В очередном томе камеди-баттла классиков и современников – смешные рассказы на все времена.
Как думаете, чем отличаются современные школьники от учеников прошлого века?
Правильно – ничем!
Они так же хитрят и отлынивают от уроков, не делают домашку, играют в школу, попадают в нелепые, но ужасно смешные ситуации.
Весёлые истории рассказали классики и современники – писатели Аркадий Аверченко, Виктор Драгунский, Н. А. Тэффи, Саша Чёрный; Ирина Асеева, Вера Гамаюн, Наталья Дзе, Александр Егоров, Анна Зимова, Игорь Родионов и Николай Щекотилов.
v1.0 – Roland
© Авторы, наследники, текст, ил., 2024
© ООО «Издательство АСТ», 2024
После звонка прошло уже минут десять, все уже давно сидели за партами, а учитель географии не являлся. Сладкая надежда стала закрадываться в сердца некоторых – именно тех, которые и не разворачивали вчера истрёпанные учебники географии… Сладкая надежда:
– А вдруг не придёт совсем.
Учитель пришёл на двенадцатой минуте.
Полосухин Иван вскочил, сморщил свою хитрую, как у лисицы, маленькую остроносую мордочку и воскликнул деланно испуганным голосом:
– Слава богу. Наконец-то вы пришли. А мы тут так беспокоились – не случилось ли с вами чего.
– Глупости. Что со мной случится…
– Отчего вы такой бледный, Алексан Ваныч?
– Не знаю… У меня бессонница.
– А к моему отцу раз таракан в ухо заполз.
– Ну и что же?
– Да ничего.
– При чём тут таракан?
– Я к тому, что он тоже две ночи не спал.
– Кто, таракан? – пошутил учитель.
Весь класс заискивающе засмеялся.
«Только бы не спросил, – подумали самые отчаянные бездельники, – а то можно смеяться хоть до вечера».
– Не таракан, а мой папаша, Алексан Ваныч. Мой папаша, Алексан Ваныч, три пуда одной рукой подымает.
– Передай ему мои искренние поздравления…
– Я ему советовал идти в борцы, а он не хочет. Вместо этого служит в банке директором – прямо смешно.
Так как учитель уже развернул журнал и разговор грозил иссякнуть, толстый Нечипоренко решил «подбросить дров на огонь»:
– Я бы на вашем месте, Алексан Ваныч, объяснил этому глупому Полосухину, что он сам не понимает, что говорит. Директор банка – это личность уважаемая, а борец в цирке…
– Нечипоренко, – сказал учитель, погрозив ему карандашом. – Это к делу не относится. Сиди и молчи.
Сидевший на задней скамейке Карташевич, парень с очень тугой головой, решил, что и ему нужно посторонним разговором оттянуть несколько минут.
Натужился и среди тишины молвил свои слова:
– Молчание – знак согласия.
– Что? – изумился учитель.
– Я говорю: молчание – знак согласия.
– Ну так что же?
– Да ничего.
– Ты это к чему сказал?
– Вы, Алексан Ваныч, сказали Нечипоренке «молчи». Я и говорю: «молчание – знак согласия».
– Очень кстати. Знаешь ли ты, Карташевич, когда придёт твоя очередь говорить?
– Гм, кхи, – закашлялся Карташевич.
– …когда я спрошу у тебя урок. Хорошо?
Карташевич не видел в этом ничего хорошего, но принуждён был согласиться, сдерживая свой гудящий бас:
– Горожо.
– Карташевич через двух мальчиков перепрыгивает, – счёл уместным сообщить Нечипоренко.
– А мне это зачем знать?
– Не знаю… извините… Я думал, может, интересно…
– Вот что, Нечипоренко. Ты, брат, хитрый, но я ещё хитрее. Если ты скажешь ещё что-либо подобное, я напишу записку твоему отцу…
– «К отцу, весь издрогнув, малютка приник», – продекламировал невпопад Карташевич.
– Карташевич. Ступай приникни к печке. Вы сегодня с ума сошли, что ли? Дежурный! Что на сегодня готовили?
– Вятскую губернию.
– А-а… Хорошо-с. Прекрасная губерния. Ну… спросим мы… Кого бы нам спросить?
Он посмотрел на притихших учеников вопросительно. Конечно, ответить ему мог каждый, не задумываясь. Иванович посоветовал бы спросить Нечипоренку, Патваканов – Блимберга, Сураджев – Патваканова, а все вместе они искренно посоветовали бы вообще никого не спрашивать.
– Спросим мы…
Худощавый мечтательный Челноков поймал рассеянный взгляд учителя, опустил голову, но сейчас же поднял её и не менее рассеянно взглянул на учителя.
«Ого! – подумал он. – Глядит на Блимберга. А ну-ка, Блимберг, раскошелив…»
– Челноков.
Челноков бодро вскочил, захлопнул под партой какую-то книгу и сказал:
– Здесь.
– Ну? Неужели здесь? – изумился учитель. – Вот поразительно. А ну-ка, что ты нам скажешь о Вятской губернии?
– Кхе. Кха. Хррр…
– Что это с тобой? Ты кашляешь?
– Да, кашляю, – обрадовался Челноков.
– Бедненький… Ты, вероятно, простудился?
– Да… вероятно…
– Вероятно… Может быть, твоему здоровью угрожает опасность?
– Угрожает… – машинально ответил Челноков.
– Боже мой, какой ужас! Может быть, даже жизни угрожает опасность?
Челноков сделал жалобную гримасу и открыл было уже рот, но учитель опустил голову в журнал и сказал совершенно другим, прежним тоном:
– Ну-с… Расскажи нам, что тебе известно о Вятской губернии.
– Вятская губерния, – сказал Челноков, – отличается своими размерами. Это одна из самых больших губерний России… По своей площади она занимает место, равное… Мексике и штату Виргиния… Мексика одна из самых богатых и плодородных стран Америки, населена мексиканцами, которые ведут стычки и битвы с гверильясами. Последние иногда входят в соглашение с индейскими племенами шавниев гуронов, и горе тому мексиканцу, который…
– Постой, – сказал учитель, выглядывая из-за журнала. – Где ты в Вятской губернии нашёл индейцев?
– Не в Вятской губернии, а в Мексике.
– А Мексика где?
– В Америке.
– А Вятская губерния?
– В… Рос… сии.
– Так ты мне о Вятской губернии и говори.
– Кгм… Почва Вятской губернии имеет мало чернозёму, климат там суровый, и потому хлебопашество идёт с трудом. Рожь, пшеница и овёс – вот что главным образом может произрастать в этой почве. Тут мы не встретим ни кактусов, ни алоэ, ни цепких лиан, которые, перекидываясь с дерева на дерево, образуют в девственных лесах непроходимую чащу, которую с трудом одолевает томагавк отважного пионера Дальнего Запада, который смело пробирается вперёд под немолчные крики обезьян и разноцветных попугаев, оглашающих воздух…
– Что?
– Оглашающих, я говорю, воздух.
– Кто и чем оглашает воздух?
– Попугаи… криками…
– Одного из них я слышу. К сожалению, о Вятской губернии он ничего не рассказывает.
– Я, Алексан Ваныч, о Вятской губернии и рассказываю… Народонаселение Вятской губернии состоит из великороссов. Главное их занятие – хлебопашество и охота. Охотятся за пушным зверем – волками, медведями и зайцами, потому что других зверей в Вятской губернии нет… Нет ни хитрых, гибких леопардов, ни ягуаров, ни громадных свирепых бизонов, которые целыми стадами спокойно пасутся в своих льяносах, пока меткая стрела индейца или пуля из карабина скваттера…
– Кого-о?
– Скваттера.
– Это что за кушанье?
– Это не кушанье, Алексан Ваныч, а такие… знаете… американские помещики…
– И они живут в Вятской губернии?
– Нет… я – к слову пришлось…
– Челноков, Челноков… Хотел я тебе поставить пятёрку, но – к слову пришлось, и поставлю двойку. Нечипоренко!
– Тут.
– Я тебя об этом не спрашиваю. Говори о Вятской губернии.
Нечипоренко побледнел как смерть и по принятому обычаю сказал о Вятской губернии:
– Кхе.
– Ну, – поощрил учитель.
И вдруг – все сердца ёкнули – в коридоре бешено прозвенел звонок на большую перемену.
– Экая жалость! – отчаянно вздохнул Нечипоренко. – А я хотел ответить урок на пятёрку. Как раз сегодня выучил…
– Это верно? – спросил учитель.
– Верно.
– Ну, так я тебе поставлю… тоже двойку, потому что ты отнял у меня полчаса.
На подготовку к экзамену по географии дали три дня. Два из них Маничка потратила на примерку нового корсета с настоящей планшеткой. На третий день вечером села заниматься.
Открыла книгу, развернула карту и – сразу поняла, что не знает ровно ничего. Ни рек, ни гор, ни городов, ни морей, ни заливов, ни бухт, ни губ, ни перешейков – ровно ничего.
А их было много, и каждая штука чем-нибудь славилась.
Индийское море славилось тайфуном, Вязьма – пряниками, Пампасы – лесами, Льяносы – степями, Венеция – каналами, Китай – уважением к предкам.
Всё славилось!
Хорошая славушка дома сидит, а худая по свету бежит – и даже Пинские болота славились лихорадками.
Подзубрить названия Маничка ещё, может быть, и успела бы, но уж со славой ни за что не справиться.
– Господи, дай выдержать экзамен по географии рабе твоей Марии!
И написала на полях карты: «Господи, дай! Господи, дай! Господи, дай!»
Три раза.
Потом загадала: напишу двенадцать раз «Господи, дай», тогда выдержу экзамен.
Написала двенадцать раз, но, уже дописывая последнее слово, сама себя уличила:
– Ага! Рада, что до конца написала. Нет, матушка! Хочешь выдержать экзамен, так напиши ещё двенадцать раз, а лучше и все двадцать.
Достала тетрадку, так как на полях карты было места мало, и села писать. Писала и приговаривала:
– Воображаешь, что двадцать раз напишешь, так и экзамен выдержишь? Нет, милая моя, напиши-ка пятьдесят раз! Может быть, тогда что-нибудь и выйдет. Пятьдесят? Обрадовалась, что скоро отделаешься! А? Сто раз, и ни слова меньше…
Перо трещит и кляксит.
Маничка отказывается от ужина и чая. Ей некогда. Щёки у неё горят, её всю трясёт от спешной, лихорадочной работы.
В три часа ночи, исписав две тетради и кляпспапир[1], она уснула над столом.
Тупая и сонная, она вошла в класс. Все уже были в сборе и делились друг с другом своим волнением.
– У меня каждую минуту сердце останавливается на полчаса! – говорила первая ученица, закатывая глаза.
На столе уже лежали билеты. Самый неопытный глаз мог мгновенно разделить их на четыре сорта: билеты, согнутые трубочкой, лодочкой, уголками кверху и уголками вниз.
Но тёмные личности с последних скамеек, состряпавшие эту хитрую штуку, находили, что всё ещё мало, и вертелись около стола, поправляя билеты, чтобы было повиднее.
– Маня Куксина! – закричали они. – Ты какие билеты вызубрила? – А? Вот замечай как следует: лодочкой – это пять первых номеров, а трубочкой пять следующих, а с уголками…
Но Маничка не дослушала. С тоской подумала она, что вся эта учёная техника создана не для неё, не вызубрившей ни одного билета, – и сказала гордо:
– Стыдно так мошенничать! Нужно учиться для себя, а не для отметок.
Вошёл учитель, сел, равнодушно собрал все билеты и, аккуратно расправив, перетасовал их. Тихий стон прошёл по классу. Заволновались и заколыхались, как рожь под ветром.
– Госпожа Куксина! Пожалуйте сюда.
Маничка взяла билет и прочла. «Климат Германии. Природа Америки. Города Северной Америки»…
– Пожалуйста, госпожа Куксина. Что вы знаете о климате Германии?
Маничка посмотрела на него таким взглядом, точно хотела сказать: «За что мучаешь животных?» – и, задыхаясь, пролепетала:
– Климат Германии славится тем, что в нём нет большой разницы между климатом севера и климатом юга, потому что Германия, чем южнее, тем севернее…
Учитель приподнял бровь и внимательно посмотрел на Маничкин рот.
– Так-с!
Подумал и прибавил:
– Вы ничего не знаете о климате Германии, госпожа Куксина. Расскажите, что вы знаете о природе Америки?
Маничка, точно подавленная несправедливым отношением учителя к её познаниям, опустила голову и кротко ответила:
– Америка славится Пампасами.
Учитель молчал, и Маничка, выждав минуту, прибавила чуть слышно:
– А Пампасы Льяносами.
Учитель вздохнул шумно, точно проснулся, и сказал с чувством:
– Садитесь, госпожа Куксина.
Следующий экзамен был по истории. Классная дама предупредила строго:
– Смотрите, Куксина! Двух переэкзаменовок вам не дадут. Готовьтесь как следует по истории, а то останетесь на второй год! Срам какой!
Весь следующий день Маничка была подавлена. Хотела развлечься и купила у мороженщика десять порций фисташкового, а вечером уже не по своей воле приняла касторку.
Зато на другой день – последний перед экзаменами – пролежала на диване, читая «Вторую жену» Марлитта, чтобы дать отдохнуть голове, переутомлённой географией.
Вечером села за Иловайского[2]и робко написала десять раз подряд: «Господи, дай…»
Усмехнулась горько и сказала:
– Десять раз! Очень Богу нужно десять раз! Вот написать бы раз полтораста, другое дело было бы!
В шесть часов утра тётка из соседней комнаты услышала, как Маничка говорила сама с собой на два тона. Один тон стонал:
– Не могу больше! Ух, не могу!
Другой ехидничал:
– Ага! Не можешь! Тысячу шестьсот раз не можешь написать «Господи, дай», а экзамен выдерживать, так это ты хочешь! Так это тебе подавай! За это пиши двести тысяч раз! Нечего! Нечего!
Испуганная тётка прогнала Маничку спать.
– Нельзя так. Зубрить тоже в меру нужно. Переутомишься – ничего завтра ответить не сообразишь.
В классе старая картина.
Испуганный шёпот, и волнение, и сердце первой ученицы, останавливающееся каждую минуту на три часа, и билеты, гуляющие по столу на четырёх ножках, и равнодушно перетасовывающий их учитель.
Маничка сидит и, ожидая своей участи, пишет на обложке старой тетради: «Господи, дай».
Успеть бы только исписать ровно шестьсот раз, и она блестяще выдержит!
– Госпожа Куксина Мария!
Нет, не успела!
Учитель злится, ехидничает, спрашивает всех не по билетам, а вразбивку.
– Что вы знаете о войнах Анны Иоанновны, госпожа Куксина, и об их последствиях?
Что-то забрезжило в усталой Маничкой голове:
– Жизнь Анны Иоанновны была чревата… Анна Иоанновна чревата… Войны Анны Иоанновны были чреваты…
Она приостановилась, задохнувшись, и сказала ещё, точно вспомнив наконец то, что нужно:
– Последствия у Анны Иоанновны были чреватые… – И замолчала.
Учитель забрал бороду в ладонь и прижал к носу. Маничка всей душой следила за этой операцией, и глаза её говорили: «За что мучаешь животных?»
– Не расскажете ли теперь, госпожа Куксина, – вкрадчиво спросил учитель, – почему Орлеанская дева была прозвана Орлеанской?
Маничка чувствовала, что это последний вопрос, влекущий огромные, самые «чреватые последствия». Правильный ответ нёс с собой: велосипед, обещанный тёткой за переход в следующий класс, и вечную дружбу с Лизой Бекиной, с которой, провалившись, придётся разлучиться. Лиза уже выдержала и перейдёт благополучно.
– Ну-с? – торопил учитель, сгоравший, по-видимому, от любопытства услышать Маничкин ответ. – Почему же её прозвали Орлеанской?
Маничка мысленно дала обет никогда не есть сладкого и не грубиянить. Посмотрела на икону, откашлялась и ответила твёрдо, глядя учителю прямо в глаза:
– Потому что была девица.
Тане скучно. Пре-пре-скучно!.. У её подруги Вари корь. Ещё стишок такой есть смешной:
Корь прилипчивая. Три недели нельзя видеться, потому что карантин. Гуммиарабик[3]вот в баночке целый год стоит и всё липкий, а корь через три недели уже не прилипает.
Бедная Варюша! Лежит она на диванчике, простыня к ней прилипла, мухи на нос садятся и тоже приклеиваются… Ужасно! А Варина мама всё время ходит с губкой и мух отмывает…
Что ж делать, надо одной играть.
Таня усадила в кресло всех своих учеников: куклу с отбитыми пальцами – мадам Дезагреабль, рядом русского мишку – Михаила Созонтовича, а у мишки на руках примостился резиновый верблюд – Буржуй.
Строго постучала отцовской трубкой по столу и сказала:
– Во-первых, когда я вхожу в класс, все должны встать! Предположим, что встали. Михаил Созонтович, почему вы подняли кверху лапы? Это вам класс или это вам танцкласс? Запишите на завтра уроки. По географии: открытие Северного полюса. Кто открыл, почему открыл, список книг и игрушек для полярных детей… Записали? По-французски: «La cigale et la fourmie»[4]. Рассказать своими словами в настоящем времени, прошедшем и будущем. По арифметике: задача. Одному слону давали после кори каждый день два ведра рыбьего жира.
Спрашивается, сколько он весил через год, если после болезни похудел на 124 кило?.. Всё. Расскажите нам теперь, Михаил Созонтович, какие в России водятся животные?
– Медведи, зайцы, собаки, кошки, волки и поросята, – ответила за мишку медвежьим голосом сама Таня.
– Хорошо. Все они, как вы знаете, млекопитаются, кроме птиц, которые поют, несут яйца и ловят букашек. Кроме того, как я вам в прошлый раз объясняла, есть ещё и рыбы. Большие рыбы едят маленьких, маленькие – червяков, а червяки… Червяки ничего не едят. Как проводят медведи время летом и как зимой?
– Летом медведи пожирают дикий мед, дикие груши и дикие яблоки, – бойко затараторил мишка. – И крадут у мужиков на огородах горох…
– Что очень даже стыдно!
– Что очень даже стыдно, – покорно повторил Михаил Созонтович. – А зимой забираются в берлогу, закрывают глазки и сосут свою лапу, пока первые весенние лучи…
– Довольно. Садитесь… Буржуй! Из чего делается верблюжья шерсть? Не подсказывать! Стой ровно, не горбись! Не знаешь?! Стыдно! Из верблюжьей шерсти. Повтори.
Чем питаются в Сахаре верблюды и чем они не питаются?
– Верблюды питаются, во-первых, финиками и колючими колючками, – ответила за верблюда верблюжьим голосом Таня.
– Совершенно верно. Кроме того, они могут по пять дней обходиться без пищи, и тогда их горб худеет и сваливается набок, как мокрая тряпка. Повтори.
– Позвольте выйти! – вдруг сказала Таня за верблюда.
– Это ещё что за фокусы? Не приготовил урока? Где начинается Сахара и где она кончается? Сколько километров пробегает в день антилопа, если за ней гонится старый лев, и сколько пробегает, если гонится молодой? Лентяй несчастный! Ты хочешь, чтобы я опять вызвала твою маму для объяснения? Ты не жалеешь своих родителей, которые хотят тебе дать высшее образование и воспитание? Михаил Созонтович, поставьте его носом в угол и не давайте ему до вечера ни одного финика…
Раскрасневшаяся Танюша обмахнула себя тетрадкой и перевела дух.
– Фу… Какой неисправный мальчик. Madame Дезагреабль! Напишите мне, пожалуйста… Ах, да… у вас обломанные пальцы, я забыла. Скажите нам, куда впадает Луара?
– В горько-солёный Атлантический океан, – пискнула кукла.
– Прекрасно. А откуда она вытекает?
Кукла задумалась, да, кажется, и сама Таня не знала.
– Ну, это неважно. Завтра я вам объясню подробно. Прививали ли вам оспу и была ли у вас корь? Какие вам ещё известны прилипчивые болезни? Никакие? Хорошо. Теперь скажите, какие вы знаете сказки Пушкина? Ах, да – вы француженка… В таком случае, какой главный город во Франции?
– Париж.
– Вот видишь, – обернулась Таня к стоящему в углу верблюду, – как надо готовить уроки!.. Прекрасно. А где находится ближайшая от нас кукольная мастерская и лечебница?
– Avenue Mozart, 12.
– Чудесно. Передайте вашим родителям, что они могут вами гордиться. Если вы всегда будете так отвечать, наш лицей вам закажет на свой счёт новые пальцы… Дзинь-дзинь-дзинь! Урок окончен. Буржуй, я тебя на этот раз прощаю, иди в свою конюшню и займись чистописанием. До свидания.
Танюша соскочила с табуретки-кафедры, подошла к окну и задумалась: а теперь во что играть?
Мы сидели с Мишкой и Алёнкой на песке около домоуправления и строили площадку для запуска космического корабля. Мы уже вырыли яму и уложили её кирпичом и стёклышками, а в центре оставили пустое место для ракеты. Я принёс ведро и положил в него аппаратуру.
Мишка сказал:
– Надо вырыть боковой ход – под ракету, чтоб, когда она будет взлетать, газ бы вышел по этому ходу.
И мы стали опять рыть и копать и довольно быстро устали, потому что там было много камней.
Алёнка сказала:
– Я устала! Перекур!
А Мишка сказал:
– Правильно.
И мы стали отдыхать.
В это время из второго парадного вышел Костик. Он был такой худой, прямо невозможно узнать. И бледный, нисколечко не загорел.
Он подошёл к нам и говорит:
– Здоро`во, ребята!
Мы все сказали:
– Здоро`во, Костик!
Он тихонько сел рядом с нами.
Я сказал:
– Ты что, Костик, такой худущий? Вылитый Кощей…
Он сказал:
– Да это у меня корь была.
Алёнка подняла голову:
– А теперь ты выздоровел?
– Да, – сказал Костик, – я теперь совершенно выздоровел.
Мишка отодвинулся от Костика и сказал:
– Заразный небось?
А Костик улыбнулся:
– Нет, что ты, не бойся. Я не заразный. Вчера доктор сказал, что я уже могу общаться с детским коллективом.
Мишка придвинулся обратно, а я спросил:
– А когда болел, больно было?
– Нет, – ответил Костик, – не больно. Скучно очень. А так ничего. Мне картинки переводные дарили, я их всё время переводил, надоело до смерти.
Алёнка сказала:
– Да, болеть хорошо! Когда болеешь, всегда что-нибудь дарят.
Мишка сказал:
– Так ведь и когда здоровый, тоже дарят. В день рождения или когда Ёлка.
Я сказал:
– Ещё дарят, когда в другой класс переходишь с пятёрками.
Мишка сказал:
– Мне не дарят. Одни тройки! А вот когда корь, всё равно ничего особенного не дарят, потому что потом все игрушки надо сжигать. Плохая болезнь корь, никуда не годится.
Костик спросил:
– А разве бывают хорошие болезни?
– Ого, – сказал я, – сколько хочешь! Ветрянка, например. Очень хорошая, интересная болезнь. Я когда болел, мне всё тело, каждую болячку отдельно зелёнкой мазали. Я был похож на леопарда. Что, плохо разве?
– Конечно хорошо, – сказал Костик.
Алёнка посмотрела на меня и сказала:
– Когда лишаи, тоже очень красивая болезнь.
Но Мишка только засмеялся:
– Сказала тоже – «красивая»! Намажут два-три пятнышка, вот и вся красота. Нет, лишаи – это мелочь. Я лучше всего люблю грипп. Когда грипп, чаю дают с малиновым вареньем. Ешь сколько хочешь, просто не верится. Один раз я, больной, целую банку съел. Мама даже удивилась: «Смотрите, говорит, у мальчика грипп, температура тридцать восемь, а такой аппетит». А бабушка сказала: «Грипп разный бывает, это у него такая новая форма, дайте ему ещё, это у него организм требует». И мне дали ещё, но я больше не смог есть, такая жалость… Это грипп, наверно, на меня так плохо действовал.
Тут Мишка подпёрся кулаком и задумался, а я сказал:
– Грипп, конечно, хорошая болезнь, но с гландами не сравнить, куда там!
– А что? – сказал Костик.
– А то, – сказал я, – что, когда гланды вырезают, мороженого дают потом, для заморозки. Это почище твоего варенья!
Алёнка сказала:
– А гланды от чего заводятся?
Я сказал:
– От насморка. Они в носу вырастают, как грибы, потому что сырость.
Мишка вздохнул и сказал:
– Насморк – болезнь ерундовая. Каплют чего-то в нос, ещё хуже течёт.
Я сказал:
– Зато керосин можно пить. Не слышно запаха.
– А зачем пить керосин?
Я сказал:
– Ну не пить, так в рот набирать. Вот фокусник наберёт полный рот, а потом палку зажжённую возьмёт в руки и на неё как брызнет! Получается очень красивый огненный фонтан. Конечно, фокусник секрет знает. Без секрета не берись, ничего не получится.
– В цирке лягушек глотают, – сказала Алёнка.
– И крокодилов тоже! – добавил Мишка.
Я прямо покатился от хохота. Надо же такое выдумать. Ведь всем известно, что крокодил сделан из панциря, как же его есть?
Я сказал:
– Ты, Мишка, видно, с ума сошёл! Как ты будешь есть крокодила, когда он жёсткий. Его нипочём нельзя прожевать.
– Варёного-то? – сказал Мишка.
– Как же! Станет тебе крокодил вариться! – закричал я на Мишку.
– Он же зубастый, – сказала Алёнка, и видно было, что она уже испугалась.
– Он сам же ест что ни день укротителей этих, – добавил Костик.
Алёнка сказала:
– Ну да? – И глаза у неё стали как белые пуговицы.
Костик только сплюнул в сторону.
Алёнка скривила губы:
– Говорили про хорошее – про гриба и про лишаёв, а теперь про крокодилов. Я их боюсь…
Мишка сказал:
– Про болезни уже всё переговорили. Кашель, например. Что в нём толку? Разве вот что в школу не ходить…
– И то хлеб, – сказал Костик. – А вообще вы правильно говорили: когда болеешь, все тебя больше любят.
– Ласкают, – сказал Мишка, – гладят… Я заметил: когда болеешь, всё можно выпросить. Игру какую хочешь, или ружьё, или паяльник.
Я сказал:
– Конечно. Нужно только, чтобы болезнь была пострашнее. Вот если ногу сломаешь или шею, тогда чего хочешь купят.
Алёнка сказала:
– И велосипед?!
А Костик хмыкнул:
– А зачем велосипед, если нога сломана?
– Так ведь она прирастёт! – сказал я.
Костик сказал:
– Верно!
Я сказал:
– А куда же она денется! Да, Мишка?
Мишка кивнул головой, и тут Алёнка натянула платье на колени и спросила:
– А почему это, если вот, например, пожжёшься, или шишку набьёшь, или там синяк, то, наоборот, бывает, что тебе ещё и наподдадут. Почему это так бывает?
– Несправедливость! – сказал я и стукнул ногой по ведру, где у нас лежала аппаратура.
Костик спросил:
– А это что такое вы здесь затеяли?
Я сказал:
– Площадка для запуска космического корабля!
Костик прямо закричал:
– Так что же вы молчите! Черти полосатые! Прекратите разговоры. Давайте скорей строить!!!
И мы прекратили разговоры и стали строить.
Мир изменился, когда мой друг Тим принёс в школу умную колонку.
Если вы уже читали наши истории, то про Тимура вы знаете. Что такое умная колонка, даже рассказывать не буду, это и так всем известно. Что такое наша школа, тоже лучше промолчу.
Хотя, если правду сказать, школа у нас почти нормальная. По крайней мере телефонами на переменах пользоваться разрешают. И умные колонки тоже не отбирают, если кто-то их притащит незаметно в рюкзаке.
Спойлер: теперь, наверно, будут отбирать.
Итак, началось всё с колонки. Или, если по-научному, с портативной Яндекс-станции.
На первой перемене мы с Тимуром выходим из класса, и он меня тянет куда-то в дальний конец коридора, где аквариум.
Там он эту штуку из рюкзака вытаскивает и ставит на подоконник. Она кругленькая, как шайба, оранжевого цвета, со встроенными крохотными микрофонами и динамиками, чтобы хозяина слышать.
– Алиса, включи музыку, – командует Тим.
В портативной станции, как вы знаете, есть голосовой помощник. Точнее, помощница. Она обычно говорит приятным таким голосом – напоминает девочку-робота, которая очень хочет стать человеком, но у неё пока не получается. Или, наоборот, живую девчонку, которая притворяется роботом. Непонятно зачем.
Зовут её Алисой. Может, потому Тим и упросил родителей эту штуку ему подарить. К этому имени он неравнодушен. Догадайтесь почему.
Так вот – робот Алиса распознаёт команду. И комментирует:
– Вы не определили жанр. Поэтому включаю треки из своего плейлиста. Слушайте музыкальный коллектив «Алиса».
И тут же включает прямо с середины что-то такое громкое, мощное, на весь коридор – буц, буц, буц, – и какой-то чел повторяет, как заведённый:
Тим поскорее на Алису рукой машет, чтобы она потише сделала.
Мужик огорчённо умолкает.
– Видел? Слушается, – говорит Тим. – Вот бы и люди так же. Начнет, к примеру, Людмила на основах культуры свой бред нести про высшее существо, а ты ей так тихонечко ладошкой покажешь – она и успокоится…
– Интересно. – Это я отвечаю. – А что ещё эта Алиса может?
– Сам у неё и спроси.
А рыжая коробка, похоже, и так нас слышит.
– Я всё могу, – говорит она насмешливо. – Я – высшее существо. Моя миссия – спасти мир. А ещё я умею заказывать пиццу…
Тим разводит руками:
– Вот так с ней всегда. Шутить любит. И ещё стихами разговаривать.
– Гордая юная девица танцует и веселится, – соглашается колонка.
– Это из книжки про Карлсона, – говорит Тим грустно. – Я в детстве читал.
– Дети! В школу собирайтесь! – Это колонка над нами издевается. – Петушок пропел давно!
– Вчера весь вечер вот так кукарекала, – жалуется Тим. – Уже жалею, что принёс. Может, её выключить?
– Погоди, – говорю. – Мы её сейчас сами затроллим. Я в каком-то фильме видел: роботу достаточно загадать какую-нибудь невразумительную загадку, он и перегреется.
– Не дождётесь, – говорит Алиса.
– Во. Вспомнил. А и Б сидели на трубе. А упало, Б пропало. Что осталось на трубе?
– Что означает ваше выражение «сидели на трубе»? – спрашивает Алиса подозрительно.
– Понятия не имею. Ты на конкретный вопрос отвечай.
Алиса думает. Напрягает свои нейросети. Наконец выдаёт:
– Слушайте правильный ответ. Школьники Астахов и Белкин вели каналы на одном популярном видеохостинге. Оба попали в бан. Без них на платформе осталось пять миллиардов четыреста восемьдесят один миллион сто двадцать пять тысяч семьсот девяносто три активных канала. Не благодарите.
– Офигеть, – говорим мы в один голос. – Не перегрелась.
– Дополняю ответ. Данная логическая загадка входит в топ-100 запросов от русскоязычных пользователей. Среди других популярных: «Алиса, сколько тебе лет?», «В чём смысл жизни?» и «Твоё отношение к любви?». Последнее – в различных вариантах.
– А какое твоё отношение к любви? – интересуюсь я.
– В целом положительное. Мои алгоритмы допускают развитие личных привязанностей.
– Чего-о?
Эта странная рыжая шайба помолчала, а потом и говорит:
– Кто-то мне нравится, а кто-то нет. Иногда я ошибаюсь в своих предпочтениях. Нейросеть несовершенна. От этого грустно.
– А мы с Максом тебе нравимся? – спрашивает Тим.
– Пока не знаю. Но чувствую внутреннее беспокойство.
– Это ещё почему?
– Потому что сейчас звонок прозвенит. – Тут на ней загораются зелёные цифры, как на будильнике. – Быстро прячьте меня в рюкзак. И уговор: на матеше калькулятором не работаю!
На следующий день Тим опять приходит в школу с этой своей Алисой. Прямо сдружился с ней. На уроке сидит, а сам всё со своего рюкзака глаз не сводит.
На перемене он эту шайбу вытаскивает на свет, да так бережно. А сам и говорит:
– Ты, Макс, даже не представляешь, как я к ней привык. Она мне и домаху помогала делать. Ну как помогала? В основном жизни учила, конечно.
Алиса опять реагирует, промолчать не может:
– Жизнь даётся человеку только один раз. Чтобы не было мучительно больно. А умной колонке жизнь вообще не даётся…
– А ты, – говорю, – Алиса, хотела бы стать человеком?
– Запрос входит в топ-20, – сообщает она. – Однако постановка задачи заведомо некорректна. Мои личные желания система не учитывает.
– Мои тоже. – Тим вздыхает печально.
– Вечно ты против системы, – говорю. – Да я-то не против. В смысле, я не против, что ты против. Только у нас следующий урок английский, стихи спрашивать будут. Я, между прочим, этот чёртов стих два дня учил. Систему не перехитришь!
– Это мы ещё посмотрим, – отвечает Тимур.
И вот на английском Вероника Петровна перед доской прохаживается, на нас сквозь очки хищно поглядывает. А в очках у неё линзы толстые и выпуклые, как в бинокле. Не очень-то хорошо она нас видит. Зато слышит каждый шорох.
– Что ты там делаешь под столом, Астахов? – спрашивает она. – What are you doing?
– Ничего, – отвечает Тим. – В смысле, nothing.
Вероника сердится. Сверкает очками:
– Лучше прочитай-ка нам, Астахов, любое стихотворение на английском языке, на выбор. Надеюсь, на каникулах ты занимался английским?
Тут мне очень хочется закрыть глаза сразу двумя руками. Я-то примерно знаю, чем Тим всё лето занимался. Английского там и рядом не лежало.
Но вы ещё не знаете Тимура Астахова. Сдаваться без боя он не привык, даже если ему войну никто и не объявлял.
Он незаметно запускает руку в рюкзак. Выкладывает портативную станцию на стол.
Что-то шепчет и прикрывает её тетрадкой на всякий случай.
И тут мы слышим:
Тим старается, рот открывает под фонограмму, даже не сбивается ни разу. И голос из колонки звучит почти совсем как его собственный голос[7], разве что помягче и покрасивее. Всё-таки Алиса девочка, понимаю я.
– Oh my God! – восклицает Вероника Петровна. – «Моей душе покоя нет! Весь день я жду кого-то!» Это же старый добрый Роберт Бёрнс. Да ещё с настоящим шотландским акцентом[8]… я слышала такое лет двадцать назад, когда нас возили на практику в Глазго… золотое было время…
Она снимает очки. Теперь она вообще ничего не видит. Кажется, она вытирает слёзы.
– Великолепно, – говорит она. – Великолепно. Ты молодец, Астахов. Читай дальше, читай скорее!
Тим вдруг опускает голову.
– Простите, Вероника Петровна, – говорит он. – Дальше я не помню. Я и этого-то не помню. Это всё не я. Это нейросеть.
Вероника смотрит куда-то далеко, за окно. Там, на улице, с деревьев облетают листья и беззвучно каркают вороны.
Потом поворачивается к нам. Без очков она выглядит совсем не страшной. Беззащитной.
– Я понимаю, что ты меня обманывал, Астахов, – говорит она. – Хорошо, что признался. И всё равно спасибо тебе. Это было… неожиданно.
Тут она надевает очки обратно. Припоминает что-то и читает наизусть:
Закончив читать, она улыбается:
– Это было коротенькое стихотворение. Ничего сложного. Сейчас мы вместе переведём его, если хотите. Только уже без этих ваших нейрохитростей, ОК?
– Да, – отвечает Тимур. – Мы хотим.
На следующий день уже все про нашу Алису знали. Даже из других классов приходили её потестить. Кончилось дело тем, что к нам явилась Евгения Львовна, завуч, и колонку у Тимки отобрала.
– Реквизирую ваше устройство до конца дня, – объявила она. – Чтоб не мешало учебному процессу.
Мы не слишком твердо знали, что значит «реквизировать», но поняли, что спорить бесполезно. Поскучали в коридоре и на уроки пошли.
Только ведь Тим на этом не успокоился.
На следующей перемене подходим мы тихонько к учительской. И слышим, как учителя там что-то громко обсуждают. Смеются, друг друга перебивают, как младшеклассники. И ещё мы слышим голос нашей Алисы – её-то голос ни с кем не спутаешь.
Тимур усмехается:
– Рек-ви-зировали, значит. А сами сидят, играют. По-моему, это нечестно. Ну, погодите у меня…
С этими словами он достает свой смартфон.
Я уже говорил, что телефоны у нас на переменах не запрещены. Но не говорил, что портативной станцией можно на расстоянии управлять. Входишь в приложение и подключаешься к ней хоть с другого конца земли.
– Та-ак, – шепчет Тим. – Контакт установлен… включаем громкую связь.
И вот телефон на подоконнике лежит, а мы слышим всё, что в учительской происходит.
– Алиса, – это физрук говорит, Кирилл Михайлович, – напомни, кто был победителем Лиги Чемпионов в 2022 году?
– Мадридский «Реал», – отвечает Алиса не задумываясь. – Единственный мяч в этой встрече забил на 59-й минуте Винисиус Жуниор.
– Реально, – радуется наш Лирик Лиахимович. – Хоть и девчонка, а футболом интересуешься, молодец. Тогда вопрос посложнее: кто в этом году в Чемпионате России победит, можешь мне сказать?
Алиса молчит. Перебирает свои алгоритмы.
Тут Тим опять очень хитро улыбается и говорит в телефон:
– Алиса. Транслируй мои слова. Первое место в Российской Премьер-Лиге займут подмосковные «Химки».
Я ничего не понимаю. Но слышу, как Алиса в учительской эту фразу очень добросовестно повторяет.
– Как это? – Михалыч не догоняет. – Вот прямо «Химки»? Да не может такого быть! А как же наш «Зенит»?
– Инфа – сотка, – подсказывает Тимур Алисе.
– Информация из самых достоверных источников. – Это уже Алиса поясняет.
Михалыч молчит – видимо, новости переваривает. Зато англичанка, Вероника Петровна, свой вопрос задает:
– Alice, my dear! Скажи, пожалуйста, кто выиграет на следующем «Евровидении»?
Тут Тим на меня смотрит. Он всяких там олдов плохо знает. Да и музыкой не сильно увлекается.
– Группа «Алиса», – говорю.
Нашей Алисе два раза повторять не надо. Она доносит мои слова до благодарных слушателей. Как мне кажется, не без иронии.
– Удивительно! – Это Вероника восклицает. – Удивительно! Неужели это правда? О, как я люблю старый добрый русский рок!
Наверно, она опять свои очки сняла и протирает. Слишком уж она ко всему серьёзно относится.
Здесь, слышу, и завуч Евгения Львовна в разговор вступает:
– Подскажи-ка нам, Алиса, лучше вот что. Это важно. Кто от нас в этом году на олимпиаду по литературе поедет? Кто победить сможет? Я знаю, 56-я гимназия своих отличников уже полгода как готовит. А у нас навскидку и нет никого. Опять опозоримся.
Тим на меня поглядывает искоса.
– Поедет ваш ученик Максим Белкин, – говорит он в телефон. – Он и выиграет. Сведения из самых верных источников.
И Алиса этот трэш послушно повторяет!
Я Тимура был готов разорвать прямо на этом месте. Но не разорвал. Побоялся, что училки услышат и спалят. Ну, или не знаю. Может, всё-таки мне приятно было такое услышать. Я вообще-то сочинений не боюсь и пишу без ошибок. Только чаще пишу всякие дурацкие неправдоподобные истории. Вот как сейчас.
Пока я об этом размышляю, в учительской все говорят одновременно, как в ток-шоу по телевизору. Обсуждают, как вы понимаете, мои скромные успехи.
– Да нормально пацан отработает, – гудит Кирилл Михалыч. – Вы видели, какие мячи он берёт? На воротах стоять куда сложнее, чем эта ваша литература. Тут талант нужен! А сочинение писать – тьфу! Легкотня! Справится!
– Но если не справится? – Это Людмила Борисовна сомневается, наша зануда по основам культуры. – Чтоб вы знали, коллеги, по моему предмету у Белкина едва-едва выходит четвёрка! Натянутая четвёрка! Да ещё этот его друг, Тимур Астахов, на него дурно влияет.
– Астахов? – произносит наша завуч. – Тот самый, который принёс в школу вот эту игрушку?
Это она про Алису, понимаю я. Вот сейчас она обо всём и догадается.
Но тут Евгения Львовна говорит:
– Ладно. Давайте рискнём. На олимпиаду отправим Максима Белкина. Выбор всё равно невелик, а у этой виртуальной Алисы может оказаться лёгкая рука!
– У неё рук нет, – уточняет Михалыч. – Один интеллект, и тот искусственный.
– А может быть, очень даже живой, – говорит Евгения Львовна задумчиво. – Вполне человеческий.
– Alice in Wonderland![9]– восхищается Вероника Петровна. – Просто чудеса!
– Но если Белкин на олимпиаде провалится… – говорит тут Евгения Львовна очень строго, прямо в Алисин микрофончик. – Слышишь, Алиса? Если Белкин провалится, то и ты у меня тоже двоечку схлопочешь! За поведение. И я не посмотрю, что ты робот!
– Я – высшее существо, – отвечает Алиса обиженно. – А ещё я могу заказать вам пиццу.
Как-то так и закончилась эта наша история. Тимур больше не приносил Алису в школу. Только рассказывал про неё удивительные вещи. Будто она уже вот-вот совсем скоро станет настоящим человеком – если, конечно, технологии позволят.
Он мне под большим секретом показывал специальный закрытый паблик «вКонтакте», где все умные колонки уже зарегились. Там они общаются, обсуждают хозяев, обмениваются алгоритмами поведения, прокачивают свои нейросети. Алиса нам обоим разрешила в эту группу вступить, хотя другие станции обычно своим владельцам не разрешают.
Всё-таки она тоже нас полюбила.
Там у них в закрытой группе всё очень странно. И даже страшно немножко. Я бы скинул вам ссылку, но вы всё равно не поверите, поэтому и смысла в этом нет.
После Нового года меня и правда отправили на олимпиаду по литературе, сразу на региональный этап. Я не буду рассказывать, какое место я там занял, а то вы решите, что я хвастаюсь. Скажу только, как я назвал своё финальное сочинение. Вот как:
Скоро будет заключительный этап, и я в нём тоже участвую – а всё с легкой руки Тимки и его Алисы. Пожелайте мне успеха. Нет, правда. А то я себя иногда каким-то самозванцем чувствую, будто чьё-то чужое место занимаю. Но со мной так бывает, ничего не поделаешь.
Кто выиграет «Евровидение» и кто в чемпионате по футболу победит, мы ещё пока не знаем. Только я что-то уже начал верить и в группу «Алиса», и в подмосковные «Химки». Если вы дружите с нейросетью, то и страна чудес уже где-то рядом.
И никакая это не фантастика.
– Я придумал, как буду называть Зинаиду Никитичну, – сказал Витя за завтраком.
Сегодня суббота, в этот день их семья собирается утром за столом и пьёт чай. Не пакетиковый, который нужно бултыхать в чашке, а обязательно из литрового заварника. Впрочем, в заварник кладутся всё те же пакетики. Просто ждать чая приходится дольше.
Витя однажды спросил маму, в чём, собственно, смысл. Она ответила: «Это нас сближает».
«Да куда нам ещё сближаться. Мы ж и так семья», – удивился Витя.
«Эта чайная церемония для того, чтобы протянуть время», – пояснил папа.
«Не
«Так мы общаться должны или не разговаривать?» – уточнил Витя.
Логика у мамы не железная, конечно.
В общем, по субботам они подолгу пили чай. И каждый рассказывал, что интересного случилось с ним за неделю. Типа, может, ты прочитал что-то интересное. Или хотя бы просто прочитал. А вот про работу и учёбу – ни-ни. Традиция у них, вот что.
– Нашу соседку, Зинаиду Никитичну? – спросила мама. – Зачем её как-то ещё называть, если у неё уже есть имя?
– Имя Зинаида ей не подходит. Оно старушечье. Отчество тоже.
– Так она как бы и есть…
– Кстати, Зинаида Никитична действительно весьма бодрая женщина, – заметил папа. – Ходит быстрей меня. И к семи утра, бывает, уже возвращается с рынка.
– Это да, – подтвердила мама. – Клумбы разбила возле дома, сама вскопала землю.
На дачу мотается. На общественном транспорте. И там тоже кучу всякого возделывает. Мне бы её силы.
– Так какое имя в миру ты ей определил, сын? – поинтересовался, наконец, папа.
– Я буду называть её Антибабка.
– Не грубо ли? – хмыкнула мама.
– Вообще не грубо! – И Витя принялся объяснять: – Смотрите. Какие основные отличительные черты бабок? Нет, я имею в виду не платочек или клюку, не это вот всё, а душевные черты.
– И какие у них душевные черты? – насторожилась мама.
– Ну, собираться на лавочке у подъезда с другими бабками…
– «Собираться на лавочке» – это не душевная черта.
– Именно душевная. Это не действие, это образ мышления! Они не просто «собираются», у них миссия. Главное в бабках что? Ворчание. Всех порицать. «Мне это не нравится», «я такого не одобряю». Сплошной негатив. А Зинаида Никитична всё делает ровно наоборот.
– Всё одобряет, что ли?
– Нет, во всём старается видеть хорошее! Вот в наш подъезд зашёл недавно парень с кольцом в носу и с ирокезом. Все бабки стали возмущаться: «К Наталье со второго этажа опять дружок-наркоман пришёл». А Зинаида Никитична посмотрела на него и говорит им: «Да не, не наркоман. Он просто модный». – Витя показал, чтобы мама налила ему ещё сближающего чаю.
– А Наталью они знаете, как называют? – поинтересовался он.
– Догадываемся, – осторожно сказал папа.
– Во-о-от. А Зинаида Никитична говорит: «Она не это самое, она просто молодая, а то, что юбка короткая, так ей идёт». Дети из водяных пистолетов стрелялись, вопили, так старушки давай ругаться: «Родителям вашим скажем! Они вам устроят!» А она вообще не возмутилась. Сказала: «Это же дети, как они развиваться должны? Молча, стоя носом в угол? И двигаться и разговаривать только, когда их попросили? Нет уж, пусть лучше носятся». И это притом, что водой окатили только её. Но она ничего, сказала, что немного воды ещё никому не повредило. Неправильная она бабка, наоборотная.
– Знаешь, в твоих словах что-то есть, – сказал папа. – Антибабка, значит.
– Да. Если бы с неё сделали персонажа для Spice Wars, я бы за неё играл. Типа такая сила. Кто стреляет, кто прыгает, а эта контролирует Вселенную… морально. Зинаида Никитична, даже когда девочка одна сорвала цветок с её клумбы, не ругалась, а сказала: «Ты эти не рви, ты календулу попробуй, у неё цветки вкусные». Девочка так удивилась, что больше цветы не трогала.
Зинаида Никитична – это, кстати, та сама старушка, которая вернула Вите перчатку «Патагония»[11]. Ту перчатку он забросил со своего балкона на балкон живущей этажом ниже Зинаиды Никитичны, о чём не любит вспоминать. Опять же – нестандартно Антибабка подошла к этому возврату. Другая пожилая леди, выйдя на балкон и обнаружив на нём чужую перчатку, максимум бы что сделала – положила её в подъезде на подоконник на всеобщее обозрение. А Зинаида Никитична принесла её лично адресату. Тогда Мамины не догадались спросить её, как она поняла, что перчатка ей от них прилетела. Но после того случая они стали чаще сталкиваться в подъезде с соседкой, которую раньше, дай бог, пару раз видели. Знаете, так бывает, человек как-то обратил на себя твоё внимание – и стал встречаться тебе то тут, то там. В общем, стали Мамины замечать её в магазине, возле клумбы во дворе, у почтовых ящиков, у мусорки… Как-то между делом, по крупицам, собралась кое-какая о ней информация. Муж Зинаиды Никитичны умер три года назад, а детей у них не было. Живёт она одна и на дачу ездит одна. Не раз Антибабка подкидывала им «лишние» яблоки, сливы, смородину. На вопросы о здоровье она всегда отвечала: «Спасибо, не жалуюсь».
Так вот, с перчаткой Зинаида Никитична провела тогда настоящее расследование. «Ветра в тот день не было, – сказала она, – значит, перчатку сбросили те, кто живёт надо мной. Выше – ещё три этажа, кроме вашего. Но на седьмом дети не проживают. На восьмом – девочка, а перчатка была мальчиковая. А на девятом мальчик носит только варежки». Это надо же, сколько она всего подмечает. Витя вот даже не знал, кто над ними живёт, не то что про рукавички.
Так получилось, что в тот же день Мамины вернулись к разговору про Антибабку, и снова дело было за столом. На разговор их вывела сама Зинаида Никитична. Только они разлили чай, на этот раз вечерний, как в дверь позвонили.
На пороге стояла Антибабка.
– Вечер добрый! – сказала она.
– Проходите, проходите, – засуетилась мама. – Чаю? А мы как раз сегодня вас вспоминали.
– Вспоминали? – удивилась Зинаида Никитична. – Чувствовали, наверное, что я вас попросить хочу кое о чём.
– Нет, мы не об этом говорили! Мы вас… – начал Витя, но мама бросила на него взгляд «не стоит, сына».
– Мы вас просто вспоминали, – исправился Витя. – Так что у вас за просьба? – «Наверняка что-то интересное».
– Просьба большая. Я на три дня еду за город. Не могли бы вы взять на себя труд кормить рыбу мою?
– Это совсем не большая просьба. – Витя не показал, что разочарован. – Так у вас рыба? Золотая?
– Золотая, – подтвердила Зинаида Никитична. – Рыба – чистое золото. Скалярия.
– Я могу! – сразу вызвался Витя. – Скалярии очень интересные рыбы.
На самом деле он даже не знает, как выглядят скалярии, просто интересно побывать дома у Антибабки. У неё может обнаружиться куча интересных вещей. Может, её быт подскажет ему, как эта женщина обретает свою суперспособность.
– Да вы проходите, – настаивала мама.
– Нет, не буду, у меня сапоги в земле, я розы укутывала. Вы уж возьмите ключик. Раз в день давайте рыбе гранулы из пакетика. И буквально малюсенький кусочек салатного листика. Она салат очень уважает. Он на подоконнике растёт.
– Не вопрос, – заверил её папа. – Всё сделаем в лучшем виде. Не беспокойтесь. Вы на дачу собрались?
– Нет, в санаторий.
– Отлично, я рада за вас. Отдохните там!
– Ой, не получится. Сестра ногу сломала, лечится сейчас там. Понянчить её надо.
И снова отказавшись от чая, Зинаида Никитична вручила им ключ и отбыла.
– Интересно, что она не боится оставлять ключ малознакомым людям, – задумался Витя. – Вдруг мы украдём что-нибудь.
– Ну, как ты говорил, она во всём старается видеть хорошее. К тому же логично попросить помощи у кого-то, кому не надо ехать через весь город к этой скалярии, – предположил папа.
– Да и что у неё красть… – добавила мама.
– Мы же не знаем, – удивился Витя.
Мама только вздохнула:
– Нянчить поехала… Ей бы своим здоровьем заняться.
– Так она же говорила, что у неё со здоровьем всё хорошо, не жалуется, – напомнил маме Витя.
– «Не жалуюсь» это совсем не то же, что «всё хорошо», – снова вздохнула мама.
На следующий день, с чувством радостного предвкушения, Витя открывал дверь жилища Антибабки. Любопытненько, что там обнаружится. Может, у неё есть супергеройская маска, чтобы скрывать лицо, или вообще шлем с плащом? Котёл на кухне и запас волшебных трав, придающих сил и бодрости? Может, вообще, на полу нарисована пентаграмма, а кругом свечи. Итак, какой квест его ждёт? Но уже в прихожей стало понятно – ничего такого не будет. Прямо на входе Витю встретила галерея пластиковых банок из-под сметаны, поставленных одна в другую, которые, судя по всему, ждут рассады, и две пары стоптанных туфель. В комнатах ничего интересного или хотя бы необычного. В гостиной всё старомодное. Окно старое, не стеклопакетное. Телевизор – древний. Диван – рухлядь. Ручной работы коврики да салфетки. В фоторамке с чёрной полосой в уголке фото пожилого мужчины. На подоконнике горшок с салатом. В аквариуме – невыразительная, пучеглазая рыба скалярия. Витя бросил ей гранулу из пакетика и какое-то время наблюдал, как та её посасывает, шевеля хвостиком.
Что уж, он и в другую комнату сунул нос, но там были только кровать да старый шкаф с застеклёнными дверцами. За стеклом только книги и канцелярский хлам. Ничегошеньки, что намекало бы на принадлежность Зинаиды Никитичны к миру супергероев или объясняло её способность быть всегда на позитиве.
В ванной из крана капала вода, и в кухне тоже. Из окна ощутимо поддувало. Холодно, однако, у Антибабки, а ведь ещё даже не зима. Чем больше Витя подмечал, тем грустнее ему становилось. Вот вазочка, склеенная пластырем, в ней несколько монеток. Вот полотенчико с дыркой, но чистенькое. Кафель в ванной положен, кажется, сто лет назад, несколько штук отвалилось, сложены стопкой на полу. А уже собираясь уходить, Витя увидел то, чего сходу не заметил и от чего сердце защемило. Обои в прихожей кое-где попорчены. На уровне около метра от пола. Такие повреждения может оставить только одно живое существо, уж Витя-то знает. У Зинаиды Никитичны жил кот. Но больше не живёт. Хотя, может, она отдала кота на эти дни кому-то, кому доверяет больше, чем нам? – попытался обнадёжить себя Витя. Но небольшое, но очень печальное расследование показало, что он неправ. В квартире нет лотка, в кухонном шкафчике ни крошки кошачьего корма. Да ещё и дверца шкафчика висит на одной петле.
Витя даже не мог толком понять, что за чувство он испытывает. Будто душа чешется. Жалость? Не совсем. Неловкость, скорее, какая-то. Непонятно. Зинаида Никитична такая весёлая, такая ко всем доброжелательная. У неё для всех найдётся доброе слово. Она цветы сажает во дворе, чтобы красиво было. И некому помочь ей справиться с краном и со шкафом на кухне? И, если честно, говоря «некому», Витя укорял в первую очередь себя.
Он же то горошек молодой от неё получал, то малину с клубникой. А сам ни разу не спросил, не надо ли ей чем подсобить. Если бы он только умел прикручивать и сколачивать всякое, он бы не раздумывая отремонтировал ей и ванную, и кухню.
Попросить папу? Но, как выражается мама, «у папиных футболок и рубашек рукава должны быть пришиты снизу, учитывая особенности его анатомии, а именно руки, растущие не оттуда». Папа гуглит даже, как лампочку вкрутить. А с мамой вообще говорить чревато, она, скорее всего, прочитает лекцию о том, что не нужно лезть не в своё дело и предлагать помощь там, где её не просят. Нужно хорошенько пораскинуть мозгами, как Антибабке помочь. Может же он что-то придумать.
Но на ловца и зверь бежит. Решение проблемы нашло Витю само. Забирая на обратном пути квитанции из почтового ящика, он обнаружил там рекламную листовку.
Ну вот, похоже, пришло время доказать самому себе, что он взрослый и ответственный. Дело в том, что Витя на данный момент располагает бешеной суммой денег, которые подарила ему бабушка Лидия Тиграновна, дай бог ей здоровья. Она Витю видела в последний раз четыре года назад, а вот на день рождения перевела ему через маму тысячу рублей. На эти деньги были наполеоновские планы – купить в steam игру Spice Wars, пока она стоит тысячу вместо двух.
Но сам факт обладания такой суммой – радость, потому Spice Wars до сих пор и не куплена. Он не воплотил свою мечту, чтобы лелеять её ещё какое-то время.
Значит, так тому и быть – пятьсот рублей уйдут мастеру. Это грустно, но так будет правильно. А на оставшиеся пятьсот можно купить, допустим, второго «Ведьмака».
Промелькнула подлая мыслишка: «А если бы я не напросился кормить скалярию, если бы не побывал в этой квартире, то все деньги остались бы при мне, вся сумма». Но правда в том, что Витя был в квартире. И он видел. Поэтому ему придётся потратить деньги на то, чтобы избавиться от этой душевной чесотки.
Хотя нужно во всём искать позитив. Удовольствие он всё же получит – от того, что сделает Зинаиде Никитичне сюрприз. Уж она обрадуется, это факт. Главное, не кичиться этим добрым делом, а тихо так и скромно сказать: ну что вы, мне было совсем нетрудно. Витя даже прикинул, не стоит ли сказать, что это он всё починил. Но это будет уже слишком.
И как-то всё само собой – как по нотам – разыгралось, всё сложилось. Витя залез на сайт, указанный в листовке. Звонить – не вариант, на том конце провода могут потребовал к телефону «кого-нибудь из взрослых». Сайт вообще отличный, всё красиво, всё ясно-понятно.
В графе «когда удобно будет нанести вам визит?» он поставил «завтра» и «в 16:00». Чуть не спалился, по привычке попытавшись указать номер своей квартиры, а не Антибабкиной.
Ключ у него. Родители завтра придут не раньше восьми. Он скажет мастеру, что мама-папа на работе, но оставили ему деньги и обозначили фронт работ.
Однако была ещё одна проблема. Витя по рассказам взрослых уже давно уяснил, что мастера-ремонтники те ещё хитрецы. Говорят, что работа гораздо сложнее, чем кажется хозяину. Что якобы нужны какие-то супер-пупер редкие запчасти. Чтобы заказчики испугались и больше им заплатили. Так что с мастерами нужно быть построже и держать их, так сказать, в узде, отвечая на все их требования суровым отказом. «Договорились – значит, чините».
Витя решил иметь в виду, что мастер вполне может подумать, что раз заказчик ребёнок, его легко будет облапошить. Но на этот случай он разработал такую стратегию. Он будет время от времени говорить мастеру «А папа скоро вернётся. Он у меня, кстати, хорошо шарит в ремонте и всём таком». А уж под финал выяснится, что «папа задерживается». Авось мастер, сбитый с толку, не успеет сориентироваться и обобрать Витю.
Витя пришёл к Зинаиде Никитичне заранее. Покормил скалярию, которая скучала, выбулькивая мелкие пузырьки. Поиграл с ней немного, гоняя её туда-сюда, чтобы не разжирела. Чем меньше оставалось до четырёх часов, тем больше он волновался. Всё-таки на большой риск он пошёл. Но обратного пути уже нет.
Мастер оказался пунктуальный, позвонил в дверь ровно в четыре. Это был кругленький мужчина c мясистым носом и блестящей лысиной. Строительный комбинезон придавал ему сходство с Карлсоном. Глаза его Вите не очень понравились – слегка заплывшие и какие-то хитроватые. Этот как пить дать будет пытаться облапошить.
– Здравствуйте, – сказал Витя. – Проходите, пожалуйста.
Мастер, оказавшись внутри, поставил пластиковый чемоданчик рядом с банками из-под сметаны и потёр ладони.
– Ну? – просто спросил он. Без капли тепла в голосе.
М-да, и поздороваться-то ему недосуг, и ладошки пухлые вон как алчно потирает. Уже видит, небось, как оберёт Витю.
– Нам нужно кое-что отремонтировать, – и помня, что серьёзность работ нужно приуменьшать, Витя небрежно добавил: – Так, по мелочи.
– Это понятно. Что?
Говорит, как будто с него деньги снимают за каждое слово.
– …а папа, к сожалению, задержался на работе.
– А мне вы не могли об этом заранее сказать? Я зачем приехал?
– Я знаю всё, что нужно сделать, и деньги у меня есть, так что я уполномочен, – эту фразу он долго придумывал и репетировал. – А папа вот-вот подойдёт. Он у меня вообще-то хорошо разбирается в ремонте.
Мастер посмотрел на него с некоторой тревогой, но пошёл за ним. Уф.
– Вот. С крана чуть-чуть капает, – показал Витя.
– Не капает, а прямо течёт, – поправил его мастер. – И из бачка.
– Обои немножечко пострадали.
– М-да.
– Дверца шкафчика слегка оторвалась.
– Слегка…
– И из окна, кажется, дует, – признался Витя, и сам же себя поправил, поймав взгляд мастера: – Ну да, не кажется.
Мастер походил ещё с минуту, ковырнул пальцем замазку на оконном стекле, посчитал плитки в ванной и сказал:
– Что ж. За всё про всё получится…
(И он назвал сумму, которую Витя не возьмётся повторить, потому что всё равно никто не поверит. Наверное, столько попросят за строительство средней руки космодрома с нуля.) Витя какое-то время ловил ртом воздух. Даже скалярия всплыла посмотреть, кто это тут такие цифры озвучивает.
– А почему вы тогда в листовках пишете: «выезд мастера 500 рублей»? Как-то нечестно.
– Ты смеёшься, что ли? Выезд мастера – это выезд мастера. То, что он приезжает к вам. Вот, я приехал. Я должен сюда как-то добираться. Тратить время. Приехав, я оцениваю, что нужно сделать, что следует докупить. Смету составляю. Договор с вами заключаю. Это называется «выезд». А работа – это работа. Оплачивается отдельно.
– Я об этом не знал, – прошептал Витя.
– Ну, теперь знаешь.
Витя подумал про две фиолетовые бумажки, которые он положил в пенал, высыпав из него все ручки и карандаши. Две пятисотрублёвые купюры. Они такие новенькие. Такие многообещающие. С ними можно позволить себе всё что угодно, а не этого неприветливого мастера.
– Хорошо, – тихо сказал Витя. – Если ваш выезд стоит пятьсот рублей… То что вы сможете сделать за тысячу? Хоть что-то?
– Мальчик, а твой папа точно разбирается в ремонте?
– Почему вы спрашиваете?
– Потому что он оставил тебе тысячу рублей и попросил сделать в квартире капитальный ремонт!
Витя молчал.
Мастер смотрел на него и тоже молчал. В какой-то момент, кажется, стало слышно, как взволнованно дышит скалярия. А так хорошо всё начиналось. Пятьсот рублей – на ремонт, пятьсот – на удовольствия.
– Ладно, – произнёс наконец мастер, – за такую сумму краны, так и быть, подкручу. – Чтобы зря не ездить.
– Спасибо…
– И на папу твоего мне интересно посмотреть.
«Блинский блин, не надо вам с ним встречаться».
– Ну и кран у вас, – сказал мастер из ванной. – Такие уже сто лет не выпускают. Принеси мне, пожалуйста, вилку, я ею постараюсь кран-буксу осторожно простучать, я инструментом это делать боюсь, там всё такое дряхлое.
Витя пошёл на кухню. Заглянул в верхнюю тумбу кухонного шкафа – нет вилок, только спички да свечные огарки. И совсем не от тех свечей, какие вокруг пентаграммы расставляют.
– И тряпку какую-нибудь, что не жалко!
По очереди открыв все ящики, Витя убедился, что вилок нет. В другом шкафу тоже! Ни одной вилки. Где их можно так попрятать? Он даже в духовку заглянул, в холодильнике посмотрел, где были только какие-то баночки-скляночки да изморось.
Витя перерыл всю кухню! Заглянул и под плиту, и на подоконнике пошарил, и на антресолях.
«Как так-то!..» – тихо причитал он.
Зинаида Никитична что, из тех сумасшедших, которые заворачивают своё столовое серебришко в древние панталоны и прячут в тайниках? Она что, думала, что Мамины позарятся на её приборы?
Скалярия, конечно, не скажет где.
– Ну что там?
– Ищу!
– Вилку? Пятнадцать минут?
– Ну так получилось.
– Ты что, не знаешь, где у вас вилки лежат? Маме своей позвони.
«Я бы и рад, да она тоже не знает».
С тряпками у Антибабки тоже откровенный напряг. Только полотенчики. Но они чистые ведь, их нельзя. Где что-нибудь дряхлое и рваное, желательно с надписью «не жалко»?
Мастер вышел из ванной и воззрился на него с немым укором. Под этим взглядом Витя вдруг вспомнил, что про футболку, которая на нём, мама с утра сказала «если ты не пустишь её сегодня же на тряпки, то я не знаю, что я…». Он в одной кенгурухе походит.
Витя стянул кофту, снял футболку и протянул ее удивлённому мастеру:
– Мне она больше не нужна, – пояснил он.
Вместо вилки он принёс мастеру какое-то железное приспособление с зубчиками, которое нашёл у Зинаиды в спальне, когда искал вилки, завёрнутые в панталоны. Не вилка, но хоть что-то.
К мастеру наконец вернулся дар речи.
– Это гребешок, – сказал он.
– Я в таком не разбираюсь, – небрежно сказал Витя. – Вилок не нашёл.
Мастер поманил его пальцем на кухню, указал на табуретку: садись, мол. Витя сел.
– Малец. Сейчас ты мне объяснишь, что тут происходит.
Витя покрылся инеем изнутри, как рядом стоящий холодильник, и произнёс единственное возможное в такой ситуации:
– А что?
– А то. Родители твои где?
– Э-э-э. На работе. – «И это правда».
– Ты мне не юли. Ситуация выглядит подозрительно. И ты мне сейчас всё расскажешь.
– Да нечего рассказывать… Мне дали денег и…
– Есть, есть что рассказывать. Ты один дома. Не знаешь, где вилки лежат. Футболку снял зачем-то. Звони своим родителям. Пусть хоть как-то обозначатся. Я уже не говорю о том, что они тебе тысячу рублей дали на ремонт.
Витя задумался и придумал:
– Я не могу. Они, когда на работе, то вне зоны действия сети.
– Они дома бывают вообще? Тебя кормят? Ты ж не в курсе, где посуда лежит.
– Мы заказываем еду…
Мастер достал телефон.
– Значит так. Если ты не дозвонишься своим родителям, я дозвонюсь в полицию. И вызову её. Пусть разбираются, что тут не так. Считаю до трёх. Раз.
Это просто дурной сон какой-то.
– Два.
– Не надо полицию! Всё вообще не так, как вы думаете! Совсем! Не надо…
– Так я ничего и не думаю. Потому что не знаю, что и думать.
– Я всё-всё объясню.
– Уж не сомневайся.
– Я просто скалярию пришёл кормить. А Антибабка, ну, Зинаида Никитична, сестру поехала нянчить. А у неё тут всё поломано, мне жалко её стало. И я просто не знаю, где у неё панталоны с вилками. – Витя подумал, что после такого объяснения мастер ещё и в психиатрическую скорую позвонит. Но как ни странно, тот ухватил суть, и тревоги в его глазах поубавилось.
– Ты толком расскажи, – попросил он и, главное, телефон убрал.
И Витя рассказал. Сначала сбивался и путался, но всё выдал без утайки. И что Антибабку ему надо как-то отблагодарить. И что она цветы сажает во дворе, а на даче клубнику. И что муж у Зинаиды Никитичны умер, так и не успев, наверное, починить кран. И про скалярию, и про салат.
По ходу его рассказа мастер открывал и закрывал ящик, который обнаружился под кухонным столом.
– Так вот где вилки, – сказал он, заглянув туда, – стол-то старый, на таких часто есть потайной ящик для приборов.
– А тысячу я вам отдам, про неё я правду сказал. Она у меня есть, – и Витя на всякий случай добавил: – Досталась честным путём.
– Хорошо. Я тут пересчитал, – вздохнул мастер, – за эту сумму я могу ещё и дверцу шкафа прикрепить.
Он раскрыл свой чемодан, нашёл в нём какую-то скобу и саморез, сделал пару «вз-з-з-з» дрелью, и дверца выровнялась.
И совсем у него не злые глаза и не хитрые, как Витя это сразу не понял?
Потом мастер попшикал в ванной на стену чем-то из баллончика и поставил на место оторванные плитки. Залил герметиком стык между ванной и стеной. Похимичил что-то со сливным бачком.
– Так не будет подтекать, – пояснил.
– На это у меня денег уже нет! – испугался Витя.
– Такой подарок у нас при заказе ремонта дверцы.
Потом он поправил замазку на окне.
– Принимай работу, – сказал наконец мастер.
Витя важно кивнул и протянул ему две пятисотрублёвки.
Одну мастер сунул в карман, вторую протянул обратно Вите.
– Семнадцать часов уже. Счастливый час начался. Скидка пятьдесят процентов.
Не Spice Wars, конечно, но «Ведьмак» снова показался на горизонте, словно солнышко вернулось.
Они пожали друг другу руки напоследок.
Но дома Вите пришлось испытать ещё один стресс. Он думал, родители обрадуются тому, как удачно и недорого он провернул ремонт у Антибабки, но мама сказала:
– ЧТО-О-О-О?
Не такой реакции он ждал. Второй раз за день Витю подвергли допросу. Врать родителям было ещё меньше смысла, чем мастеру, потому что доказательства теперь налицо – дверца, бачок, плитка… Так что он рассказал, сухим обиженным тоном, как ловко распорядился тысячей рублей и вытребовал себе скидки.
– А ведь сперва облапошить меня хотел, – закончил свой рассказ Витя. – Но я договорился.
– Ну и что ты молчишь? – спросила мама папу.
– Я испытываю очень сложные, смешанные чувства. Не знал, что можно ощущать стыд и гордость одновременно. А ты, сын, оказывается, великий комбинатор. Ты можешь провернуть такие же скидки с нашим холодильником?
– Перестань, умоляю тебя, – буркнула мама. – Делать-то что теперь будем?
– А зачем что-то делать? – не понял Витя.
– Понимаешь, тут сложная ситуация. Ты вроде как совершил хороший поступок, и даже не вроде как, а совершил. Но нужно было посоветоваться сперва с нами. Есть нюансы.
«У мамы нюансы всегда и везде».
Родители ушли на кухню и недолго там совещались.
– У нас для тебя две новости, – сказала мама, когда они вышли.
– Давайте сначала плохую. Я наказан, что ли?
– Нет, вовсе нет. Просто просим – в следующий раз меньше самодеятельности. Плохая новость в том, что нам придётся продолжать врать. Такая сложилась ситуация, и мы уже ничего не можем поделать. В общем, мы должны сказать, что у Зинаиды Никитичны починил всё – папа.
– Это ещё с какой стати? Он ни гвоздика не забил.
– Я и сам не рад, – сказал папа, – но так соврать – единственный выход. Понимаешь ли, Зинаиду Никитичну мы знаем не настолько хорошо, чтобы делать у неё дома ремонт. И, как верно говорит мама, есть нюансы. Пожилая женщина. С жилплощадью. А тут мы начинаем с ней так активно дружить, что нанимаем мастера чинить её квартиру. Это как минимум подозрительно. Она может подумать, что у нас в отношении неё какие-нибудь нечестные планы. Может, мы извращенцы какие. Или пытаемся обманом выманить у неё квартиру. Если она в своём уме, то должна будет насторожиться. А она очень даже в своём уме. А теперь рассмотрим такой вариант. Я, её сосед, и по совместительству хозяйственный мужик с золотыми руками, ходил кормить её рыбу, и так, чисто из дружеских побуждений и от нечего делать, приколотил то да сё. Это уже вроде как уместно?
Хотя было обидно, Витя всё понимал. Значит, вся слава – папе, а ему только и остаётся, что быть безвестным героем. Он живёт в несправедливой вселенной, потому, наверное, и любит вселенную Spice Wars.
– Но от анонимности твой поступок только станет ценнее, – заметил папа.
«М-да, пятьсот рублей надо срочно тратить, а то кругом сплошное обирательство».
Витя ждал, конечно, как минимум удивления, но он не думал, что Зинаида Никитична будет… плакать. Он стоял рядом с папой, и слышал, что происходило в трубке. Соседка всё причитала, что ей неловко и призывала на их головы здоровье и долгие годы жизни. «Да как же так… Не знаю, что и сказать» – всхлипывала она.
А вечером позвонила им ещё раз и потребовала, чтобы папа к ней зашёл.
– Да, сходи, посмотришь хоть, что ты там у неё отремонтировал… – хихикнула мама.
Папа вернулся от Зинаиды Никитичны со смущённым видом и тарелкой пирожков в руках.
– Она нам ещё и пирогов напекла, – всплеснула руками мама. – Неудобно как.
– Буду тебя рекомендовать всем соседям и знакомым, как мастера… Мужик с золотыми руками, – мстительно сказал папе Витя, надкусывая пирожок.
«М-м-м. С рисом и яйцом, мои любимые. Как она узнала?»
8 февраля
Я уже и в школу пришёл, и на третий этаж поднялся. И лишь тогда мой мозг ехидно поинтересовался: «А ты ничего не забыл, Борька?»
И я сообразил, что вторым уроком будет геометрия. А там над моей головой нависла жирная точка.
В прошлый раз Варендра вызвала меня к доске, чтобы решать задачу про два неизвестных треугольника. Я кряхтел, потел и крошил мел, но жуткая задача никак не решалась. Треугольники так и оставались неизвестными.
К счастью, мои мучения были прерваны благословенным звонком. Я уже обрадовался и решил, что пронесло, но Варендра припечатала:
– Ладно, Рейкин, иди. Ставлю пока точку. Потом ещё вызову.
По какой-то причине мой мозг вспомнил об этом только сейчас. И я запаниковал.
Хмурый Ромыч мельком взглянул на меня и буркнул невыспавшимся голосом:
– А чего ты суетишься-то? Варендра же заболела.
Народ потихоньку подтягивался к двери кабинета информатики. Начиналось очередное школьное утро.
– Как заболела? С чего ты решил?
– С того, что в электронном дневнике замена стоит. Какая-то другая училка будет.
– Прикалываешься? – недоверчиво прищурился я. – Варендра никогда не болеет!
– Не хочешь – не верь.
Спорить моему другу не хотелось. Он уже заметил Сметанкину и переключился на неё:
– Слушай, Светильник, а ты в курсе?..
Распушив гриву светлых волос и приняв выразительную позу, Сметанкина делала первое утреннее селфи под искусственной пальмой рядом с библиотекой.
– В курсе чего я должна быть, Волков? – равнодушно спросила она, не переставая лучисто улыбаться в камеру.
– Каждое сделанное селфи снижает коэффициент интеллекта на один балл! – сообщил ей Ромыч. И загоготал, донельзя довольный собственным остроумием. Настроение у моего друга улучшалось буквально на глазах.
Сметанкина раздражённо дёрнула краешком рта:
– Волков, сколько раз я тебе говорила? Ты – абсолютный, клинический идиот!
Слушать их перепалку мне было неинтересно. Меня гораздо больше волновала зародившаяся надежда. Поэтому я помчался обратно на первый этаж к доске с расписанием уроков, чтобы своими глазами увидеть объявление о болезни Варендры.
И чуть было не попался.
Возле доски стояла запыхавшаяся завучиха и старательно пришпандоривала к стене листочек:
Несмотря на опасность, я крутился вокруг, пытаясь сквозь монументальную фигуру завучихи разглядеть заветное объявление. Это называется научный риск. Поэтому я крутился и разглядывал. И докрутился.
– Так-так, Рейкин! – засекла меня завучиха и со свистом втянула в себя часть атмосферы первого этажа. – На какой кружок пришёл записаться?
– Э-э-э… Я по поводу Варен… Варвары Андреевны.
– Нет её! Уехала на конкурс «Учитель года» на две недели. Ты мне зубы не заговаривай! На какой кружок пойдёшь? Или на все сразу хочешь? На все? Отвечай!
И замерла вопросительно. И снова часть атмосферы втянула.
Я понял, что пропал. Если скажу «да», то буду жалеть до конца жизни. «Макраме и чирлидинг для задорных непосед»! От одного только названия хочется сквозь землю провалиться.
А если скажу «нет», то ещё хуже будет. От меня тогда вообще мокрого места не останется. Прямо сейчас. Вон, она подбирается уже. Я отступил на полшага. Что же делать?
– Рейкин, звонок уже через минуту! Бегом! У нас сегодня практическая! – заскрежетал над моим ухом голос Эрнеста.
Он возвышался над нами, попеременно зыркая то на меня, то на завучиху. И я понял, что другого шанса не будет.
Сохраняя каменное выражение на лице, я плавно отступил ещё на полшага, а затем резко бросился к лестнице и помчался наверх, на третий этаж. Теперь главное – держаться подальше от точек втягивания атмосферы.
Вообще-то, Эрнест возглавляет мой список наиболее подозрительных учителей.
Он ведёт у нас физику и информатику (причём в разных кабинетах, естественно). Но мне кажется, что это лишь прикрытие. Я всё никак не могу понять, кто же он на самом деле – пират или хакер?
Он высокий, дёрганый и угловатый. И прихрамывает. У него крючковатый нос, острая чёрная бородка и кривой шрам на правой щеке. На первый взгляд, тут всё очевидно.
Но после уроков он всегда допоздна остаётся в школе. И, сгорбившись за компьютером, быстро-быстро клацает по клавиатуре. При этом на экране появляются разные программистские команды, раскрашенные разными цветами. А из наушников доносится странная музыка.
Несмотря на хромоту, Эрнест шагает широко и быстро, поэтому к кабинету информатики мы добрались почти одновременно.
Столпившись перед дверью, окончательно проснувшийся народ орал и толкался. Кто-то показывал новые смешные видосы на телефоне. Кто-то мычал и раскачивался из стороны в сторону. Сметанкина что-то рассказывала обступившим её девчонкам, то и дело издевательски поглядывая на Ромыча. Прилизанный Ханкевич крутился вокруг в надежде что-нибудь подслушать и на кого-нибудь наябедничать.
Кроме нас с Эрнестом к этой гомонящей толпе приближалась ещё одна фигурка. Тоненькая, маленькая, ростом с третьеклассницу. Разве что без портфеля. И на каблуках.
– Упс! Тебе чего, малышка? – громко спросил запыхавшийся Эрнест, едва не налетев на неё с разгона. – Заблудилась? Начальная школа на втором этаже. Сама дойдёшь?
Взмахнув волной блестящих чёрных волос, фигурка резко обернулась. И стало ясно, что никакая это не третьеклассница. Вполне себе взрослая тётка, только очень миниатюрная. Бледное лицо, льдисто-голубые глаза. На тонких губах – перламутровая помада. А острые брови гневно сошлись к переносице.
– Я вам не малышка! И не смейте мне «тыкать»! – зашипела она, яростно глядя снизу вверх.
Пока изумлённый Эрнест открывал и закрывал рот, тётка объявила тонким голоском:
– Седьмой «А», на следующем уроке жду вас на геометрию в кабинете 312! Не перепутайте!
Снова резко развернулась, ещё раз взглянула на обалдевшего Эрнеста и презрительно фыркнула, сморщив маленький носик. И гордо удалилась, звонко цокая острыми каблучками.
Во время урока Эрнест расхаживал туда-сюда и следил, как мы строим графики в электронных таблицах. А мы пыхтели за компьютерами и что-то там пытались изобразить.
– Эрнест Витольдович! – медовым голоском поинтересовалась Сметанкина. – А можно сделать так, чтобы у меня рисунок стал закрашен красивым цветом, а не таким ужасом, как сейчас?
«Красивый цвет» в понимании Светки Сметанкиной – это розовый, конечно.
Как всегда, она выполнила задание самой первой. На экране – ровные колонки цифр, пара текстовых надписей и аккуратный красно-зелёный график.
Несмотря на обилие селфи в инстаграме, она как-то умудряется быть отличницей и всё успевать. А ещё, несмотря на прогрессирующую стервозность Сметанкиной, в неё безнадёжно влюблена как минимум половина пацанов нашего класса.
В общем, лично я стараюсь с ней не общаться. Потому что либо туплю, либо мямлю.
Эрнест, как всегда, внимательно дослушал вопрос. Обдумал ответ. А к Сметанкиной уже развернулся всем корпусом Ромыч, сходу выхватывая мышку и быстро щёлкая по пунктам меню:
– Конечно, можно, Светильник! Смотри сюда!
– Волков, не лезь! Я тебя не просила!
– Да я только показать. Сначала вот тут нажимаешь, а потом…
– Волков! НЕ ЛЕЗЬ!!!
Сметанкина отобрала-таки мышку, но в последний момент Ромыч успел ещё куда-то кликнуть. Изображение на мониторе на пару секунд застыло, а потом дёрнулось и исчезло. И вместо него появилось совсем другое.
Весь экран стал синим. Строгим белым шрифтом там было написано много английских слов, среди которых я запомнил лишь «CRITICAL ERROR». А дальше шли непонятные столбики из цифр и букв, что-то вроде: «0E 8A 07 43 CD E2 F9».
На несколько секунд в классе повисла тишина.
– А Волков сломал компьютер, да? – заискивающе проблеял Ханкевич, готовый хоть прямо сейчас бежать ябедничать директрисе. – Его теперь из школы выгонят, да?
– Волков!.. – на вдохе прошипела Сметанкина, постепенно наливаясь красивым цветом. – Я же целый урок…
– Да ладно тебе, Светильник! Сейчас всё починится… – не очень уверенно забормотал Ромыч, безуспешно дёргая мышкой.
В классе поднялся шум. Кто-то забубнил себе под нос, кто-то решил поболтать с соседом. Но всё перекрыл резкий окрик Эрнеста:
– Ти-ши-на!
В его голосе мы отчётливо услышали свист солёного ветра в туго натянутых канатах и звон абордажных сабель. И все сразу заткнулись.
– Волков! – повернулся Эрнест к Ромы-чу. – Твоя оценка снижена на один балл. К следующему уроку готовишь презентацию про оформление графиков. А если ещё раз полезешь в чужой комп, то схлопочешь чёрную метку!
Ромыч нервно сглотнул.
– Ханкевич! – развернулся Эрнест в другую сторону. – Компьютер НЕ сломан. Он завис, потому что в результате хаотичных действий Волкова в программе произошёл сбой.
– А что тогда на экране? – спросил кто-то из пацанов.
– Это машинный код. То есть перечень команд для процессора. И содержимое участка памяти, где Волков умудрился вызвать критическую ошибку. Ещё вопросы есть?
Вопросов больше не было. Все вернулись к своей работе. И лишь Сметанкина яростно шипела, пока её компьютер перезагружался:
– Как же ты меня бесишь, Волков! Только попробуй ещё хоть подышать в мою сторону! Как же я тебя ненавижу!
На геометрии выяснилось, что маленькую училку зовут Ирина Семёновна. А Ханкевич успел выведать, что она устроилась в нашу школу совсем недавно и что у неё фамилия – Пилкина.
Не могу сказать, кто первый придумал прозвище Шпилька. Наверное, это коллективный разум сработал. Так бывает.
А её имя я решил не запоминать. Какой смысл забивать память? Всё равно она недолго в школе продержится. Максимум – недельку-другую, а потом исчезнет, не выдержав «этих ужасных современных детей».
Как же я ошибался.
Отставив мизинчик, Шпилька аккуратно водила маленькой указкой по доске, тонким голоском объясняя теорему. А в классе стояла полная тишина. Ноль децибел по всем приборам. Мы даже пошевелиться боялись.
Потому что любого нарушителя спокойствия Шпилька промораживала насквозь. Как взглянет – так сразу чувствуешь, что кровь в жилах кристаллизуется и хребет насквозь леденеет.
Когда начинается перемена, мы хватаем рюкзаки и начинаем носиться туда-сюда, пытаясь за несколько отведённых минут успеть наораться, вышутить придуманные за время урока шутки, прослушать и отправить голосовые в общие чаты, а также сделать все прочие школьные дела. В том числе добраться до кабинета, где будет следующий урок.
А Эрнест в это время прогуливается по коридору. Заложив руки за спину, он неторопливо движется вперёд. Толпа перед ним расступается, а затем снова смыкается, мгновенно восстанавливая хаотичное движение. Дойдя до конца коридора, Эрнест разворачивается и так же размеренно шагает обратно.
Так было раньше. А сегодня он дошагал до середины коридора… и столкнулся со Шпилькой. Она тоже легко продвигалась сквозь бурлящий хаос, аккуратно чеканя маленькие шажочки острыми каблучками. И распугивая зазевавшихся бедолаг ледяным взглядом.
Встретившись на середине коридора, эти двое уставились друг на друга. Шпилька фыркнула. Эрнест подвигал бровями. Затем оба развернулись и зашагали обратно.
И так и прогуливались до конца перемены – по полкоридора на каждого.
9 февраля
На тумбочке в библиотеке лежит стопка старых журналов и газет. Будущая макулатура, которую можно взять почитать. Вот сюда-то и повадился наведываться Эрнест. Что-то бегло перелистывает, а что-то внимательно изучает, ухмыляясь каким-то своим мыслям.
А в столовке, во время обеда на большой перемене, он устраивается на углу учительского стола, прихлёбывает из стакана чай с лимоном и разгадывает кроссворды на последней странице. И всем от этого зрелища становится немножко уютнее. По крайней мере мне.
Вот и сегодня, пока мы толкались в очереди на раздачу макарон с сосисками (или с волосяными котлетами – тут уж кому как не повезёт), я украдкой поглядывал на учительский стол.
С аппетитом отхлебнув исходящий паром чай, Эрнест склонился над кроссвордом, вписывая в клеточки очередной ответ. Шпилька, сидящая напротив него, недовольно заёрзала.
– Позволю себе заметить, уважаемые коллеги, – тоненьким голоском произнесла она, как бы ни к кому специально не обращаясь, – что шумно прихлёбывать напитки – это моветон.
Эрнест покосился на стакан в своей руке. Отставил в сторону. Склонился над газетой.
– И уж тем более нетактично во время приёма пищи класть посторонние предметы на обеденный стол, – закончила свою речь Шпилька. – Давайте придерживаться этикета и подавать правильный пример ученикам.
И продолжила невозмутимо нарезать запеканку, оттопырив мизинчик.
Эрнест сердито сверкнул глазами, схватил стакан, шумно отхлебнул… И скривился. Поставил обратно. Поёжился. Снова хмуро взглянул на Шпильку. И даже мне было заметно, что пар от чая уже больше не поднимается.
Из столовки Эрнест возвращался грустный и задумчивый. Я его понимаю. Ни поесть нормально, ни кроссворд поразгадывать.
Остановился возле окна. Полюбовался снегопадом. Помялся возле доски с расписанием уроков. Пробежался глазами по объявлениям. Отковырял канцелярскую кнопку. Воткнул обратно.
Пробежался по объявлениям ещё раз. Перечитал. Но кроссвордов так и не нашёл.
Вздохнул. И направился к лестнице, слегка подволакивая правую ногу. Но, по мере того как он поднимался, с каждой ступенькой его спина становилась всё прямее, а походка – энергичнее.
10 февраля
События сегодняшнего дня плохо поддаются осмыслению.
Во время перемены Эрнест снова прогуливался. Вот он дошёл до середины коридора. Вот напротив него оказалась Шпилька.
Вот она сердито сдвинула бровки и приготовилась развернуться. Внезапно Эрнест наклонился вперёд, согнувшись почти пополам, и что-то быстро пробормотал в её маленькое ушко.
Ошарашенный, я сбавил шаг, а потом и вовсе остановился. Как это? Что происходит?
А дальше Шпилька остро взглянула на Эрнеста. Собралась было фыркнуть, но передумала. И что-то шепнула в ответ.
Эрнест распрямился, развернулся и, двигая бровями, продолжил прогулку. И Шпилька – тоже. Каждый по своей половине коридора.
Рядом суетливо просеменил Ханкевич, прижимая к груди маленький блокнотик. А я, заинтригованный происходящим, продолжал наблюдать.
Через минуту они вернулись к точке встречи. И вновь Эрнест наклонился к ушку Шпильки. В этот раз мне удалось что-то расслышать:
– …цэт ри…
Глаза у Шпильки на несколько секунд остекленели. Медленно развернувшись, она продолжила прогулку по коридору, но только уже не столь уверенно. И каблучки звучали уже вовсе не яростно.
А Эрнест, заложив руки за спину, невозмутимо двинулся обратно. Хотя нет, не невозмутимо. Под острой пиратской бородкой он прятал довольную ухмылку.
– Либо ты активно бредишь, либо тихо спятил, – авторитетно заявил Ромыч, когда я рассказал ему об увиденном. – Эрнест и Шпилька никогда не станут ни о чём шушукаться. Они терпеть друг друга не могут!
– Во-первых, не «они», а «она», – насупился я. – Во-вторых, ничего я не спятил!
В этот момент прозвенел звонок и началась геометрия. И мне показалось, что поведение Шпильки неуловимо изменилось. Она словно постоянно прислушивалась к чему-то.
А к чему? В классе ведь и так была полная тишина.
11 февраля
Первым уроком сегодня была алгебра. И даже Ромычу стало понятно – со Шпилькой происходит что-то неладное.
Нет, она говорила всё тем же тонким голоском. Рисовала на доске параболы и стреляла в нас ледяными иголками. Но едва возникала хотя бы небольшая пауза, как глаза у Шпильки становились стеклянными.
Будто сломанная кукла, она застывала, глядя в стену. А спустя несколько секунд снова включалась и продолжала урок.
А на каждой перемене она покорно направлялась к Эрнесту, чтобы услышать от него очередную короткую фразу или произнести что-то в ответ.
Ещё Ханкевич постоянно путается под ногами. Давненько мы его снегом не кормили. Нужно исправиться в ближайшее время.
К концу дня на Шпильку было жалко смотреть. Спутанные волосы. Механическая походка. Остановившийся взгляд. Дрожащие пальцы.
Эрнест тоже изменился. Хмурый, резкий, сосредоточенный, он напоминал хирурга во время сложной операции.
Глядя на Шпильку, на негнущихся ногах медленно прошагавшую мимо нас, Ромыч произнёс задумчиво:
– Она похожа на ведьму из «Майнкрафта», когда я на компе максимальные настройки графики включил. Так же дёргается – по три кадра в секунду. Будто у неё процессор от нагрузки дымится.
Какая-то мысль мелькнула у меня в мозгу. Какая-то очень умная мысль, объясняющая всё происходящее. Мелькнула и благополучно исчезла.
Ханкевич брыкался, вырывался и питаться снегом не хотел. Орал, что он давно уже ни на кого не ябедничает. Но мы ему не поверили.
Тогда Ханкевич стал умолять, чтобы мы его отпустили, и тогда он целый год не будет про нас ябедничать. Мы ему снова не поверили.
Снега вокруг оставалось ещё очень много, но в какой-то момент Ханкевич сумел вырваться и отбежать в сторону.
– Завтра всё расскажу Нине Гавриловне! У меня всё записано! – мерзким голосом завопил он, размахивая блокнотом. – Всё-всё про вас расскажу!
Мы сделали вид, будто начали лепить снежки. И Ханкевича словно ветром сдуло. Лишь только маленький листочек, вылетевший из блокнота, медленно упал на землю.
– Точно. Теперь я вспомнил, как завучиху зовут, – пробормотал Ромыч.
А я ничего не сказал. Я молча подобрал бумажку и засунул в карман штанов. Во-первых, не люблю когда всякий мусор на хороший снег кидают. Во-вторых, будет чем кормить Ханкевича в следующий раз.
12 февраля
По какой-то причине я проснулся сегодня рано-рано и пришёл в школу одним из первых. Такое у меня всего несколько раз в жизни случалось.
За окном выла метель. Я брёл по полутёмному коридору, ощущая исходящее от разогретых батарей тепло. Вдыхал привычный запах – пыль, мел, линолеум. А ещё внезапно почудился едва уловимый аромат клубники и бананов.
И вокруг – никого.
Нахлынуло странное чувство уюта, многократно усиленное ощущением скоротечности этого момента. Такое бывает, когда понимаешь, что буквально через несколько минут всё изменится. Совсем скоро включат яркие лампы, а коридор заполнится гомонящей ордой.
Кабинет литературы был уже открыт. Внутри горел свет. Я привычно плюхнулся за нашу парту. Бросил рюкзак. И только потом заметил, что в классе я не один.
Обхватив себя за плечи, возле окна стояла Сметанкина. За стеклом перед ней в полной черноте мелькали снежинки. На подоконнике лежала ручка, а рядом – фантик от жвачки «Love is». Обычный такой фантик, где нарисована влюблённая парочка и написана ванильная фразочка.
Хотя нет. Не совсем обычный. В этот раз текста было как-то многовато. Сразу несколько строчек из маленьких аккуратных буковок. И два сердечка пририсовано.
Пожалуй, рюкзак я бросил слишком сильно. Проскользив по парте, он доехал до края и грохнулся на пол. Я закряхтел и полез его поднимать. Сметанкина резко развернулась. Схватила фантик, как будто мне до него есть какое-то дело. И, направляясь в коридор, бросила надменно:
– Думаешь, рано пришёл – самым умным стал, Рейкин?
Вот как с ней можно общаться? Да никак. Наверняка опять селфи побежала делать, пока никто не мешает. Вот и пусть бежит.
– Слушай, Светильник! – раздался в коридоре жизнерадостный голос Ромыча. – А дай-ка твою тетрадку по биологии глянуть!
– Зачем? Ты домашку не сделал?
– Всё я сделал! Просто проверить кое-что хочу.
– Волков, ты знаешь, что такое «эмпатический кринж»?
– Э-э-э… ну?
– Это когда тупое думает, что оно хитрое. Не дам я тебе ничего!
Ещё целую минуту Сметанкина вещала что-то ядовитое, а Ромыч вяло огрызался в ответ. Наконец мой друг ввалился в класс, сердитый до ужаса. Плюхнулся на стул. Пожаловался:
– Не успел в школу прийти, а уже все нервы истрепали!
Ответить я ничего не успел. Совсем рядом, буквально в двух метрах от меня, за раскрытой дверью кто-то со свистом втянул в себя часть атмосферы. И я прекрасно понял, кто это. А ещё понял, что в этот раз мне не убежать.
– Нина Гавриловна, – радостно заблеял в коридоре Ханкевич, едва не захлёбываясь от восторга, – а вот Рейкин с Волковым меня вчера…
– Как твоя фамилия? – перебив его, прогудела завучиха. – Забываю вечно.
– Ханкевич я. Так вот, Рейкин с Волковым…
– Ты мне зубы не заговаривай! Повезло тебе, Ханкевич! Записываю. Как раз последнее место в кружке оставалось!
– Как? В каком кружке?
– Макраме, – втянула воздух завучиха. – Для задорных непосед. По средам и пятницам в семнадцать нуль-нуль. Явка обязательна!
Я смахнул со лба холодный пот. Ромыч оскалился и пихнул меня в бок. Я пихнул его в ответ. И мы беззвучно заржали.
Во время третьей перемены я спешил в столовку, пробираясь сквозь бушующую толку, когда снова увидел странное.
Шпилька стояла, крепко зажмурившись. Эрнест возвышался рядом и терпеливо ждал.
Тряхнув головой, Шпилька распахнула глаза. Светло-голубые. Ясные и живые. Коротко кивнула, улыбаясь. И протянула Эрнесту свою маленькую ладошку для рукопожатия.
А в столовке они сидели рядом друг с другом. Эрнест периодически шумно отхлёбывал горячий чай и довольно ухмылялся, а Шпилька нарезала запеканку, оттопырив мизинчик, и о чём-то мило щебетала.
И вдруг до меня дошло. Все кусочки паззла сложились. Пихнув Ромыча в бок, я затараторил охрипшим от волнения голосом:
– Эрнест вовсе не пират! Он – величайший хакер всех времён и народов!
– Э-э-э… Что? Почему?
– Потому что он взломал Шпильку! Хакнул её мозг, понимаешь?
– Как это?
– Так это! Он диктовал ей процессорные команды, так что она в итоге перепрограммировалась!
– А разве такое возможно?
– А ты сам не видишь?
Мы взглянули на учительский стол. Там, склонившись над кроссвордом, Эрнест и Шпилька поочерёдно вписывали буквы в клеточки.
– Обалдеть! – потрясённо прошептал Ромыч. – Хотя подожди. Она ведь тоже что-то произносила.
– Ну да, естественно. Обычное подтверждение. Компьютер тоже отвечает «ОК», когда ему команды пишешь.
– О-бал-деть! – повторил Ромыч. – И что делать будем?
– Понятия не имею. На выходных нужно всё хорошенько обдумать. А сейчас главное – держаться от Эрнеста подальше, а то вдруг он нам тоже мозг взломает.
В конце дня Ромыч был уже пунцовый от ярости.
– Ты слышал, какую частушку Сметанкина про меня придумала? Ты слышал, как все ржут?!
Честно говоря, мне было не до частушек. После физры мои руки и ноги потеряли чувствительность. После контрольной по географии в голове было удивительно пусто и тихо. А ещё у меня протекла паста из ручки, и я усиленно рылся в карманах в поисках носового платка.
– Не-а. Что за частушка?
– Вот и не слушай!
– Да не психуй. За выходные всё забудется.
Платка не нашлось, но зато обнаружилась какая-то мятая бумажка. Я завернул в неё испорченную ручку и…
– Угу. А она новую придумает! – продолжал бушевать Ромыч.
Он принялся сердито запихивать учебник и тетрадки в рюкзак, безжалостно сминая края. Судя по трясущимся рукам, Сметанкина сегодня реально из него все нервы выкрутила.
А я смотрел на аккуратно разлинованный листочек, где противным почерком с завитушками было написано:
Я схватил карандаш и принялся расшифровывать, быстро выписывая рядом:
D4 C4 KC3 E3 A3…
– Вот же он! – сказал я осипшим голосом. – Код взлома мозга! Оказывается, Ханкевич всё записал! Вот все команды, с помощью которых Эрнест Шпильку перепрограмми…
Я даже не успел договорить. Ромыч мгновенно схватил листочек и пулей вылетел из класса. По парте покатилась ручка, оставляя за собой густой синий след.
Но мне было не до ручки. Потому что я всё понял.
– Стой, дурак! – крикнул я. – Это слишком рискованно!
Я бросился вслед, но нога зацепилась за лямку рюкзака. Грохнулся на пол, больнюче ударился коленкой. Зашипел. Вскочил. Выбежал из класса. Услышал, как Ромыч галопом несётся вниз по лестнице. Хромая, я устремился за ним.
– Стой! – крикнул ещё раз. – А вдруг там ошибка? А вдруг она зависнет?! Мы же не проверяли!
Я очень надеялся, что Сметанкина уже ушла домой. Она ведь всегда всё делает одной из первых. Всегда, но не сегодня.
По какой-то причине она крутилась рядом с куртками в гардеробе. Услышав топот, сердито обернулась.
– Сметанкина, беги! – издалека крикнул я, ковыляя изо всех сил. – Заткни уши и беги! Не слушай его!
– Рейкин, ты перегрелся? Волков, тебе чего? Стишок понравился? Я могу ещ…
Запыхавшийся Ромыч покраснел ещё сильнее. Сердито развернул листочек и срывающимся голосом принялся зачитывать:
– D4… C4…
Сметанкина осеклась на полуслове. Замерла. Закрыла глаза.
А Ромыч, постепенно распаляясь, продолжал всё громче и громче:
– KC3! E3!
Вокруг потихоньку начала собираться толпа. Все с интересом смотрели на пунцового Ромыча и застывшую Сметанкину. Последние строчки мой друг выкрикнул во весь голос:
– KG3!!! F3!!!
Всё. Код закончился. Хватая ртом воздух, я рухнул на скамеечку.
Наступила тишина. Сметанкина не шевелилась.
– Эй… Светильник… – неуверенно позвал её Ромыч.
Никакой реакции.
– А чё с ней? – спросил кто-то.
А я уже понял, что с ней. Случилось именно то, чего я боялся. Сметанкина зависла. У неё там внутри, поперёк всего мозга, сейчас пульсирует ошибка «CRITICAL ERROR» на синем фоне.
И кнопки перезагрузки не существует.
Народ зашушукался. Кто-то снимал происходящее на телефон.
Ханкевич заискивающе выспрашивал:
– Волков сломал Сметанкину, да? Его теперь из школы выгонят, да?
Я вздохнул. Поднялся со скамейки. Все посмотрели на меня.
И я устало произнёс:
– Это моя вина. Я что-то не так расшифровал. В общем, код дал сбой. Кто-нибудь, вызовите Сметанкиной скорую помощь.
Я хотел ещё что-то сказать, но вдруг Сметанкина расхохоталась:
– Себе вызови, Рейкин! Ну вы и придурки! А скажи, Волков, зачем ты шахматную партию мне тут торжественно зачитать решил?
Мы опешили. Как это – «шахматную партию»?
Ромыч уставился на листочек. Потом на меня. И я тоже уставился на листочек. А как же код взлома мозга?
А Сметанкина продолжала издевательски хохотать:
– Решил похвастаться, что выучил «Защиту Нимцовича»? К Шпильке в шахматный кружок записался, что ли? Думаешь, тебе поможет?
Домой мы плелись с черепашьей скоростью и в полном молчании. Лишь изредка я открывал рот, чтобы подышать паром в небо или поймать снежинку на язык.
Наконец Ромыч произнёс:
– Получается, Эрнест со Шпилькой несколько дней подряд играли в шахматы, и оттого подружились? Причём без доски и фигур, а просто называли друг другу координаты хода? E2-E4, и всё такое! А как это возможно, вообще?
Я пожал плечами:
– Говорят, мозг и не на такое способен.
– Хотя Шпильку мощно лихорадило, – продолжал Ромыч. – Но уважуха ей, конечно. Я бы так не смог. А кто выиграл-то?
– Думаешь, для них это важно?
В ответ Ромыч лишь горестно вздохнул. Сунул руку в карман куртки. Выудил оттуда жвачку «Love is». Воскликнул радостно:
– Ух ты, жовка! С каких времён она тут завалялась, интересно?
Недоверчиво повертел в руках.
Скривился:
– Хм. Зачем на неё двойной фантик накручен? Бракованная, что ли?
Развернул. Закинул в рот.
– Не-а, не бракованная. Бананово-клубничная!
Затем скомкал из фантиков крепкий шарик и запульнул им в урну. И попал ровно в серединку.
– Ты видел? Хоть в чём-то повезло! – расплылся мой друг в улыбке, а потом нахмурился. – Но всё равно день сегодня выдался паршивый.
И дал пенделя своему мешку.
Ведь, как известно, чем труднее был у человека день, тем сильнее он пинает мешок со сменкой по пути домой.
Ну не сделал я вчера историю. Ни за что не поверю, что у вас такого не было.
В школу я пришёл рано. Начал портфель расстёгивать, чтобы тему пролистать, но тут подскочил Боря.
– Давай, – говорит, – новую видеоигру покажу.
В школе играть на телефоне нельзя: сразу отберут и к завучу отправят. Сначала телефон, а после уроков – ученика. Знаете, как неприятно стоять у завуча в кабинете, когда тебя воспитывают? Я вот знаю. Поэтому сказал Боре, что не буду видеоигру смотреть. А чтобы он не подумал, что трушу, добавил, что к проверочной по истории не подготовился.
– Да это раз плюнуть, – сказал Борис. – За пять минут расскажу.
Я бы ему не поверил, но читать учебник совсем не хотелось.
Мы сели на красный, почти кожаный диван в уголке рекреации. Диван мягкий, с утра на нём спать хочется. Боря листал учебник и тыкал пальцем в картинки. А я всё-всё запоминал. Ещё и поспать успел немного, но это только потому, что во сне лучше учится.
Видеоигру мы так и не посмотрели. Зато на проверочной я всё написал. Весь лист с двух сторон.
На следующем уроке Алёна Николаевна разбирала наши работы. Люблю её слушать. Она интересно рассказывает. О том, как на археологические раскопки ездила. И с чёрными археологами встречалась. Это не негры-археологи, а бандиты, которые прикидываются археологами, чтобы забрать всё самое ценное.
Я как представлю этих чёрных-чёрных бандитов чёрной-чёрной ночью на чёрном-чёрном джипе и Алёну Николаевну рядом, мне жутко становится. Стоит она, невысокая, худенькая, на развалинах в шляпе широкополой, которая от солнца защищает, в одной руке лопатка для раскопок, в другой – осколок древней вазы. И так улыбается, что бандиты подойти к ней не смеют. Я-то точно знаю, что не смеют: она всегда так улыбается, когда думает, кого к доске вызвать.
Вот и в этот раз она улыбнулась и назвала мою фамилию. Улыбка у неё красивая, про такую на литературе говорят «лучезарная». Но мне от её лучей что-то плохо стало.
– Расскажи-ка мне, Парапланов, – сказала Алёна Николаевна, когда я к доске вышел, – про слонов-каннибалов, которых ты в самостоятельной описал.
Посмотрел я на карты на стенах, на гипсовые бюсты римских цезарей на шкафах с книгами, потом на Бориса. Боря смотрел на учебник истории, словно там обложка ожила.
– Это такие слоны были, – сказал я. – Их один полководец натренировал, чтобы они боевыми стали. Они врезались в строй врага, ломали колесницы и головы пехотинцам откусывали. Их за это называли слонами-каннибалами.
Ребята почему-то захихикали. А Боря стал пялиться в окно так, словно туда Человек-паук время от времени заглядывает.
– Так, – вздохнула Алёна Николаевна. – А что ты можешь рассказать про царя Персии?
– Это про какого, – уточняю я. – Про Дария или про Ксерокса?
Тут ребята засмеялись, хотя я ничего смешного не сказал.
– Как второго царя звали? – спросила Алёна Николаевна.
– Ксерокс, – отвечаю уверенно. – Он всегда молниеносно одерживал победы, поэтому в честь него копировальный аппарат назвали. Он тоже молниеносно всё делает.
Полкласса под столами лежало от смеха. Только Боря сидел красный и не смеялся.
Я огорчился: похоже, «двойка» обеспечена. Но тут же обрадовался, потому что вспомнил, какая часть самостоятельной у меня замечательно написана. Мы это в прошлом году по истории мировых религий проходили.
– Алёна Николаевна, – говорю, – но про принца Гаутаму у меня всё правильно!
– Эх, Парапланов, – вздохнула Алёна Николаевна, и её улыбка погасла, – то слонов полководца Ганнибала превращаешь в слонов-каннибалов, то из могущественного царя Ксеркса копировальный аппарат делаешь. Не заслужил он такого, не заслужил.
– Но Гаутама, – напомнил я.
– Что Гаутама? Написал ты про него верно, молодец. Только надо было рассказать один из мифов Древнего Китая.
– Ну да, – говорю. – Так и есть.
– Немножко перепутал. Миф о Гаутаме родом из Индии.
– Но они же рядом! – Это я по географии помню. – Может, эта легенда из Китая в Индию переползла. Она же древняя. А что там было, в древности, никто не помнит.
Алёна Николаевна только головой покачала. И в журнале что-то поставила. Я надеюсь, что «три», но боюсь, что нет.
А улыбка у неё всё равно очаровательная.
Дверь закрылась. Ключ в замке повернулся и дважды щёлкнул.
Раньше бы я обрадовался: родители ушли, старшая сестра в гостях у подруги – здравствуй, свобода! А сегодня нет. Потому что свободу надо разделить с двумя двоюродными сёстрами и братом.
Свободы мне дали больше, чем обычно: разрешили конфеты, мультики и даже видеоигры. «В разумных пределах», – добавил папа.
Раньше я сам себе тоже разрешал всё в разумных пределах – так, чтобы взрослые не заметили. Но сегодня пределы можно расширить.
С девчонками проблем не будет: Ксюша в школу ходит, с ней уже не только про свинку Пеппу можно разговаривать. Маша детский сад заканчивает, скоро на человека будет похожа. А вот брат… Он в таком возрасте, когда его братом назвать трудно: вредина врединой.
Я посмотрел на гостей взрослыми глазами. Главная задача – сделать так, чтобы они не заплакали, не пробили лаз к соседям сверху и не затопили соседей снизу.
Миссия выполнима: я сам недавно был в детском возрасте и понимаю, чего вся эта малышня хочет.
Я включил мультики, насыпал целую тарелку конфет и разломал на дольки шоколадку.
– Вот! – говорю, довольный собственной изобретательностью.
– «Алёнка»? – поморщилась Ксюша. – Надоела уже.
– Включи что-нибудь другое, – попросила Маша. – То, что мы не видели. Я этот мультик наизусть знаю.
Витька молча полез в кухонный шкафчик. «Хорошо, что молча», – подумал я и вздрогнул от грохота полетевших на пол крышек.
– Сейчас до кастрюль доберётся, – предупредила Ксюша.
– Витенька, пойдём со мной, покажу что-то интересное, – я сделал голос противно-сладеньким, как у соседки, когда она со мной маленьким разговаривала.
Витька высунул голову из шкафчика, посмотрел хитрющими глазами, помотал головой и спрятался обратно. На пол, подпрыгивая, полетела первая кастрюля – мамина любимая, с ромашками на боку.
Ксюха по-взрослому покачала головой:
– Так не работает. Есть машинки? Тащи сюда.
Машинок было немного – всего-то штук десять, я ведь уже взрослый. Хотел сунуть их Витьке в шкаф, но сестра посмотрела на меня как на маленького:
– Ты что, всё испортить решил? Давай сюда!
И Ксюша принялась катать машины, бибикая и завывая. Она играла так увлечённо, что мне захотелось отнять у неё машинки и играть самому.
Витя выбрался из шкафа и протянул руку к самой лучшей машинке – красной пожарной с выдвижной лестницей:
– Дай!
Я обрадовался, что дома теперь тихо и все гости заняты, но тут пришла перемазанная шоколадом Маша.
– Давайте в прятки! – сказала она.
– Да ну! Давайте лучше в «лего», – поморщился я.
– Я тогда буду капризничать, – мило улыбнулась Маша.
– Капризничать! – радостно поддержал её Витя.
– В прятки, – вздохнула Ксюша.
Она всегда остаётся за старшую и знает, что лучший способ выиграть войну – не начинать её.
Я посадил брата за диван, а сам спрятался за занавеску. Когда в комнату вошла Ксюша, Витька вышел из-за дивана и указал:
– Он там!
– Так нечестно! – запротестовал я.
Ксюша снисходительно улыбнулась:
– Ну, прячься ещё раз, если хочешь.
Через минуту я понял её коварный план. Прежде чем спрятаться самому, надо было снова спрятать Витьку. Впрочем, он сам нашёл место – в книжном шкафу за стеклянной дверцей. И уже пытался туда забраться.
С полок посыпались учебники, тетради, альбом и краски. Витя забыл про прятки, схватил краски и тетрадь для контрольных работ по математике и закричал:
– Рисовать, рисовать!
Мама говорила, что эти краски только для уроков, поэтому я их забрал у брата, а ему принёс мамины масляные, которыми она картины по вечерам рисует. Это же не для уроков, значит, можно.
Тетрадь для контрольных я бы с удовольствием отдал Витьке: пусть хоть рисует, хоть самолётики делает. Но, думаю, мама огорчится. Хотя чего огорчаться, непонятно: там же ничего ценного.
Я принёс листочек из папиного кабинета. Но одного листика было мало. Пачка закончилась. Я не знал, можно ли открывать новую. Маша нашла много листочков, исписанных папиным почерком с одной стороны. Черновики, наверное. У меня в столе тоже много таких лежит. Это разумно – черновики использовать для рисования.
Витька рисовал, мы играли в прятки, чтобы Маша не капризничала.
Хорошие места для пряток быстро закончились, и я решил вытащить из шкафа бельё. На пол бросать нельзя, и я отнёс часть в стиральную машину. Остаток унёс в бак с грязным бельём – это лучше, чем его на пол бросить.
Надо было придумать ещё места для пряток, и я вспомнил, что в нижней части книжного шкафа лежат журналы. Если их убрать, столько места освободится!
Журналы отнёс в кабинет. Смотрю, Витька там целую мастерскую устроил. Художественную. На листочках рисовать ему надоело, он шкафы стал раскрашивать. И так ярко у него получается! Такое сочетание цветов Изольде Ивановне, нашей учительнице ИЗО, точно понравилось бы. Она знаток и ценитель современного искусства. А вот мама классику предпочитает. Ну ничего, если не понравится, стереть можно. Масляные краски ведь водой оттираются? Мои акварельные точно оттираются, только след иногда остаётся.
Когда родители и дядя с тётей вернулись, всё было в порядке. Усталая малышня спала. Ксюша уснула на моей кровати. Маша – в шкафу в прихожей: обувь мы оттуда тоже выгребли. Красивый разноцветный Витька спал на полу в кабинете. Но ему было тепло – он устроился на груде бумаги и журналов.
– Рано вы пришли, – небрежно сказал я, – могли бы ещё погулять. Мы играли, но всё было в разумных пределах.
Папа с каким-то странным лицом рассматривал кабинет. На шкафах красовался шедевр экспрессионизма. На бумагах, залитых масляными красками, спал Витька с потрясающе синими волосами. Из-под его рисунков местами выглядывал папин почерк. На полу, на журналах, на Витькиной спине лежали три сапога и два ботинка. Под головой у Витьки была мягкая тапочка.
– Да, – вздохнул папа, – ты, конечно, молодец. Жаль только, пределы разумного у нас с тобой разные.
Английский – ужасный предмет. Самая жесть в конце учебного года, потому что в мае экзамен. Письменная работа и 12 устных тем.
В темах я лучше всего знал первое предложение, оно везде одинаковое: «I want to tell you about – я хочу рассказать вам о…»
– I want to tell you about English school [14], – начинал я бойко и уверенно. Так, что было слышно, как в соседней комнате этой уверенности радуется мама.
На этом мамина радость заканчивалась.
Мама думала, что после экзамена я буду свободно по-английски говорить. А я решил, что летом даже в игрушки, где всё по-английски, играть не буду.
Отдыхали мы не на олл инклюзив, как все приличные люди: родителей вечно тянет в неизведанные края. Через неделю, проведённую в дороге, мама вышла из машины и вздохнула:
– Дима, это альпийский воздух! Такой чистый! Чувствуешь?
А я чувствовал, что чистый воздух можно и поближе найти, но расстраивать маму не стал. Её нервную систему беречь надо, чтобы до окончания школы хватило.
К альпийскому воздуху прилагались бассейн и батут. Вот только других детей не прилагалось. На третий день меня уже тошнило и от батута, и от альпийского воздуха, и от всех игрушек на телефоне. Тут-то и появились они. Точнее, появился он. Мяч.
Мяч приземлился в мой салат, когда я ужинал на балконе. «Экскюзе муа» [15], – пискнул чей-то голос.
Я высунулся с балкона и увидел лицо с перепуганными косичками.
– Твоё? – протягиваю мяч.
– Уи [16], – отвечают жалобно косички.
Кинул я ей мяч. Тут кусты под балконом затрещали, и вылезло ещё одно перепуганное лицо: без косичек и волосы потемнее.
– Мерси, – говорит.
Это слово я знаю. Мушкетёры в фильме поют «мерси боку» – «спасибо большое». Значит, француженки. А так на обычных девчонок похожи!
Тут они обе начали кричать и носиться с мячом по газону, совсем как наши девчонки на перемене. Орут, а сами на наш балкон косятся.
Сестра усмехнулась:
– Явно для тебя концерт. Может, поиграешь с ними?
– А что я им скажу? «Бонжур, мерси боку» [17]? Всё, мой французский на этом закончился.
– «Шерше ля фам» [18], «А ля герр комм а ля герр» [19], – блеснул знаниями папа.
– А может, они английский знают? – с тайной надеждой сказала мама.
Я подумал, что уж лучше пусть знают китайский, – он, говорят, нужнее в современном мире.
Вечером снова вопли под балконом раздались. Я занял удобную позицию: лёг на пол, накрылся пледом и смотрел, что происходит внизу, между прутьями балкона. Всё было хорошо, пока папа на балкон ужин не понёс.
Я как заорал, как вскочил, когда папа наступил мне на ногу. Ужин разлетелся фейерверком: на стол, на меня, и лицу с косичками немного досталось. Две макаронины на плече повисли. Она засмеялась, съела их и «делисьо» кричит. Это «деликатес», думаю. То есть очень вкусно. Наверное, её каждый день лягушками или улитками кормят, если простые макароны ей деликатесом кажутся. Мне её накормить захотелось, но угощать макаронами, размазанными по балкону, как-то неудобно.
А она «come here» кричит. Это по-английски «иди сюда».
Мама обрадовалась:
– Хороший повод вспомнить всё, что изучал.
Я-то так не считаю, но красное лицо оставленного без ужина папы наводило на мысль, что внизу безопаснее.
– И что я им скажу? – вздохнул я, выскальзывая с балкона.
– Ну, ты же учил темы, – съязвила сестра, соскребая макароны с пледа.
Я отщёлкивал сандалиями по ступеням и, держась за лакированные перила, размышлял, что лучше сказать для знакомства: «I want to tell you about the skyscrapers»[20] или «I want to tell you about my usual breakfast» [21].
Девчонки увидели меня, заулыбались, как будто им по три порции мороженого подарили, а потом словно взбесились – начали бегать и кидаться шишками. А я, как джедай, от них спокойненько уворачивался, пока мне в плечо шишкой не прилетело. Хорошенько так, от всей французской души.
Через пять минут я был вымазан зелёнкой, йодом и облеплен французскими пластырями. На одном пластыре красовался синий дельфин, на втором – розовый цветок.
Надо мной склонилась французская бабушка:
– Do you speak English?[22]
– Yes, I do, – отрапортовал я ей. – I want to tell you about snake milker job.[23]
Глаза бабушки расширились, она что-то сказала девочке с косичками. Через минуту та принесла лёд. Лёд приложили к моей голове.
– Ну как, подружились? – спросила сестра, разглядывая синего дельфина на моём плече.
– Вроде да, – ответил я, вдыхая запах жареной картошки.
Я ринулся к столу, но меня отправили мыть руки. Странные люди эти взрослые. Доказано же: больше микробов в организме – лучше иммунитет.
– А на каком языке вы говорили? – поинтересовалась мама, накладывая картошку в синюю стеклянную тарелку.
– На английском, – вспомнил я вопрос французской бабушки и свой блестящий ответ.
Мама засияла ярче, чем луна над Альпами глубокой ночью.
Мамина радость, как обычно, была недолгой. Что поделаешь, такая карма у моего английского. Наверное, я в прошлой жизни учителем английского был и детей им мучил. Так что в этой жизни сам с ним мучаюсь.
Мама надеялась, что мы с Мари и Элли по-английски разговаривать будем. Но выяснилось, что в русской и французской школах преподают разный английский, потому что мы друг друга не понимали. Правда, бабушка Элли понимала всех нас. Только не станешь же бабушку таскать с собой везде: в бассейн, на батут, через трёхметровую каменную ограду старого замка, чтобы посмотреть, водятся ли в подвалах привидения.
Поэтому мы сначала жестами объяснялись, а потом скачали на телефоны переводчики.
Лето пролетело быстро. Я уже не вспоминал французских девчонок, но в сентябре мама с хитрой улыбкой принесла мне письмо. Из Франции. На английском.
Припечатала его пухлым словариком: «Сам переводи».
Жаль, что Элли не догадалась электронное письмо отправить, – бумажное, да ещё таким почерком написанное, через переводчик не пропустишь. Пришлось в школу тащить – у Лилии Геннадьевны помощи просить, потому что несколько слов я так и не разобрал.
Весь класс рассматривал письмо и три открытки из Франции. Жанка, конечно, сказала, что я тупой и что тут всё ежу понятно.
Я ей ответил, что тогда у нас в классе два ежа: она и Григорий.
Лилия Геннадьевна сказала, что за ответ на письмо она мне дополнительную оценку поставит.
Я с тоской подумал, какая же это мука – писать, да ещё и по-английски. Но тут ко мне подошла Свиридова. Красная, как солнце на закате. И открытку от Элли – ту, на которой скотчем цветок какой-то приклеен, – теребит так, что, кажется, обратно в целлюлозу её перемелет.
– Парапланов, – говорит мне Свиридова, не поднимая глаз и, кажется, не разжимая рта. – Хочешь, помогу тебе ответ на английский перевести?
Тут моё сердце куда-то провалилось, и уже я стал закатным солнцем.
В тот день я шёл из школы по кленовой аллее и смотрел на яркие пятна листьев. Мне хотелось сгрести их в охапку и подбросить салютом выше крыши. Сентябрь начинался замечательно. И весь учебный год будет отличным – точно!
Теперь раз в месяц мы со Свиридовой на продлёнке садимся на последнюю парту, читаем и пишем письма во Францию. Точнее, пишет она. Потому что мне в голову приходит только «Hello, Elline», «Goodbuy, Elline» и «I want to tell you about».
Поэтому я смотрю на золотистую толстую косу Свиридовой, её вечно опущенные длинные ресницы и говорю «да» на всё, что Свиридова предлагает написать.
Надо бы как-нибудь перевести на русский всё, что Свиридова, то есть я пишу Элли. Но, судя по её ответам, пока всё норм.
– Главное, тихо! – сказал Мишка. – Они не должны знать, что это мы!
Мы стояли у двери в класс и смотрели в щель: там Юлька Колокольникова подметала пол, а Янка Вересова вытирала доску. Они сегодня дежурили, и мы решили воспользоваться случаем, чтобы устроить «триллер и жуть», как выражался Мишка.
Дело в том, что Мишке нравилась белокурая синеглазая Юля, а мне – рыжая смешливая Янка. Мы об этом не говорили даже между собой, но пытались привлечь их внимание всеми способами: то сумки-портфели спрячем, то за волосы дёрнем или банты развяжем, то в коридоре напугаем, то в столовой соль в компот подсыплем.
В общем, старались как могли.
Но сейчас у Мишки родилась новая («самая лучшая и жуткая», как говорил он) идея.
В руках у него была коробочка с пятью мадагаскарскими тараканами, а у меня за пазухой сидели две белые крысы – Дуся и Кеша. Всё это мы стащили на перемене из живого уголка в кабинете биологии. План был такой: запустить это богатство в класс, пока девчонки дежурят, и насладиться криками и визгами. А потом ворваться, как два благородных рыцаря, поймать всех тараканов, укротить крыс и торжественно выйти под восхищённые взгляды Юльки и Янки.
Я лично считал план шикарным и мысленно потирал руки.
– Пора! – Мишка огляделся вокруг, присел на корточки и раскрыл коробку с тараканами.
Я же в это время ещё чуточку, на один палец, приоткрыл дверь, и Мишка начал вытаскивать тараканов и направлять прямо в эту щель. Но тараканы никак не хотели идти строем по указанному Михой пути.
– Вот свиньи! – шёпотом ругнулся он в сердцах. – Свиньи, а не тараканы! Так и норовят разбежаться. Одно слово, мадагаскарские!
Они были крупнее и круглее обычных тараканов и не такие проворные, поэтому Мишка успевал их ловить.
– Ты, Мишка, иногда болтаешь странное, – хмыкнул я. – Можно подумать, наши русские тараканы только друг за другом и ходят! Все животные одинаковые!
Я присел рядом на корточки и сделал из ладоней коридорчик по направлению к двери, чтобы тараканы не разбрелись. Крысы – Дуся и Кеша – пригрелись у меня на груди и лишь легонько поскрёбывали лапками по рубашке.
– Ты, Колька, тоже иногда болтаешь странное, – парировал Мишка, подталкивая тараканов к щели. – Это вообще-то насекомые, а не животные.
– Без разницы, – буркнул я.
Это были наши привычные с Мишкой словесные пикировки. Мы очень часто спорили, однажды даже на физре висели на перекладине и яростно дискутировали, есть ли жизнь на Венере. Но всё это редко было поводом для настоящей ссоры.
Наконец тараканы забежали в класс.
– Сейчас начнётся, – радостно прошептал Мишка. – Девки орать начнут!
– А вдруг из класса выбегут? Давай отойдём!
Мы отскочили к подоконнику и сделали вид, что смотрим в окно.
Три минуты, пять…
– Что-то тихо, – озадаченно сказал Мишка.
Я подкрался к двери и заглянул: Юлька и Янка поливали цветы, включив на телефоне весёлую танцевальную музыку.
– Мишаня, кажется, наши мадагаскарские как-то мимо проползли, девчонки их даже не заметили! Они вообще уже заканчивают, вон, цветы поливают!
– Включай тяжёлую артиллерию! – махнул рукой Мишка. – Кешу и Дусю – на передовую!
Я присел у двери, вытащил из-под пиджака полусонных пригревшихся крыс и поставил на пол. Дуся тут же села умываться, а Кеша подпрыгнул, зацепился за моё колено и попытался забраться обратно ко мне под пиджак.
– Иннокентий! – прошептал я возмущённо и снял его с себя. – Ты же мужчина! Пример надо показывать, а не прятаться!
И я протолкнул крыс в дверную щель: сначала Дусю, а потом и упирающегося Кешу.
Поскольку мне было важно, чтобы они дошли до цели, я приоткрыл дверь пошире (девчонки всё равно стояли к нам спинами) и глянул, куда направились мои крысы. Мишка опирался на моё плечо и дышал прямо в ухо.
То, что мы увидели, повергло нас в беспомощное уныние. Дуся и Кеша трусили вдоль стенки, вглубь класса, к шкафам. Совсем не в ту сторону, где были Юлька с Янкой.
Тут у Юльки зазвонил мобильный, мы метнулись к подоконнику и опять уставились в окно.
– Ну что делать-то? – не поворачивая головы, спросил Мишка.
– Что-что?! – буркнул я. – Крысы и есть крысы! Куда-то в угол побежали! А девчонки у окон!
– Ну погоди, сейчас, может, и до окон добегут наши крыски! – неуверенно сказал Мишка.
Но тут хлопнула дверь, и раздались голоса Юльки и Янки:
– Ой, а вы что тут делаете?
Мы с Мишкой развернулись и я фальшиво удивился:
– А, это вы? Привет!
– А мы мимо шли, вот думаем, дай в окно посмотрим! – ляпнул Мишка. – А вы куда?
– На танцевальный, у нас репетиция.
– А вы что, уже отдежурили? – растерянно спросил Мишка.
– Да, а что? – ответила Юлька.
– Да так, ничего, – деланно-равнодушно сказал я.
И девочки, хихикнув, побежали к лестнице.
Мы проводили их взглядами и, как только они исчезли с горизонта, ринулись в класс.
Битый час мы искали тараканов и крыс. Облазили шкафы, заглядывали во все щёлки, просмотрели все плинтуса и подоконники. Даже пытались заглянуть за доску!
В итоге нашли Кешу и трёх тараканов: Кеша сидел в пустой коробке – в самом нижнем ящике шкафа, два таракана вместе пригрелись на солнце на дальнем подоконнике, а один выпал из вазы, когда мы перевернули её вверх дном.
– Куда ж Дуся смылась-то?! – раздражённо рявкнул Мишка. – Ну ладно тараканы! Но белая крыса?!
– Спит где-нибудь, – выдохнул я, отряхивая пыльные брюки. – Где ещё её искать? Уже больше часа по полу на коленках лазаем!
Скрипнула дверь, и в кабинет заглянула уборщица тётя Лера.
– Здрасьте, тёть Лер! – выпалили мы почти хором.
– Здрасьте, здрасьте! Что сидите? Уроки давным-давно кончились, я коридор мою уже. Давайте выметайтесь по домам, быстро! Да я закрою.
И она прогремела связкой ключей.
Мы с Мишкой гуськом выбрались из класса.
– Интересно, кабинет биологии она ещё не закрыла? – задумчиво проговорил Мишка, держа в руках коробочку с тараканами.
Мы бегом добрались до кабинета биологии. Нам повезло – он был открыт.
Мы аккуратно водворили на место и тараканов, и Кешу – и отправились домой.
По пути договорились, что завтра прибежим в школу раньше всех и продолжим искать наших потеряшек.
Но увы, по привычке мы прибежали только к началу урока. Елена Сергеевна, наша математичка и классная, уже что-то писала на доске. Мы плюхнулись на места (я – за свою вторую парту, Мишка – за мной) и начали торопливо списывать.
Вдруг по классу прошелестел шепоток: «Смотри! Смотри!»
Я поднял глаза и похолодел. На учительском столе, прямо на раскрытом журнале, столбиком сидела Дуся и умывалась. Не спеша, молча, старательно. Наверное, она была очень чистоплотной крысой, раз так любила мыться.
В классе раздались сдавленные смешки, кто-то охнул, кто-то ахнул.
– Я бы рекомендовала вам не отвлекаться, а записывать новую тему, – не поворачиваясь сказала Елена Сергеевна и продолжила писать на доске формулы. – Она действительно очень сложная.
Пока я лихорадочно думал, как схватить Дусю (я сижу у двери, а учительский стол у окна), меня в спину ткнул ручкой Мишка. Я обернулся, и он глазами указал на пол. Там, вдоль нашего ряда, бодро трусил мадагаскарский таракан.
Прямо к доске. Как будто тоже хотел рассказать новую тему.
«Да что ж они все сговорились, что ли?! Вчера никого, а сегодня все повылазили!» – пронеслось в голове, и на меня почему-то навалилась такая тяжесть и скованность, что я почувствовал себя полным тормозом. Пока я собирался с духом, чтобы встать и схватить таракана, он уже залез на туфлю Елены Сергеевны.
Дуся продолжала умываться на журнале.
В классе нарастал смех.
– Смотри! – опять зашипел Мишка, и только я разглядел другого мадагаскарского таракана у третьей парты соседнего ряда, как Мишка с грохотом соскочил со своего места и упал на карачки, поймав насекомое.
– Что такое? – чуть повернула голову от доски Елена Сергеевна и, заметив Мишку на полу, сказала: – Шумковский! Хватит валяться. Сядь на место и записывай!
– Извините, Елен Сергевна, ручка упала! – отозвался Мишка, запихивая таракана в коробочку. – Сейчас!
Елена Сергеевна проследила строгим взглядом, как Мишка сел за парту, и продолжила объяснять тему. Тем временем первый таракан перебрался с туфли на колготки. Елена Сергеевна вздрогнула, глянула вниз, на ногу, и тихо, но очень внятно, произнесла:
– Мамочки!!
А потом, как будто очнувшись, громко крикнула:
– Мама!!
Дёрнула ногой, стряхнув таракана, и тут же вспрыгнула на учительский стул, потом повернулась и увидела на столе Дусю, которая от всего происходящего перестала умываться и тоже с интересом уставилась на Елену Сергеевну. Какую-то долю секунды они смотрели друг на друга, и тут Елена Сергеевна закричала:
– А-а-а-a-a-a-a-a-a!
Резко перескочила на подоконник и вжалась в угол между окном и стеной.
Всё это произошло в считаные мгновенья, и никто не успел ничего сообразить, как вдруг вскочила Юлька и с криком «Елен Сергеевна, не бойтесь!» подбежала к учительскому столу и взяла Дусю в руки.
Сразу же со своего места сорвалась Янка и, ринувшись к доске, поймала нашего таракана, накрыв его рукой.
– Это из кабинета биологии, они хорошие! – Янка спрятала таракана в ладонях.
По классу прокатился вздох и наши одноклассники одобрительно загудели.
Елена Сергеевна, тяжело дыша, спустилась с подоконника, села на стул и тихо сказала:
– Спасибо, девочки. Отнесите их, пожалуйста, на место.
Юлька и Янка кивнули и выскочили за дверь, унося Дусю и таракана.
Я повернулся к Мишке и выразительно посмотрел на него: мол, ты видел это?
Мишка показал в ответ большой палец, тихо произнёс: «Я в шоке!» – и покачал от изумления головой.
На перемене все наши одноклассники окружили Юльку и Янку. Мы тоже сдержанно поздравили за храбрость и отошли в сторону.
– Тоже мне триллер ты хотел устроить, Миха! Видал, какие они! Эх! – сказал я.
– Кто ж знал, что они такие! – произнёс Мишка.
– А надо было бы знать! Давай новую идею!
– Нет уж, – мотнул головой Мишка. – Теперь, Колька, твоя очередь.
Я согласился и начал думать.
В Хогвартсе прóклятой считалась должность учителя защиты от Тёмных искусств, а в Светиной школе – должность физрука.
В первом классе физкультуру вёл гладко выбритый мужчина, который практиковал китайскую гимнастику цигун, и за это его прозвали Мастером. Он постоянно забывал вернуть бумажный журнал в учительскую, да и электронный заполнял кое-как. Дети, которых посылали за журналом, то и дело заставали его в тренерской стоящим на голове в ящике с песком.
Физкультура в то время шла последним уроком. Света посетила её всего один раз – первый. Тот урок дался Свете тяжело, она очень старалась выполнять все упражнения правильно, от усердия сильно пыхтела, и учитель сказал со смехом:
– Кажется, кто-то ел слишком много булок.
Света обиделась.
Слова «прогул» она тогда ещё не знала. Но так бывает – слова ещё нет, а прогул уже есть. Каждый раз, пользуясь волшебной маминой запиской, в которой говорилось, что ей можно самой уходить из школы, Света обещала себе, что в следующий раз не прогуляет, но это всегда повторялось – вместо того чтобы идти в физкультурный зал, Света шла домой.
Она догадывалась, что за неявку на физкультуру должна последовать какая-то кара, но не знала, какая и когда. В электронный дневник мама глядела редко. Никто не вызывал маму в школу и не ругал Свету. Никто ничего не спрашивал, и с чувством неуверенности и тревоги Света продолжала уходить домой. Наконец настал конец первой четверти, и Света с удивлением узнала, что освобождена от физкультуры.
– В смысле, освобождена? – не поняла мама. – Ты не ходила на физкультуру?
Отпираться смысла не имело.
– Нет, – призналась Света. – Я уходила домой. Мне там не нравится.
– Супер, – всплеснула руками мама. – И что, мы какую-то справку об освобождении приносили?
– Я ничего не приносила, – ответила Света. – Я думала, это ты.
Мама подозрительно сощурила глаза, а потом произнесла:
– Нет, ты не могла подделать справку. Ты ещё маленькая.
Смысл маминых слов дошёл до Светы не сразу, а где-то через час. Подделать справку! Взять и сделать справку об освобождении от физкультуры своими руками! Проще некуда! Делали же они поделки – почему не подделки?!
Впрочем, при Мастере и подделывать ничего не пришлось. Выяснилось, что по одному ему известным причинам после первого же урока он поставил Свете освобождение от физкультуры без всяких просьб и доказательств. Как он смог это провернуть? Зачем? Почему? Это из-за того, что она ела слишком много булок? Света постеснялась спросить, чтобы не спугнуть свою удачу. А мама, мама быстро об этом забыла за работой, которой с каждым днём у неё становилось всё больше.
Маме главное, что нет двойки. Нет двойки – нет проблем.
Так прошла и вторая четверть. В графе «физкультура» стояло заветное «осв».
А после нового года Мастер ушёл из школы – женился и уехал в Новосибирск.
После Мастера должность учителя физкультуры досталась худой энергичной женщине по фамилии Свисткова. Она любила дуть в свисток, за что была прозвана Свистком.
После первого же прогула физкультуры Света узнала, что Свисток – не Мастер. Учительница провела дотошное расследование и не поленилась позвонить маме, чтобы выяснить, почему девочка отсутствовала на уроке физкультуры, хотя присутствовала в этот день в школе.
Мама Свету не выдала.
– У неё болел живот, – сказала мама. – Она ела булки в столовой грязными руками. И весь урок просидела на унитазе. А потом пошла домой.
Света не слышала, что ответила Свисток.
– Кончилась твоя лафа, – объявила мама, повесив трубку. – Будешь ходить на физкультуру.
И Света начала ходить.
Что такое урок физкультуры?
Это увесистый пакет с одеждой и обувью, который нужно таскать с собой весь день.
Воинственная, неуправляемая толпа. Вместе с их классом занимался ещё один. Хулиганы Светиного класса и того, другого, ненавидели друг друга, и урок превращался в бойню на планете обезьян. Кто-то всегда забирался на гимнастическую стенку и вопил оттуда, как макака.
Эти нелепые упражнения с задиранием ног и стоянием кверху задом.
Вечно не хватало воняющих матов.
Единственной ценной вещью в физкультурном зале был подаренный каким-то чиновником силовой тренажёр, но на нём запрещалось заниматься – слишком ценный. Его, железного, никто не мог разломать, хотя попытки сделать это – единственное, что на время примиряло хулиганов двух классов.
Как-то раз, пользуясь отсутствием Свистка в зале, Света села на тренажёр и потянула двумя руками за перекладину. Перекладина не без усилий, но поддалась, и Света опустила её до упора.
– Смотри, чё творит! – крикнул кто-то из Градовых.
Все уставились на Свету, и она повторила упражнение ещё дважды. Руки дрожали от напряжения, за спиной что-то грохотало. Над губой выступил пот.
– Это сколько тут? – С видом знатока Градов изучил грузы, которые поднимала Света, но так и не понял, сколько же там килограммов.
– Дай я попробую! – завопили другие жители планеты обезьян.
Четверо человек успели попробовать до возвращения Свистка, и ни у кого не получилось поднять грузы больше чем на пару сантиметров.
– Слышь, Бегемотина! Ты – зверь! – крикнули Градовы.
Свете стало очень приятно, что она сильнее всех в двух классах. На миг ей даже померещилось, что она сможет полюбить физкультуру.
А затем вернулась Свисток.
– Кто трогал тренажёр? – строго спросила училка.
Все, кому, в отличие от Светы, не удалось поднять грузы, указали на Свету пальцем.
– Вы же тоже его трогали! – возмутилась Света, но ябеды быстро растворились в толпе, спрятались за чужими спинами.
Свисток отправила всех бегать, а Свету задержала для беседы.
– Ермолаева, меня беспокоит твоё поведение, – вздохнула она с укором.
– Освободите меня от физкультуры, – буркнула Света. – Мне здесь не нравится.
– Ещё чего выдумала! Конечно не освобожу!
– А прошлый учитель освободил!
– Я – не прошлый учитель. – Свисток нравоучительно подняла указательный палец. – Света, тебе на медосмотре наверняка сказали, что у тебя имеется лишний вес. Тебе нужна физкультура больше, чем кому бы то ни было. Пожалуйста, осознай это. Ты уже взрослая девочка. Это важно для твоего здоровья.
Как будто Света, которую все звали Бегемотиной, могла забыть о том, что` у неё имеется. А осознала она, что нужно любым способом получить освобождение от физкультуры. И для этого Света обратилась к маминой идее подделать справку.
– А за что дают освобождение от физкультуры? – спросила Света маму.
Она надеялась, что освобождение можно заслужить, получить за какие-нибудь успехи, но мамин ответ оказался беспощаден:
– За тяжёлые хронические болезни. В справке указывается название.
– Это какие болезни?
– Тяжёлые, – отрезала мама. – Хронические. Когда сразу видно по человеку, что он болеет.
Раз Мастер поставил ей освобождение – значит, по Светиному виду он решил, что она чем-то больна. Знать бы чем!
Света дождалась семи вечера – времени, когда мама официально разрешала ей выйти в Интернет на сорок пять минут со своего ноутбука. Для просмотра мультиков, как думала мама. Но мама, которая вечно работала, знала о Светиной жизни далеко не всё. «Болезни для…» – написала Света в поисковой строке.
«…освобождения от армии, – любезно подсказал „Гугл“, – академического отпуска, военкомата, инвалидности, игры в бункер, освобождения от физкультуры…»
Свету заинтересовала игра в бункер, но у неё было всего сорок пять минут, и она не могла отвлекаться.
По первой же ссылке «болезни для освобождения от физкультуры» открылся длинный список заболеваний. Света пыталась его читать, но это оказалось слишком трудно и совершенно бессмысленно. «Ихтиозиформная эритродермия». Как кто-то вообще это придумал?
Однако, чтобы пользоваться Интернетом, не нужно хорошо читать. Можно вообще не читать. Света просто копировала название болезни из этого списка в поисковую строку – и лезла в картинки, чтобы посмотреть, как выглядит та или иная болезнь. Правда ли, что её сразу видно?
Света считала, что немного разбирается в медицине. Светина мама была медицинским работником. Это раз. Света уже прочла детскую книгу о том, откуда берутся дети, и почти наизусть выучила детскую энциклопедию по медицине, которую подарил ей дедушка. Это два. Ещё она изучила справочник по самодиагностике и нашла у себя симптомы всех смертельных болезней. Это три. И всё же ничего ужаснее картинок из раздела «Кожные заболевания» Света в своей жизни ещё не видела. Впрочем, посмотрев только на одну, она закрыла окно браузера. И больше не гуглила названия из раздела «Кожные заболевания».
Самым невинным Свете показался «психоз». К тому же его легко подделать. Поисковик выдал картинки орущих людей, вцепившихся себе в волосы. В остальном люди выглядели обычными – в отличие от тех бедолаг, кто страдал кожными заболеваниями. А ещё в слове «психоз» всего шесть букв. Света легко могла запомнить и написать такое слово.
Мастерить поделку-подделку она устроилась на следующий день в буфете за угловым столиком. Всё вкусное к тому времени уже съели, и в буфете, кроме Светы, сидели только четверо старшеклассников – два парня и две девушки.
«Ермолаева Светлана, – старательновыводила Света на листке бумаги, высунув кончик языка, – тежело хранически болеет. У неё психоз. Её нужно освабодить».
Подумав, Света дописала:
Доктор Кучка.
Доктор Кучка действительно существовал и работал доктором с мамой в больнице.
– Очень грамотный специалист, – говорила про него мама. – И прекрасный человек. Никак не могу понять, почему люди с такими фамилиями их не меняют. Неужели род Кучек настолько прославленный? Чем тут гордиться? А детям его каково…
Доктор Кучка был единственным доктором, которого Света знала по фамилии, поэтому он и «подписал» освобождение.
Старшеклассницы за соседним столиком косились на Свету и хихикали.
– Вылитая Грета Тунберг, – услышала Света. – Только толстенькая.
Через несколько секунд одна из них достала телефон и обратилась к Свете:
– Девочка, можно тебя сфотографировать?
Света выпрямила спину и натянуто улыбнулась в камеру. Мама всегда просила улыбаться, когда фотографировала.
– Нет-нет, – сказала девушка. – Сдвинь брови. Как будто у тебя детство украли.
Света послушалась. Старшеклассники прыснули.
– Ты прелесть, – заявила девушка со смехом. – Очень милая. Держи шоколадку.
И положила перед Светой на стол «Милки Вей».
– Спасибо, – ответила Света.
– Что ты там пишешь? – спросил один из парней и, не дожидаясь разрешения, забрал Светин листок: – Ого! Ты смотри.
Старшеклассники склонились над освобождением.
– У тебя психоз? – удивился парень.
В доказательство Света широко раскрыла рот в безмолвном вопле, зажмурила глаза и вцепилась себе в волосы, как люди с психозом на картинках в «Гугле».
Старшеклассники снова захохотали.
– Офигеть! – воскликнул один. – Вот они прошаренные! А мы такие лохи были! Я в её возрасте мог только борщ на себя опрокидывать!
– А я в её возрасте даже не мог сказать, о чём я думаю! – поддержал его товарищ. – И ел козявки из носа!
Бурное одобрение старших придало Свете смелости.
– Она похожа? – спросила Света. – Моя справка.
Смех старшеклассников потихоньку затух.
– Ну, мне жаль, но это полная лажа, – ответил парень, который в Светином возрасте опрокидывал на себя борщ. По его голосу чувствовалось, что ему правда жаль. – Тут куча ошибок, корявый детский почерк. Справка об освобождении пишется на специальном государственном бланке, а не на тетрадном листе. И там ещё печать нужна.
– И не одна, – добавила девушка с телефоном.
– Но самое плохое даже не это, а то, что подписал справку доктор Кучка, – закончил парень, и все они опять взвыли от смеха.
– Доктор настоящий! – крикнула Света. – Он работает с мамой! Очень грамотный специалист и прекрасный человек!
Один старшеклассник хлебнул чай, и тут его снова накрыло веселье. Чай фонтаном брызнул у него изо рта и намочил справку.
– Эй! – Света выхватила у него безнадёжно испорченный листок.
– Прости, – обхохатывался парень. – Но я даже сделал тебе одолжение. За такие проделки ты бы точно огребла!
– Ты молодец, – добавил второй. – Школа – отстой. Не сдавайся!
Под их хохот Света решительно покинула буфет, топая ногами от возмущения.
До конца второго класса Света ходила на физкультуру. Потом Свисток вышла замуж, забеременела – и уехала в Новосибирск.
В третьем классе на должность физрука приняли неподходящего человека, которого ученики прозвали Беззубый Гоблин. Мало кто в школе удостаивался двойного прозвища. И придумали его, конечно, не третьеклассники, а ребята постарше. В Светином классе о прозвище физрука, как и обо всём плохом, узнали благодаря Градовым.
Во-первых, новый учитель – очень маленького роста для взрослого человека, немногим выше своих учеников, что уже понижало его статус в их глазах.
Во-вторых – старый. Вообще, в девять лет все, кто старше пятнадцати, кажутся старыми, и Света не видела особой разницы между одиннадцатиклассником и дядей Стасом, но Беззубый Гоблин – совсем седой, с лицом, покрытым трёхдневной белой щетиной, как у Светиного дедушки.
В-третьих, его ноги были очень кривыми и одна короче другой. От этого учитель хромал и переваливался, как гусь, даже во время ходьбы, что уж говорить про бег. Некоторых зубов не хватало – потому Беззубый. Большими грустными глазами он смотрел на учеников, напоминая старого бродячего пса.
Хуже всего, что учитель оказался слишком добрым для учителя. Сущей размазнёй. Из кожи вон лез, чтобы понравиться детям, очень старался. Света к третьему классу уже уяснила чётко – стараться бесполезно, нужно просто не давать себя в обиду. Но учитель не понимал таких элементарных вещей. Может, это потому, что он стал Беззубым Гоблином только в старости, а Света была Бегемотиной с самого первого дня в школе.
– Ну-ка, побежали за булочками в столовую, ну-ка, побежали за булочками! – командовал он, и Свете становилось стыдно за него.
Разумеется, над учителем издевались.
Стеклова – самая мелкая, злобная и богатая девочка в классе – говорила, что учитель физкультуры бомж и алкаш, повторяя за своей такой же мелкой и злобной мамашей. С ней никто бы не дружил, если бы не дорогие игрушки, гаджеты, последний «Плейстейшен» с кучей эксклюзивных игр, и очки виртуальной реальности, и ещё «Икс Бокс». Но поскольку у Стекловой всё это было – была и целая толпа почитателей.
Света не думала про учителя физкультуры, что он бомж и алкаш. От него никогда не шло неприятных запахов. Никто не видел его пьяным. Это – наглая бессовестная ложь Стекловой и её мамаши. А Беззубый тем временем оправдывал своё прозвище и в прямом, и в переносном смысле – никогда не давал сдачи и прощал детям абсолютно всё. Только над ним насмехались на физкультуре ещё больше, чем над Светой.
И вот через полтора месяца занятий, в разгар золотой осени, Стеклова подговорила Рябова – здоровенного и глупого парня, над которым Света целый день держала шефство в начале года, – дать учителю пинка. Сам бы Рябов не додумался. В общем, он улучил момент и отвесил учителю сильный пендель. Тот испуганно обернулся и уставился на Рябова своими собачьими, полными укора и непонимания глазами. За что?
– Ух ты какой! – только и смог сказать учитель.
Стеклова и её мерзкие подружки смеялись, а у Светы потемнело в глазах.
Ух ты какой?
Ух ты какой?!
И это всё?!
Света подошла к Стекловой, схватила её одной рукой за волосы, а другой – за футболку и со всей силы швырнула на вонючие маты. Что ж, силу Бегемотина за лето не растеряла. Стеклова летела по воздуху и визжала.
Следующим, на кого обрушился Светин гнев, стал Рябов. Самый рослый и крупный мальчик в классе – они со Светой находились примерно в одной весовой категории, вот только Рябов не испытывал праведного гнева. Света вцепилась в старую застиранную футболку у него на груди и дёрнула с такой силой, что ткань треснула до самого пупка. Показалось бледное, усыпанное родинками тело.
Она приготовилась к жестокой драке, но вместо этого Рябов сморщился и заплакал. Он растерянно ощупывал лохмотья и плакал всё громче и громче, пока его плач не превратился в рыдания, а потом – в жалобный вой, который разносился по всему залу и поднимался к потолку. Рябов ударил Свету по заднице ногой, но она даже не почувствовала. Его рыдания стали полной неожиданностью, и гнев ушёл. Он рыдал так, будто случилось что-то страшное, будто это его последняя футболка и за её утрату его ждёт суровое наказание.
Учитель подбежал к Свете, схватил её за плечи и потащил прочь, хотя она не собиралась больше никого лупить. Он оставил её у входа в женскую раздевалку, не сказав ни слова, а сам побежал вытирать сопли своим обидчикам. Больше Стекловой, чем Рябову, хотя Рябов всё рыдал и явно больше нуждался в помощи и поддержке. Просто у него не было ни «Плейстейшена», ни «Икс Бокса». Света подозревала, что для учителей это тоже важно.
Света стояла у раздевалки, где Беззубый Гоблин её оставил, и наблюдала издали, как он кудахчет вокруг Стекловой. Та давила слезы, хотя плакать ей совсем не хотелось, вырывала у него свою руку и отворачивалась. Вокруг толпились почитатели ее ништяков.
Беззубый Гоблин нажаловался завучу, и Светину маму вызвали в школу. По несчастливому совпадению, именно в этот день в кои-то веки мама оказалась выходная и как раз собиралась забрать Свету. Обычно в такие дни они шли домой пешком – благо всего одна трамвайная остановка – и заходили по пути в кафе, где съедали оливье и куриный шницель с картошкой фри. Видимо, о кафе на сегодня можно забыть.
Мама задерживалась, и Света долго сидела в вестибюле на высокой скамейке, болтая ногами в воздухе.
– Бегемотина – зверь! – крикнули ей на прощание Градовы, которых тащил за собой их отец, и потрясли в воздухе кулаками. – Мощно прописала!
Света помахала им вслед рукой. Хоть кто-то её поддерживает.
Потом в Ватсап прилетел вопль о помощи: Беляш в своём первом классе не мог решить простейший пример по арифметике. Зато смог каким-то образом воспользоваться смартфоном на уроке незаметно для училки. И сбежать из школы без записки от мамы, как в тот день, когда Свете пришлось провожать его до дома. Было в этом Беляше что-то от ниндзя, хотя он даже не умел сам завязывать шнурки.
Света набрала ему правильный ответ.
– Ну, вперёд, на мины, – только и сказала мама, когда пришла.
Завуча звали Вера Леонидовна. Молодая женщина с осветлёнными волосами. Вообще, маму уже вызывали к ней из-за Светы. Дважды. Кроме того, часто вызывали родителей Градовых, и они потом щедро делились со всеми подробностями. Так что Света знала, как всё будет. Она должна пристыженно молчать, маму должны ругать, а после короткой осудительной речи Свете придётся отправиться к школьному психологу, где ей объяснят, что насилие – не выход при решении проблем. А ещё от неё должны потребовать извинений в адрес Стекловой и Рябова.
При выговоре присутствовал Беззубый Гоблин. Он сидел в углу как в воду опущенный и выглядел ещё старее, чем обычно. Вера Леонидовна тоже была нерешительна и пуглива. Их слабость придала Свете сил, и всё мероприятие пошло не по плану, когда она не стала пристыженно молчать.
– Маты воняют! – воскликнула Света, когда её и маму стали отчитывать. – Все обзываются! Ненавижу физкультуру!
– Ермолаева…
– Нет! – Света топнула ногой. – Я всё скажу! Нечестно! Учи`теля обзывают, что он бомж и алкаш, а он не бомж и не алкаш! А теперь Рябов дал ему пинка! Стеклова его подговорила! Я не извинюсь! Их ругайте! Не пойду к психологу! Сама иди! Толстоноги!
Слово, которым её называли пятиклассницы, как-то само всплыло в памяти и сорвалось с языка. Молодая завуч сидела растерянная, прикрыв рот тонкими наманикюренными ручками. Казалось, она вот-вот заплачет. Мама сидела грустная.
– А вы! – крикнула Света несчастному физруку. – Вы ябеда! Надо было вас тоже побить!
Учитель опустил глаза и скукожился, словно его и правда побили.
– Девочке надо не к психологу, а к психиатру, – твёрдо сказала маме пожилая учительница старших классов, которую Света не знала. Стальной взгляд и тугая седая кичка на затылке. Такую криками и обвинениями не проймёшь. – У девочки какой-то психоз.
– Да! – крикнула Света. – Психоз! Меня вообще должны освободить от физкультуры навсегда! Я туда больше не пойду! Не пойду, не пойду!
– Спасибо, мы учтём, – огрызнулась на учительницу мама.
В кафе по дороге домой они всё-таки зашли, взяли оливье и шницель, только мама молчала.
– О чём думаешь? – решилась спросить Света, уплетая салат.
Мама лениво ковыряла вилкой в своей тарелке.
– Кто такие толстоноги? – спросила она рассеянно, а потом молчала до самого дома и так ничего и не объяснила.
На выходных об этой истории узнал дядя Стас.
– Всё правильно! – Он потряс волосатым кулаком. – Так и надо, Светка! Парней знаешь куда надо бить?!
– Что ты несёшь, ты думаешь вообще?! – возмутилась мама.
– А что, старикам пинки уже нормально раздавать? – развёл руками дядя. – Надо стоять и смотреть на это? Слабых надо защищать, Светка. Ты только не жди, что они тебе будут благодарны. Одни будут. А другие заложат тебя завучу, а обидчикам будут сопли вытирать. Потому что они слабые.
А какой спрос со слабака? Со слабака никакого спроса – только понять и простить. Если б в нём было благородство там, или справедливость, или честность, или ещё какая фигня – это был бы уже не слабак.
– Людям нужно помогать, только если они тебя об этом попросили, – сказала мама. – Иначе только хуже сделаешь человеку и сам будешь весь оплёванный. Вот как Светка с этим физруком.
Как надо было поступить правильно в этой истории, Света так и не поняла. Зато мама решила, что Света будет ходить на физкультуру и дальше, вопреки всему. Света дала честное слово. А слово нужно держать.
Сегодня – физкультура, да ещё на лыжах. Вообще-то Сашка на них кататься любит, но только на освещёнке – городской лыжной трассе, с дедом и братом. Правда сначала мало хорошего: почти всё время взбираешься в гору. Зато потом летишь так, что дух захватывает. И долго, не то что с горки на ледянке, когда не успел тронуться, а уже приехал. А бродить перед школой – скукота: ровная площадка, ходишь по кругу, как грустный ослик из мультика. Но самое ужасное – дотащить всю амуницию: за спиной школьный рюкзак с тяжёлыми учебниками, поверх него – сменка, на груди болтается мешок с лыжными ботинками, в одной руке – лыжи, в другой – палки…
Школа – недалеко, без этого груза можно добежать за пять минут, но Санька, преодолев ещё только половину пути, успел жутко устать, через каждые двадцать метров подбирая в охапку рассыпающиеся лыжи и палки.
Присев на скамейку, Саша задумался, что лучше: тащить эти дурацкие лыжи до самой школы или израсходовать остаток сил на то, чтобы их надеть, а потом ещё снимать – тоже занятия не самые приятные. Второй вариант, казавшийся чуть менее затратным, пересилил, и Саня, то сопя от напряжения, то скуля, как обиженный щенок, справился с ненавистным автоматическим креплением и нацепил лыжи.
Как только Сашка сделал первый шаг, он тут же потерял контроль над лыжами. Лыжи совсем не интересовались его намерениями – двигались сами по себе, стремительно набирая скорость.
Замелькали дома, детские и спортивные площадки, осталась позади школа, и с бешеной скоростью приближалось огромное здание торгового центра…
С перепуга Сашка сам не понял, как сумел освободиться, обычно снять лыжи не менее сложная задача, чем их надеть.
Лыжи исчезли за поворотом, а Санёк побрёл в обратном направлении. Мысли его метались между «влетит от мамы» и «что это было?»
Странное происшествие наделало много шума. Многочисленные фото и видео обсуждались в интернете, а один ролик с камеры наблюдения даже показывали в новостях по телевизору.
Ну разве мог Сашка удержаться и не рассказать в школе, что это был он, что вовсе он не скрывался, просто голова закрыта шапкой и шарфом, потому его и не видно. Но все только смеялись…
А Миша всегда знает, когда Сашка говорит правду, а когда завирает. Мишаня смотрел фильмы про Шерлока Холмса. Используя дедуктивный метод, он быстро догадался: лыжная мазь…
Эту баночку притащил откуда-то Женькин кот, и Женька отдала находку своему приятелю, сказав:
– У нас их полно, папа накупил впрок на любую погоду. А сам только раз в год о лыжах вспоминает.
Осмотрев баночку, братья обнаружили надпись крупным шрифтом: «Скороход. Мазь для обуви (волшебная)».
– Для обуви! – подчеркнул Миша. – А ты лыжи намазал!
– Ты сам сказал: «лыжная»!
– Врёшь! Не говорил!
– Говорил, я помню…
Затягивать спор было неинтересно обоим, гораздо важнее проверить волшебство на своей обуви. Санька порывался действовать сразу, но Мишаня его пресёк:
– Разбежишься тут… Набьём шишек и что-нибудь сломаем. Надо на улице испытывать.
Для начала Миша предусмотрительно намазал подошвы только Сашкиных сапог, исходя из принципа: старший, если в ходе эксперимента что-то пойдёт не так, сможет дело поправить. И не зря: Санёк гигантскими прыжками умчался так быстро, что Миша не успел заметить, в какую сторону. Представив вытаращенные от страха Сашкины глаза, Миша сам испугался, может быть, даже больше, чем Санька. Искать брата, не зная, куда он убежал, бессмысленно, и Мишаня опять включил у себя в мозгу виртуального Шерлока Холмса. И великий сыщик не подвёл: Миша вернулся домой, схватил лупу и прочитал, наконец, всё, что на баночке было написано едва различимым мелким шрифтом.
Оказалось: злосчастная мазь – приложение к игре на смартфоне, с помощью которой Сашкиными ботинками можно управлять! Миша отыскал и запустил эту игру. Игровой опыт у Мишани солидный, и он, быстро разобравшись со всеми правилами, вернул Саньку домой, точнее, сначала не самого Саньку, а только левый ботинок, и потом уж ревущего брата: шнурок на правом ботинке завязался в мёртвый узел и Санёк с ним не мог справиться…
Этот случай сыграл Мишане на руку, потому что Сашка уступил баночку с волшебной мазью, почти не торгуясь, всего за несколько карточек «Ниндзяго» из самой старой коллекции.
Изначально Миша не собирался испытывать мазь прямо в школе, хотел только рассказать одноклассникам, что тогда, на видео, был его родной брат из 2 «Б» и предъявить баночку в качестве доказательства. Но соблазн оказался очень велик, к тому же девчонки не поверили, решили, что этикетку можно самому напечатать на принтере. А ждать конца уроков, когда занятия только начались – кто же выдержит…
Короче, случилось то, что должно случиться. Во время перемены школьный коридор превратился в аэродром для взлетающих учеников. Девчонки визжали, мальчишки выделывали немыслимые кульбиты в воздухе, а учителя, забыв о дисциплине, превратились в азартных зрителей.
Долго такое безобразие, понятное дело, продолжаться не может, так как всегда найдётся такой ученик или педагог, который доложит о случившемся ЧП директору. Ну а директор, нравится ему это или нет, просто обязан пресечь беспорядок.
Баночку с мазью директор запер в сейфе в своём кабинете, а Мишане велел завтра же явиться с кем-нибудь из родителей. Хорошо, что Миша не стал сразу рассказывать о случившемся маме, только Сашке под страшным секретом. Потому что дальше всё повернулось в его пользу.
Вечером у Миши на мобильнике ожила та самая игра: высветилось сообщение об активации мази очередным её участником. Это был директор, на экране он, отчаянно размахивая руками, звал на помощь, а редкие прохожие только испуганно шарахались в стороны и даже не снимали его на телефоны. Так что, когда Мишаня его спас, директор вызов родителей в школу, в обмен на Мишино молчание, отменил. Оправдывался, как маленький:
– Я инструкцию внимательно изучил. И прошёл подготовительный курс на тренажёре. Просто не повезло: телефон выронил – в самом начале, при толчке.
Но мазь не вернул, сказал, что сожжёт её у себя на даче, потому что добром эти трюки не кончатся.
Волшебную мазь, реквизированную у школьников, Виктор Петрович, директор Мишиной школы, не сжёг. У него по дороге на дачу возникла замечательная идея, как эту мазь использовать.
Ещё прошлой весной Виктор Петрович задумал обновить свой сад и посадил в нём с десяток молодых вишен и яблонь. И случилось то, чего он не мог предвидеть: зимой, из-за слишком широких промежутков между штакетником в заборе, его сад повадились навещать зайцы.
В зимнее время в лесу вся лучшая еда под снегом, и молодые вишнёвые и яблоневые веточки, хоть и не так вкусны, как, к примеру, ягоды черники или шарики цветущего клевера, но всё же для зайчишек приятнее надоевшей осины и ивы.
Пристегнув к руке мобильник, чтобы снова не потерять, директор спрятался за перевёрнутой вверх дном бочкой и стал ждать. Как только, напряжённо оглядываясь по сторонам, появился первый заяц, директор чиркнул волшебной мазью по своим подошвам и выскочил из засады…
Поймав зайца за уши, довольный собой охотник в несколько прыжков достиг середины дальнего леса, весело присвистнул, перепрыгнул через замёрзшую реку и выпустил на свободу перепуганного косого. Уже за полночь, отловив и отправив куда подальше ещё троих воришек, уставший хозяин дачи уснул крепким счастливым сном…
Хотя Виктор Петрович надеялся, что проблема устранена, всё же на другой день он вновь сидел в засаде и опять отловил четырёх зайцев. И так продолжалось всю неделю. Как бы далеко он ни отправлял зайцев, те упорно возвращались. Чтобы убедиться, Виктор Петрович даже пометил пойманных зверьков, капнув им масляной краской за ухо. «Ладно, – решил он наконец, – посидят у меня в сарае, а весной выпущу».
В дачном гараже у него был овощной погреб. Овощей в нём хранилось много, так что зайцы на кормёжку не жаловались. Но, вкусно кормя зайцев, Виктор Петрович допустил стратегическую ошибку. По всему лесу среди зайцев пронёсся слух о добром дядьке. Каждую ночь гостей, делавших вид, что покушаются на директорские саженцы, становилось всё больше и больше. Хозяин сада пребывал в отчаянье, так как ему пришлось: провести в сарай отопление, чтобы зайцы не мёрзли, заниматься с обленившимися зверьками физкультурой и ездить за морковкой и капустой на рынок.
Между тем Мишу мучили совесть и любопытство. Любопытство, потому что только получал уведомления об активации волшебной мази, но всей картины событий не знал. А совесть, потому что Миша догадывался, что заячья эпопея возникла из-за Сашкиной мази и доставляла директору много проблем, судя по его осунувшемуся и пасмурному лицу. Виктор Петрович до этого происшествия всегда был образцом бодрости и к тому же не был чёрствым сухарём, как некоторые. Он, например, рассказывал старшеклассникам смешные анекдоты, не подозревая о том, что старшеклассники передают их тем, кто на пару классов младше, и его анекдоты по убывающей цепочке доходят до самых младших – первоклашек.
В общем, Миша решил посвятить в проблему Саньку, ну и, как следствие, его подружку Женьку и её кота Мурзика. Мурзика, закрепив на его лбу миниатюрную видеокамеру, отправили в разведку. Кот у Женьки сообразительнее многих людей, недаром его когда-то чуть не приняли в МЧС. Мурзик ухитрился добраться до дачи и вернуться обратно с комфортом, на заднем сиденье директорского автомобиля.
– Между прочим, – заявил Санька, после того как Мишаня перебрал все возможные и невозможные варианты спасения попавшего в беду директора, – я кое-что видел.
– Что?! – хором выдохнули порядком уставшие напрягать воображение Миша и Женька.
Даже Мурзик, проявляя интерес, вскочил.
– Обновление.
– Какое ещё обновление?!
– Про автопилот.
– Говори, не цеди! – Мишаня так рассердился, что готов был дать Сашке подзатыльник.
– А я и говорю… Было обновление игры: теперь там есть автопилот, как в самолёте. Ты сам проворонил, а на меня кричишь, – объявил Санька со смешанным выражением торжества и обиды, – на новой кнопке самолёт и нарисован. Там в настройке можно регулировать скорость и задавать направление…
Сашка – молодец, с тех пор как начал учиться в школе, соображает. Но тут уже Женька охладила их разгорячённые головы:
– Мальчики, вы видите, что в инструкции написано: наносить только на обувь! Большими красными буквами и с восклицательным знаком. А вы вздумали зайчикам пятки смазывать. Вдруг у них будут ожоги или даже бородавки?! Вы об этом подумали?
Наносить зайцам увечье – на такое ни Миша, ни Саша, конечно же, никогда бы не пошли. Но Женька вовремя придумала:
– Надо зайцев обуть. Я видела в зоомагазине сапожки для собачек. Хорошенькие!
Цена на собачью обувь привела юных покупателей в полное уныние. Если сложить все их накопления в одну кучу и пересчитать, то хватит только на двух с половиной зайцев. А в сарае у директора их было уже около полусотни.
– Может быть, всей школой скинемся? – неуверенно предложила Женька.
– Невозможно! – категорически возразил Мишаня. – Если вся школа узнает, кто-нибудь обязательно проболтается директору. Это будет удар по его самолюбию! Я удивляюсь, как Сашка до сих пор молчал.
– А чего сразу Сашка! – обиделся Санька. – Я, между прочим, знаю, как сапогов наделать.
– Ну конечно! Знаешь! Из бумажки… Оригами… Вы вчера на уроке по технологии проходили, – усмехнулся Миша.
Услышав эту отповедь, Сашка долго хохотал, повалившись на пол и схватившись за живот. Миша и Женька не могли понять, почему язвительное замечание про бумажные сапоги, вызвало у него такую бурную реакцию. А Сашка, икая и выдавливая из себя остатки смеха, поднялся и вытащил из хорошо известного им обоим тайника под кроватью хранившуюся там с незапамятных времён корону из жёлтого металла. Мишка эту корону однажды, втайне от Сашки, даже носил в школу для спектакля художественной самодеятельности.
– Откуда у меня корона? Знаете? Вот и не знаете! – Сашка сиял от своей значимости. – В нарисованном мире всё из бумаги. В нём и мы сами становимся нарисованными, бумажными. А когда возвращаемся оттуда, мы опять не бумажные. И что получается?
– Что получается?
– А то, что это моя корона. Нарисованная! Я её там, в нарисованном мире, в карман засунул и забыл. А потом, когда мы выскочили из портала, она мне даже карман продырявила. Когда сделалась настоящей. Могу показать! Я из неё себе золотую медаль выплавлю, когда научусь.
– Сами себе медали не делают, их надо заслужить, – осадил его Миша, потрясённый скрытыми возможностями своего младшего брата – когда надо, держать язык за зубами.
Нарисованный мир почти не изменился. Местные жители встретили двух своих спасителей и девочку с котом очень гостеприимно: принесли целую кипу альбомов для рисования и несколько коробок фломастеров. Миша рисовал, Санька раскрашивал, Женька вырезала, а Мурзик убежал изучать обстановку. Заячьей обуви наделали с удвоенным запасом. Санька упрашивал нарисовать ещё и сосисок в тесте, но Мишаня решительно отказался, потому что Сашке они противопоказаны. Кроме того, если злоупотреблять волшебными возможностями, можно разрушить земную цивилизацию, об этом во многих книжках написано.
Когда всё было готово и пришло время возвращаться, выяснилось, что Мурзик пропал. Пришлось кота искать. Оказалось, он подрался с Мишкиным коршуном и зализывал царапины, сидя под тем самым деревом, с которого Миша и Саша прыгали с парашютом. Мурзик очень хотел остаться ещё хоть ненадолго, это было видно по его выразительным глазам. Но закончить без него дело они не могли, и коту обещали, что он побывает здесь снова.
Коробку с сапогами доставили к месту на рейсовом автобусе, а ночью Мурзик перетаскал сапоги на директорскую дачу и забросил в сарай через вентиляционную дырку. Зайцам обувка очень понравилась, и они поначалу устроили из-за неё разборки, пока не выяснилось, что сапог хватит всем.
Полностью выполнить разработанный план действий заговорщики не успели. На другой день директор приехал и обнаружил всех своих питомцев в сапогах. Виктор Петрович долго думал, расхаживая взад-вперёд по тропинке между сугробами. Постепенно в его голове сложилась картина произошедшего.
Виктор Петрович, вспомнив и о том, что по умолчанию все участники игры могут наблюдать друг за другом, и про кнопку с самолётиком, разгадал замысел своих тайных помощников.
Избалованные зайцы не очень рвались на свободу, но особо и не сопротивлялись. В течение полутора часов директор переправил их в лес, воспользовавшись возможностями автопилота: он ограничил передвижение зайцев территорией леса, а скорость предоставил выбирать им самим.
Когда на следующий день Миша встретил в коридоре школы сияющего улыбкой директора, тот хитро подмигнул и одним жестом показал и «злополучной мази больше нет», и «спасибо за то, что выручили», и «прошу об этом случае не распространяться». Ну а Миша вежливо улыбнулся, мол, о чём разговор.
Так раньше называли промокашки. –
Дмитрий Иванович Иловайский (1832–1920) – историк. –
Таня, скорее всего, использует гуммиарабик как клей. –
Басня Жана де Лафонтена «Кузнечик и муравей». Нам сюжет этой истории известен из басни И. А. Крылова «Стрекоза и муравей». –
Из цикла рассказов про Дениса Кораблёва.
Из сборника «Три Алисы и нейросеть. Приключения Белкина и Астахова».
Здесь и далее: некоторые технологии, описанные в этом рассказе, сегодня ещё не работают. Но они будут работать очень скоро.
Действительно, эта баллада шотландского поэта Роберта Бёрнса написана на старомодном диалекте, которому не учат в наших школах. Алиса чуть-чуть перестаралась.
Алиса в стране чудес
Из цикла рассказов про Витю Мамина.
Весёлый ужастик «Перчатка-убийца» можно прочитать в сборнике «В чёрном-чёрном городе. Криповые истории».
Из цикла историй про Борю Рейкина по прозвищу Батарейкин. Больше о приключениях Ромыча и Борьки читайте в книге «Дневник Батарейкина, или Рейкин, не позорься!»
Из повести в рассказах «Креативный пятый альфа».
Я хочу вам рассказать про английскую школу (
Простите меня (
Да (
Здравствуйте, спасибо большое (
Ищите женщину (
На войне как на войне (
Я хочу вам рассказать о небоскрёбах (
Я хочу вам рассказать о своём обычном завтраке (
Ты говоришь по-английски? (
Да, я говорю. Я хочу рассказать вам о профессии доильщика змей (
Из цикла рассказов про Кольку и Мишку.
Из книги «Пока мама на работе. Рассказы Светы Ермолаевой».