловатой фелони, высокий, немного сутулый.
Вскоре Николай Кузьмич с дочкой уходят. Маша запоминает, что Церковь – это что-то таинственное, даже не вполне легальное.
Мария Ивановна живёт в Ленинграде у дочери. Там одна комната. У дочери муж. Он курит. А, главное то, что Мария Ивановна верующая. Она и уехала-то из своей деревни из-под Рыбинска потому, что там закрыли церковь. Мария Ивановна без церкви не может. А зять партийный, ругает Марию Ивановну, выбрасывает её иконы. Старушка часто ночует не дома, а у добрых людей. Когда Мария Ивановна появляется у Петровских, то непременно скажет: «Записоцку-то за вас за всех я подала».
Всю свою зарплату (смотрительницы-уборщицы залов в Русском музее) Мария Ивановна относит в храм.
Когда Николай Кузьмич и Екатерина Аркадьевна хотят поехать вместе в отпуск, Мария Ивановна живёт у них. Это называется «сторожит квартиру». Денег Мария Ивановна не берёт. Но Николай Кузьмич знает, что у неё есть заветная мечта – посетить святыни Киева. Николай Кузьмич решается побеспокоить родителей. Анна Максимилиановна соглашается приютить Марию Ивановну:
«Тут в нашем коридоре на полу размещают таких приезжающих. Они обычно такие жалкие и усталые. Даже неудобно бывает. Мария Ивановна будет жить в нашей комнате».
Николай Кузьмич дарит Марии Ивановне билет до Киева. Гордости Марии Ивановны, вернувшейся из Киева, не было границ: «Она гостила у батюшки, у настоящего, из прежних!»
4 февраля 1952 года во Флоровском монастыре была жёсткая проверка кадров. Женщина-следователь долго и придирчиво расспрашивала К.П. Петровского, почему он уехал из Ленинграда, почему переехал в Киев. Отец протоиерей твёрдо отвечает: «По состоянию здоровья. Врачи советовали более мягкий, тёплый и сухой климат». Узнав об этой проверке, Анна Максимиллиановна разволновалась. Тревога её была не напрасной.
24 марта 1952 года Петровского вызвали в милицию и предложили немедленно выехать из Киева, минимум за 50 км. Паспорт – сдать для обмена на другой, где киевской прописки не будет!
Петровский сдать паспорт отказался: «сдам, когда буду получать новый». Они не настаивали. Он пошёл к начальнику паспортного стола. Но того на месте не оказалось.
Тот март в Киеве был морозный. Даже Днепр замерз. Куда больным старикам двигаться в мороз?! Косма Павлович пошёл на следующий день в милицию и подал начальнику паспортного стола заявление о том, что он серьезно болен, стар и немедленно выехать физически не может.
Начальник вызвал следователя – ту саму женщину. Она была так же придирчива. Она сказала, что справка о болезни старая. Она доказывала, что судимость после 1934 года не снята, и поэтому Петровский не имеет права жить в Киеве:
– Зачем вы приехали из Ленинграда в Киев? Поезжайте обратно в Ленинград.
– Почему же я в Ленинграде имею право жить, а в Киеве нет?![28]
Было ясно, что следователю не нравится род занятий Петровского. Работать ночным сторожем ему дозволяется, а священником – нет.
«Наш старик очень обижен, – пишет Анна Максимилиановна сыну. – У него всё настолько чисто и безупречно, что он решил добиваться своих прав. И очень энергично ведёт дело. У него хватает ещё сил. Сейчас пошёл в поликлинику.
Врач сказал, что справку о состоянии здоровья можно получить, если учреждение, для которого нужна справка, сделает запрос в поликлинику…»
И всё же справку о нетрудоспособности и необходимости находиться под надзором врачей К.П. Петровский получил и представил в милицию.
Анна Максимилиановна пишет сыну:
«Я не могу тебе представить той печали и слёз, которые проливают наши сёстры. Для них это страшный удар.
Мы не знаем, что делать? Напиши свои думы по этим вопросам.
Ровно 21 год назад, тоже в апреле месяце было положено начало нашим скитаниям. И теперь мы на том же распутье. Я твёрдо убеждена, что все беды из-за занимаемого служебного положения. Оно послужило причиной выезда из Киева 21 год назад. И теперь будет то же».
Николаю ясно, на что она намекает. Тогда в апреле 1931 года отца сослали сначала в Красно-Вишерские, а затем в Темниковские лагеря. Теперь Анна Максимилиановна боится, что его посадят снова, если он будет упорствовать, и добиваться своих прав.
Косма Павлович всё же надеется, что его, такого старого и больного, не тронут. Он ждёт ответа на своё заявление. Паспортный отдел обещал уведомить его письменно о результатах его дела. Однако прошёл месяц, а ответа нет. Его никуда не вызывают. Разбираются? Так долго? Какое решение? – Полная неизвестность. Не ясно, куда дело клонится. Проходит ещё неделя, ещё другая… Косма Павлович ждёт.
Анна Максимилиановна настаивает, что нужно немедленно оставить службу в монастыре, подыскать квартиру подальше от Киева и, когда потеплеет, переехать туда.
– А, может быть, Анна Максимилиановна права?
Старик не выдерживает и подаёт прошение об увольнении на имя митрополита. У протоиерея Космы тайная надежда, что митрополит не примет прошения, поддержит, заступит. Но здесь ответ не замедлил:
«3 мая 1952 года.
Справка: Протоиерей Вознесенской, что при Флоровском женском г. Киева монастыре, церкви, Петровский Косма Павлович, согласно прошению, увольняется за штат».
12 мая 1952 года Петровские выписываются из той комнаты, что они занимали в монастыре. 15 мая они переезжают в городок Остер Черниговской области.
Когда Косма Павлович осознал, что произошло, он только и думает, как бы вернуться в Киев. Он пишет заявление в паспортный стол, чтобы ему разрешили прописку в Киеве потому, что ему необходимо лечение у киевских врачей. Он посылает прошение игуменье Флавии, чтобы она разрешила ему вернуться и жить при монастыре. Служить безвозмездно – как заштатному священнику. Только бы быть поближе к сёстрам монастыря. Но ведь именно в эту точку был направлен удар врага.
И как бы в насмешку на эти прошения отец Косма получает письмо от благочинного:
«Будьте добры, сообщите мне немедленно, от кого, какого числа и месяца, и за каким номером Вы получили бумагу о выезде из Киева… с почтением, Прот. Андрей Анненский. 5 сентября 1952 г.»
Протоиерей Косма пишет:
«Немедленно отвечаю на Ваши вопросы.
После предъявления мною справки (БГПУ за № 2304), что мне разрешено свободное проживание по всей территории СССР, я ни от кого, ни за каким номером, ни от какого числа бумаги о моём выезде из Киева не получал. Я был уволен за штат Его Высокопреосвященством Митрополитом Киевским и Галицким, Экзархом всея Украины Иоанном согласно моему прошению в связи с нетрудоспособностью. Я свободно выбрал г. Остер Черниговской области по собственному желанию и по совету врачей».
– Вот видишь, если бы сами не уехали, высланы бы были принудительно, – резюмирует Анна Максимилиановна. – Бумага уже была составлена, да не успели вручить: номера и числа не проставили.
Третий ангел вострубил, и большая звезда… пала… на источники вод. Имя сей звезде полынь
Город Остер на реке Десне. Это недалеко от Чернобыля, городка, названного по чернобыльнику – разновидности полыни. В своё время здесь и воды, и земля подвергнутся радиоактивному заражению. Но в 1952 году это ещё цветущий край.
Широченная поросшая травой улица имени Мануильского. Упряжки волов подъезжают к водокачке, что посреди улицы. Напротив водокачки домик, два окошка на улицу. Одно окошко – Космы Павловича и Анны Максимилиановны Петровских. Они приобрели половину этого домика. У них комната 14 метров и кухня 8 кв. метров с большой дровяной плитой, 4 кв. метра верандочка, или сени. В садик смотрят окошки кухни и верандочки. При домике в отдалении сараюшка. Но удобств никаких. Печку топи. Вода – в водокачке, носи и выноси вёдра…
Киевляне не забывают Петровских. Нередко приезжает родная племянница Космы Павловича, жена видного врача-окулиста, Виктория Николаевна и её сын Вадим. Самого Николая Павловича, брата Космы Павловича (тоже священника) уже давно нет на свете. Навещает и племянница Анны Максимилиановны, дочь дяди Миши – Наталия Михайловна. Изредка приезжает кто-то из сестёр Флоровского монастыря. Нередко попозднее в сумерках «за советом» забегают соседи, их родственники и знакомые. Такие посетители обычно стараются «всучить» матушке яичек, молочка или ещё чего – в виде гостинца.
– Косма Павлович, там ваши поклонницы пришли, – объявляет Анна Максимиллиановна. Шутки шутками, но она опасается, нет ли среди таких посещений провокации. Однако Косма Павлович отказать приходящим не может. Идёт, беседует с ними в сенях.
Материально Петровские не бедствуют. Косма Павлович получает пенсию от Патриархии.
Летом 1953 года, наконец, приехала погостить вся семья сына: и он сам (в отпуск), и Катя, и Маша. Анна Максимилиановна – как на крыльях, хлопочет по хозяйству. Она учит Машу, что такое тереть с сахаром 12 желтков в глиняной макитре до бела, не меняя направления, всё время в одну сторону. Как надо печь пирог на керосинке в «чуде»: сначала дырочки закрыты – печётся низ; потом дырочки открыты – печётся верх.
Маша больше, чем кулинарией, увлекается участком. Вместе с домом и сараем 3.5 сотки. Участок свой! Это совсем не то, что на снимаемых у хозяев дачах (туда не ступи, того не тронь). Здесь всё можно. Маша – сама хозяйка. Что-то пропалывает, что-то сажает, пересаживает, подрезает. На участке есть яблоня, одна, но очень большая. Она привита так, что даёт яблоки трёх разных сортов, и помногу. Предыдущие хозяева держали корову. Почва богатейшая. Всё само растёт.
Бабушка завела и кур, и уток. Маша в восторге. Маше хочется всю жизнь прожить так в маленьком городке в маленьком домике с небольшим участком. А кем быть? – Учительницей в школе.
Екатерина Аркадьевна помогает бабушке с покупками и по хозяйству, но участок её не интересует. Она старается вытянуть Николая и Машу погулять, искупаться в Десне, покататься на лодке.
Косма Павлович смирился со своим положением. Он молчалив. А если что-то говорит, то почти всегда шутит с мягким украинским говорком. Вся семья, как когда-то в Шапках, накрывает обеденный стол на дворе. Много фотографируются. Часто получается, что Косма Павлович сфотографирован со своим четвероногим другом Джоем. Джоя держат в сарае на привязи, но это добрейшее лопоухое существо.
Увы! Лето кончается. Надо уезжать в Ленинград: Маше в школу, Николаю Кузьмичу на работу. На будущее лето они обязательно приедут снова.
Все фотографируются вместе на прощанье с большими букетами своих, выросших здесь же цветов. У Анны Максимилиановны текут по щекам слёзы, и она не может их унять.
Такую срочную телеграмму получил Николай Кузьмич в Ленинграде 25 февраля 1954 года.
1 марта он пишет из Остра Кате и Маше на Мошков:
«Трудно предположить более грустного и тяжёлого приезда в Остер. Дедушку я застал в тяжёлом, но не безнадёжном состоянии. Весь день он ждал моего приезда, очень обрадовался. Спрашивал, как Катино здоровье, как Машины успехи.
На несколько дней сюда приезжала Наташа, дочь дяди Миши. Она очень помогла. Она ведь медсестра. Вспрыскивала папе глюкозу, камфару и т. д. Лечит папу хороший приятный врач, сегодня в три часа придёт. С лёгкими у папы сейчас благополучно. Но выяснилась другая старая болезнь – почки. И здесь папино увлечение собственными лекарствами наделало много беды. Анализ мочи очень плохой, белка 6.
Врач прописал бром, люминал, и дедушка главным образом спит. Сейчас позавтракал и сидит в кровати. Ему разрешено немного сидеть.»
2. III.1954
«Вчера приходил врач, говорит, что положение тяжёлое.
Из Флоровского приехала монахиня с поручениями[29].
Бабушка очень трогательно и нежно ухаживает за папой. Он даже говорил вчера, что не узнает Анюты, так она переменилась.
Сейчас уходит монашенка, которая опустит письмо, я не успел дописать.»
2. III.1954
«Продолжаю начатое письмо, мои дорогие Масик и Машенька.
Вчера уехала Наташа в Киев, мы с бабушкой остались одни. Приходила три раза медсестра, которая живёт через дом от нас. Делала вливания глюкозы и камфары. По совету врача я достал кислородную подушку.
Дедушка главным образом спит или дремлет, т. к. пьёт бром и люминал. Он в полном сознании, интересуется, сколько градусов мороза (вчера утром было 20), который час, сформировано ли правительство во Франции? Просит, чтобы я занимался своей рукописью своей докторской диссертации.
Папа дал мне интереснейшие материалы о нашей семье, которые он где-то ещё в Киеве откопал у родичей. Просит, чтобы не потерялись.
Мы с мамой устали, так как нужно дежурить. Может быть, удастся найти сиделку. Аппетит есть, но нужна диета.
Вчера дедушка очень трогательно беспокоился о своём друге Джое – покормили ли его.
Вчера был прекрасный морозный яркий солнечный день. В нашем саду и на соседних участках сороки, снегири, синицы. Участок, весь покрытый снегом, кажется крохотным и имеет унылый вид. Сейчас идёт снег. Не знаю, удастся ли сегодня опустить письмо, т. к. бабушка просит не уходить из дома и не оставлять её одну, тем более, что ещё должен прийти врач.»
3. III.1954
«Сейчас после лекарств и завтрака дедушка заснул и дышит тяжело. Бабушка после бессонной ночи тоже уснула. У неё болят ноги, и она очень устала за это время.
А ночь была (со 2 на 3 марта) очень тяжёлая. До трёх часов дедушка спал. Отдыхали и мы с мамой – по очереди. Потом ему стало плохо. Я записал на бумажке его слова, думал, что последние в его жизни. Так тяжело видеть, как уходят последние силы, и оставляет жизнь человека.
«Коля, а тебе бывает трудно дышать?»
«Который час?» – 4 часа, потом 4.45.
«Холодно». – А в комнате-то тепло.
«Воды».
«Что там Коля говорит?»
«Дай сам напьюсь. Перевернуться».
В 5 часов дедушка стал молиться, едва шепчет, так что всех слов разобрать нельзя:
«Дух же целомудрия, смиреномудрия…
Дай мне зрети мои погрешения…
Спаси, Господи, рабов Божиих Анну, Николая, Екатерину, Марию и много, много других имен…
И всех сестёр святыя обители сия…»
Пытается креститься.
«…я, недостойный молитися о них…
Богородице…»
«Упокой, Господи, души рабов Твоих… диакона Павла (это мой дедушка, папин отец)…» – шепот.
5.20. «Который час?» – ловит бабушкину руку, целует.
5.22. «Подай, Господи, здоровья Екатерине, успехов рабе Божией Марии».
5.35. «Согрей, Николай, водички пить и для обмывания».
5.38. «Передай Кате, чтобы меня простила. Я виноват перед ней. Я по немощи человеческой…» – дальше трудно разобрать.
5.55. Маме: «Ложись спать, отдохни».
6.04. «Не потухли ли дрова в печке?»
6.40. «Который час?»
В окнах начинает появляться рассвет нового морозного (-20°) яркого дня, и смерть уходит от постели. Надолго ли?»
4 марта 1954
«День 3-го марта прошёл так, как, наверное, обычно у постели тяжело больных: лекарства, процедуры, питание чередуются с минутами покоя, сна, забытья. Дедушка всё время пытается вставать, просит валенки и свой любимый кожушок.
– Посади, сядем.
Мы с бабушкой стараемся удержать его в покое в постели. А он очень ласково, как ребёнок, просит:
– Коленька, дай валенки, посади.
В 17 час. 30 мин. «Конец, конец!» Попросил чистую рубаху.
Ночь с третьего на четвёртое марта прошла – как предыдущая, пожалуй, хуже. Жизнь потихоньку оставляет, тело слабеет. За три дня положение, безусловно, ухудшилось.
Утром четвёртого марта с трудом покормили вместе с бабушкой.
В 12.40 говорит бабушке: «Пришло время помирать».
На дворе лёгкая метель. Вьются снежинки. В саду нет цветов. Один снег.
В первый день, когда я приехал, дедушка ещё хорошо говорил, вспоминал свою юность, семинарию, женитьбу, годы, прожитые с бабушкой. А сейчас, через три дня еле-еле шепчет – так, что нельзя понять. Пришла сестра делать вспрыскивание камфары.
14.50. «Воды». Пьёт с трудом.
«Сторицею приимут Царствие Божие»…
14.55. «Дайте нарзанчику трошки».
16.30. «Дай чистую рубаху. Помираю».
«Теплого молочка». Очередной приступ, очень мучительный.
17.10. Мама читает молитву.
18.05. «Коля, Коля, посижу, посижу, дайте посидеть».
Вечером утихает, засыпает. Сейчас ночь с 4 на 5 марта.
1.05. «Который час?»
2 часа. «Воды».
2.40. «Дай воды».
3.30 ночи. Бром. Уснул. Тихо. Я сижу, дежурю. Едва горит лампадка перед иконой Николая Чудотворца – старинной, моего дедушки. Мерцает свечка.
Сегодня днём я читал молитву на исход души… «прости ему грехи, совершённые от юных лет, ведомые и неведомые, делом и словом, как чистосердечно исповеданные, так и по забвению и стыду утаённые… Приими в Царство мира душу раба Твоего и упокой её в вечных обителях».
Передумываешь и свою жизнь. Всегда ли мы были добры и справедливы к нашим старикам? Пусть и дедушка, и бабушка простят мне все обиды, которые я им причинил.
Тихо. Тикают часы и отсчитывают минуты нашей жизни. И бывает когда-то, что эта минута – последняя. И думается, что мы не умеем беречь те минуты, которые нам даны. И нужно беречь всё хорошее, доброе, красивое, что есть в жизни. Среди повседневных забот нужно находить минуты радости и покоя.
5 марта 1954
Утром дедушка всё собирался вставать, требовал шляпу, валенки. Потом утих. Долго молился Богу, шептал молитвы, пытался креститься».
6 марта 1954
«Милые мои Масик и Машенька.
Сейчас у меня есть время написать письмо.
Дедушка умытый, одетый лежит под иконами. Горят свечи. Отправлены телеграммы. Сегодня воскресенье, и оформить документы нельзя. Приедут монашенки, и хоронить дедушку будут в Киеве.
Ночь с пятого на шестое марта была тихая. Дедушка спал. До часу ночи дежурил я, а потом бабушка. В три часа ночи папа попросил его перевернуть. Потом я заснул, и мне приснился сон, от которого я вскочил в холодном поту.
Мы с тобой, милый Масик, где-то в доме отдыха, в прекрасном парке. Мы встречаем Юру Сухова и Юрия Аркадьевича. Собираем какие-то цветы. Вдруг Юра Сухов толкает меня и, отобрав цветы, исчезает. Я оборачиваюсь и вижу жену Юры Сухова. Я потребовал, чтобы они вернули мне цветы, которые у меня взял Юра: они нужны мне для коллекции. А она мне говорит: «Разве вы не знаете, что среди отдыхающих в этом санатории есть некоторые, уже умершие?»
Я проснулся. У меня было ощущение, что в комнате кто-то был. Будто, кто-то пришёл за душой перед смертью.
Я умыл лицо и сел около папиной кровати. Он лежал тихо.
В 5 ч. 40 мин. Два глубоких последних вздоха…
В 6 часов я пошёл за соседом, чтобы он помог мне. Я вышел во двор. Не успел я открыть дверь дома, как завыл Джой. Откуда он узнал? Он никогда раньше не выл.
Вот и всё. Целую вас крепко-крепко».
Письмо от 12 марта 1954
«Мама расспрашивала, что может означать поразивший меня сон и прочее. Игуменья сказала, что за душой хороших людей приходят души праведников, а в это время Ангел-хранитель не подпускает злых духов, которые толпятся за дверью умирающего. Если же умирает плохой человек, то его душу уносят демоны, ангелы же плачут у дверей. Из-за этого одни люди умирают хорошо и тихо, а другие очень тяжело.
Вот дедушка умер тихо. За его душой пришли два очень хороших человека, два моих друга[30].
Откуда Джой узнал, что дедушка умер? Ведь он был далеко. Говорят, что собаки “видят” смерть и вообще многое, чего мы не видим.»
Письмо Николая Кузьмича от 12 марта.
Как прошли похороны.
«Весь день шестого марта, а также до 5 часов дня седьмого марта дедушка пролежал в Остре. Я был занят всякими хлопотами, телеграммами, документами и т. п.
Двери нашего домика не закрывались. Приходили бабы даже из соседних сёл. Некоторые вполне искренне с сочувствием стояли, молились и тихо уходили. Но другие – из любопытства – «подывитися». Нескольких любопытствующих я почти выгнал, сказав, что здесь не кино и не базар для их болтовни.
В понедельник утром 7 марта все документы были оформлены. В 17 час. 30 мин. Пришла машина из монастыря с игуменьей и монашенками. Они привезли гроб. Мы переложили дедушку в гроб, и машина ушла в Киев.
На следующий день рано утром за нами приехал Юра Креминский. 8 марта в 2 часа дня мы были в Киеве в монастыре. Дедушка лежал уже в облачении. Сразу же по получении известия о его кончине монашенки стали читать псалтирь непрерывно день и ночь. И будут читать 40 дней. Это так называемый сорокоуст. Сорок дней душа умершего проходит испытания, мытарства, и за неё надо особенно молиться.
В пять часов вечера 8 марта служили парастас.
Все монашенки очень сердечно приняли нас с мамой. Все очень довольны тем, что дедушку привезли в монастырь, в котором он прослужил, хотя и с перерывом, 50 лет. Я заходил к отцу Андрею и поблагодарил за всё, что он сделал сейчас и делал ранее для папы. Он был очень смущён и покраснел.
В монастыре нам с мамой отвели келью, в которой мы провели два дня.
Девятого марта служба началась в 8 часов утра. А в 12 часов заупокойная Литургия и отпевание, которое длилось до 3 часов дня. Служило 6 священников, диакон, хор. Всем были розданы свечи. Священников отпевают по особому чину, длинно и очень красиво. Весь народ не мог поместиться в церкви, стояли на паперти и во дворе. После «последнего целования» гроб обнесли вокруг церкви и вынесли через колокольню.
Похоронили дедушку в очень хорошем месте на Куреневском кладбище.
После похорон был обед для духовенства, певчих, монахинь, богадельни и бедных. Было изготовлено несколько сот пирогов. Обед был такой: постный борщ, винегрет, картофельные котлеты с грибным соусом, кисель. Похороны были организованы монастырём прекрасно. Омрачил лишь отец Андрей, который не сказал ни слова от обители, а поручил это отцу Алексию Глаголеву (сыну протоиерея Александра[31]). Отец Алексий сказал прощальное слово очень хорошо.
Ночевали мы в монастыре. 10 марта утром заходили к казначее поблагодарить за похороны и прочее. Вечером я был у игуменьи. Долго сидели беседовали. Я рассказал о последних днях дедушки и передал ей его завещание. Она даёт бабушке келью в монастыре.»
Свинцовая мгла на Неве, пробитая цепочками фонарей. Резкий сырой ветер. Под Дворцовым мостом проплывают светящиеся в чёрной воде обломки льдин. Николай Кузьмич идёт домой после заседания Учёного совета в Биологическом институте АН СССР. Слушали доклад Олега Соколова – вот уже сын у Соколочка вырос – предзащита кандидатской диссертации. Блестяще! И какая достоверность, аккуратность, обоснованность!
В аспирантуре Олег разрабатывал то направление догелевской школы[32], в котором работает и сам Николай Кузьмич. У него-то своя лаборатория. А вот у Олега с трудоустройством после аспирантуры, скажем прямо, неважно. В центре ничего нет. Предлагают Калининград или Тамбов. И там, и там – ассистентом на кафедру в вузе. С учебным процессом совмещать научные исследования теперь трудно. Да и знаем мы эту науку на периферии, вдали от научных центров, библиотек, собраний. Отстаёшь от жизни. Раз в год едва дадут командировку на несколько дней в Москву или в Ленинград, много не проконсультируешься. Зачахнет там Олег.[33]
– А мне как раз такой человек нужен, молодой, способный парень. Парней на биофаке не сыщешь, одни девицы. Ей объясняешь специфику, учишь-учишь; девица вроде и толковая, но начинаются мигрени, настроения, истерики, потом декретный отпуск, потом больничные листы – ребёнок болеет, то, да сё. В экспедицию она ехать не может, в командировку в рыбхоз на обловы её не пошлешь, никаких требований не смеешь предъявить[34]. А тут тренированный парень. И голова, готовый кандидат наук. Ему и лабораторию в случае чего можно передать. Сердце у меня что-то пошаливает…
– Конечно, отношения у меня с Соколовыми до сих пор натянутые. Сами они разговор не начинают, сам ни за что не попросит за сына. Но мне достаточно поговорить с Быхом[35] или с Маэстро[36], что мне Олег нужен, и они всё устроят. Они ведь за него переживают, это видно. Место у меня как раз для него. Да, так и сделаем.
Не прошло и пол года, как Олег Соколов уже работал именно в той лаборатории, которая соответствовала его интересам.
28 декабря 1958 г.
Николай Кузьмич не допил свою чашку кофе: «Я потом».
Он лёг на диван. Сегодня воскресенье. Торопиться некуда.
Болит сердце, вся грудь, желудок, подташнивает.
– Ничего, пройдёт. Не первый раз. Вчера я себя так хорошо чувствовал. Вечером ходили с Машей в Дом кинематографистов на просмотр научно-популярных фильмов об Антарктиде. Маша не злилась, ни капризничала, была очень мила. Она держалась со мной как-то по-товарищески. Очень приятно было в фойе встречать знакомых. Все обращали на неё внимание. Маша – прехорошенькая барышня. Катя, правда, конечно была красивее.
– У Маши своя студенческая жизнь. На первых курсах она так закрутилась, что казалось, что уже мать с отцом и не нужны. Вот и сегодня. Чуть позавтракала и упорхнула к подруге. Оно конечно – готовиться к зачёту по педагогике. А почему не дома? Было бы серьёзнее. А там, я знаю, и песни под гитару, и гаданье на картах. Парней, романов пока нет. Хотя этот однокурсник Юрик что-то уж очень часто звонит. Маша, кажется, пока просто морочит ему голову. Тоже не хорошо.
– Почему я сейчас лежу один? – Холодно и страшно.
– Впрочем, Маша в последнее время стала ближе ко мне. Мы много вместе занимаемся, почти как в её детстве. Но сейчас уже мне не учить её азбуке. Она овладела математическими методами. Это так важно для исследования биоценозов. Иначе – никак. Я давно это видел. Но осваивать вариационную статистику и прочее, вручную просчитывать громадные выкладки (как Павел Владимирович Терентьев) мне уже не под силу. А у Маши ясная молодая голова. Школу с золотой медалью окончила, в Университете отличница. Меньше, чем за год, мы проделали с ней ту работу, о которой я столько лет мечтал. Уже сдали в печать совместную статью. Вот бы дедушка был рад!
– А может быть, он теперь к этому иначе относится?
– Может быть, гипотезы, на которых мы с Георгием Ивановичем строили и строим наши исследования, слишком незначительны по сравнению с Мирозданием? А может быть, они и неверны?
– Да-да. Скорее всего, теория естественного отбора – ложь. Такая же идеологическая ложь, как в политике социализм. Выживание приспособленных – это вульгарно, примитивно, жестоко. Это не может быть замыслом Творца!
– Конечно, конечно! Не могло быть никакой эволюции – САМОразвития природы. Ближе всего к объяснению наблюдаемого многообразия природы подошёл Николай
Иванович Вавилов. Его статью о гомологической изменчивости, как и все его работы, я храню там, на антресолях в коридоре. Они ведь теперь отовсюду изъяты, уничтожены. Может быть, ещё придёт час, и они понадобятся[37].
– Надо сказать Маше, чтобы она не увлекалась дарвинизмом, чтобы попробовала подход, указанный Вавиловым. Почему мне это раньше не приходило в голову?
– Пожалуй, в моей докторской неверен именно сам этот эволюционный подход. Потому-то мне никак не удаётся её закончить.
– Господи! Почему не проходит эта жуткая боль в сердце? Испарина, весь мокрый, а ноги оледенели. Сознание уплывает. Какая-то муть лезет, обступила кругом. Почему так темно? Только серое пятно наверху на стене.
– Где Катя?! Ах, да. Катя пошла во двор, в подвал за дровами. Я не смог сегодня принести дров из дровяного сарая, как это всегда делаю по воскресеньям. Надо топить. Ужасно холодно. Всё стиснуто каким-то туманом, мутью. Сердце сжато, сковано ложью, притворством, несправедливостью, хамством. В каменном мешке. Вот почему такая боль. Ничего не удаётся сделать. Одна муть. Не вздохнуть. Сердце зажато. Оно хочет вырваться.
– Муть, мерзкая, склизкая шевелится как черви. Эта мразь ползёт, лезет в глаза, в уши, заполняет голову. Боже! Господи! Помоги!
– Серое пятно на стене светлее. Там икона. Перламутровая. Она переливается. Там звезда. Перламутровая звезда. Она светится. Это Вифлеемская звезда! Рождество Христово! Господи, помоги!
– За звездой идут люди. Это родичи. Они что-то поют. Они приближаются. Это же его отец, Косма Павлович! Он в фелони, да и остальные в фелонях или в стихарях. Николаю больно. Больно оттого, что он не имел никогда даже стихаря. Они его успокаивают: – В нашем роду отступников не было!
Боль стихает. Вся мразь исчезает. Становится тепло и спокойно. Всё хорошо. Полный покой.
– Дом отдыха? – Вечный покой.
Катя была в шоке от внезапности и невозвратности утраты. Растерялась, сжалась, постарела. Маша за одни сутки стала взрослой, ответственной за мать. Юрик оказался ей совсем лишним.
Люди не очень-то верят в счастливый конец: это сказки. А на самом деле получилось так.
Катя и Маша остались буквально без копейки. Усилиями друзей на похороны хватило. А дальше? Обе не приспособлены к жизни. Но оказалось, что Екатерине Аркадьевне только что исполнилось 55 лет. Поскольку она не работала, а числилась на иждивении мужа, ей стали выплачивать пенсию «по утере кормильца». Было бы ей в этот момент 54 года – ничего не положено. И своего рабочего стажа нет. А так она до конца дней имела, хотя и минимальные, но «свои» копеечки, которые расходовала с большим искусством.
Маша осталась студенткой третьего курса, со стипендией, хотя и повышенной, но в денежном исчислении мизерной. На «хрущовские деньги» их общий месячный бюджет равнялся 80 рублям. Экономили, не роптали, в долг не брали: отдавать нечем. Но сами, без напоминаний, нытья, просьб встали коллеги Николая Кузьмича. Сами решили: устроить Машу на работу, не дожидаясь окончания последних курсов и государственного распределения[38].
Прежде всех забеспокоился её заведующий кафедрой, а это был Георгий Иванович Польский:
– Я бы взял Машу на нашу кафедру, но научной работой (а девушка способная) у нас тут трудно обеспечить. Забегается она с учебным процессом.
На это Быховский ответил просто, что берёт её в свой институт. Хотя по теме диплома ей бы надо идти в его отдел, но нет:
– Её тут съедят. А куда иначе? Бери её в свою лабораторию, – сказал он Соколову. – У тебя прекрасные объекты, фораминиферы, радиолярии – красота форм в природе, пускай рисует.
У Павла Павловича – гора с плеч: он не знал, как заикнуться об этом, а тут сам директор вроде бы навязывает.
И лучшего опекуна, создавшего ей все условия для самостоятельной работы и отстаивавшего её карьеру в течение 20 лет (вплоть до его кончины, такой же внезапной, как у Николая Кузьмича), было бы не придумать. Он относился к ней как к дочери и везде, даже выступая на Учёном совете, не называл её иначе, как Манечка. А она, сама уже доктор наук, стеснялась, внешне не показывала виду, но в душе фыркала, не ценила.
Надя и Ваня с котятами, 1936 г.
Катя, Киев. 1920-е годы
Машин папа лет за 15 до её рождения
Косма Павлович с сыном гимназистом, Киев, 1915 г.
Юра, Женя и Эрг на Шексне, 1936 г.
Юра и охотничий трофей, Ленинград, 1940 г.
Папа с Машей, Шапки, 1941 г., июнь
Любовь Савельевна Навашина
12 августа 1941 г. в Шапках
Леля с Серёжей, Киев, 1939 г.
Маша
Маша с мамой и с Петькой, Ленинград, 1940 г.
Пасха, 1949 г., Ленинград. Катя с мужем, кот Бунка
Юра, последнее фото, Берлин, 1946.
Дистрофики, 1944 г., Ленинград
1946 г. Маша с куклой, подаренной дядей Юрой
Маша, 1949 г., Ленинград
Остер, август 1954 г. Маша прощается с бабушкой и дедушкой
Катя с Машей, Вырица, 1939 г. Фото Е.М. Хейсина
Остер, 1953 г.
Остер, август 1954 г. Маша прощается с бабушкой и дедушкой
Очаг – так тогда было принято называть детский садик.
Домик существовал до середины 1950-х годов, но Петровские не осмеливались заявить на него права. Позднее там выстроен многоэтажный дом.
В то время знаки различия, форма, названия армейских чинов были не такими, как сейчас. Современные чины, погоны и знаки различия ввели в середине войны 1941-45 годов.
Вскоре всё оружие, в том числе и старинные кремнёвые ружья, были отобраны.
«Так называемые» добровольцы
Дополнительный местный поезд.
Это небольшая железная плитка с конфорками. Она быстро и легко раскаляется, но так же быстро и остывает.
Кафе «Север».
В каракулях 3-4-летнего ребёнка можно увидеть и документальность, и сложную динамику образов (рисунки 3.01-3.05, 4.01-5.09). Для заставки к главе взят рисунок скульптуры-макета, сделанный вскоре после войны Катей. Фигура из необожжённой глины, раскрашена гуашью. Саночки смастерил из фанеры Косма Павлович. Размер примерно 15 х 20 см.
Стихотворение С. Маршака про некоего мистера Твистера, который не мог устроиться в гостинице.
Во́рвань – вытопленный жир морских животных.
Das Wasser – вода,
Эта дата в советское время отмечалась как траурная. Праздновать её иначе было не безопасно.
27 января окажется через два года, в 1944 году, большим праздником для ленинградцев. Он будет отмечаться в грядущих десятилетиях. Это будет день окончательного снятия блокады Ленинграда.
Почему Маша назвала злодея из приведённого ниже эпизода так же, как малоприятного персонажа одной детской книжки, сказать трудно. Наверное, на ребёнка подействовало неблагозвучное для русского языка извращенное сочетание ФИ-ТИХ.
Пискарёвское кладбище.
Цензура вымарывала чёрной тушью то, что представлялось нежелательным для распространения. Здесь Юрий Аркадьевич беспокоится о конверте. Потом, если ни конверта, ни бумаги для него, ни клея не было, то просто складывали написанное письмо «треугольничком». Вот они, чудом сохранившаяся пачка. Рядом с адресом штамп «проверено военной цензурой».
Кодовое название организации.
Учебные спиртовые или формалиновые препараты.
Куличи.
Яйца, расписанные традиционным узором.
Никто из наших «старушек» в Ленинград не вернулся.
Радиоприёмник, настроенный только на передачи городской трансляционной сети. Включался в особую розетку.
Для заставки к тексту использован рисунок фарфоровой статуэтки святого Георгия, вылепленной Катей в память брата Юры. Размер статуэтки примерно 15 х 15 см.
Сейчас документы пересылают air mail через Интернет, а раньше их носили из учреждения в учреждение (или на почту) курьеры.
Пенсии, как уже говорилось, у них нет.
В те годы СССР была единая страна, Украина и РФ не отличались никакими особенными правилами или правами граждан. Гражданство было единое – СССР.
Верующий человек догадается, с чем приезжала монахиня. Но в письме написать этого было нельзя.
Эти толкования, как их приводит Николай Кузьмич, конечно, не ортодоксальны. И кто на самом деле приходил за душой отца протоиерея Космы, кого он сам видел, мы не узнаем. А что к сыну пришли два друга показать, что забирается от него благоуханный цвет души его отца, это факт.
Протоиерей Александр Глаголев – интереснейшая фигура среди киевского духовенства начала XX века. Его нельзя было обойти молчанием и он фигурирует в романе М. Булгакова «Белая гвардия».
Чл. – корр. АН СССР Валентин Александрович Догель – основатель нескольких научных направлений изучения животных.
В те годы, без Интернета и прочих средств обмена информацией пространственная изоляция была очень и очень ощутима.
Николай Кузьмич так думал и говорил, но был неправ. Среди его воспитанниц – Анна Михайловна Лопухина и Анна Всеволодовна Успенская, мужественные полевые работники, талантливые исследователи, всю жизнь без остатка отдавшие науке и достигшие высоких степеней. Да и другие женщины работали хорошо (по теперешним понятиям, но тогда требования были очень высоки).
Академик Борис Евсеевич Быховский, в 1960-1970-х годах директор ведущего научно-исследовательского биологического института в Ленинграде.
Дружеское прозвище Георгия Ивановича.
Они действительно пригодились, когда в дни «оттепели» (конец 1950 – начало 1960 гг.) готовились к изданию труды академика Н.И. Вавилова.
Обучение в Университете было бесплатным, но после окончания надо было отработать два года там, куда пошлют. В год, когда Университет кончала Маша, педвузам продлили срок обучения: вместо пяти лет – шесть. Иными словами, в тот год педвузы не дали выпуска, и все университеты страны вынуждены были послать всех своих выпускников учителями в глубинку. Маша избежала этого благодаря тому, что уже работала.