Национальные правительства играют существенную роль в нефтяной производственной сети в качестве лендлордов, защитников национальных интересов и контролирующих инстанций.

В большинстве стран мира запасы нефти обычно являются государственной собственностью: пусть земля принадлежит частным землевладельцам или общинам, но находящаяся под землей нефть находится во владении у государства. Последнее заинтересовано в получении экономической ренты со своих нефтяных запасов и ради достижения этой цели позволяет фирмам вести добычу нефти на тех или иных условиях. Например, в Великобритании согласно закону о нефти 1934 г. нефтяные и газовые ресурсы принадлежат национальному правительству («короне»), которое выдает фирмам лицензии на поиск нефти и газа и их добычу из земли или на морском шельфе. Редкое исключение представляют собой США: по причине прочно укоренившейся частнособственнической идеологии и традиций, сложившихся на заре нефтедобычи в эпоху экономического либерализма, государство владеет лишь теми запасами нефти, которые расположены на федеральных землях.

Поскольку запасы нефти обычно находятся во владении у государства, соображения национальной политики играют ключевую роль при принятии решений о том, кто может иметь к ним доступ (отечественные либо зарубежные фирмы), где и какие месторождения можно разрабатывать (в этом случае могут учитываться экологические критерии, а также соображения, связанные с сохранением запасов), а также при определении финансовых и прочих условий доступа к запасам (выплаты роялти, требования о найме отечественной рабочей силы и о переработке нефти на отечественных заводах). Принцип государственного суверенитета над нефтяными ресурсами постепенно сложился в течение XX в. Во многих случаях национализация нефтяных запасов происходила в рамках общей борьбы за экономическое и политическое самоопределение. Например, в Мексике послереволюционная конституция 1917 г. провозглашала национальное государство владельцем минеральных ресурсов и впоследствии стала основой для экспроприации активов международных нефтяных компаний, проведенной в 1938 г. правительством Карденаса. Принцип, согласно которому государства обладают суверенитетом над естественными ресурсами, находящимися на их территории, стал международным политическим лозунгом в 1950-е гг., в контексте деколонизации и стремления новых независимых государств к самоопределению и защите от «экономической колонизации» западными государствами и компаниями. В тех странах – экспортерах нефти, где в нефтедобыче долгое время принимали участие зарубежные компании – таких как Мексика, Венесуэла и Иран, – сохраняется мощная коллективная память исторической борьбы за то, чтобы вырвать контроль за «национальными» нефтяными ресурсами из рук иностранцев. Вследствие всего этого нефтяные запасы по всему миру в юридическом и культурном плане считаются неотъемлемой собственностью национального государства, подчиненной национальным политическим соображениям. С точки зрения государств – импортеров нефти (и инвестирующих фирм) это означает, что значительная часть той нефти, к обладанию которой они стремятся, находится под зарубежным контролем[8].

Государства являются крупными игроками в глобальной нефтяной индустрии благодаря своему долевому участию – полному или частичному – в ННК, по отношению к которым государства выступают одновременно и в роли лендлордов, и в роли инвесторов. ННК, несущие ответственность за производственные решения (либо единолично, либо в составе совместных предприятий), вместе с тем ведут разработку месторождений. Более половины из 50 крупнейших нефтяных и газовых компаний (по объемам добычи) не менее чем на 50 % находятся в государственной собственности. Мировые запасы нефти в основном контролируются национальными нефтяными компаниями: все 10 крупнейших владельцев нефтяных запасов, на долю которых совместно приходится почти 80 % всех запасов, – это ННК, базирующиеся за пределами стран ОЭСР (табл. 2.1). Это доминирование государственных фирм среди владельцев запасов и лидеров нефтедобычи тем более поразительно, что во многих странах с 1980-х гг. наблюдается общий отход государства от экономики, включая приватизацию многих государственных компаний, владеющих природными ресурсами. Однако не все государственные нефтяные фирмы похожи друг на друга, и потому полезно проводить различие между ННК тех стран, которые имеют большие запасы нефти, крупных нефтяных экспортеров (такими как Saudi Aramco, венесуэльская PdVSA, Национальная иранская нефтяная компания, кувейтская Kuwait Petroleum Corporation или ливийская Национальная нефтяная корпорация) и государственными фирмами из стран, являющихся крупными импортерами нефти (такими как PetroChina, индийская ONGC или Корейская национальная нефтяная компания).

ТАБЛИЦА 2.1. 15 крупнейших интегрированных нефтяных компаний (2010)

Источники: Forbes, Fortune, веб-сайты компаний.

В странах, обладающих крупными запасами нефти, участие государства в нефтедобыче обычно представляет собой политическую реакцию на предполагаемую эксплуатацию местных ресурсов международными нефтяными компаниями, традиционно контролировавшими добычу нефти в этих странах. Мексика стала первым крупным производителем и экспортером нефти, национализировавшим добычу нефти в 1938 г., когда она экспроприировала активы компаний Standard Oil of New Jersey и Shell, создав национальную нефтяную компанию Petroleos Mexicanos (Pemex). Национальные правительства на Ближнем Востоке в результате конкуренции среди международных компаний за доступ к их запасам сначала стали акционерами этих компаний (не ограничиваясь ролью лендлордов и концессионеров), причем размер национальной доли устанавливался в ходе торга за право доступа к месторождениям. В соответствии с заключенной в 1957 г. важной сделкой между итальянской компанией ENI и Национальной иранской нефтяной компанией была создана компания по поиску и добыче нефти, находившаяся в совместном владении и управлении ENI и иранского правительства.

Национализация приобрела особый размах в 1970-е гг. Ирак в 1972 г. национализировал Iraq Petroleum Company, а ОПЕК в том же году потребовала, чтобы все компании, работающие в Кувейте, Катаре, ОАЭ и Саудовской Аравии, имели долевое участие государства в размере 25 % с его последующим увеличением – доля государства в Saudi Aramco в 1974 г. была повышена до 60 %, а в 1980 г. – до 100 %. В Малайзии в 1974 г. была создана государственная нефтяная компания Petronas, после чего арендные соглашения с Shell и Exxon были заменены контрактами о разделе продукции, в которых решающее слово принадлежало государственной компании. В Венесуэле национализация нефтедобычи произошла в 1976 г., когда была создана PdVSA. Великобритания, Канада и Норвегия тоже создали национальные нефтяные корпорации после резкого повышения цен на нефть в 1970-е гг. Канадское правительство Трюдо в ответ на обеспокоенность федерального центра в отношении того, что добыча нефти в провинции Альберта контролируется американским капиталом и не приносит достаточных дивидендов канадцам, основало в 1975 г. компанию PetroCanada, однако в 1991–2004 гг. она была постепенно приватизирована. Великобритания и Норвегия в начале 1970-х гг. создали национальные нефтяные компании – Британскую национальную нефтяную корпорацию (BNOC) и Statoil – с целью обеспечить доход от освоения месторождений в Северном море и гарантировать поставки. BNOC была упразднена правительством Тэтчер в 1985 г. Французское правительство издавна имело долевое участие в капитале своих «национальных» нефтяных компаний – Elf (50 %) и Total (30 %), – но в начале 1990-х гг. продало свою долю в обеих и с тех пор почти ничего от них не получает. Напротив, норвежское правительство сохраняет свою долю (67 %) в Statoil, акции которой размещены на фондовых биржах в Осло и Нью-Йорке. В течение последних пяти лет, норвежское правительство ежегодно получало от Statoil дивиденды, в среднем составлявшие 3 млрд долларов США, и вкладывало их в Норвежский пенсионный фонд, капитал которого на пике доходов от норвежских нефтяных месторождений к 2011 г. достиг 573 млрд долларов США.

Относительное влияние, которым в рамках нефтепроизводящей сети обладают ННК, владеющие крупными запасами нефти, тесно связано с их «резервными мощностями» – способностью резко увеличить добычу перед лицом растущего спроса с целью восстановления рыночного баланса. С 1970-х гг. роль такого «предохранителя» в основном играла Саудовская Аравия (и ОПЕК вообще). Например, в 1970-е гг. Саудовская Аравия троекратно увеличила добычу нефти – с 3 Мб/д до более чем 10 Мб/д в 1981 г., – обеспечив свое доминирование в качестве ведущего мирового экспортера нефти и закрепив за собой ключевое положение «замыкающего производителя». Страны ОЭСР (и США, в частности) неоднократно призывали Саудовскую Аравию увеличить объемы добычи в моменты, когда на рынках складывалась особенно острая ситуация: так, США просили королевство увеличить добычу в середине 2008 г., когда цены достигли 140 долларов США за баррель, а в начале 2012 г. импортеры иранской нефти, и в первую очередь Китай, получили от саудовского режима заверения в том, что он способен компенсировать сокращение иранского экспорта, вызванное западным эмбарго. Однако некоторые нефтяные аналитики выражают озабоченность сокращением резервных мощностей ОПЕК (с уровня в 14 Мб/д или 23 % глобального спроса в 1985 г. до скромных 0,5 Мб/д или менее 1 % глобального спроса в 2004 г.) и сомневаются в способности Саудовской Аравии добывать больше 10 млн баррелей нефти в день, невзирая на инвестиции в новые месторождения. Эти сомнения заставляют некоторых аналитиков предсказывать возможный крах Саудовской Аравии в качестве замыкающего производителя и наводят их на мысль о том, что ОПЕК не в состоянии контролировать предложение. Желание стать новым замыкающим производителем публично выражала Россия, крупнейший в мире производитель нефти, однако существуют технические и политические проблемы, которые встанут перед ней на пути к этой цели. Впрочем, очевидно, что Саудовская Аравия и Россия в настоящее время ведут непосредственное состязание за доступ к азиатским рынкам и что рыночная стратегия России, не входящей в ОПЕК, не связана соглашениями с другими производителями нефти о снижении добычи в случае низких цен[9].

Несмотря на то что ННК в первую очередь вызывают ассоциации со странами – экспортерами нефти – в качестве «агентов государств-лендлордов», – ключевой чертой современной политической экономии нефти является наличие нескольких государственных нефтяных компаний, базирующихся в азиатских странах – импортерах нефти. В течение последнего десятилетия государственные компании из Южной Кореи, Индии и Китая, следуя стратегии, которую осуществляла Национальная нефтяная компания Японии в 1970-е гг., вкладывали средства в зарубежные нефтедобывающие предприятия с целью получить гарантированный доступ к новым запасам нефти. Китайские государственные фирмы с 1993 г. участвуют в зарубежных энергетических предприятиях вследствие недостаточных запасов и объемов добычи нефти в этой стране, а также того обстоятельства, что добыча нефти в Китае явно достигла потолка, в то время как потребление нефти резко возрастает из-за высоких темпов экономического роста, достигающих 10 % в год (см. врезку 2.1). В рамках этой стратегии «выхода во внешний мир», как называют ее китайцы, азиатские ННК все чаще выбирают своей целью международные ресурсы; обладая доступом к наличности, они имеют возможность приобретать зарубежные предприятия и доли в их капитале. Одни лишь китайские ННК потратили в 2010 г. 30 млрд долларов США на слияния и поглощения, причем половина этой суммы приходится на Латинскую Америку (в частности, Sinopec приобрела 40-процентную долю в бразильских операциях Repsol-YPF), в то время как, например, Корейская национальная нефтяная компания за 3,7 млрд долларов США купила компанию Dana Petroleum, ведущую разработку нефтяных месторождений в Северном море и в Африке. Долевое участие в зарубежных предприятиях стало ключевой стратегией китайских ННК, которые владеют акциями нефтяных и газовых компаний из 20 стран мира (главным образом из Казахстана, Судана, Венесуэлы и Анголы)[11].

Эти сделки весьма важны по нескольким причинам. Во-первых, они свидетельствуют о неадекватности дихотомии «ННК против МНК», с 1970-х гг. использовавшейся для описания нефтяной политики. Эти фирмы, находящиеся в государственной собственности, по сравнению с традиционными ННК больше похожи на международные нефтяные компании в том смысле, что они ведут «борьбу за ресурсы», а не являются их владельцами. Во-вторых, появление транснациональных нефтедобывающих компаний, принадлежащих государству, изменяет динамику конкуренции между традиционными МНК за доступ к запасам нефти (и влечет за собой рост цен). В-третьих, как демонстрирует история борьбы между Chevron и China National Offshore Oil Corporation (CNOOC) за Unocal в 2005 г. – CNOOC перебила заявку Chevron, предложив за Unocal 18,5 млрд долларов США, но отступилась перед лицом политического нажима, оказанного на нее американскими властями, – появление в «восходящих державах» хорошо обеспеченных средствами ННК усиливает конкуренцию между странами – импортерами нефти. Наконец, феномен этих новых ННК, ведущих борьбу за ресурсы, указывает на отсутствие аналогичных «защитников национальных интересов» в странах ОЭСР и на недостатки стратегии энергетической безопасности, опирающейся исключительно на рынки. Поднимался вопрос о том, не следует ли Соединенным Штатам в рамках обеспечения энергетической безопасности создать свою национальную нефтяную компанию (не как серьезное предложение, а как способ выразить сомнение в том, что инвестиционные стратегии базирующихся в США международных нефтяных компаний по-прежнему отвечают интересам национальной энергетической безопасности). Становится все более очевидно, что на рынках, на которых традиционно доминировали страны ОЭСР, последние утратили контроль и над поставками нефти, и над спросом: в то время как контроль над поставками был утрачен в 1960-е и 1970-е гг. вследствие национализации запасов нефти в странах, являющихся их обладателями, и создания ОПЕК, к утрате контроля над спросом уверенно ведут рост спроса в Азии и возникновение в азиатских странах государственных фирм, ведущих борьбу за ресурсы[12].

Государства обставляют добычу и потребление нефти рядом условий, играя роль контролирующих и фискальных инстанций. Правительства отвечают за безопасность на производстве и за охрану окружающей среды – в частности, принимая на себя международные обязательства (например, прописанные в Рамочной конвенции ООН об изменении климата), а также путем принятия и соблюдения национальных законов. Утечка нефти, произошедшая в 2010 г. на платформе Deepwater Horizon, указывает на ту роль, которую играло учреждение американского федерального правительства – Служба управления минеральными ресурсами (MMS) – в установлении условий поиска и добычи нефти в Мексиканском заливе, и на ту тонкую грань, которая отделяет либеральный надзорный режим от халатности в вопросах безопасности и охраны окружающей среды. MMS несла ответственность и за надзор над нефтяной отраслью, и за сбор роялти от имени правительства. Предпринятая в 2010 г. реорганизация MMS была призвана устранить этот конфликт интересов, отделив надзор за безопасностью от сбора платежей.

Причиной едва ли не самых яростных политических баталий, разворачивающихся вокруг нефти, служит вопрос о том, следует ли пускать нефтяные компании на неосвоенные территории и другие охраняемые земли, а также о местоположении нефтяной инфраструктуры (нефтеперерабатывающие заводы, нефтепроводы, терминалы). Растущая озабоченность проблемой энергетической безопасности в странах, являющихся нетто-импортерами нефти, ведет к тому, что внутриполитические силы все активнее требуют от национальных правительств разрешить добычу нефти на зарезервированных территориях и диверсифицировать источники поставок. Например, в США – где в ходе дискуссий по вопросу об энергетической безопасности, разгоревшихся во время предвыборной кампании 2008 г., республиканцы выступали под лозунгом «Бури́, детка, бури´!» – источником разногласий является разработка месторождений на шельфе Калифорнии и Флориды, в море Бофорта и в Чукотском море в Арктике, а также непрерывные призывы к тому, чтобы разрешить поиск нефти на федеральных землях в западных штатах. Во многих странах – включая развивающиеся экономики, стремящиеся задействовать национальные ресурсы в целях развития – сохранение высоких цен на нефть создает мощный стимул к отказу от прежних обязательств по сохранению лесных и морских ареалов и соблюдению прав коренных народов и к поощрению поиска новых месторождений.

Таким образом, государствам принадлежит решающий голос, когда встает вопрос о том, где и на каких условиях компании могут искать нефть, а также об общем балансе стимулов для отказа от нефти или сохранения ее роли. Кроме того, национальные политические задачи порой вынуждают власти запрещать отечественным компаниям вести операции в тех или иных зарубежных странах, а также использовать те или иные практики при ведении таких операций. Например, с 1980-х гг. по 2004 г., когда в США действовали санкции в отношении Ливии, подозреваемой в связях с террористами, американские компании были обязаны приостановить операции в этой стране и не поддерживать с ней прямых контактов. Кроме того, американское правительство с 1997 г. запрещало всем американским гражданам вести дела с нефтяным сектором Судана, включая Южный Судан, на основании связей этой страны с терроризмом и нарушения прав человека. Также в 1995 г. были наложены санкции на Иран, вследствие чего американские компании по обслуживанию нефтяной отрасли лишились доступа к иранским деловым партнерам. Американское правительство в 2010 г. расширило эти санкции, объявив незаконными продажу бензина в Иран и инвестиции в нефтеперерабатывающие мощности этой страны, а с 2012 г. режим санкций стал еще более строгим, причем не только в США, но и в ЕС. Вопрос о том, где и как могут работать компании, зависит и от национальных особенностей антикоррупционного законодательства и стандартов корпоративной прозрачности. Например, в ряде случаев американские нефтяные компании обвинялись в подкупе зарубежных должностных лиц, так как согласно Закону США о коррупции за рубежом это является преступлением. Кроме того, национальные законы могут дать рычаг воздействия в руки тем группам, которые озабочены последствиями нефтедобычи, связанными с состоянием окружающей среды и правами человека. С конца 1990-х гг. церковные организации, НПО и группы, выражающие общественные интересы, использовали экстратерриториальные положения Закона США о правонарушениях в отношении иностранных граждан для подачи исков в американские суды на нефтяные компании, нарушавшие права человека в Нигерии, Судане и Мьянме[13].

Наконец, государства определяют темп потребления нефти, вводя налоги на продажи топлива и субсидируя производителей и потребителей нефти. Несмотря на то что сырая нефть является предметом глобальной торговли, цена которого определяется на международном уровне, те цены, по которым топливо, полученное из нефти, отпускается потребителям, сильно различаются от страны к стране. Эти различия в первую очередь вызываются различиями в уровне налогообложения, установленном национальными властями. Более подробно важный вопрос налогов и субсидий будет рассмотрен в главе 4.

Доминирующая роль в глобальной нефтепроизводящей сети принадлежит крупным вертикально интегрированным компаниям, работающим в самых разных регионах мира. Несмотря на отсутствие технических причин для того, чтобы объединять восходящую, промежуточную и нисходящую фазы в рамках одной организации, интеграция снижает уязвимость операций на восходящей и нисходящей фазах от нарушений поставок и изменчивости цен на нефть. Интеграция позволяет фирмам одновременно осуществлять и экономию за счет масштаба, и географическую диверсификацию: именно поэтому нефтепроизводящая сеть отличается широким географическим охватом (множество различных месторождений, обширная география потребителей) и в то же самое время значительной организационной концентрацией.

Традиционные мультинациональные гиганты, такие как Exxon, Shell, BP, Chevron и Total, широко представлены на рынке продукцией, продающейся под их брендами, и находятся в числе крупнейших мировых компаний по рыночной капитализации (табл. ́). Вплоть до 1960-х гг. контроль и за крупнейшими мировыми запасами нефти, и за рынками сбыта позволял им занимать господствующие высоты в нефтяной сети и оказывать решающее влияние на цены, вследствие чего их и называли мейджорами или, более иронично, «семью сестрами» (см. врезку 2.2). Однако национализация активов, относящихся к восходящей фазе, ослабила позиции мейджоров в сфере контроля за предложением, в то время как усиление так называемых независимых (неинтегрированных нефтяных фирм) и выход советской нефти на западный рынок еще больше уменьшили их влияние. Тем не менее благодаря слияниям и поглощениям 1980-х и 1990-х гг. эти фирмы существенно увеличились в размерах. В наши дни семь супермейджоров (Exxon, BP, Shell, Chevron, ConocoPhillips, Total и ENI) по-прежнему входят в число крупнейших и наиболее прибыльных производителей нефти, несмотря на сравнительно небольшую долю мировых нефтяных запасов, находящуюся в их собственности.

В настоящее время мейджоры уже не обладают монополией на вертикальную интеграцию. Сегодня крупнейшие в мире нефтяные фирмы – это интегрированные компании, находящиеся в государственной собственности. В 2011 г. пятью крупнейшими компаниями – с учетом величины запасов, объемов добычи, перерабатывающих мощностей и объемов продаж – были Saudi Aramco, Национальная иранская нефтяная компания, Exxon, венесуэльская PdVSA и китайская China National Petroleum Corporation (табл. 2.1). Кроме того, в рядах вертикально интегрированных фирм, ведущих глобальные операции, имеется небольшое число относительных новичков, таких как китайская Sinopec, испанская Repsol YPF, австрийская OMV и российский «ЛУКойл».

В «промежуточном» сегменте хранения и транспортировки не наблюдается такой высокой концентрации, как в сферах добычи и переработки. В этой части производственной сети работает множество фирм, и их танкеры, терминалы, трубопроводы и нефтехранилища являются ключевыми звеньями нефтяной сети. Революционные изменения в технике перевозок обеспечили непрерывный рост торговли сырой нефтью. В настоящее время нефть – одна из наиболее важных статей мировой торговли; на экспорт идут каждые три из пяти добытых баррелей нефти. Крупнейшие танкеры для перевозки сырой нефти были построены в 1960-е и 1970-е гг. для доставки нефти с Ближнего Востока в Японию и США соответственно; они являются самыми большими судами в мире, имея водоизмещение до 550 тыс. тонн, и способны перевозить около 2 млн баррелей нефти. География магистральных маршрутов и ключевых точек, связанных с движением танкеров и нефтепроводами, обеспечивает колоссальные возможности для контроля за перевозками, в то же время создавая уязвимые места. Вследствие обширного экспорта из Кувейта, Ирака, Саудовской Аравии, ОАЭ и Ирана поток нефти через Ормузский пролив превышает 15 Мб/д, что составляет примерно треть всех морских нефтеперевозок. Такой же крупный поток проходит через Малаккский пролив, соединяющий Тихий и Индийский океаны и играющий ключевую роль при поставках нефти в Азию: по Малаккскому проливу перевозится более трех четвертей китайского нефтяного импорта (3,1 Мб/д). Между тем перевозки нефти из Каспийского бассейна в Западную и Южную Европу из-за сложных условий навигации и плотного движения в Босфоре сталкиваются с дополнительными проблемами в плане безопасности и охраны окружающей среды. Вследствие концентрации потоков в этих ключевых точках возможность нарушения поставок является серьезным источником беспокойства для стран-импортеров нефти, решающим образом сказываясь на ценах.

По сравнению с промежуточным сектором в нисходящем секторе нефтепереработки задействовано небольшое число игроков и наблюдается намного более высокая концентрация собственности. Переработка нефти – это ворота, ведущие на рынок сбыта, и важное узкое место в производственной цепи. Так как нефтеперерабатывающие заводы обычно расположены ближе к рынкам, чем к источникам поставок, то они оказывают решающее влияние на доступ к рынкам. Кроме того, нефтеперерабатывающие заводы – огромные и сложные сооружения, где ежедневно подвергаются различным превращениям невероятные количества концентрированной энергии и разнообразные химические вещества. Нефтеперерабатывающие заводы «сидят» на нефтяном потоке и вынуждены смотреть в обе стороны: по сути, им приходится разрываться между наличием и качеством сырой нефти (глава 1) и балансом спроса на различные нефтепродукты. Доступность сладкой (т. е. малосернистой) сырой нефти снижается по всему миру, однако нисходящему сектору свойственна тенденция к усилению контроля за качеством продукции (снижение допустимого уровня серы в топливе, добавление этанола и окислителей, устранение свинца) и к возрастанию доли транспортного топлива в общем объеме продукции. Вследствие такого противоречия самую большую прибыль получают те заводы, на которых установлено сложное оборудование, позволяющее обрабатывать тяжелые, кислые, сорта нефти и выпускать полный диапазон нефтепродуктов.

Всего в мире действует более 650 нефтеперерабатывающих заводов общей мощностью примерно в 88 Мб/д. Перерабатывающие мощности увеличиваются и сдвигаются на восток: большинство инвестиций в этом секторе осуществляется на растущих азиатских рынках. Существует тенденция к возрастанию средних размеров нефтеперерабатывающего завода с течением времени и к инвестициям в сложные технологии крекинга и гидрокрекинга вместо более простых технологий гидроскимминга. Например, средний размер нефтеперерабатывающего завода в США с конца 1960-х гг. вырос троекратно (с 42 тыс. б/д в 1969 г. до 133 тыс. б/д в 2008 г.); при этом в стране за последние 30 лет закрылось более половины нефтеперерабатывающих заводов – в 2010 г. их осталось всего 140. На таких устоявшихся, зрелых рынках, как Европа и Северная Америка, существует переизбыток перерабатывающих мощностей и получить прибыль особенно сложно. Здесь почти не ведется строительство новых заводов, хотя происходит расширение мощностей на существующих заводах, и их владельцы ищут способы избавиться от побочных производств, частично закрывая заводы или перестраивая их в нефтехранилища (в частности, для того, чтобы избежать больших платежей за закрытие производства). Нефтеперерабатывающие заводы на ключевых рынках могут быть привлекательными активами для компаний, ведущих нефтедобычу в других регионах на условиях «долевой нефти». Например, в 2010 г. PetroChina купила долю в нефтеперерабатывающих операциях базирующейся в Великобритании компании INEOS, получив доступ к перерабатывающим заводам в Грейнджмуте (Шотландия) и Лавере (Франция), а в 2011 г. компания Shell продала второй по величине британский нефтеперерабатывающий завод в Стэнлоу интегрированному индийскому производителю нефти и газа Essar Energy.

Производителей нефти, не владеющих активами в нисходящем секторе, называют независимыми. Международное присутствие независимых производителей заметно уже достаточно давно: в 1950-е гг. США активно поощряли работу независимых производителей в Саудовской Аравии наряду с Aramco (консорциумом четырех американских мейджоров), где те внесли вклад в ослабление контроля мейджоров над мировой нефтедобычей. Сейчас независимым производителям в восходящем секторе принадлежит ключевая роль при освоении новых нефтяных бассейнов по всему миру, причем многие из них активно работают в нескольких слабо освоенных нефтяных провинциях, в то же время опираясь на произошедшую в 1990-е гг. либерализацию инвестиционных режимов. Так, базирующаяся в Ванкувере Africa Oil недавно вела поисковое бурение в Пунтленде (Сомали), а базирующаяся в Осло DNO начала добычу нефти в иракском Курдистане – регионе, более безопасном и более открытом для бизнеса с зарубежными нефтяными компаниями, чем остальной Ирак. Используемая независимыми нефтяными фирмами (которые нередко становятся «первопроходцами» в новых или небезопасных регионах) практика получения доступа к земельным участкам и создания прецедентов нефтедобычи зачастую становится причиной общественной обеспокоенности. Например, после того, как базирующаяся в Канаде компания Talisman Energy в конце 1990-х гг. купила активы в Судане, в 2003 г. проданные ею ONGC, она постоянно подвергалась критике со стороны НПО и борцов за права человека.

Независимые производители конкурируют с интегрированными фирмами за доступ к ресурсам и играют важную роль в общем процессе «вытеснения» когда-то доминировавших в отрасли мейджоров. Кроме того, отношениям между независимыми и интегрированными фирмами свойственна синергия, так как благодаря многочисленным слияниям и поглощениям среди мейджоров, произошедшим за последние 20 лет, крупнейшие интегрированные фирмы стали совсем огромными. Для того чтобы возмещать те объемы нефти, которые ежегодно добываются этими фирмами, необходимо искать – и находить – новые обширные запасы. Это дает независимым фирмам возможность сконцентрировать усилия на поиске и разработке не самых крупных месторождений – достаточно крупных в абсолютном смысле, но все же не вызывающих интереса у мейджоров. Такие компании, как Tullow Oil и Cairn Energy – два крупнейших независимых производителя, базирующихся в Великобритании, – нашли свою нишу, занимаясь активами, которые не привлекли внимания мейджоров. Tullow Oil была основана в 1985 г. для освоения проигнорированных мейджорами африканских нефтяных и газовых месторождений и в настоящее время является крупнейшей независимой нефтяной компанией, работающей в Африке. Cairn Energy, усилившаяся за последние 25 лет благодаря месторождениям, открытым в Раджастхане, – куда она пришла по стопам потерпевшей неудачу Shell, – сейчас является ключевым участником эпохальной «арктической битвы» за условия, на которых будет разрешена добыча нефти на гренландском шельфе. Кроме того, независимые производители вступают в партнерство с интегрированными фирмами: можно сослаться на сотрудничество между независимой американской компанией Devon Energy и частично государственной бразильской компанией Petrobras в Мексиканском заливе. Активы независимых компаний, относящиеся к восходящей фазе, в первую очередь приобретаются азиатскими государственными интегрированными фирмами.

Несмотря на всю самоуверенность супермейджоров, их позиции являются удивительно непрочными. Стоящая перед ними проблема, так же, как и один из ключевых моментов, определяющих современную политическую экономию нефти, сводится к тому, что эти гигантские фирмы, доминировавшие в нефтяном секторе на протяжении почти всего XX в., сейчас отрезаны от крупнейших и самых дешевых традиционных мировых запасов нефти, вследствие чего им становится все труднее возобновлять активы, относящиеся к восходящей фазе; одновременно с тем их активы в секторах нефтепереработки и сбыта находятся не там, где нужно, так как центр спроса смещается в Азию.

И для интегрированных, и для независимых производителей важным показателем коммерческого здоровья является способность находить новые запасы нефти для замены запасов, истощившихся в ходе их разработки. Возмещение запасов – важнейший элемент корпоративной стратегии в восходящем секторе, непосредственно отражающийся на финансовом положении корпорации. Для международных нефтяных компаний возмещение запасов становится все более сложной задачей. Возмещение запасов отстает от темпов добычи с середины 1990-х гг. За десять лет перед 2006 г. пять крупнейших супермейджоров в среднем возместили лишь 82 % выработанных запасов, в этом отношении отставая от группы из 20 более мелких компаний, базирующихся в США. Причины этих неважных результатов носят сложный характер, так как на размер нефтяных запасов компании влияют цены на нефть, уровень расходов на разведку и добычу, а также формальное определение «запасов», данное, например, Комиссией США по ценным бумагам и биржам. Однако ключевым фактором является то, что 80 % традиционных мировых запасов нефти не контролируется этими фирмами. Возможности международных нефтяных компаний контролировать эти ресурсы и получать к ним доступ резко сократились вследствие восстановления национального суверенитета над месторождениями и ограничений на долевое участие иностранных фирм. Такие меры национального контроля дополняются отечественными политическими ограничениями – например, на работу в Иране и Судане, – которые подрывают способность получить доступ к значительным и относительно дешевым традиционным запасам сырой нефти. Из табл. 2.2 видно, что супермейджоры с 1950-х гг. утратили контроль примерно над 83 % своей рыночной доли в концессиях, запасах, добыче и переработке нефти по всему миру.

ТАБЛИЦА 2.2. Ослабление позиций супермейджоров в мировом нефтяном секторе

Источники: воспроизведено из: Bridge and Wood, 2010; данные из: Nitzan and Bichler (2002, p. 19); цит. по: Jacoby (1974); данные за 2006 г. составлены на основе: Petroleum Intelligence (2007), PFC Energy (2007) и Jaffe and Soligo (2007).

И ННК, стремящиеся получить доступ к запасам нефти, и независимые производители, и мейджоры сталкиваются с принципиальной проблемой: нефть, которая им нужна, принадлежит кому-то другому. Так как сами они не владеют запасами нефти, то этим компаниям приходится торговаться с национальными правительствами об условиях доступа. Политика доступа к ресурсам вращается вокруг относительной силы владельцев запасов и нефтедобывающих фирм, так как от нее зависят величина территорий, которые могут быть отданы фирмам, нуждающимся в ресурсах, и условия доступа к ним. В центре этой борьбы стоит вопрос о разделе ренты. Соотношение сил, задействованных в борьбе за ресурсы, определяется взлетами и падениями цен на нефть, тем, идет ли речь о поиске нефти или о ее добыче, а также преобладанием тех или иных подходов к экономическому развитию и роли государства. Вследствие всего этого вопросы доступа к ресурсам никогда не получают окончательного решения (даже при наличии формальных договоренностей) и входят в число наиболее неоднозначных аспектов нефтепроизводящей сети.

Ключевой вопрос, служащий причиной непосредственной конкуренции между ННК, нуждающимися в ресурсах, и мейджорами, сводится к тому, что традиционные мировые запасы дешевой нефти в основном принадлежат местным национальным нефтяным компаниям, вводящим ограничения на долевое участие зарубежных фирм. «Абсолютным призом» является Ближний Восток, где находится основная доля оставшихся традиционных мировых запасов нефти – около 800 млрд баррелей или 55 % мировых доказанных запасов. На рис. 2.2 показано, что Ближний Восток и Северная Африка входят в число регионов с наиболее низкими производственными издержками: те составляют здесь от 10 до 25 долларов США за баррель, благодаря чему традиционные нефтяные запасы этого региона попадают в нижнюю часть международной кривой издержек. Более того, этот регион расположен на более-менее равном удалении от главных европейских и азиатских рынков и обладает пусть уязвимой, но хорошо развитой транспортной инфраструктурой в виде трубопроводов и судоходных линий. Однако после произошедшей в 1960-х и 1970-х гг. национализации зарубежным компаниям было отчасти отказано в долевом участии при разработке месторождений в странах региона, являющихся обладателями крупнейших запасов нефти (Саудовская Аравия, Иран, Ирак и Кувейт). В настоящее время нефтяные компании имеют возможность работать с этими защитниками национальных интересов лишь в качестве обслуживающих организаций – заключая контракты на техническое обслуживание – и получать за свои услуги оплату по твердой ставке, исключающей их участие в разделе доходов от нефтедобычи[15].

После того как национализация лишила мультинациональные компании их традиционных концессий на Ближнем Востоке, у фирм, нуждающихся в ресурсах, осталась возможность для долевого участия в других странах. Эта диверсификация привела к освоению новых нефтяных провинций, лежащих за пределами стран – членов ОПЕК – например, в Северном море и в северной части Аляски; кроме того, нефтяные компании работают и с национальными нефтедобывающими компаниями в таких странах – членах ОПЕК, как Индонезия и Нигерия, путем создания совместных предприятий. Так, Shell и Chevron ведут добычу на месторождениях в дельте Нигера, заключив соглашения с Nigerian National Petroleum Corporation после национализации нигерийской нефтяной отрасли в 1970-х гг. Начиная с 1986 г. благодаря низким ценам на нефть – а также повороту многих развивающихся стран и переходных экономик к неолиберальной экономической политике – сложились новые политические условия, в рамках которых относительная сила стран – импортеров нефти и фирм, нуждающихся в ресурсах, выросла за счет государств – обладателей запасов. В ряде стран, обладающих крупными запасами нефти (включая такие страны – члены ОПЕК, как Венесуэла и Нигерия), условия доступа были пересмотрены с целью привлечь новые инвестиции в контексте обострившейся конкуренции между странами – обладателями запасов за доступ к капиталу и технологиям.

РИС. 2.2. Различия в производственных издержках в зависимости от типа нефтяного источника

Источники: составлено по данным International Energy Agency (2012), Resources to Reserves 2012.

Соглашения о доступе к ресурсам не означали возврата к прежним вольным временам концессий, однако они значительно усилили влияние фирм-инвесторов и позволили им получать намного более существенную долю поступлений и прибылей. В Венесуэле, обладающей крупнейшими запасами нефти в Западном полушарии, правительство в 1990-е гг. избрало курс «открытой нефти» (Apertura Petrolera), открывая доступ к своим запасам для зарубежных компаний, тем самым получивших возможность вести разведку ресурсов и их разработку. Начиная с 1992 г. государственная компания PdVSA заключила с зарубежными фирмами ряд «рабочих соглашений» с целью реактивации старых месторождений, ведения разведки и создания «стратегических ассоциаций» с такими компаниями, как Exxon и ConocoPhillips, для разработки запасов нетрадиционной «тяжелой нефти» в дельте Ориноко. Эти соглашения представляли собой особую разновидность контрактов на техническое обслуживание, предусматривавшую участие фирм-инвесторов в прибылях, и, как выразился тогдашний президент PdVSA, являлись шагом к приватизации операций государственной компании на восходящей и нисходящей фазах. Правительства России и прикаспийских государств поощряли зарубежные инвестиции в добычу нефти и газа, заключая соглашения о разделе продукции, допускавшие 100-процентное зарубежное участие (см. врезку 2.3). В странах Африки южнее Сахары, таких как Ангола, Гвинея, Чад, Судан, Нигерия и Сан-Томе, в 1990-е и в начале 2000-х гг. наблюдался резкий рост добычи благодаря соглашениям о разделе продукции с мейджорами, независимыми компаниями и ННК, нуждающимися в ресурсах. Например, когда Shell в 1990-е гг. приступила к разработке глубоководных нигерийских месторождений, она не заключала соглашения о создании совместного предприятия с государственной нефтедобывающей компанией, а подписала контракт о разделе продукции, согласно которому получала 100-процентное долевое участие[17].

Врезка 2.3. Триумф и крах соглашений о разделе продукции

Соглашения о разделе продукции (СРП) являются разновидностью договоров между местными властями и фирмами-инвесторами. Первые СРП были заключены в 1960-е гг. в Индонезии, однако они получили широкое распространение лишь в 1990-е гг., в условиях низких цен, когда стали излюбленным орудием властей переходных и развивающихся экономик для привлечения капитала и технологий в нефтедобывающий сектор. По одной из оценок, к 1994 г. в СРП вступила «почти половина всех стран, обладающих потенциалом нефтедобычи». СРП, рассматривавшиеся как средство поощрения инвестиций, опирались на представление о нефти как об «обычном товаре», в отношении которого действуют инвестиционные соглашения, нежели как об особом типе исчерпаемых активов, за которые землевладелец должен получать компенсацию. СРП допускают 100-процентное иностранное участие и воплощают в себе «непроприетарный» тип режима доступа в той степени, в какой ключевым моментом при их заключении является прибыльность инвестиций, а не «доля правительства». В этом отношении критики называли СРП «возвратом» к эпохе концессий. По условиям СРП все риски, связанные с разведкой месторождения и его разработкой, несет компания-инвестор. Как следует из их названия, СРП предусматривают раздел продукции между компанией и государством-хозяином, причем компания сначала покрывает свои издержки путем продажи нефти, а затем участвует в разделе полученной прибыли. При этом критическим фактором становится исчисление издержек, так как пересмотр бюджета в ходе освоения месторождения может привести к значительным задержкам при получении прибыли государством-хозяином.

Рост «ресурсного национализма» в странах, владеющих запасами нефти, повлек за собой массовый пересмотр СРП. В 1997 г. правительство Казахстана подписало СРП с консорциумом девяти международных нефтяных компаний во главе с ENI, которое предусматривало разработку нефтяного месторождения Кашаган на Каспии. В 2005 г. в условиях резкого роста цен на нефть и пересмотра национальной стратегии казахстанское правительство изменило законодательство о СРП, потребовав 50-процентного участия государственной компании по добыче нефти и газа в новых проектах, а с 2007 г. оно пытается пересмотреть условия прежних СРП. Российское правительство подписало свое первое СРП в 1994 г., согласившись на 100-процентное участие в проекте «Сахалин-2» трех компаний-партнеров – Shell, Mitsui и Mitsubishi. В 2006 г., после ряда интервенций со стороны российского правительства, основную долю в проекте получила государственная компания «Газпром». Примерно тогда же российское правительство тоже приняло новый закон о недрах, предусматривавший более существенный контроль государства над зарубежным участием в нефтяных проектах[16].

Ситуация существенно изменилась в течение последнего десятилетия. Рост цен на нефть, происходивший с 2000 г., вдохновил государства, обладающие запасами нефти, на установление новых условий долевого участия и на пересмотр существующих договоренностей, вследствие чего МНК были вытеснены в сферу более маргинальных, затратных и экологически рискованных проектов. В таких странах, как Россия, Казахстан, Эквадор и Венесуэла, прежде имевших у международных нефтяных компаний репутацию мест, привлекательных с точки зрения инвестиций, разгорелась борьба вокруг условий доступа. В Африке, России, Средней Азии и Латинской Америке власти укрепляли свои позиции собственников ресурсов, увеличивая свое долевое участие и пересматривая условия осуществлявшихся проектов, вследствие чего ряд фирм вышел из игры. Например, в Венесуэле администрация Чавеса в 2002 г. внесла поправки в Закон об углеводородах, предусматривавшие усиление государственного контроля и ограничивавшие участие частных компаний меньшей долей в рамках совместных предприятий. Это привело к пересмотру соглашений, заключенных в годы «открытой нефти», и к полному контролю PdVSA над стратегическими предприятиями в бассейне Ориноко.

Возрождение «ресурсного национализма», болезненно отразившееся на фирмах, нуждающихся в ресурсах, происходит в тот момент, когда добыча нефти из традиционных источников в странах, не являющихся членами ОПЕК, явно достигла потолка, а многие традиционные месторождения, входившие в число ключевых активов мейджоров – например, в Северном море, на Аляске и в Мексиканском заливе, – вступили в фазу упадка. И для мейджоров, и для независимых фирм конкуренция за «долевую нефть» и то, чтобы закрепиться на ближневосточных плацдармах (посредством контрактов на техническое обслуживание), усилилась после того, как в 1990-е гг. в игру вступили ННК, добивающиеся доступа к ресурсам. Эти новые транснациональные ННК, находящиеся в государственной собственности и вполне обеспеченные средствами, в меньшей мере обременены «отечественными» ограничениями (например, на доступ к суданской и иранской нефти) и способны заключать с властями двусторонние сделки в отношении инфраструктуры и экономического развития, недоступные для мейджоров и независимых производителей.

В результате этих процессов сложилась новая география инвестиций. Компании, отрезанные от самых дешевых, ближневосточных, запасов и сталкивающиеся с тем, что правительства меняют условия доступа к другим важнейшим традиционным запасам нефти, все чаще стремятся к разработке традиционных месторождений в нетрадиционном окружении. Сюда входят глубоководные месторождения на шельфе – в Бразилии, Мексиканском заливе, Гвинейском заливе, Южно-Китайском море, – где добыча одного барреля нефти обходится в сумму от 40 до 65 долларов США. Кроме того, к этой категории относятся арктические регионы Норвегии, Гренландии и Северной Америки, а также не менее труднодоступные месторождения в Южной Атлантике, где издержки добычи составляют от 40 до 100 долларов за баррель (рис. 2.2). В то же время компании берутся за разработку нетрадиционных ресурсов, находящихся в доступных местах и под юрисдикцией относительно стабильных режимов – включая североамериканские битуминозные пески и нефтеносные сланцы, которые так же затратны в разработке, как и глубоководные и арктические месторождения, но отличаются более крупными объемами потенциально извлекаемых запасов. Нефтяные фирмы ведут упорную борьбу за то, чтобы нетрадиционные месторождения учитывались как разведанные запасы, и на такие месторождения приходится все более значительная доля корпоративных запасов: с 2005 по 2009 г. ресурсы Exxon, Shell, Total и ConocoPhillips возместились за счет битуминозных песков на величину от 26 % до 71 %. Кроме того, в портфеле этих компаний значительно повысилась доля газа. Состоявшаяся в 2009 г. покупка нетрадиционного производителя газа XTO за 41 млрд долларов позволила Exxon объявить в данном году о возмещении своих ресурсов на 200 %, в то время как в отсутствие этой сделки уровень возмещения ресурсов компании составил бы только 45 %. НПО, занимающиеся вопросами экологии и правами человека, а также некоторые финансовые учреждения все чаще выражают опасения в отношении того, что снижение доступности ресурсов выталкивает нефтяные компании в «маргинальные» сферы, вынуждая их к разработке низкокачественных запасов, сопряженной с намного более серьезными экологическими и финансовыми рисками[18].

В состав обрисованной нами производственной сети входят некоторые из важнейших взаимоотношений между государствами и фирмами. Однако принципиальным аспектом современной политической экономии нефти является вопрос о границах этой сети. Добыча нефти все сильнее переплетается с широкими социальными проблемами – такими как климатические изменения, права человека и финансовые спекуляции. НПО и некоторые правительства требуют от нефтяных компаний участия в достижении социальных целей, выходящих далеко за рамки добычи, переработки и сбыта нефти. Биржевая стоимость акций компании все чаще бывает связана с ее позициями в экологической и социальной сфере: например, взрыв на платформе Deepwater Horizon, принадлежавшей BP, снизил ее рыночную капитализацию на 100 млрд долларов США. В целом от отношения компаний к вопросам экологии и от их взаимодействия с общинами может зависеть их способность получать лицензии на разработку новых месторождений. По некоторым сообщениям, из-за спровоцированного BP бедствия в Мексиканском заливе она проиграла торги по продаже лицензий на добычу нефти у побережья Гренландии.

В то же время подвергается пересмотру идентичность традиционных игроков – а наряду с ней испытываемое ими чувство ответственности и подотчетности. Например, некоторые нефтяные компании по мере сокращения роли нефти в их портфелях реорганизуются в качестве «энергетических компаний». Однако, как познала на собственном опыте BP, выход «за рамки нефти» – дело чрезвычайно рискованное в связи с тем, что место традиционной нефти в ресурсной базе занимают более тяжелые углеводороды, а поиски и добыча нефти ведутся во все более экологически уязвимых, политически нестабильных и технологически проблематичных условиях. Для таких компаний, как BP, Shell и Exxon, диверсификация источников нефти включает решительный поворот к нетрадиционным видам ископаемого топлива (таким, как битуминозные пески и сланцевый газ) и прочим разновидностям дорогостоящих «экстремальных энергоносителей» (разработка глубоководных и арктических месторождений), на фоне которых меркнут их инвестиции в альтернативные виды топлива с низким содержанием углерода. По данным недавнего исследования, на каждый доллар, который мировая нефтяная индустрия инвестирует в производство возобновляемых видов топлива (этанол, получаемый из зерна и сахарного тростника, а также прочие виды биотоплива: всего 3,9 млрд долларов США), приходится почти 50 долларов США, вкладываемых в разработку битуминозных песков (190 млрд долларов США), и 500 долларов США, инвестируемых в разведку и добычу нефти вообще (всего 2090 млрд долларов США; все цифры относятся к периоду 2006–2010 гг.).

Кроме того, становится все более расплывчатой идентичность «национальных» нефтяных компаний по мере того, как многие из них обращаются к транснациональным инвестиционным стратегиям с целью развития своих активов, относящихся к восходящей и/или нисходящей фазе, либо осуществления программ частичной приватизации. По мере того как транснациональные государственные корпорации перерастают географические рамки, по традиции определявшие их роль и сущность, все сильнее обостряется вопрос о том, кто и в чьих интересах управляет добычей нефти. В то же время коммерческие банки и международные финансовые институты (МФИ) все сильнее вовлекаются в конфликты вокруг последствий нефтедобычи в сферах экологии, развития и прав человека. Многие проекты требуют многомиллиардных инвестиций, непосильных даже для нефтяных мейджоров в рамках их бюджета. Например, в строительстве нефтепровода Баку – Тбилиси – Джейхан принимало участие 15 коммерческих банков, семь экспортно-кредитных агентств и три МФИ, совместно предоставивших займы на покрытие 70 % общих расходов по строительству, которые оценивались в 4 млрд долларов. Деловые возможности, связанные с новыми проектами, подталкивают такие банки, как Королевский банк Шотландии, к специализации в этом секторе, из-за чего, в свою очередь, они подвергаются серьезной критике со стороны групп по защите окружающей среды и прав человека (см. врезку 2.4). В ответ на такое давление некоторые МФИ, включая Всемирный банк и Европейский банк реконструкции и развития (ЕБРР), разработали процедуры оценки экологического и социального влияния финансирования проектов. Все большее число коммерческих банков работает по принципам экватора, которые, как и процедуры МФИ, требуют оценки и бенчмаркинга экологических и социальных последствий. Принятие банками таких экологических и социальных стандартов дало НПО некоторую степень контроля над проектами нефтедобычи, которую они бы не получили посредством национальных политических каналов или от самих нефтяных компаний. Например, экологические группы, встревоженные негативным воздействием российского проекта «Сахалин-2» с участием Shell на социальную сферу, состояние окружающей среды и сферу развития, вели длительную кампанию против решения ЕБРР о выдаче займа, пытаясь таким образом повлиять на отдельные аспекты проекта. Как правило, НПО не в состоянии оказать аналогичное давление на ННК, финансируемые государственными банками и обычно не имеющие нужды обращаться к МФИ[20].

Таким образом, «нефтяная политика» во все большей степени вращается вокруг взаимоотношений между фирмами, государствами и различными организациями вне рамок формальной производственной сети, и того, каким образом эти новые взаимоотношения начинают сказываться на идентичности ключевых игроков. Нигде это не проявляется с большей очевидностью – и в потенциале нигде последствия ответственности и подотчетности не имеют большего значения – чем в попытках НПО (и некоторых государств) переосмыслить добычу и потребление нефти в качестве составной части глобального углеродного цикла.

Процесс добычи, переработки и потребления нефти входит составной частью в намного более обширный глобальный углеродный цикл. С этой точки зрения нефтяная производственная сеть (рис. 2.1) является чрезвычайно эффективным переносчиком углерода, так как с ее помощью «ископаемый» углерод перемещается из одного места долгосрочного пребывания (из-под земли) в другое (в атмосферу). Проблема, разумеется, состоит в том, что скорость, с которой процесс добычи и потребления нефти мобилизует углерод из подземных запасов, накапливавшихся в течение миллионов лет, намного превышает скорость «обратного потока», в ходе которого углерод связывается и выводится из атмосферы посредством фотосинтеза и/или захоронения. В центре современной нефтяной политики все чаще оказывается вопрос о вкладе нефтяной отрасли в накопление углекислого газа в атмосфере. Вследствие перспективы глобальных климатических изменений критическим фактором, сдерживающим развитие нефтяной производственной сети, становится не дефицит нефти, а избыток углерода: высвобождение углерода, содержащегося в доказанных запасах нефти, приведет к сильному превышению порога в 450 ppm CO₂, обозначенного в РКИК как поворотная точка, за которой начнутся опасные изменения климата. Потенциальные выбросы за счет доказанных мировых запасов нефти оцениваются примерно в 620 гигатонн CO₂, в то время как весь углеродный бюджет (включая уголь и газ) на период 2011–2050 гг. не должен превысить 565 гигатонн CO₂, если мир хочет избежать роста температуры на 2ºC. С этой точки зрения основная часть углерода, связанного в доказанных запасах – и находящегося на балансе у зарегистрированных нефтяных компаний, – является «несжигаемой»[21].

Заслуживают внимания два важных момента. Во-первых, «бесплатные» услуги атмосферы, поглощающей углерод и другие побочные продукты сжигания нефти, неразрывно связаны с принципами функционирования нефтяной сети. Ее нынешняя организация, скорость перемещения нефти по этой сети, а также распределение влияния в ее пределах определяются существованием и доступностью атмосферы в качестве углеродной свалки. Соответственно, нефтяная политика оказывается все теснее связана с политикой выбросов и климатических изменений по мере того как к традиционным опасениям в отношении истощения запасов и энергетической безопасности прибавляются новые опасения, связанные с выбросами парниковых газов, и дискуссии по вопросу о пороговых концентрациях углекислого газа в атмосфере.

Во-вторых, опасения в отношении климатических изменений – как и вклад нефти в надежды на устойчивое развитие вообще – приводят к вовлечению в производственную сеть ряда новых игроков. В их число входит широкий спектр НПО и общественных организаций, а также международных влиятельных структур – таких как Конвенция ООН по изменению климата, – вследствие чего производственная нефтяная сеть все сильнее переплетается с опасениями по поводу последствий ее функционирования для окружающей среды и развития – и во все большей степени формируется ими. В то же время торговля квотами на углеродсодержащие выбросы и технологии физического улавливания углерода и его хранения втягивают в глобальную нефтепроизводящую сеть нетрадиционных корпоративных игроков и места (например, углеродные хранилища). Выявление и присвоение углеродных «стоков» в нисходящей фазе нефтяной сети, ведущееся параллельно поиску нефти и присвоению ее источников, создает новые широкие возможности для создания стоимости. Например, серьезные усилия по ограничению накопления углерода в атмосфере открывают перед производителями нефти интересную перспективу – превратиться из нефтедобытчиков в стражей подземных углеродных хранилищ (см. главу 6). Что же касается стран – экспортеров нефти, а также компаний, владеющих маргинальными, труднодоступными запасами, то согласованный переход на источники энергии с низким содержанием углерода может привести к снижению стоимости активов, находящихся в их распоряжении[22].

Торговля квотами на выбросы еще сильнее сдвигает накопление стоимости вниз по сети, в сторону нового класса «конечных потребителей» – тех игроков, которые владеют хранилищами углерода или распоряжаются ими. Взаимодействие между «старой» (ископаемое топливо) и «новой» (торговля выбросами и борьба с ними) углеродной экономикой ведет к созданию более длинной и более сложной нефтеуглеродной производственной сети, и последствия этого процесса с точки зрения экономического развития в настоящее время неясны. Возможно, на то, что ждет нас впереди, указывают эксперименты некоторых старых «производителей углерода», пытающихся защитить свои нефтяные активы от обесценивания, например путем оптовой продажи пакетов, включающих как топливо, так и меры по борьбе с выбросами, предоставления розничным покупателям инфраструктуры, позволяющей им избавиться от выбросов, или привлечения внимания к возможности приспособить хранилища и инфраструктуру на истощившихся месторождениях для улавливания и хранения углерода. Однако самое значительное влияние на региональное развитие, скорее всего, окажет перераспределение прибыли в пользу тех игроков (государств, фирм), которые владеют хранилищами углерода или контролируют их. В зависимости от стоимости углерода масштабы этого перераспределения доходов могут превзойти крупное перераспределение доходов в пользу стран, добывающих нефть, за счет потребителей нефти, сопровождавшее рост цен на нефть в 1973 и 1979 г. (по оценкам, оно составило 3 % глобального ВВП). Экономическая география, складывающаяся благодаря торговле квотами на выброс, пока что находится в процессе становления. Впрочем, подобно созданию ОПЕК, возможности для получения прибыли посредством присвоения углеродных хранилищ и торговли ими наверняка приведут к возникновению новой глобальной географии победителей и отстающих в развитии, связанной с ролью нефтепроизводящей сети как переносчика углерода.

Дефицит – ключевая тема нефтяной драмы, разворачивающейся с конца XIX в. Однако на протяжении большей части XX в. важнейшая задача, стоявшая перед нефтяной отраслью, заключалась в том, как организовать нехватку нефти в условиях ее колоссального избытка с тем, чтобы обеспечить прибыльность ее добычи и сбыта. Перепроизводство преследовало нефтяную индустрию на протяжении почти всей ее истории. Однако сейчас эта динамика меняется. Физические и институциональные сдержки, ограничивающие предложение, разрушают избыточные мощности в нефтепроизводящей сети, в то время как глобальный спрос на нефть продолжает расти. В результате нефтяной рынок становится все более узким, повышается озабоченность вопросом о надежности поставок и усиливается волатильность цен. Вместе с тем высокие цены на нефть – а также рост публичной обеспокоенности в отношении некоторых продуктов и побочных продуктов добычи и переработки сырой нефти – свидетельствуют о возможности альтернативного курса, при котором в рамках общей смены энергоносителей потолка достигнет спрос на нефть, а не ее предложение. В Европе уже наблюдаются свидетельства перехода на этот альтернативный сценарий, хотя как масштабы, так и темпы изменений невелики по сравнению с ростом общемирового спроса на нефть.

Каким бы странным это ни казалось в современном контексте, но нефтяная политика нередко вращалась вокруг вопроса о том, как «перекрыть трубу» – ограничить темпы добычи и поставок нефти на рынок с тем, чтобы избежать падения цен из-за избыточного предложения. Колоссальное количество нефти, извлеченное из-под земли в ходе американских «нефтяных лихорадок» в начале XX в., а также крайне раздробленная структура собственности, подрывавшая любые попытки координации, становились тяжелой обузой для региональных рынков и порождали серьезные проблемы, связанные с хранением, растратой добытой нефти и причинением ущерба чужой собственности. В ответ на это сначала, в 1915 г., в Оклахоме, а затем и в других штатах была введена практика пропорционального распределения, призванная предотвратить перепроизводство нефти и ее растрату. В этих штатах распределением квот на добычу между отдельными производителями с целью сохранения ресурсов занимались специально назначенные учреждения. Вплоть до начала 1970-х гг. и истощения избыточных нефтедобывающих мощностей в США темп добычи нефти в стране и внутренние цены фактически контролировала Техасская железнодорожная комиссия, заведовавшая пропорциональным распределением квот на добычу в самом крупном нефтедобывающем штате страны. Несмотря на то что официальной целью пропорционального распределения являлось сохранение ресурсов и предотвращение их растраты, влияние этого подхода на стабильность цен отвечало интересам крупных нефтяных производителей[24].

Аналогичная проблема управления избыточными мощностями, призванного пресечь потенциально пагубную конкуренцию, вставала и на международных нефтяных рынках. Начиная с 1920-х гг. мейджоры заключили ряд соглашений с целью снизить возможность «деструктивной конкуренции» в сфере предложения и в то же время защитить свои позиции в восходящей и нисходящей фазах производственной сети от все более многочисленных независимых нефтяных компаний и альтернативных источников поставок (см. о «семи сестрах» во врезке 2.2). Например, согласно «Соглашению о красной черте» 1928 г. нефтяные компании, объединившиеся в Ираке в Turkish Petroleum Company, – в их число входили Anglo-Persian, Shell, Compagnie Française des Pétroles, Standard Oil of New Jersey и Mobil – брали обязательство не вступать друг с другом в конкуренцию за концессии в пределах бывшей Османской империи. В том же году три мейджора заключили секретное соглашение о формировании международного нефтяного рынка, призванное решить проблему «чрезмерной конкуренции», которая «привела к колоссальному нынешнему перепроизводству… когда деньги столь щедро вкладываются в производственные [нефтеперерабатывающие] и сбытовые мощности, что в настоящее время они намного превышают те, которые необходимы для эффективного управления мировым потреблением». Это соглашение, заключенное в шотландском замке Эчнакарри рядом с Форт-Уильям и известное под названием «Как есть», приостанавливало международную конкуренцию между Anglo-Persian, Standard Oil of New Jersey и Shell в пределах всего мира с целью стабилизации цен.

Несмотря на то что соглашение «Как есть» просуществовало недолго, интегрированные производственные структуры «нефтяных гигантов» и системы «консервации» позволяли этим фирмам в известной мере контролировать международные цены на протяжении почти всей первой половины XX в. По мере того как добыча нефти смещалась из США на Ближний Восток, эти управленческие структуры подвергались все большей нагрузке. Непреднамеренным последствием усилий, предпринимавшихся международными компаниями для сохранения рыночной доли в условиях растущей конкуренции, стало возникновение новой международной системы пропорционального распределения, контролируемой нефтедобывающими государствами. Решение мейджоров снизить официальные цены спровоцировало в 1960 г. создание ОПЕК. Основатели ОПЕК усматривали в Техасской железнодорожной комиссии образец того, как можно достичь ценовой стабильности, распределяя квоты на добычу среди производителей. Подобно пропорциональному распределению, практиковавшемуся в США в межвоенные годы, создание ОПЕК пришлось на период структурного избытка нефти и снижения цен, ознаменовав собой переход стран-производителей, озабоченных проблемой государственных доходов, к коллективным действиям с целью регулировать баланс спроса и предложения на нефть. Предпринятые ОПЕК в 1973 г. меры по ограничению поставок нефти (ставшие ответом на поддержку Израиля Соединенными Штатами во время войны Судного дня и решения американского правительства отказаться от обеспечения доллара золотом) продемонстрировали способность национализированных производителей нефти к совместным действиям, а с точки зрения стран – импортеров нефти вызвали из небытия призрак нефтяного дефицита, который с тех пор является неизменным спутником дискуссий об энергетической безопасности[25].

Пропорциональное распределение в принципе сводится к вопросу о том, кто должен нести расходы на содержание избыточных мощностей, играющих роль подушки безопасности. Вопрос об избыточных мощностях, отнюдь не став забытой страницей в истории нефти, живет и вызывает бурные споры. В силу того что высокие цены на нефть не смогли привлечь в нефтяную отрасль инвестиции, достаточные для восстановления «нормального» ценового режима, на повестке дня стоит вопрос о том, где найти новые источники нефти и кто должен делать необходимые инвестиции. Страны ОПЕК, которым принадлежит основная доля наиболее дешевых запасов, едва ли пойдут на такой шаг, поскольку высокие цены им только на руку. Другие экспортеры нефти, такие как Россия и Мексика, явно не желают нести бремя создания и содержания избыточных мощностей, хотя почти по всем оценкам они обладают достаточными запасами, позволяющими им играть роль замыкающих производителей. Кроме того, потребители также несут известную долю ответственности за капиталовложения, необходимые для обеспечения бесперебойных поставок и создания буфера на случай их возможных нарушений. Пусть «Век изобилия» пришел и ушел, но принципиальный вопрос о том, кому платить за поддержание баланса между спросом и предложением, остается актуальным.

Создание эффективного спроса на нефть не ограничивается организацией ее дефицита. Оно также требует того, чтобы потребление нефти стало неотъемлемой частью повседневной жизни, для чего необходимо строить города, скоростные магистрали и прочие транспортные сети, нуждающиеся в крупномасштабных и непрерывных поставках бензина, дизельного топлива и авиационного топлива. В начале XX в. нефть еще не стала признанным топливом для автомобилей, и для того, чтобы окончательно сложилась связь автомобилей с нефтью, потребовалось какое-то время. В 1900 г. 38 % американских автомобилей работало на электричестве, 40 % – на паре и только 22 % на бензине, причем численность электромобилей до 1912 г. лишь возрастала. Однако к 1930 г. электромобили были полностью вытеснены машинами с двигателями внутреннего сгорания и в США, и в Европе. В частности, в США действия корпораций, градостроителей и архитекторов привели к внедрению таких принципов застройки, которые гарантировали зависимость «американского образа жизни» от доступности дешевого бензина. Автомобилестроительные и нефтяные компании вступили в заговор с целью заменить электрический общественный транспорт в американских городах – трамваи и электропоезда – дизельными автобусами. Например, с 1936 по 1950 гг. такие автобусные компании, как National City Lines и ее дочерняя компания Pacific City Lines – основанные в начале 1930-х гг. и финансируемые автомобилестроительным концерном General Motors, нефтяными компаниями Standard Oil of California и Phillips Petroleum и производителем шин Firestone Tire, – скупили электрические трамвайные линии в более чем 45 крупных американских городах только для того, чтобы закрыть их и заменить транспортом, работающим на нефти. К концу 1950-х гг. в США было закрыто 90 % всех трамвайных линий. После Второй мировой войны обязательным стандартом для любого приличного американского автомобиля стали V-образные 8-цилиндровые двигатели, первоначально спроектированные для катеров и устанавливавшиеся на самолеты: самый большой из этих двигателей, применявшийся на машинах Cadillac и имевший рабочий объем 8,2 литра (500 куб. дюймов), позволял проехать всего 8 миль на 1 галлоне бензина в городском режиме (что приблизительно соответствует расходу в 30 л на 100 км). Эти мощные и прожорливые двигатели к середине 1970-х гг. вследствие первого нефтяного кризиса по большей части ушли в небытие и вновь всерьез заявили о себе лишь после того, как в конце 1980-х гг. в моду вошли внедорожники[26].

Свое слово сказали и более значительные силы. Доступность кредита давала людям возможность приобретать достаточно крупные дома на сильно разбросанных пригородных участках и автомобили, необходимые для поездок на работу, в то же время позволяя городским и федеральным властям строить инфраструктуру – мосты, туннели, городские автомагистрали, парковые дороги, шоссе и аэропорты. Короче говоря, в послевоенные годы были заложены практики потребления, обеспечивавшие крупномасштабный спрос на сырье и, в частности, на нефтепродукты.

Новые нормы и практики потребления имели и географический аспект, выражаясь в пространственном разделении дома и работы, приводившем к расползанию городов, в растущей взаимосвязанности городских поселений в рамках национального пространства, обеспечивавшейся скоростными автодорогами и воздушными линиями, а также в микрогеографии жилища, выстраивавшегося вокруг новых товаров и материалов – и замыкались на потребность в нефти. Перестройка городского пространства вокруг автомобиля – явление хорошо изученное: в таких крайних вариантах, как Лос-Анджелес, автомобилю отдано до двух третей городского пространства. Подобные процессы занимали ключевое место в послевоенном пейзаже потребления на крупнейших нефтяных рынках. Автомобилизация и переселение людей в пригороды насаждали – не только в Северной Америке, но и в Европе и во все большей степени в Латинской Америке и Азии – условия для массового потребления нефти и нефтепродуктов, задавая модель «развития как модернизации», в которой важную роль играют транспорт, личная мобильность и потребление. Эти глобализованные практики и порождавшиеся ими пейзажи позволяли поглотить нефть, в огромных масштабах поступавшую на рынок в 1950-е и 1960-е гг. вследствие разведки и разработки новых месторождений. Во многих странах сложился мощный альянс автомобильных производителей, нефтяных компаний, строительных фирм и государства, лоббировавший создание новых потребительских пейзажей, которые, в свою очередь, воспроизводили свое социальное влияние.

На зрелых рынках уже отсутствуют многие из тех условий, которые ранее обеспечили доминирование нефти как топлива. Цены на нефть держатся на высоком уровне, альтернативные виды топлива (такие как газ, применяемый для отопления и производства электроэнергии) становятся все более доступными и конкурентоспособными в плане цены, а кроме того, многие правительства существенно подняли налоги на топливо. Более того, в середине XX в. при принятии решений, связанных с потреблением нефти, никто бы не стал учитывать влияние нефти на сферы экологии, здравоохранения и развития так, как это делают сейчас. Вследствие ценовых тенденций, более эффективного использования энергоносителей и государственной политики в области климатических изменений и энергетической безопасности спрос на нефть в странах ОЭСР уже миновал точку максимума. Во многих из этих стран нефть уже совершенно вытеснена из энергетического сектора углем, газом, ядерным топливом и возобновляемыми видами топлива, в то время как из сферы бытового и промышленного отопления ее тоже постепенно вытесняют уголь и электричество. На практике эта «ликвидация» спроса принимает вид перестройки городского ландшафта, транспортных систем и промышленного производства, направленной на лишение нефти ее нынешней роли. В частности, транспортный сектор обеспечивал рост спроса на нефть в течение последних 30 лет и в настоящее время является основным движителем этого спроса в Азии. С учетом тесной связи между ростом спроса на нефть и транспортом повышение эффективности последнего в сочетании с инвестициями в транспортные средства, альтернативные автомобилю и авиации, будут иметь особое значение для снижения совокупного спроса. МЭА указывает на потенциальную возможность общемирового сокращения спроса на нефть в том (маловероятном) случае, если страны мира возьмут на себя обязательство не превышать уровень выбросов углекислого газа в 450 ppm[27].

Собственники сырой нефти стремятся расширять нефтяные рынки, изобретая новые виды продукции, производящейся из имеющегося в их распоряжении замечательного сырья. В сущности, это означает еще более полное использование сырой нефти с помощью сложных технологий переработки и крекинга, позволяющих с помощью нефти получать все более широкий спектр товаров и услуг. Последовательное развитие технологий термического крекинга в начале XX в. дало возможность разрывать длинные и малоценные углеводородные цепочки на более летучие вещества (состоящие из более коротких молекул), которые можно было продавать по более высоким ценам. Последующее создание каталитического крекинга позволило производить более качественные и более специализированные нефтепродукты, такие как высокооктановый бензин, благодаря которым нефтепродукты еще шире проникли в промышленность, военную сферу и быт.

В первой половине XX в. нефть и нефтепродукты в целом вытеснили каменноугольную смолу в качестве сырья для химической промышленности. Молодая индустрия пластмасс – корни которой восходят к 1850-м гг., когда в промышленности стали применяться органические материалы (такие как целлюлоза) и каменноугольная смола – в середине XX в. оказалась прочно связана с нефтью и нефтепродуктами, в частности благодаря полимерным технологиям и полученным с их помощью термопластикам. В 1950-е и 1960-е гг., а также в ходе осуществления последующих экстренных программ по разработке синтетической резины в США нефтехимическая отрасль приступила к поиску новых рынков для искусственно произведенных заменителей натуральных веществ. Пластмассы стали вытеснять традиционные материалы – включая металлы, дерево и стекло – в самых разных сферах. Например, полиэтилен низкой плотности (LDPE), разработанный в 1945 г. компанией Monsanto для коммерческого применения, позволил изготавливать такие предметы, как гибкие бутылки, и заменить ими стеклянные флаконы для жидкостей, таких как шампунь. В 1949 г. были внедрены посудные изделия Tupperware и лайкра: первые производились из полиэтилена низкой плотности, последняя – из полиуретана. Химическая промышленность и индустрия пластмасс в поисках новых рынков для продукции, разработанной в военных целях во время Второй мировой войны, начали предлагать покупателям широкий спектр новых видов товаров, включавших пестициды, ткани и бытовые принадлежности, вследствие чего нефть и нефтепродукты еще прочнее вошли в повседневную жизнь. Поиск новых товаров и рынков продолжается, однако с 1960-х гг. нефтехимический сектор сталкивается с целым рядом проблем в сферах экологии и здравоохранения. В частности, пластмассы приобрели неважную репутацию вследствие того, что они медленно разлагаются в природе и потенциально вредны для здоровья. Например, в Канаде и Евросоюзе введен запрет на использование в некоторых видах продукции бисфенола-А – применяемого при производстве поликарбонатных пластмасс, – а некоторые страны и муниципалитеты к настоящему моменту либо запретили пластиковые пакеты, либо ввели на них налог. По причине экологических и медицинских соображений продукты, полученные из нефти, заменяются в некоторых сферах (таких как упаковка) другими материалами, что ограничивает рост спроса на отдельных рынках[28].

Предложение нефти в течение длительного времени возрастало такими же темпами, что и расширение спроса, и эта тенденция нарушалась лишь изредка и ненадолго. Однако с 2002 г. в мире сложился устойчивый разрыв между спросом и предложением. Стремительный экономический рост в азиатских странах в соответствии с законами рынка вызывает повышение цен, однако высокие цены не приводят к росту поставок из традиционных источников, который бы позволил восстановить рыночное равновесие. Некоторые аналитики интерпретируют этот избыточный спрос как свидетельство того, что традиционная добыча нефти достигла потолка, и предсказывают, что в дальнейшем объемы нефти, ежегодно выкачиваемые из земли, будут только сокращаться. Другие воспринимают узость рынка как свидетельство недостаточных инвестиций со стороны МНК и ННК, а не как последствие фундаментальных геологических ограничений. Однако и те и другие сходятся на том, что высокие и изменчивые цены на нефть, наблюдающиеся с 2002 г., не являются временным феноменом – напротив, они знаменуют «конец дешевой нефти» и серьезные сдвиги в природе ресурсной базы. Разрыв между спросом и предложением во все большей степени возмещается за счет нетрадиционных источников, добыча нефти из которых обходится в 3–4 раза дороже, чем на традиционных месторождениях. Изменчивость цен и их отклонение от исторической нормы, составляющей около 20 долларов США за баррель, ежедневно напоминают нам о том, что традиционные механизмы, регулировавшие доступность нефти и ее цен, по-видимому, перестали работать.

На протяжении большей части XX в. механизм распределения нефти между потребителями и в рамках производственной сети имел мало общего с рыночными принципами. Цены на нефть вплоть до середины 1980-х гг. устанавливались производителями нефти – сперва небольшим числом вертикально интегрированных компаний, до конца 1950-х гг. контролировавших основную долю мировой добычи, а затем правительствами важнейших стран – экспортеров нефти, привязывавшими цены к цене стандартного сорта «арабская легкая» (Arabian Light Crude). И лишь в 1980-е гг. сформировался крупный, функционирующий рынок нефти, цены на котором не устанавливались производителями, а определялись в ходе взаимодействия продавцов и покупателей. Технологии электронных торгов позволили значительно расширить этот «спотовый рынок» (с доставкой товара в течение нескольких дней после заключения контракта), который стал важным источником выручки на нефтяном рынке, а также ориентиром при заключении долгосрочных контрактов на поставки нефти. По мере того как объемы нефти, проходящей через спотовые рынки, стали уменьшаться, их место заняли финансовые фьючерсные рынки, в настоящее время играющие главную роль при установлении цен на нефть. Сейчас цены устанавливаются на «бумажном» рынке, причем поведение его участников в основном определяется ситуацией на других финансовых рынках и весьма слабо связано с физическими поставками нефти.

На протяжении первой половины «Века изобилия» цены на нефть (за пределами Советского Союза и Китая) фактически устанавливались интегрированными мейджорами. Находившийся в их руках контроль за операциями на восходящей фазе давал им возможность регулировать приток нефти на рынок, в то время как быстрорастущий спрос задавал контекст, сдерживавший конкуренцию между фирмами. В этот период в торговле нефтью преобладали «горизонтальный» обмен между мейджорами (по ценам, которые никогда не разглашались) и «вертикальные» сделки между дочерними компаниями какой-либо конкретной фирмы, причем последняя нередко прибегала к приемам трансфертного ценообразования с целью уменьшить общие налоговые обязательства. Короче говоря, рынки нефти были очень слабо развиты и основная часть международных перемещений нефти происходила в рамках структуры мультинациональных нефтяных фирм, доминировавших в сфере добычи. Ключевую роль в сохранении этой административной системы играла концепция «официальных цен». Эти цены не определялись трансакциями на открытом рынке, а устанавливались мейджорами и использовались как основа для вычисления налогов и роялти, выплачивавшихся мейджорами властям тех стран, в которых у них имелись концессии.

К концу 1950-х гг. доля нефти, попадавшей на мировые рынки под контролем мейджоров, начала уменьшаться. Рост советского нефтяного экспорта и все более заметная роль независимых компаний (таких как работавшая в Ливии Occidental, а также пять независимых фирм, входивших в возглавлявшийся США консорциум, созданный с целью возрождения иранской нефтяной отрасли после переворота 1953 г.) вели к формированию нефтяного рынка вне структуры мейджоров. Конкуренция среди поставщиков за долю на рынке вынуждала мейджоров продавать нефть перерабатывающим предприятиям со скидкой, вследствие чего возрастал разрыв между «официальными» ценами на сырую нефть и реальными ценами, по которым она продавалась. Когда мейджоры в 1959 г. приняли решение о снижении «официальных» цен, страны – обладатели запасов ответили на это созданием ОПЕК. Первоначальное решение стран – обладателей запасов защитить «официальные» цены со временем вылилось в стратегию долевого участия (т. е. национализации), дававшую властям контроль над частью добываемой нефти. Это еще сильнее подорвало влияние мейджоров в сфере нефтедобычи и превратило местные правительства из лендлордов в претендентов на долю нефти. Тем самым страны – экспортеры нефти сделали решительный шаг к тому, чтобы отнять у крупных международных компаний контроль над мировым рынком[29].

После создания ОПЕК цены по-прежнему диктовались производителями – но уже не европейскими и американскими компаниями, а властями стран – экспортеров нефти. Подобно системе «официальных цен», использовавшейся мейджорами, система ОПЕК также предусматривала административный контроль над ценами. Отдельные страны-экспортеры устанавливали официальную цену на свою сырую нефть, причем эти цены привязывались к «справочной цене» на саудовскую нефть сорта «арабская легкая». Прочность этой привязки не раз подвергалась испытанию – особенно в период снижения цен в начале 1980-х гг., – однако в целом эта идея воспроизводила разработанную мейджорами модель сотрудничества между производителями, цель которого состояла в сдерживании угрозы потенциально пагубной конкуренции за долю рынка. Членам ОПЕК на протяжении 1970-х гг. удавалось демонстрировать свою способность ограничивать поставки и диктовать как рост цен, так и их снижение.

В попытке отчасти отобрать у производителей контроль над ценами и предложением крупные страны – потребители нефти в 1974 г. создали Международное энергетическое агентство (МЭА) в качестве противовеса ОПЕК. МЭА, основанное по инициативе госсекретаря США Генри Киссинджера в рамках структур ОЭСР, руководило сотрудничеством своих членов, направленным на преодоление «их уязвимости по отношению к новой экономической власти нефтедобывающих стран». Со временем полномочия МЭА расширились, но в принципе оно по-прежнему остается клубом стран – импортеров нефти, оказывающим противодействие ОПЕК на нефтяном рынке. Впрочем, несмотря на присоединение к МЭА новых стран, в него не входят страны, испытывающие самые высокие темпы роста спроса (такие как Китай и Индия), и доля стран – членов МЭА в глобальном потреблении нефти с течением времени снизилась (с 62 % в 1971 г. до 54 % в 2007 г.; предполагается, что к 2030 г. она составит 42 %). Ключевыми механизмами, находящимися в распоряжении МЭА, являются система чрезвычайных нефтяных резервов, покрывающих 90 дней импорта, соглашение о разделе этих резервов между странами – членами МЭА в случае необходимости, а также содействие созданию в нефтяном секторе таких управленческих структур, которые опираются на рыночные механизмы распределения и поощряют инвестиции в новые источники поставок[30].

В настоящее время мировые цены на нефть определяются рыночными механизмами. Корни этой системы восходят к трениям между ОПЕК и МЭА по вопросу о контроле над ценами; ей удалось преодолеть свое периферийное положение в нефтяной торговле после произошедшего в 1980-е гг. краха системы ценообразования, управлявшейся странами ОПЕК. В 1986–1988 гг., когда рыночные позиции Саудовской Аравии были серьезно подорваны вследствие демпинга со стороны других членов ОПЕК, эта страна – служившая ориентиром для справочных цен ОПЕК – перешла на рыночную систему определения цен, и ее примеру последовали другие производители. Сущность нынешней системы заключается в том, что цены на нефть не устанавливаются производителями путем административных процедур, а определяются в ходе взаимодействия продавцов и покупателей. Это взаимодействие происходит либо на спотовом рынке, либо – все чаще – на рынке нефтяных фьючерсов, причем цены изменяются в течение всего дня, а не устанавливаются на относительно протяженные периоды времени (при административной системе – до одного года и даже на более долгий срок).

На практике «рыночный» процесс определения цен является не настолько чисто рыночным, как это может показаться. Во-первых, через спотовый рынок реально проходит сравнительно небольшая (и уменьшающаяся) доля продаваемой нефти: в 2010 г. на долю заключенных на спотовом рынке контрактов на немедленные поставки нефти приходилось лишь около 3,5 % глобальной добычи нефти. Намного значительнее объемы продаж по долгосрочным контрактам (со сроком действия в 1–2 года), хотя в основе этих контрактов обычно лежат цены спотового рынка. Во-вторых, рыночное ценообразование вращается вокруг небольшого числа «стандартных сортов» сырой нефти, из которых и складывается спотовый рынок. Цены на эти стандартные сорта, такие как West-Texas Intermediate, Dubai-Oman и Brent/Forties/Oseberg/Ekofisk (BFOE), играют роль точек отсчета, в сравнении с которыми определяются цены на другие сорта сырой нефти исходя из различий в качестве между ними и стандартными сортами. Последние важны еще и потому, что они используются в качестве точек отсчета при заключении контрактов в ряде других сфер, не относящихся к торговле нефтью (таких как торговля нефтяными деривативами или налоговые выплаты). В-третьих, та «цена на нефть», которая объявляется в вечерних новостях – это не реальная цена, полученная в ходе торгов, а «оценка», которую делают такие агентства деловых новостей, как Platts. Так происходит потому, что покупатели и продавцы на спотовом рынке заключают сделки непосредственно друг с другом, «без чека», и не разглашают тех цен, о которых договорились (в отличие от рынка фьючерсов с его прозрачными ценами). Агентства деловых новостей используют знание рынка и информацию о конкретных сделках для того, чтобы «выявить» цены, благодаря чему играют важную (и спорную) роль в функционировании спотового рынка[31].

Вследствие «узости» спотовых рынков и их ограниченной ликвидности цены на нефть все чаще оказываются привязаны к торговле нефтяными фьючерсами. Эти «бумажные» рынки нефти отличаются намного большими объемами торговли и числом участников. Первоначально представлявшие собой способ оградиться от колебаний цен при физической торговле нефтью – и считающиеся в традиционной экономической теории источниками рыночной стабильности – бумажные рынки нефти становились все слабее связанными с физической торговлей нефтью. Сейчас они представляют собой относительно независимую силу, оказывающую значительное влияние на нефтяные цены и на инвестиционные стратегии нефтяных фирм. Первый контракт по нефтяным фьючерсам – на котельную нефть – был заключен на Нью-Йоркской товарной бирже (NYMEX) в 1978 г., а за ним в 1983 г. последовал фьючерсный контракт на поставки нефти сорта West Texas Intermediate. Так начал складываться обширный рынок нефтяных фьючерсов, опционов и множества прочих связанных с нефтью деривативов, центрами которого служат NYMEX и Межконтинентальная биржа (ICE) в Лондоне. Масштабы этого рынка стремительно возрастают с конца 1990-х гг.: среднее число открытых фьючерсных контрактов, ежедневно заключающихся на NYMEX и ICE, выросло с 149 тыс. в 1994 г. до миллиона с небольшим в 2009 г. – и общая сумма этих контрактов эквивалента стоимости миллиарда с лишним баррелей нефти. Не менее поразителен и параллельный рост числа так называемых сделок «без чека», заключаемых вне биржи – возможно, на них приходится до 90 % торговли нефтяными свопами и опционами. По оценкам, объем внебиржевой торговли товарами всех видов с 1998 по 2007 г. вырос в 18 раз. Возрастают не только масштабы этих рынков «сухих баррелей»; объемы нефти, ежедневно переходящей из рук в руки благодаря сделкам с фьючерсами и деривативами, могут во много раз превышать количество «мокрых баррелей» нефти, извлекаемых из земли и поступающих в нефтепроизводящую сеть: к 2009 г. годовые объемы торговли нефтяными фьючерсами почти в восемь с половиной раз превышали мировую добычу нефти[32].

Как импортеры нефти, так и ее экспортеры стремятся в рамках этой рыночной системы к общей цели – стабильности цен и предотвращению ценовых шоков. Последние настигают потребителей в моменты резкого взлета цен на нефть, а экспортеров – при неожиданной смене направления денежных потоков (в ту или иную сторону), способной оказать пагубное воздействие на экономическое развитие. Более того, стабильно высокие цены – а также (или) их высокая волатильность – тоже могут разрушить нефтяной рынок, вынуждая потребителей переходить на альтернативные виды топлива или принимать меры к более эффективному использованию нефти, снижающему спрос на нее. Заинтересованность в сохранении нефтяных рынков умеряет тягу производителей к высоким ценам и служит основой для сотрудничества между ОПЕК и странами – потребителями нефти. Проявлением этой общей заинтересованности в ценовой стабильности стал введенный ОПЕК в 2000 г. ценовой коридор в 20–28 долларов США за баррель: если бы цены вышли за пределы этого коридора, то ОПЕК обязывалась принять меры к расширению либо сокращению производства. Существенно, что ОПЕК в 2005 г. признала этот коридор «нереалистичным» и приостановила его действие после того, как в течение года с лишним цены на нефть превышали 40 долларов США за баррель. Непрерывный рост цен и явная неспособность как ОПЕК, так и МЭА восстановить равновесие свидетельствуют о том, что контроль за ценами выскользнул из рук и производителей, и потребителей, а также о росте влияния финансовых трейдеров на нефтяных рынках.

Цены на сырую нефть, составлявшие в начале 2002 г. 18 долларов США за баррель, к июлю 2008 г. достигли 147 долларов, а к декабрю того же года упали до 34 долларов. Причины такой волатильности стали предметом широких дискуссий. В то время как высокие цены связаны с «законами рынка» и со структурным дисбалансом между спросом и предложением, который наблюдается с 2002 г., нынешняя волатильность цен на нефть, по-видимому, вызвана возросшим влиянием финансовой активности на рынках нефтяных фьючерсов и деривативов (рис. 3.2). Структурные условия, вызывающие рост спроса, ограниченные избыточные нефтедобывающие мощности и политическая нестабильность в нефтеэкспортирующих регионах создают широкие возможности для финансовых спекуляций, и с целью воспользоваться ими на рынки нефтяных фьючерсов проникает огромное количество игроков, не связанных с нефтью. Эти так называемые некоммерческие трейдеры становятся участниками рынка фьючерсов не для того, чтобы оградить себя от ценовых рисков, так как они не относятся ни к производителям, ни к потребителям нефти. Некоммерческие трейдеры, привлеченные нефтью как разновидностью активов, выходят на рынок фьючерсов исключительно с целью заработать на нефти: они спекулируют на колебаниях цен на нефть и нефтяные деривативы, так же, как могли бы спекулировать на недвижимости или на ценных бумагах. Численность и значение некоммерческих трейдеров на рынках нефти резко возросли после 2004 г.: доля заключенных на NYMEX открытых контрактов, приписываемых некоммерческим трейдерам, в 2000 г. не превышала 20 %, а в 2008 г. составляла уже более 40 %. Растущая финансиализация нефтяных рынков и намного большая ликвидность «бумажного» рынка деривативов по сравнению со спотовым рынком пришлись на период роста цен и повышения рыночной нестабильности. По мнению некоторых наблюдателей, изменчивость и неопределенность цен стали характерным признаком нефтяного рынка. В то время как любые причинно-следственные связи между финансиализацией и высокими ценами на нефть представляются сомнительными, финансиализация вытеснила в тень роль фьючерсных рынков при установлении цен и вносит заметный вклад в ослабление связей между ценами и физическими поставками нефти[33].

РИС. 3.2. Контракты по фьючерсам и опционам на нефть и другие товары (1993–2010)

Источники: Составлено авторами на основе данных из: Bank of International Settlements Quarterly Review.

Несмотря на то что роль рыночных спекуляций в росте цен на нефть остается недоказанной, ясно то, что ценовые сигналы, подаваемые нефтяными рынками, не выливаются – вопреки тому, чего можно было бы ожидать, – в изменения, связанные со спросом на нефть и ее предложением. Серьезный рост цены на нефть, наблюдающийся с 2002 г., не привел ни к сокращению совокупного спроса, ни к заметному увеличению предложения. Мощное возрастание спроса в странах Азии перекрывает последствия рецессии на рынках ОЭСР, вследствие чего спрос на нефть продолжает расти, несмотря даже на резкое повышение цен. Что касается предложения, то финансовые стратегии, которых придерживаются многие нефтяные компании, отдают приоритет выплате дивидендов и выкупу акций перед инвестициями в добычу. Например, является общепризнанным, что высокие цены на нефть, сложившиеся с 2004 г., не сопровождаются соответствующим возрастанием капиталовложений, осуществляемых крупными нефтяными компаниями.

«Неспособность» нормальных рыночных механизмов снизить спрос и увеличить предложение в условиях высоких цен поднимает вопрос о том, кто контролирует нефтяной рынок, и демонстрирует ограничения, присущие рыночной модели распределения нефти, преобладавшей в странах-потребителях с 1980-х гг. Некоторые аналитики предполагают, что мы стоим на пороге нового ценового режима, при котором цена нефти не будет зависеть от предельных издержек добычи (себестоимости последнего барреля, необходимого для удовлетворения спроса). В условиях ограниченных ресурсов исчезает связь между ценами и производственными издержками, и цены определяются ценностью нефти для конечных потребителей (а не предельными производственными издержками). Как говорят экономисты, нефть перестает быть предметом потребления и превращается в стратегический товар. Возможно, возрастание числа двусторонних сделок на международном рынке нефти – таких как предлагаемые Китаем займы в обмен на нефть, дополняющие его долевое участие в нефтедобыче (врезка 3.1) – является признаком того, что это уже происходит, поскольку потребители обращаются к нерыночным механизмам в попытках «застолбить» поставки. Подобные сделки фактически приводят к сегментации международного рынка сырой нефти, свидетельствуя о том, что «покупательная способность перестала быть гарантией доступа к нефтяным потокам»[35].

Врезка 3.1. Сегментация рынка: китайские займы в обмен на нефть

Наряду с политикой прямых зарубежных инвестиций, осуществляемых государственными компаниями (см. главу 2), Китай заключил ряд двусторонних сделок, предусматривающих выдачу займов в обмен на нефть. Сущность этих сделок заключается в сбалансированной двусторонней торговле: Китай получает нефть и газ в обмен на промышленное оборудование, строительство инфраструктуры и другие товары, включая оружие. Как правило, речь идет о длительных сделках, имеющих срок действия в 20 и более лет. Утверждается, что договор, заключенный в 2004 г. между Китаем и Ираном, открыл эпоху «нового энергетического меркантилизма» на нефтяных рынках, «изменяющего международную нефтегазовую игру». Эта нефтегазовая сделка стоимостью от 200 до 400 млрд долларов США, заключенная на срок более чем в 25 лет, была увязана с соглашением об экспорте газа из Ирана в Китай в ответ на финансирование, сооружение инфраструктуры и развитие танкерного флота. В 2009 г. Китай заключил сделки с Бразилией, Казахстаном и Россией на сумму в 50 млрд долларов. Они включают 20-летний контракт с российскими государственными компаниями «Роснефть» и «Транснефть», согласно которому Китай будет ежедневно получать 300 тыс. баррелей нефти по Восточносибирско-Тихоокеанскому нефтепроводу. В целом три эти сделки, заключенные в 2009 г., на протяжении следующих десяти лет будут обеспечивать Китай нефтью в количестве 1,2 млн баррелей в день. Следствием этих двусторонних сделок становится «сегментация международной нефтяной торговли, работа на избранных покупателей и отказ от поставок нефти и газа на открытый рынок». Кроме того, критики указывают на то, что двусторонние сделки подрывают усилия по заключению многосторонних соглашений, направленных на стабилизацию цен, а также, ликвидируя прозрачность цен, создают условия, благоприятствующие коррупции[34].

Под энергетической безопасностью обычно понимается обеспечение надежного снабжения по ценам, посильным для потребителей, но достаточно прибыльным для того, чтобы оправдывать инвестиции в новые месторождения. При всей интуитивной привлекательности этого простого определения за ним скрывается множество сложностей. Во-первых, энергетическая безопасность и нефтяная безопасность – это не одно и то же. Нефть – лишь один из потенциальных источников энергии, а национальные и региональные стратегии обеспечения нефтяной безопасности могут препятствовать достижению более широкой цели – энергетической безопасности. Стремление властей обеспечить гарантированное снабжение нефтью само по себе может отвлечь внимание (и ресурсы) от стратегий, направленных на диверсификацию энергетических источников и повышение устойчивости к «нефтяным шокам». Жесткая инфраструктура способна внушить ложное чувство надежности поставок и оставить импортирующую страну на милость политических неурядиц – таких как внезапная смена режима в государстве, издавна являющемся важным поставщиком нефти – или природных бедствий, наподобие землетрясений, вызывающих многочисленные разрывы нефтепроводов. Во-вторых, нефтяная безопасность по-разному понимается потребителями, нефтяными компаниями и нефтедобывающими странами. Удешевление нефти, вызывая у потребителей чувство безопасности, в то же время влечет за собой уменьшение инвестиций со стороны нефтяных компаний и доходов, получаемых странами – производителями энергоносителей. Недостаток инвестиций ведет к сокращению объемов добычи и в долгосрочном плане снижает энергетическую безопасность. Если снижение добычи не компенсируется ростом цен, оно может уменьшить доходы стран-производителей и, соответственно, повысить риск политической нестабильности. Для властей нефтедобывающих стран энергетическая безопасность означает способность обеспечить и отечественное потребление энергии, и поставки на экспортные рынки, жизненно важные для данных экономик.

В-третьих, безопасность (как и ее отсутствие) бывает связана с принципами организации нефтяной сети. Государственные модели организации порождают озабоченность вопросами политического контроля над доступом к запасам, искаженных стимулов к инвестициям и торговых ограничений. С другой стороны, рыночные модели заставляют некоторые правительства беспокоиться в отношении поставок в тех случаях, когда рынок становится слишком тесным. Живучесть и адаптируемость рынков, так высоко ценимая их сторонниками, может в то же время являться источником уязвимости. Например, когда в 2012 г. крупнейшая независимая нефтеперерабатывающая компания PetroPlus объявила о своей несостоятельности, это вызвало тревогу у потребителей бензина, авиационного топлива и других нефтепродуктов, поставлявшихся с ее заводов, включая Coryton – один из крупнейших нефтеперерабатывающих заводов в Великобритании. Кроме того, присутствие суверенных фондов среди акционеров полностью приватизированных «национальных» нефтяных компаний, таких как французская компания Total, ставит вопросы, связанные с влиянием и намерениями зарубежных государств, контролирующих эти фонды.

В-четвертых, степень безопасности обусловлена распределением уязвимых мест и прибылей по производственной сети. Как правило, глобальные энергетические рынки обеспечивают равномерное распределение рисков среди большого числа игроков, ослабляя их влияние на отдельных индивидуумов. Например, распродажа стратегических резервов нефти богатыми индустриальными странами облегчает жизнь всем импортерам нефти, вызывая снижение глобальных цен. Однако глобальные рынки работают таким образом, что местные события способны вызвать крупномасштабную цепную реакцию: диверсия на нефтепроводе или неожиданное закрытие нефтеперерабатывающего завода порой приводят к потрясениям на всех мировых нефтяных рынках. В-пятых, попытки обеспечить нефтяную безопасность, предпринятые той или иной группой игроков, могут обострить положение других игроков (вплоть до проявлений насилия) – в первую очередь тех из них, чья жизнь протекает вблизи или вокруг инфраструктуры, относящейся к добыче, транспортировке и переработке нефти (не говоря уже о служащих бензоколонок, которые дышат ядовитыми испарениями и нередко становятся жертвами разбойных нападений). Широко распространены злоупотребления со стороны сил безопасности, особенно в тех случаях, когда местные жители сопротивляются выселению или протестуют против загрязнения окружающей среды и социальных потрясений, связанных с добычей нефти. Энергетические проекты в состоянии снизить энергетическую безопасность местного населения, уничтожая традиционные источники энергии, в то время как нефтеперерабатывающие заводы, нефтепроводы и линии электропередачи нередко бывают неспособны обслуживать близлежащие общины: несмотря на соседство с колоссальным богатством, люди, проживающие в районах нефтедобычи, зачастую входят в число жителей Земли, хуже всего обеспеченных топливом. Последствия выбора, связанного с энергетической безопасностью, выходят за рамки энергетического сектора, проникая и в другие секторы экономики. Например, озабоченность, вызванная зависимостью США от ближневосточной нефти, привела к выдаче субсидий и к частичному переключению аграрного сектора на производство биотоплива, хотя в результате может снизиться продовольственная безопасность фермеров и городских потребителей. В более широком плане проблемы, порождаемые выбросами парниковых газов, связанными с нефтью, особенно остро ощущаются людьми, наименее защищенными от климатических изменений (и в наименьшей степени ответственными за них).

Наконец, хотя разговор о нефтяной безопасности обычно ведется на уровне страны в целом, изучение более локальных аспектов этого вопроса – идет ли речь о муниципалитетах, недовольных отсутствием борьбы с выбросами парниковых газов, или об аграриях, сталкивающихся со снижением урожаев из-за климатических изменений, спровоцированных использованием нефти – привлекает внимание к компромиссам, связанным с нефтяной безопасностью, и к тому, что сама она носит относительный характер: уровень безопасности и уязвимости определяется положением в рамках нефтепроизводящей сети (и энергетических сетей вообще). Цель данной главы состоит в том, чтобы рассмотреть эти многочисленные и противоречивые аспекты нефтяной безопасности и показать, что обеспечение нефтяной безопасности связано с соблюдением четырех критериев: наличием запасов нефти, ее доступности, ценовой приемлемости и привлекательности.

Для начала проведем экспресс-сравнение того, насколько соответствуют четырем ключевым критериям – наличию запасов, доступности, ценовой приемлемости и привлекательности – пять главных энергетических ресурсов в мире: нефть, уголь, газ, гидроэнергия и ядерная энергия (табл. 4.2). Подобные сравнения неявно фигурируют в текущих дискуссиях о переходе на новые источники энергии и об отказе от ископаемого топлива в пользу более надежных энергоносителей, имеющих более низкое содержание углерода.

Нефть по-прежнему остается важнейшим первичным источником энергии в мире, но ее доля в качестве энергоресурса снижается, составляя в настоящее время 33 %. Существуют большие нетрадиционные запасы нефти в форме битуминозных песков и нефтеносных сланцев, но они отличаются низкой энергетической отдачей по отношению к энергии, затраченной на их добычу, и оказывают более пагубное воздействие на окружающую среду, что снижает их привлекательность и ценовую приемлемость. Доступность нефти для МНК снижается вследствие возросшей конкуренции со стороны ННК и политики ресурсного национализма, проводящейся некоторыми странами-производителями. С другой стороны, технические инновации и рост цен повышают коммерческую оправданность нетрадиционных ресурсов (а также традиционных ресурсов, расположенных в нетрадиционных местах, таких как арктические и глубоководные месторождения) и открывают перед нефтяной отраслью новые горизонты. Доступность нефти на международных рынках, вероятно, будет снижаться по мере расширения долевого участия в добыче (в первую очередь речь идет о долевом участии азиатских ННК) и потребления все большей доли нефти в самих странах-экспортерах. Привлекательность нефти также снижается по мере накопления фактов, свидетельствующих о ее связи с изменениями климата, загрязнением почвы и воды, нарушениями прав человека, а также с политическим насилием и военными интервенциями. Ценовая приемлемость нефти, по всеобщему мнению, тоже в долгосрочной перспективе будет снижаться, в противоположность прежним циклам нефтяных цен, когда экономические кризисы и перепроизводство порой делали цены на нефть очень доступными – например, в конце 1998 г. они составляли 10 долларов США за баррель.

ТАБЛИЦА 4.2. Критерии энергетической безопасности в зависимости от типа ресурса

Напротив, уголь отличается широким распространением в природе, большой доступностью и дешевизной добычи, вследствие чего его доля в мировой энергетике возрастает самыми высокими темпами. Тем не менее сфера его применения является более узкой, так как его непросто переработать в жидкое топливо, удобное для транспортировки. Несмотря на то что уголь нередко считается менее привлекательным источником энергии по сравнению с нефтью, это суждение в значительной степени зависит от эффективного улавливания выбросов углекислого газа, легче осуществимого и позволяющего применять более передовые методы в случае точечных источников выбросов, таких как электростанции, работающие на угле, по сравнению с рассеянными выбросами, связанными с двигателями внутреннего сгорания. Некоторые быстрорастущие экономики, например Китая, Индии и ЮАР, широко используют уголь для выработки электроэнергии, причем такая энергетическая политика отчасти оправдывается ролью угля в индустриализации многих экономик ОЭСР и удовлетворяет национальную потребность в снижении дефицита энергии путем электрификации страны за счет отказа от участия в глобальной борьбе с изменениями климата. Что касается гидроэнергии и ядерной энергии, об их «дешевизне», как и в случае угля, можно говорить, лишь игнорируя социальные и экологические издержки. Кроме того, возможности использования гидро– и ядерной энергии еще больше ограничиваются небольшим количеством мест, пригодных для строительства электростанций, огромными капитальными издержками и опасениями по поводу распространения ядерных материалов. Китай, объективно оценив издержки и риски, связанные со строительством гидроузла «Три ущелья», пересматривает свою гидроэнергетическую политику, в то время как Германия и Швейцария после произошедшей в 2011 г. катастрофы на японской АЭС «Фукусима», вызванной землетрясением и цунами, приняли решение отказаться от ядерной энергии.

В противоположность этим источникам энергии разведанные запасы и добыча природного газа быстро возрастают, причем природный газ в глазах его сторонников становится «переходным топливом» и «энергетическим мостом», ведущим в низкоуглеродное будущее. Однако, с точки зрения критиков, поворот к газу происходит за счет инвестиций в возобновляемые источники энергии и фактически открывает новую эпоху крупномасштабного сжигания углеродсодержащего топлива. Рост производства сжиженного природного газа (СПГ) в сочетании с морскими перевозками на судах с криогенными танками и обширной сетью стандартных газопроводов резко повысили доступность газа для потребителей. Поиск и рост добычи газоконденсатных жидкостей (ГКЖ) позволили увеличить поставки нетрадиционного жидкого топлива на транспортный рынок. Резкое возрастание предложения природного газа, в частности на североамериканском рынке, было обеспечено ускоренными темпами разработки месторождений нетрадиционного «сланцевого газа» – процесса, включающего гидравлическое дробление, которое многими считается неприемлемым вследствие загрязнения подземных вод и риска выбросов метана[37].

Нефть по-прежнему сохраняет большое значение, так как присущие ей высокое удельное содержание энергии и простота транспортировки с учетом существующей инфраструктуры и потребностей делают ее замену сложной и затратной задачей. Отчасти это было осуществлено в конце 1970-х и начале 1980-х гг., когда природный газ, уголь, а также гидро– и ядерная энергия вытеснили котельное топливо в большинстве индустриальных стран при одновременном существенном росте эффективности транспортного топлива. Нефть непросто заменить в таких ключевых секторах экономики, как транспорт, хотя при проведении соответствующей политики или наличии ценовых стимулов автомобильный транспорт мог бы перейти на электричество или природный газ. Однако определенную роль стал играть и низкий уровень нефтяной безопасности, причем речь уже не идет только об исключительно высоком удельном содержании энергии в нефти, геологических ограничениях или ускоренном экономическом росте Китая. Помимо этого, низкий уровень нефтяной безопасности стал следствием расточительности и близорукости в «Век изобилия», когда в нефти видели движущую силу бесконечного экономического роста[38].

В настоящее время всего 35 стран являются нетто-экспортерами нефти, и это число, вероятно, лишь сократится в течение двух следующих десятилетий по мере истощения месторождений в странах с небольшими объемами добычи и роста потребления нефти в самих нефтедобывающих странах. Доступ к этой сужающейся ресурсной базе представляет собой серьезную проблему и для нефтяных компаний, и для потребителей. Для компаний это означает погоню за возможностями разработки новых месторождений и/или увеличения запасов, поиск инвесторов, готовых финансировать разведку и добычу, и создание инфраструктуры по доставке нефти на рынки. Конкуренция между МНК и ННК уже давно стала одним из аспектов «большой игры» по обеспечению доступа к ресурсам (и отстранению других игроков), однако участникам этой конкуренции за ресурсы и доступ к рынкам приходится принимать во внимание приемлемость условий, связанных с добычей нефти, ее транспортировкой и вредными выбросами.

Для потребителей сокращение поставок традиционной нефти, скорее всего, будет означать рост средних цен, хотя он скажется на них по-разному, так как потребители отличаются друг от друга. У таких богатых стран-импортеров, как Япония, наибольшее беспокойство вызывают риски снабжения и перебои в поставках, в то время как для бедных стран (например, Мали) главной проблемой является рыночный риск, то есть неспособность покупать дорогую нефть. Хотя риски снабжения и рыночные риски представляют собой разные вещи, они нередко оказываются связаны друг с другом в силу того, что перебои в поставках влекут за собой рост цен.

Надежность поставок обусловлена рисками, связанными с высокой зависимостью от импорта нефти, ограниченной географической диверсификацией импорта и нестабильностью в странах – поставщиках нефти. Ситуация может дополнительно осложняться в тех случаях, когда в отношении данной страны действуют международные санкции, затрудняющие импорт нефти, а также при незначительном количестве путей подвоза и при отсутствии нефтеперерабатывающих мощностей и/или резервных запасов. Уязвимость от погодных явлений (вызывающих скачки спроса и перебои со снабжением), а также от забастовок и социальных волнений (препятствующих сбыту нефтепродуктов) нередко создают более серьезные проблемы со снабжением индивидуальных потребителей, чем международные события.

Риски снабжения считаются проблемой стратегического значения. Соответствующие соображения, несомненно, сыграли свою роль в истории обеих мировых войн: в ходе подготовки к войне британское и германское правительства стремились установить контроль над источниками нефти вследствие того, что их флоты в 1910-е гг. были переведены с угля на нефть. Цель предпринятой Гитлером в 1942 г. и завершившейся провалом операции Fall Blau заключалась сначала в том, чтобы захватить нефтяные промыслы на Кавказе, а затем – в том, чтобы их разрушить. Превентивный удар Японии по Пирл-Харбору отчасти представлял собой ответ на угрозу нефтяного эмбарго со стороны США: Япония пыталась укрепить свои позиции в Юго-Восточной Азии, получив доступ к природным ресурсам, включая нефть из Голландской Ост-Индии. Западные державы без колебаний пошли на военную интервенцию после того, как Саддам Хусейн захватил Кувейт с его нефтяными месторождениями. Соображения нефтяной безопасности приобрели еще большее значение в последнее десятилетие – особенно это касается рисков снабжения, вызванных войной с террором после событий 11 сентября 2001 г., терроризмом и пиратством в Аденском заливе и народными восстаниями на Ближнем Востоке и в Северной Африке. Саудовская военная интервенция, направленная на защиту правительства суннитского меньшинства в Бахрейне во время восстания недовольного шиитского большинства, выявила возрастающую уязвимость автократических (и нередко прозападных) режимов этого региона, в то время как результатом «арабской весны» 2011 г. стала неопределенность, связанная с поставками нефти и доступом зарубежных нефтяных компаний к месторождениям региона.

В настоящий момент самые типичные геополитические угрозы в плане нефтяной безопасности включают в себя длительное прекращение судоходства на важнейших маршрутах нефтеперевозок, в том числе в Ормузском проливе в случае конфликта с Ираном или роста напряженности в отношениях между США и Китаем; гражданские войны в крупных странах – экспортерах нефти, и в первую очередь в Саудовской Аравии – реальность такой угрозы продемонстрировали события 2011 г. в Ливии; эмбарго на импорт нефти, действовавшие, например, в 1990-х гг. в отношении Гаити и Сербии; менее вероятны военные интервенции с целью захвата нефтяных запасов, чего опасались после оккупации Ираком Кувейта в 1990 г. География рисков снабжения традиционно определяется расположением узких мест или «бутылочных горлышек», причем уязвимые узлы в сети нефтеперевозок защищаются военными базами (расположенными вдоль главных нефтепроводов) и морскими патрулями, охраняющими морские перевозки нефти (рис. 4.1). Однако пусть недолгие, но наиболее серьезные сбои снабжения бывают вызваны внутренними беспорядками и протестными движениями, мишенью которых становятся нефтеперерабатывающие и сбытовые мощности. Так, во Франции и в Великобритании в 2000 г. недовольные водители грузовиков, фермеры и рыбаки, протестовавшие против отмены льгот по налогам на топливо, блокировали нефтеперерабатывающие заводы, места разгрузки танкеров и бензоколонки, превратив эти инфраструктурные объекты в стратегические точки политической мобилизации и полицейского вмешательства.

РИС. 4.1. Узкие места на маршрутах морских нефтеперевозок

Источник: US General Accounting Office, 2007

Также на рисках снабжения косвенным образом сказываются цены. Низкие цены на нефть влекут за собой устранение мелких производителей и в долгосрочном плане приводят к сосредоточению предложения в руках тех производителей, которым добыча нефти обходится дешевле всего (причем эти производители зачастую занимают первые места по объемам добычи), следствием чего становится сокращение числа поставщиков. Низкие цены, характерные для середины 1990-х гг., и признаки исчерпания запасов нефти у многих второстепенных производителей (например, в Великобритании) вызвали у крупных импортеров нефти опасения в плане средне– и долгосрочных гарантий снабжения. Кроме того, причиной озабоченности служит и продолжающийся вывод нефтеперерабатывающих мощностей за пределы стран ОЭСР, причем большинство новых инвестиций в нефтеперерабатывающую промышленность осуществляется в странах Азии.

Помимо этого, на риски снабжения влияют и внешнеполитические соображения стран-производителей. Огромные резервы иностранной валюты и высокие цены, ожидаемые в долгосрочном плане, подталкивают многие нефтеэкспортирующие страны к активным инвестициям в усиление своего влияния. Нигерия и Ангола захватили ведущую роль в системе региональной безопасности Гвинейского залива, пытаясь соперничать с западными державами. Как указывается в главе 6, некоторые страны, входящие в Совет сотрудничества арабских государств Персидского залива (ССАГПЗ), такие как Катар, придерживаются очень проактивной позиции в сфере международных отношений. Тем не менее эмбарго, вводящиеся самими странами-производителями, зачастую оказываются недолговечными и неэффективными из-за наличия альтернативных источников поставок и зависимости производителей от нефтяных доходов, в то время как эмбарго, накладываемые на нефтедобывающие страны, представляют собой более частое явление и обычно действуют в течение более длительного времени (см. врезку 4.1). Однако эмбарго первого типа способны оказывать серьезное влияние на экономику, особенно в тех случаях, когда рынки реагируют на них слишком остро и среди потребителей начинается паника, что наблюдалось в 1973 г., после введения членами ОПЕК из числа арабских стран эмбарго против США и Нидерландов. Более распространены политические волнения в странах-производителях, приводящие к сокращению поставок, о чем свидетельствовали нефтяные волнения в дельте Нигера, в 2008 г. регулярно приводившие к снижению объемов добычи, или гражданская война в Ливии, из-за которой рынок в 2011 г. недосчитывался около 1 млн баррелей высококачественной сырой нефти в день.

Бесперебойность поставок, как правило, обеспечивается посредством географической диверсификации, надежной инфраструктуры, коммерческих стимулов и военной силы. Диверсификация источников в случае нефти, с учетом легкости и относительно низкой стоимости ее транспортировки, является относительно простым делом. Как правило, страны, импортирующие нефть, закупают ее у десятка стран-производителей, хотя чувствительность нефтеперерабатывающих предприятий к сорту сырой нефти ограничивает такую гибкость. Диверсификация поставок лежала в основе энергетической стратегии США 2001 г., сформулированной вице-президентом (и бывшим председателем компании Halliburton) Диком Чейни. Кроме того, такая политика отвечала интересам нефтяных корпораций, сражавшихся за сохранение величины своих заявленных запасов и опасавшихся мер в сфере энергосбережения и борьбы с климатическими изменениями. После 11 сентября 2001 г. главной мишенью этой политики стал Ирак с его крупнейшими в мире неразрабатываемыми и наиболее прибыльными традиционными месторождениями нефти.

Доступ к нефти представляет собой важный компонент энергетической политики Китая и (в меньшей степени) Индии, осуществляющих крупные инвестиции в Африке, а также на Ближнем Востоке и в Средней Азии. Ожидается, что к 2030 г. на долю ОЭСР, Индии и Китая придется 70 % потребления нефти, но лишь 15 % ее добычи. В Китай стремительно прокладываются нефтепроводы: они уже связывают Китай с Казахстаном (нефтепровод Атырау – Душанцзи) и с Россией (нефтепровод Восточная Сибирь – Тихий океан), а в перспективе намечается строительство нефтепроводов из Бирмы (Ситуэ – Куньмин), Пакистана (Гвадар – Кашгар) и дополнительного нефтепровода между канадскими залежами битуминозных песков и Тихим океаном (Эдмонтон – Китимат). В 2006–2010 гг. китайские компании проложили больше нефтепроводов внутри Китая и между ним и соседними странами, чем за предыдущие сорок лет, а к 2015 г. их протяженность планируется удвоить. Кроме того, Китай накапливает резервные запасы в темпе 50 млн баррелей в год с целью обеспечить к 2020 г. соответствие стандартам МЭА, требующим наличия резервов, эквивалентных 90 дням поставок. Индия отстает от Китая, однако в 2011 г. она накопила первый крупный стратегический резерв, рассчитанный на удовлетворение спроса в течение двух недель.

Для обеспечения бесперебойных поставок применяется и военная сила – особенно в районе транспортных коридоров, а также в местах добычи и переработки. Англичане содержали воинские части в зоне Суэцкого канала после предоставления формальной независимости Египту в 1922 г. (но были изгнаны оттуда в результате Суэцкого кризиса 1956 г.). США до 1999 г. сохраняли контроль над Панамским каналом, выведя из его зоны войска после того, как канал был передан в аренду китайской компании, но им по-прежнему принадлежит военно-морская база Гуантанамо на Кубе. Самыми крупными военными расходами, связанными с нефтью, по сей день остаются расходы США на поддержание своего военного присутствия в Персидском заливе, с середины 1970-х гг. составлявшие, по различным оценкам, от 30 до 250 млрд долларов в год. Американский флот впервые вошел в Персидский залив во время Второй мировой войны с целью защитить американские нефтяные промыслы в Саудовской Аравии и Бахрейне от итальянских бомбардировок, а с 1960-х гг. США сменили Великобританию в качестве доминирующей западной державы в этом регионе. Вооруженные силы США сыграли ведущую роль при защите поставок нефти из Кувейта во время ирано-иракской войны 1980–1988 гг., при освобождении Кувейта в 1991 г. и при вторжении в Ирак в 2003 г. Также наращивает военные расходы, связанные с нефтью, Китай, так как 80 % импортируемой им нефти доставляется на танкерах, идущих через Малаккский пролив. Вместо того чтобы откровенно подражать США с их многочисленными военными базами, Китай оптимизирует условия судоходства с целью обеспечить «безопасное мореплавание» в Индийском океане, участвуя в строительстве и модернизации «гражданских» портов в Бангладеш, Бирме, Пакистане и Шри-Ланке и последовательно создавая систему соглашений об использовании портовых мощностей и об обороне. Тем не менее Китай в 2011 г. ввел в строй свой первый авианосец и планирует к 2020 г. иметь не менее четырех авианосцев.

В более широком плане страны-импортеры рассматривают стабильность режимов в нефтедобывающих странах как важнейший актив, обеспечивающий регулярные поставки и соблюдение контрактов. Добыча нефти, как правило, повышает устойчивость режимов, особенно диктаторских, посредством популистских программ, более крепких сетей покровительства, хорошо финансируемых сил безопасности и зарубежного военного содействия. Однако правители некоторых нефтедобывающих стран раньше времени лишились своей должности вследствие военных переворотов, подозрительных несчастных случаев и откровенной интервенции. Важный парадокс состоит в том, что попытки обеспечить нефтяную безопасность для отдельных игроков – например, для правителей, нефтяных компаний или потребителей – нередко активно лишают этой безопасности других, обрекая их на насилие и на утрату собственных нефтяных запасов, что, в свою очередь, подрывает надежность нефтяных поставок. Как будет указано в главе 7, решение этого парадокса безопасности потребует отказа от традиционных геополитических представлений о нефтяной безопасности в пользу подхода, предусматривающего устранение социальных и экологических последствий, связанных с использованием нефти, и улучшение управления в странах, богатых нефтью[40].

Приемлемость цен представляет собой важнейший критерий для потребителей, опасающихся неподъемных расходов на бензин, и для властей, тревожащихся в отношении экономических и социальных последствий, вызванных резкими скачками цен. Более существенно то, что ценовая приемлемость является ключевым элементом энергетической безопасности для миллиардов людей, живущих в относительной бедности. Примерно для 2,5 млрд человек источником энергии в домашнем хозяйстве по-прежнему остается биомасса, по меньшей мере 1,5 млрд человек не имеют доступа к электричеству, и многие не могут себе позволить использование моторизованного транспорта и сельскохозяйственных машин. Соответственно, вопрос цен (и субсидий) на топливо играет решающую роль в жизни бедных, особенно в тех странах, где многочисленное сельское население зависит от дизельных генераторов, использующихся для выработки электричества, моторизованного транспорта для доступа к отдаленным рынкам и элементарных механических приспособлений, таких как водяные насосы, необходимых в быту. Возможно, особенно поразительно, что эта проблема относится к таким странам, как будто бы богатых нефтью, как Иран, Йемен и Нигерия. Топливные субсидии оказывают отрицательное воздействие на национальный платежный баланс, принося непропорционально много благ богатейшим и крупнейшим потребителям нефти и не позволяя выделять достаточно средств для освоения альтернативных источников энергии и, в первую очередь, для строительства сетей электроснабжения. Тем не менее ликвидация топливных субсидий без создания компенсационных механизмов социального обеспечения может лишить бедных важнейшей социальной гарантии.

Ценовая приемлемость в первую очередь достигается посредством обеспечения высоких доходов, создания адекватной инфраструктуры и повышения энергоэффективности. В краткосрочном плане полезно также низкое налогообложение энергоносителей, но в долгосрочном плане оно оказывается контрпродуктивным, так как вследствие уверенности в доступности нефтепродуктов наряду с повышенными объемами их потребления возрастает уязвимость потребителей перед возможными скачками цен. Ценовая приемлемость влияет на спрос, однако цены на нефть являются относительно неэластичными: повышение цен сказывается не сразу и не приводит к пропорциональному снижению потребления. Например, американские домохозяйства вначале сокращают сбережения, затем – расходы на продовольствие, и лишь после этого настает очередь автомобилей и топлива. Тем не менее потребление нефти в пересчете на душу населения достигло потолка в некоторых странах ОЭСР примерно к моменту второго нефтяного кризиса 1979 г. и больше не повышалось до прежних значений – главным образом благодаря отказу от использования нефти для отопления. Ценовая приемлемость топлива – наряду со вкладом в улучшение качества городского воздуха – представляет собой важную задачу для конструкторов, разрабатывающих более экономичные автомобили для процветающих китайского и индийского рынков[41].

Рыночные риски, определяющие ценовую приемлемость топлива, связаны не только со способностью платить за нефть, но и с интенсивностью применения нефти в данной экономике. С наиболее серьезными рыночными рисками сталкиваются безденежные страны с наличием секторов экономики, сильно зависящих от нефти, – таких как тяжелая промышленность или туристический сектор, состояние которого определяется дешевизной авиабилетов. Ценовая приемлемость также варьируется в пределах конкретной страны: например, в США расходы на топливо составляют от 3 % среднего дохода домохозяйства в Калифорнии до 10 % в Мэне, причиной чего служат различия в климате, в транспортных предпочтениях и в инфраструктуре отопления. Важную роль также играют неравенство в доходах, в размере жилых зон и в качестве жилья. Самые уязвимые слои включают низкооплачиваемых трудящихся, живущих вдали от работы и вынужденных пользоваться неэкономичными автомобилями и жить в домах, не имеющих эффективной теплоизоляции и зачастую отапливаемых нефтью.

Высокие и изменчивые цены в настоящее время считаются важным аспектом энергетической безопасности, следствием чего становятся усилия по регулированию рынков нефти и более качественному обеспечению информацией с целью снижения неопределенности – например, посредством Совместной инициативы по нефтяной статистике (JODI). Тем не менее необеспеченность энергией занимает в международной энергетической повестке дня скромное место по сравнению с рисками снабжения и экологическими последствиями. Мобильность, вероятно, не так существенна для людей, как образование и питание, однако сельский транспорт может стать важным фактором в ходе борьбы с бедностью, а нефть в бедных странах используется для самых разных целей, в том числе и для выработки электричества. Поэтому ценовая доступность нефти представляет собой весьма больную тему для многих бедных стран, импортирующих нефть и нередко вынужденных тратить на оплату нефтяных счетов больше денег, чем на здравоохранение и образование. Соответственно, встает вопрос равенства, связанный с «расточительным» потреблением нефти в богатых экономиках, вызывающим рост цен на жизненно важные услуги в бедных странах. Кроме того, обращает на себя внимание вопиющая энергетическая бедность некоторых сообществ, живущих поблизости от нефтяных месторождений. Несмотря на существенный прогресс, достигнутый в последние годы, в 2011 г. в Нигерии по-прежнему сжигалось около 30 % попутного газа, в то время как 50 % населения – в стране, добывающей около 2,4 млн баррелей нефти в день и занимающей 12-е место в мире по объемам нефтедобычи – не имеет доступа к электричеству. Вообще, вопрос о субсидировании цен на нефть в нефтедобывающих странах является весьма щекотливым в политическом плане: продажа нефти по низкой цене или «по себестоимости» снижает энергетическую бедность в стране-производителе, но в то же время сокращает доходы местных властей, которые могли бы быть распределены между бедными, одновременно стимулируя расточительное потребление энергии более зажиточными слоями населения[42].

Некоторые нефтепроизводящие страны превращают ценовую приемлемость в политическое орудие. Так, бывший ливийский лидер Каддафи продавал нефть по пониженным ценам своим региональным союзникам – таким, как правительство Центральноафриканской Республики. Венесуэльский президент Уго Чавес во внешнеполитических целях тоже отправлял «дешевую нефть» в десяток стран, включая Кубу. С 2005 г., когда конгресс США сократил аналогичные субсидии, а американские нефтяные компании отказались участвовать в борьбе с «энергетической бедностью», Венесуэла поставляет котельное топливо бедным общинам в США, называя это гуманитарной помощью. Впрочем, на отечественном уровне самых значительных результатов удается добиться снижая налоги и субсидируя цены на нефть.

Может показаться, что введение высоких налогов на нефть – это странный способ повышать энергетическую безопасность. Низкие налоги на топливо в краткосрочном плане действительно снижают расходы на энергию в семейном бюджете, однако в долгосрочном плане они влекут за собой рост потребления энергии и повышают уязвимость к возможным скачкам цен. Кроме того, низкие налоги внушают людям чувство наличия у них права на энергопотребление и вызывают сопротивление повышению налогов на топливо. Итогом становится ловушка высокого уровня потребления и низких налогов, наиболее остро ощущаемая в США, которые в то же время являются главными виновниками ее возникновения. В 2006 г. 60 % американцев признавали необходимость в изменении энергетической политики, но в то же время 85 % противились росту налогов на топливо. За последние два десятилетия налоги в США повышались лишь дважды: администрация Клинтона в 1993 г. вырвала у конгресса повышение на 4 цента, а Обама в 2009 г. добился их повышения на 7 центов, что очень далеко от повышения налогов вдвое или втрое, необходимого, чтобы стимулировать изменения в плане потребления. Топливные налоги в США не только одни из самых низких в мире, но и направляются главным образом на дорожное строительство, тем самым способствуя развитию безрельсового транспорта.

Напротив, европейские власти уже давно ввели высокие налоги на топливо с целью снизить энергетическую зависимость, повысить эффективность энергопотребления, сократить торговый дефицит и финансировать социальные программы. Даже Норвегия – страна, отличающаяся низкой плотностью населения и высокими объемами нефтедобычи, – занимает одно из первых мест в мире по уровню налогов на топливо (табл. 4.3). К 2006 г. в Европе акцизы составляли до 60 % розничной цены бензина, по сравнению с 20 % в США, что является самым низким показателем среди всех стран ОЭСР. США – не единственная страна, угодившая в эту ловушку. Многие экспортеры нефти – включая Венесуэлу, Саудовскую Аравию и Иран – торгуют бензином по себестоимости и даже субсидируют его. Продавая бензин по цене 3 цента США за литр, Венесуэла фактически ежегодно тратит по 8 млрд долларов США на то, чтобы сделать нефтепродукты более доступными для населения. Ирак до 2007 г. также поддерживал низкие цены на бензин, несмотря на нехватку нефтеперерабатывающих мощностей после многолетнего эмбарго и бомбардировок, причем импорт топлива и его субсидирование обходились иракскому правительству в 7 млрд долларов США ежегодно. Скачки цен и отмена субсидий нередко приводят к «топливным бунтам», подпитывающим более масштабные протестные движения, как происходило, например, в Нигерии в 2012 г.[43]

ТАБЛИЦА 4.3. Налоги и субсидии на бензин в некоторых странах мира

Источник: рассчитано исходя из теоретической международной цены в 53 цента США за литр (включая расходы на нефтепереработку и сбыт) и отечественных розничных цен в 2006 г. Знак минуса означает, что речь идет о субсидии по отношению к теоретической цене. GTZ International Fuel Prices Report, 2010.

Как ни странно, повышение налогов на топливо остается важнейшим фактором долгосрочного укрепления нефтяной безопасности в США. В силу низкой ценовой эластичности нефти потребители сильнее реагируют на повышение топливных налогов, чем на скачки рыночных цен. Если бы США достаточно рано ввели высокие налоги на топливо – с целью устранить убеждение в наличии права на «дешевую нефть» и тем самым повлиять на выбор автомобилей и образа жизни, – то в настоящее время в этой стране потребляли бы вдвое меньше топлива. Это бы не только позволило США сэкономить сумму, примерно равную величине их торгового дефицита с Китаем, но и обеспечило бы их почти обанкротившимся властям необходимые поступления – притом, что само это банкротство было усугублено на федеральном уровне военными интервенциями в Персидском заливе, связанными с нефтью. Однако политика топливных цен и налогов является очень щекотливым вопросом и нередко воспринимается как политическое табу. Пока США оставались крупным производителем нефти, низкие налоги на нефтепродукты фактически представляли собой субсидию для американской экономики, давая возможность дешево производить и доставлять покупателям промышленные товары. Кроме того, дешевый бензин стимулировал автомобильную промышленность, которая, в свою очередь, являлась важным движителем экономики. В 1948 г. США превратились в чистого нетто-импортера нефти, однако нефть оставалась дешевой и никаких серьезных мер не предпринималось вплоть до нефтяных кризисов 1970-х гг., когда новые стандарты энергоэффективности и обеспокоенность потребителей позволили повысить среднюю экономичность легковых автомобилей с 12,2 миль на галлон (около 19 л на 100 км) в 1977 г. до 21,3 мили на галлон (около 11 л на 100 км) в 1987 г. После снижения цен на нефть контроль за энергоэффективностью был частично снят, вследствие чего США в новом тысячелетии оказались уязвимыми для резких скачков цен. Даже падение цен, вызванное экономической рецессией 2008–2009 гг., не принесло американским потребителям заметной передышки, так как в Китае, в целом избежавшем спада, сохранялся высокий спрос на нефть. Между тем Китай пытается избежать американского сценария, повышая налоги и поощряя использование экономичных машин, что создает дополнительный риск вытеснения с рынка тех американских автопроизводителей, которые не сумеют приспособиться. В условиях, когда снижения цен на нефть не ожидается, а объемы отечественного промышленного производства продолжают сокращаться, Америке следует принять решительные меры к уменьшению потребления нефти, включая выход из ловушки высокого уровня потребления и низких налогов – проблему, которая всерьез беспокоит лишь очень немногих политиков[44].

По объемам добычи нефти Китай занимает пятое место в мире, однако нефтяной сектор этой страны начал развиваться лишь в 1960-е гг., и Китай, в отличие от США, никогда не был крупным экспортером нефти. Отечественная добыча нефти способствовала стремительному экономическому росту, наблюдавшемуся в Китае с середины 1980-х гг., однако в 1993 г. страна вернулась к статусу нетто-импортера нефти (рис. 4.2). Вплоть до 2003 г., пока цены на нефть оставались низкими, это не приводило к потрясениям, причем рост цен, возможно, лишь повысил конкурентоспособность Китая, серьезнее сказываясь на его соперниках. Тем не менее эта ситуация вряд ли продлится до бесконечности, поскольку потребление нефти в Китае возрастает на 7 % в год, в то время как отечественная добыча нефти, по прогнозам, менее чем через десятилетие достигнет потолка. К 2010 г. Китай стал вторым в мире потребителем и импортером нефти после США.

Китайские компании активно принимают меры к обеспечению нефтяных поставок, прокладывая новые нефтепроводы, осваивая подводные месторождения, заключая долгосрочные контракты с зарубежными поставщиками и участвуя в нефтяных проектах за пределами страны. В этом процессе принимает участие и государство, выдавая льготные кредиты нефтяным компаниям и оказывая дипломатическую, финансовую и военную поддержку странам-производителям. Наиболее спорной, но отнюдь не беспрецедентной из числа этих мер является «блокирование» санкций ООН в отношении властей нефтедобывающих стран, обвиняемых в серьезных нарушениях прав человека – например, в случае Судана. Кроме того, на руку китайским компаниям играет наличие дешевого и квалифицированного персонала, являющееся особенно ценным при осуществлении таких трудоинтенсивных проектов, как строительство трубопроводов. Китайские компании, включая CNPC («PetroChina»), сумели увеличить свое долевое участие с 140 тыс. баррелей в 2000 г. до 1,4 Мб/д в 2010 г.; к 2020 г. планируется повышение этого уровня до 5 Мб/д, что составляет примерно треть прогнозируемого китайского спроса. Активная и по большей части успешная «нефтяная дипломатия» китайского правительства отчасти мотивируется стоящей перед ним задачей собственного выживания. Китайский режим проявляет большое внимание к поставкам энергоносителей, так как его легитимность основывается на представлении о том, что ускоренный экономический рост обеспечит повышение уровня жизни китайских граждан. Однако в то же время китайские лидеры прекрасно осознают риск, связанный с чрезмерной зависимостью от поставок нефти и коммерческим успехом отечественных нефтяных компаний. Поэтому в число ключевых приоритетов входят также энергоэффективность и замедление роста спроса на нефть.

РИС. 4.2. Добыча и потребление нефти в Китае (1965–2010 гг.)

Источники: Добыча и потребление нефти в Китае – BP Statistical Review of World Energy June 2011; происхождение нефти – EIA.

Но самой большой проблемой для китайского правительства является рост числа легковых автомобилей. Если в 1991 г. в Китае насчитывалось всего 80 тыс. автомобилей, то в одном лишь 2010 г. в стране было продано 14 млн автомобилей, а к 2020 г. по китайским дорогам может ездить 200 млн автомобилей, вследствие чего спрос на нефть превысит установленный правительством максимальный уровень в 12 Мб/д. В 2010 г. Китай потратил более 130 млрд долларов США на импорт нефти, что ненамного меньше его внешнеторгового профицита в 181 млрд долларов. Китайские власти принимают всевозможные меры к ограничению потребления нефти, связанного с автотранспортом, включая жесткие требования в отношении экономичности автомобилей, повышение топливных налогов, квоты на приобретение автомобилей и ограничения на въезд автотранспорта в деловые кварталы. В смысле экономичности автомобилей Китай уже обгоняет США на величину в 10 миль на галлон и стремится к 2015 г. выйти на уровень в 42,2 мили на галлон (около 5,6 л на 100 км), в то время как администрация Обамы планирует к 2016 г. достигнуть уровня в 35,5 миль на галлон (около 6,6 л на 100 км). Однако эффективное ограничение спроса на автомобили (и на автомобильные перевозки вообще) окажется непростой задачей в условиях растущего консюмеризма[45].

К концу 2001 г. привлекательность нефти превратилась в важный критерий нефтяной безопасности. Изменения климата занимали важное место в международной повестке дня, следствием чего стало подписание Киотского протокола в 1997 г., в то время как рекордные продажи внедорожников влекли за собой все более резкую критику эгоистичного консюмеризма. Появление все новых и новых общественных организаций, имеющих в своем распоряжении Интернет, также способствует привлечению внимания широкой аудитории к вопросу о социальной привлекательности нефти: около половины мировой добычи нефти приходится на долю государств, находящихся в нижней трети рейтинга стран по защите прав человека. Террористические акты 11 сентября 2001 г. вызвали у многих американских граждан гнев в адрес мнимых «спонсоров терроризма» из числа нефтедобывающих стран Ближнего Востока, в то время как миллионы людей протестовали против американского вторжения в Ирак под лозунгами «Нет обмену крови на нефть!». Однако к 2011 г. высокие цены на нефть, экономический кризис и соображения энергетической безопасности несколько потеснили вопрос об изменениях климата и правах человека.

Нефтяной сектор отвечает на предъявляемые ему претензии социального и экологического плана. В настоящее время привлекательность нефти нередко обосновывают ссылками на сокращение выбросов парниковых газов путем улавливания и связывания углерода и на совершенствование управления и охраны прав человека в нефтедобывающих странах, а также на заявления о том, что альтернативные источники энергии являются «нереалистичными» вариантами. Все это верно, но лишь в известной и весьма ограниченной степени (как будет показано в главе 7). Нефтяной сектор может закрывать глаза на озабоченность общества в отношении дефицита нефти и снижения объемов ее добычи: в конце концов, этой отрасли по силам продемонстрировать, что она в состоянии производить много нефти. Куда более серьезную проблему для нефтяного сектора представляют собой изменения климата, нарушения прав человека и неэффективная власть. Они требуют изменения существующих практик с тем, чтобы потребители получали хорошую нефть, а также согласия с систематическим снижением спроса на его продукцию.

Обеспечение привлекательности нефти составляет предмет озабоченности для нефтяных компаний, стремящихся к расширению рынков и облегчению набора персонала, а также старающихся избежать потребительских бойкотов и кампаний по отказу от нефти. Даже национальные нефтяные компании сталкиваются с такими проблемами – например, когда обращаются за средствами на западные финансовые рынки, как поступила в 1999 г. CNPC, пытавшаяся разместить свои акции общей стоимостью в 10 млрд долларов США на Нью-Йоркской фондовой бирже. Как правило, нефть по-прежнему остается анонимным товаром, который розничные торговцы сбывают под своим брендом. Ни одна бензоколонка не информирует потребителей о том, где добыта нефть, из которой произведен продающийся на этой колонке бензин, и к каким социальным и экологическим последствиям приводит ее использование. Предпочтения потребителей в первую очередь определяются популярными геополитическими концепциями, корпоративной рекламой и целевыми кампаниями. Но даже выбор розничного бренда не гарантирует того, что данные нефтепродукты произведены именно этой компанией: в большинстве случаев топливо на бензоколонки поставляется с ближайших нефтеперерабатывающих заводов или топливных баз.

С целью изменить эти предпочтения и «гарантировать привлекательность» своих практик и продукции нефтяные компании – главным образом МНК – вкладывают крупные средства в укрепление своей репутации в плане безопасности, сокращение выбросов и решение проблем государственного управления. Помимо этого, нефтяные мейджоры традиционно расходуют сотни миллионов долларов в одних только США на то, чтобы улучшить свой имидж и увеличить продажи бензина. Восстановление репутации порой ввергает отделы по связям с общественностью в непомерные расходы; так, BP в течение четырех месяцев после случившейся в 2010 г. аварии на нефтяной платформе Deepwater Horizon истратила на рекламу 93 млн долларов США. Также нефтяные компании делают инвестиции в технологические инновации и в повышение экологической безопасности отрасли – в первую очередь в сокращение выбросов; кроме того, некоторые из них участвуют в разработке возобновляемых источников энергии. Привлекательность нефти иногда становится проблемой и для стран-производителей. Власти Экваториальной Гвинеи потратили миллионы долларов на лоббирование в Вашингтоне, добиваясь того, чтобы их режим перестали называть одной из самых одиозных диктатур в мире. Канадское правительство вложило миллиарды долларов в технологии улавливания углерода, рекламу и лоббирование, стремясь избавиться от образа «грязной нефти», приставшего к синтетической нефти, добываемой из канадских битуминозных песков, и препятствующего ее доступу на американский рынок. После событий 11 сентября 2001 г. доля жителей США, благоприятно относящихся к Саудовской Аравии, сократилась с 47 % до 27 %, следствием чего стало возобновление призывов к отказу от ближневосточной нефти и к повышению энергетической самодостаточности США. Саудовское правительство ответило на это кампаниями, в ходе которых опровергало свою причастность к поддержке терроризма.

Социальная приемлемость проектов по нефтедобыче для общин, на территории которых они расположены, и соответствующие репутационные риски на потребительских рынках стали серьезной проблемой для многих компаний. Протесты, блокады и акты саботажа способны помешать добыче нефти, а репрессии со стороны местных властей, такие как возмутительная расправа с активистом племени огони Кеном Саро-Вива, повешенным нигерийским диктаторским режимом в 1995 г., порой приводят как к бойкоту со стороны потребителей, так и к эскалации насилия в районах нефтедобычи. В последнее время нефтяные компании активно пытаются убедить общественность в своей глубокой озабоченности проблемами общества и состоянием окружающей среды. Корпоративная социальная ответственность в некоторых случаях влечет за собой серьезные изменения в деловой практике, хотя в конечном счете она определяется корпоративными задачами и зачастую оказывается не в состоянии дать ответ на общие проблемы управления и макроэкономики. Некоторые нефтяные компании с целью предотвратить злоупотребления, связанные с их деятельностью, поддерживают новые стандарты, такие как Добровольные принципы по безопасности и правам человека. Ради решения задач структурного плана многие компании также участвуют в реформах управления, таких как Инициатива прозрачности добывающих отраслей (ИПДО).

Привлекательность нефти по-прежнему будет являться важным фактором для некоторых стран и потребителей, особенно в свете тенденции к усложнению социального и экологического контекста нефтедобычи. В число серьезных проблем входят разработка традиционных нефтяных месторождений в регионах, отличающихся высоким биоразнообразием – например, в Арктике, – а также повышенные энергетические и экологические требования, предъявляемые к использованию и апгрейду таких нетрадиционных источников нефти, как битуминозные пески Альберты. В более широком плане критерий привлекательности ставит под сомнение ту роль, которую нефть (и другие виды ископаемого топлива) будет играть в энергетике будущего, обязанной отвечать социальной потребности в недорогом, надежном и экологически безопасном способе обеспечить людей энергией[46].

Пусть нефть облегчает жизнь многим людям (а кое-кому приносит неисчислимые богатства), однако сеть по добыче и переработке этого универсального ресурса одновременно накладывает на человечество ряд социальных и экологических издержек. Благодаря освещению драматических событий в СМИ некоторые из этих издержек получают широкую известность – например, можно упомянуть разлив 1,6 млн баррелей нефти, вытекших в море после крушения танкера Amoco Cadiz у берегов Бретани в 1978 г., утечку нефти вследствие крушения танкера Exxon Valdez у побережья Аляски в 1989 г. или пожар и взрыв на нефтяной платформе Deepwater Horizon в Мексиканском заливе в 2010 г. Сюда же относятся и протесты экологов против «грязной нефти» из битуминозных песков Альберты или «маргинальной нефти», добываемой в Арктике. Однако, помимо этих общеизвестных примеров, подтверждающих лозунг нефтедобытчиков «Все глубже, грязнее и рискованнее!», многие социальные и экологические издержки использования нефти остаются скрыты от глаз общественности. Увечья рабочих, дорожно-транспортные происшествия, респираторные заболевания, накопление пестицидов, пластиковый мусор и протекающие нефтепроводы представляют собой хронические последствия работы глобальной нефтепроизводящей сети. По большей части будучи малозначительными, эти события в своей совокупности приобретают огромные масштабы, влияя на жизнь миллионов людей.

В глобальном масштабе нефть является одним из важнейших источников загрязнения окружающей среды. Идет ли речь об автострадах и пластиковых пакетах, или об утечках нефти и выбросах углекислого газа, жизненный цикл нефтепродуктов – от разведки до добычи, транспортировки, переработки, потребления и утилизации – угрожает экосистемам по всей планете. Более 3500 буровых установок пробивается к нефти, а 5 миллионов скважин на 40 тыс. нефтяных месторождениях по всему миру ежегодно выдают 30 млн баррелей нефти. Далее сырая нефть с помощью протянувшихся на 540 тыс. километров нефтепроводов и 4500 танкеров поступает примерно на 650 нефтеперерабатывающих заводов. Они через 600 тысяч бензоколонок обеспечивают топливом миллиард автомобилей, как припаркованных, так и в движении занимающих обширные пространства рукотворных поверхностей с твердым покрытием. Нефть, являющаяся главным источником веществ, загрязняющих воздух (таких как твердые частицы, бензол и оксиды азота), по состоянию на 2009 г. была ответственна также примерно за 20 % антропогенных выбросов CO₂.

Поиск и добыча нефти могут приводить к сейсмическим толчкам и порождают огромное количество твердых и жидких отходов, порой содержащих большие дозы токсичных веществ. В мировых масштабах отходы бурения могут достигать объема в 300 млн баррелей, в то время как после добычи нефти остается около 90 млрд баррелей так называемой пластовой воды – смеси нефти и соленой воды, извлеченной на поверхность вместе с нефтью. Почти вся «пластовая вода» сливается обратно в подземные пласты, но некоторая ее часть попадает в грязеотстойники. Протечки из грязеотстойников в реки стали основной причиной жалоб на здоровье в общинах, обитающих рядом с нефтяными месторождениями в Эквадоре. С целью повысить выход нефти из скважин в них закачивается огромное количество воды – от 1,4 до 4,6 барреля воды на каждый баррель нефти, добытой в Саудовской Аравии, – а для извлечения нефти из битуминозных песков и их апгрейда требуется около 4 баррелей воды на каждый баррель синтетической сырой нефти. Случайные протечки во время бурения или извлечения нефти на поверхность иногда приводят к крупномасштабным последствиям, особенно на морских нефтяных платформах, где установка заглушек на скважины и бурение разгрузочных скважин связаны с большими трудностями. Взрыв на принадлежавшей Pemex поисковой скважине Ixtoc I в июне 1979 г. привел к утечке 3,3 млн баррелей нефти в Мексиканский залив. Случившийся спустя два десятилетия взрыв на принадлежавшей BP платформе Deepwater Horizon (также в Мексиканском заливе) стал причиной гибели 11 рабочих и утечки около 15 млн баррелей нефти в апреле-июле 2010 г. Утечка нефти из кувейтских нефтяных терминалов и танкеров, специально организованная иракскими войсками в 1991 г. во время войны в Персидском заливе, стала крупнейшей в истории – ее масштабы, по разным оценкам, составили от 4 до 11 млн баррелей. Кроме того, после начала союзного воздушного наступления иракские войска подожгли около 600 нефтяных скважин. В разгар кризиса ежедневно сгорало около 5 млн баррелей нефти (8 % мировой добычи на тот момент). Последняя горящая скважина была потушена в ноябре 1991 г., через девять месяцев после того, как ее подожгли иракцы.

Последствия транспортировки нефти затрагивают в первую очередь приморские общины, проживающие поблизости от танкерных маршрутов и трубопроводов. Наибольшее число крупных происшествий с танкерами (две трети этих происшествий являлись результатом военных действий между Ираном и Ираком) приходится на Персидский залив. Второй регион, наиболее сильно страдающий от подобных аварий, – атлантическое побережье Европы и особенно вход в Ла-Манш, где после 1967 г. (когда потерпел крушение Torrey Canyon – первый в мире супертанкер, погибший в море) произошло несколько крупных утечек нефти у берегов Бретани и Корнуолла. Растет беспокойство в отношении потенциальных последствий кораблекрушений на путях доставки нефти в Восточную Азию через северную часть Тихого океана и Арктику. Главными жертвами этих происшествий становятся прибрежные экосистемы и общины: тем из них, которые зависят от рыболовства и туризма, приходится годами, если не десятилетиями, добиваться компенсаций, нередко оказывающихся неадекватными. Компания Exxon заявила, что выплатила 4,3 млрд долларов США в результате крушения танкера Exxon Valdez, произошедшего в 1989 г. у берегов Аляски, включая около 2,1 млрд долларов на устранение последствий разлива и 900 млн долларов на удовлетворение судебных исков, однако в течение почти двух десятилетий она судилась по поводу некоторых компенсационных и штрафных выплат. Аварии танкеров и катастрофы на месторождениях широко освещаются в СМИ, однако эти происшествия дают лишь пятую часть от общего объема утечек – остальное отчасти приходится на нелегальный слив нефти из трюмов танкеров и в процессе ее добычи и переработки. Кроме того, морские биосистемы страдают от пластмасс – составляющих около 90 % всего мусора, плавающего по поверхности океанов и вносящего вклад в возникновение таких «мертвых зон», как громадное Тихоокеанское мусорное пятно – и от шумового загрязнения, связанного с сейсмическими методами нефтеразведки.

Загрязнения на суше вызываются протечками из нефтепроводов и их разрывами. 5000 аварий на трубопроводах в США, случившихся в 1991–2010 гг., привели к утечке около 2,5 млн баррелей нефти. Особенно подвержены протечкам обширные сети стареющих трубопроводов, связывающие небольшие и сильно разбросанные месторождения с терминалами; хронические проблемы такого рода с течением времени могут иметь весьма масштабные последствия. В Нигерии с 2006 по 2009 г. в среднем за год сообщалось о 800 утечках, а в целом с начала добычи нефти в этой стране в 1958 г. в дельту Нигера могло попасть до 13 млн баррелей нефти. Относительное значение причин этих происшествий, включая роль коррозии трубопроводов, плохого надзора за их состоянием и ошибок обслуживающего персонала по сравнению с той ролью, которую играют воровство нефти и диверсии, служит источником бурных дискуссий. Утечка нефти в водоемы и кислотные дожди, вызванные сжиганием попутного газа, оказывают пагубное воздействие на здоровье и благосостояние местных общин.

Трубопроводы нередко проходят по землям бедных общин, имеющих ограниченный доступ к экономической и политической власти, особенно на территориях таких городов, как Лос-Анджелес. Само строительство трубопроводов зачастую сопровождается заявлениями о неадекватной компенсации ущерба землепользователям, принудительных выселениях, а в некоторых случаях и о нарушении прав человека. Строители нефтепровода Чад – Камерун пытались задать в этой сфере новую планку – никто раньше них не прикладывал столько усилий к тому, чтобы избежать подобных проблем в бедных странах (см. главу 7) – однако многие общины, затронутые строительством, все равно остались не удовлетворены, при сохранении обеспокоенности в отношении обширных нарушений прав человека в Чаде.

Экологические риски, сопутствующие восходящей фазе добычи и переработки нефти, нарастают с каждым годом. При всей роли, которую играют в наши дни природоохранное законодательство, научные знания и компетентный мониторинг, нефтяные компании все чаще стремятся вести нефтедобычу там, где она сталкивается с техническими сложностями и проблематична с точки зрения экологии. Многие оставшиеся традиционные запасы нефти находятся глубоко под водой и в Арктике, в то время как доступ к значительным известным нетрадиционным источникам нефти – например, в Канаде и Венесуэле – требует крупномасштабных земляных работ при ведении открытых разработок или обширных затрат энергии на разжижение и извлечение битуминозной или сверхтяжелой сырой нефти in situ. Аналогичным образом, производство альтернативных видов жидкого топлива, таких как биодизельное топливо и этанол, связано с вырубкой лесов и созданием плантаций по разведению биомассы[48].

Последние два этапа нефтяного цикла также влекут за собой неблагоприятные последствия в сфере здравоохранения и экологии, распределенные крайне неравномерно. Работа нефтеперерабатывающих заводов главным образом сказывается на здоровье местных – опять же, нередко бедных и маргинализованных – общин, в которых отмечается высокий уровень лейкемии и онкологических заболеваний, а также психосоциальная реакция на мнимые и реальные выбросы. Потребление нефти приводит к локализованному загрязнению воздуха и воды, а также к выбросам и накоплению парниковых газов, в то время как автомобильное движение требует обширной инфраструктуры и может оказывать негативное воздействие на здоровье пассажиров и окружающих. В США 6,3 млн километров дорог с покрытием, наряду с парковками примерно для 215 млн автомобилей занимающие около 16 млн га земли, препятствуют использованию этих территорий для других целей, включая сельское хозяйство – которое само во все большей степени ориентируется на производство биотоплива. Сами автомобили поглощают огромное количество сырья, производство и утилизация которого также воздействуют на окружающую среду. Загрязнение воздуха и воды главным образом происходит в районах использования нефтепродуктов, причем многие городские территории – особенно в быстрорастущих городах Третьего мира – превращаются в свалки токсичных химикалий. Выбросы парниковых газов ощущаются в глобальных масштабах, хотя они оказывают очень разное влияние на местный и региональный климат. В то время как блага, связанные с потреблением нефти (автомобили, дешевые поездки), достаются главным образом наиболее богатым 20 % населения Земли, ожидается, что от климатических изменений сильнее всего пострадают самые бедные жители планеты, включая городскую бедноту и сельское население регионов, подверженных засухам.

В наибольшей степени воздействие нефтепроизводящей сети ощущают на себе работники нефтяной отрасли и местные общины, на территории которых расположена нефтяная инфраструктура. Начиная с 1980 г. на нефтяных платформах произошло около десятка крупных аварий, унесших жизни 623 человек. Среди рабочих нефтеперерабатывающих заводов наблюдается повышенный уровень онкологических заболеваний. Самыми уязвимыми являются общины, проживающие в слабо контролируемых зонах нефтедобычи. Поиски нефти нередко ведутся в экосистемах, расположенных в отдаленных местностях, что приводит к непропорционально сильному воздействию на коренных жителей: в настоящее время по всему миру под ударом находятся по меньшей мере 70 коренных этнических групп. Экологическое и социальное влияние нефтяного сектора выражается в вырубке лесов, дорожном строительстве и прибытии зарубежных рабочих. Это влияние выходит за рамки собственно нефтяного сектора, так как, например, строительство дорог может способствовать колонизации земли поселенцами. Несмотря на то что освоение земель порой сопровождается сокращением бедности и нередко поощряется национальными властями, колонизация во многих случаях оказывает серьезное негативное воздействие на коренные общины. В непропорционально большой степени оказываются затронуты и общины, проживающие вблизи от транспортной и нефтеперерабатывающей инфраструктуры, причем зачастую ими являются бедные меньшинства[49].

Кроме того, использование нефти влечет за собой риски и в более привычном повседневном окружении, существующем в промышленно развитых экономиках. Ежегодно в дорожно-транспортных происшествиях погибает около 1,3 млн человек, а до 50 млн получают ранения – в это число входят главным образом пешеходы и велосипедисты, попадающие под колеса машин в развивающихся странах.

По сведениям Всемирной организации здравоохранения (ВОЗ), дорожно-транспортные происшествия в настоящее время являются основной причиной смерти молодежи в возрасте от 5 до 29 лет, в то время как в исследовании ВОЗ 2005 г. делается вывод о том, что в Европе автомобильные выхлопы, возможно, являются причиной большего числа преждевременных смертей, чем ДТП. Другой пример серьезных социальных издержек, связанных с использованием нефти, дают керосиновые лампы. Будучи источником света для миллиарда с лишним людей, керосиновые лампы в то же время экологически вредны, опасны и неэффективны, являясь причиной ожогов и респираторных заболеваний у миллионов людей и демонстрируя необходимость подниматься по «энергетической лестнице» в сторону более безопасных (и более дешевых) видов топлива. В косвенном плане работающая на нефти военная техника после Первой мировой войны сделала вооруженные конфликты более опустошительными, особенно вследствие гибели гражданского населения из-за воздушных бомбардировок и широкомасштабного развертывания вооруженных сил. Несомненно, много жизней было спасено благодаря быстрой доставке раненых в госпитали и прогрессу в медицине и медицинском оборудовании, осуществленному благодаря использованию нефти, не говоря уже о росте производства продовольствия. Тем не менее смерти, увечья и болезни – неотъемлемая часть миров, созданных с помощью нефти, и эту часть нельзя игнорировать. Она напоминает о ключевой роли, которую играет нефть, определяющая наш образ жизни, и о том, что нефть в наше время порой самыми невообразимыми способами создает условия, обеспечивающие возможность существования. И в этом смысле она подсказывает путь к альтернативной точке зрения на «истинную цену» нефти и к такой нефтяной политике, которая учитывает не только блага, которые приносит нефть, но и порождаемые ей несчастья[50].

Один из трагических парадоксов нефтяного богатства заключается в сопутствующей ему хронической бедности. Многие страны, обладающие большими запасами нефти, сталкиваются с серьезными потрясениями и перекосами в экономике, не способны избавиться от авторитарных режимов и страдают от вооруженных конфликтов. В результате социальные и экономические показатели в нефтедобывающих странах нередко не соответствуют ожиданиям, основывающимся на уровне их доходов и объемах имеющихся ресурсов. Многие нефтедобывающие страны имеют очень невысокий рейтинг с точки зрения индекса человеческого развития (ИЧР) по сравнению с их рейтингом в смысле ВВП на душу населения – в этом отношении самый вопиющий пример дает Экваториальная Гвинея, в 2010 г. занимавшая 50-е место в мире по ВВП на душу населения и лишь 117-е – по ИЧР. Такое несоответствие можно объяснить тем, что Экваториальная Гвинея вошла в число нефтедобывающих стран лишь в середине 1990-х гг., однако в создании этого «парадокса изобилия», как назвал его политолог Терри Карл, принимают участие многие другие факторы[55].

РИС. 5.1. ВВП, ИЧР и уровень бедности в нефтедобывающих странах

Источник: Revue internationale de politique de développement, по данным BP, UNDP и Всемирного банка.

Две наиболее серьезные экономические проблемы, встающие перед нефтедобывающими странами, – изменчивость нефтяных поступлений и препятствия на пути к экономической диверсификации. Изменчивость цен и колебания объемов добычи становятся причиной крупномасштабных бюджетных проблем и потрясений в экономике. В периоды бума велик риск чрезмерных расходов, в то время как в моменты спада власти прибегают к займам в надежде на лучшие дни. В итоге у большинства властей нефтедобывающих стран после падения цен на нефть в середине 1980-х гг. скопился огромный долг. Сейчас некоторые нефтедобывающие страны ведут себя более осторожно, несмотря на всеобщее убеждение в том, что в течение следующей пары десятилетий цены останутся высокими при всей их изменчивости.

Кроме того, нефтяные поступления во многих случаях вызывают в экономике серьезные перекосы, которые с течением времени могут усилить зависимость от нефти. В то время как нефтяные доходы приносят капитал, позволяющий ускорить индустриализацию, модернизировать сельское хозяйство и диверсифицировать экономику, крупные нефтяные поступления зачастую подрывают позиции других производственных секторов из-за завышенного курса местной валюты и дешевизны импорта. Эта «голландская болезнь» была названа так по причине отрицательного воздействия, которое добыча природного газа в Северном море оказывала на развитие промышленного и сельскохозяйственного секторов в Нидерландах в 1970-е гг. Влияние нефтяных поступлений на структуру экономики усугубляется пониженными возможностями женского участия на рынке труда. Нефтяные доходы могли бы также использоваться для сокращения бедности, однако в самых худших случаях они в долгосрочном плане приводят лишь к возрастанию бедности и неравенства. Например, несмотря на рост нефтяных поступлений в 1980-х и 1990-х гг., доля нигерийцев, живущих менее чем на доллар в день, за это же самое время возросла с уровня, не превышавшего одной трети, до 70 %. Бедность, в частности, порождается «эффектом вытеснения»: нефтяной сектор уничтожает другие секторы экономики, в которых занято намного больше людей, и поощряет экономически неэффективные инвестиции (такие как создание неконкурентоспособных отраслей, расходы на престижное потребление и на так называемых белых слонов, т. е. на проекты, по которым расходы заведомо превысят прибыль). Бедность и неравенство могут возрастать и в том случае, если нефтяные поступления достаются лишь немногим, попадая главным образом в карманы политиков и корпоративные сундуки. То, что эти поступления обеспечиваются небольшим количеством государственных и зарубежных компаний, а не посредством налогов, взимаемых со всего населения и разнообразных сфер предпринимательства, способствует секретности и дискреционным расходам, в то же время снижая подотчетность правительства.

Нефтяное богатство способно разными способами оказывать негативное воздействие на качество управления в нефтедобывающих странах. Первый из них – потенциал к содействию авторитарным формам правления и иностранному вмешательству. Попросту говоря, нефтяное богатство наделяет правителей большей независимостью от гражданского общества и усиливает зарубежные коммерческие и стратегические интересы. Иногда в условиях авторитарной власти и в присутствии зарубежных нефтяных компаний населению живется лучше, чем при наличии дисфункциональной демократии или плохо управляемых национальных нефтяных компаний. Тем не менее в отсутствие прозрачности и подотчетности в отношении нефтяных поступлений и бюджетных расходов велик риск того, что авторитарные власти и зарубежные компании станут злоупотреблять своим положением. Общенародные революции или национализация нефтяной отрасли обычно не являются эффективным решением: массовые восстания зачастую кончаются восстановлением авторитаризма (Иран), иногда усугубляемого постоянными переворотами, ведущими к более заметному участию армии в управлении страной (Нигерия). Национализация становится причиной для карательных мер со стороны зарубежных нефтяных компаний и стоящих за ними сильных властей их стран, включая введение эмбарго на экспорт нефти (Мексика) и вооруженное вмешательство (Иран). Помимо этого, некоторым национальным нефтяным компаниям не хватает опыта для эффективной работы или же они так тесно связаны с коррумпированным правительством, что начинают играть для него роль «смазочного фонда».

Изменчивость цен также усугубляет проблемы управления. На национальном уровне низкие цены усиливают общее недовольство населения, а в периоды высоких цен население может добиваться от властей большей доли нефтяных поступлений и большего участия в контроле за ними. На региональном уровне низкие цены порой подталкивают власти нефтепроизводящих стран к отвлечению общественного внимания от снижения доходов с помощью войн или к военному захвату ресурсов, в то время как высокие цены способны повлечь за собой как усиление военной мощи, так и возрастание аппетита к вооруженным интервенциям. В международном плане низкие цены практически не стимулируют страны, импортирующие нефть, к поддержке стабильности в нефтедобывающих странах ради того, чтобы нефть оставалась доступной, притом, что следствием высоких цен иногда становятся выступления потребителей нефти против политической и военной поддержки богатых режимов. В свою очередь, политическая нестабильность и военные действия в нефтедобывающих странах, особенно крупных экспортерах нефти, оказывают влияние на изменение цен.

Нефтяной бум 1970-х гг. повлек за собой резкий рост фискальных поступлений в нефтедобывающих странах благодаря национализации, пересмотру условий контрактов и росту цен на нефть. Однако возросшая финансовая мощь и независимость порождали много проблем, поскольку быстрорастущий, раздутый и порой неопытный бюрократический аппарат сталкивался с новыми или увеличившимся ожиданиями со стороны населения и правящих элит. Произошедший в 1980-е гг. обвал цен на нефть привел к двойному ослаблению нефтедобывающих государств. В финансовом плане нефтегосударства столкнулись с крупномасштабной задолженностью – «долговым бременем», причиной которого отчасти служили избыточный оптимизм и быстрый экономический рост в период бума. В плане управления нефтегосударства были вынуждены решать проблемы, связанные с недофинансированием и соответствующими структурными изменениями.

Недостатки управления в период бума и спада 1970–1990-х гг. имели важные геополитические аспекты и последствия. Они внесли вклад в крах Советского Союза, так как начавшееся в середине 1980-х гг. резкое сокращение нефтяных поступлений усилило необходимость в реформах, в то же время препятствуя их осуществлению. Они привели к тому, что Ирак, будучи богатым, в 1980 г. напал на Иран, а в 1990 г., разорившись, оккупировал Кувейт. Кроме того, они входили в число факторов, подорвавших экономический рост и усугубивших порочный круг коррупции, возмущения и репрессий в таких странах, как Алжир и Нигерия. Когда в декабре 1998 г. цены на нефть достигли исторического минимума, опустившись до 9 долларов за баррель, возникли опасения по поводу того, что в случае дальнейшего затоваривания нефтяного рынка оставшиеся без средств экспортеры, столкнувшись с недовольством населения, будут ввергнуты в гражданскую войну. Сильнее всего эта угроза ощущалась в странах Евразии и в некоторых государствах Персидского залива[56].

Наибольшее беспокойство вызывала Саудовская Аравия, столкнувшаяся с ростом безработицы и все более заметными проявлениями протеста, особенно среди шиитского меньшинства, проживающего в Восточной провинции – наиболее богатом нефтью регионе страны. К 2000 г. даже Саудовская Аравия накопила национальный долг в 36 млрд долларов США, в то время как ее ВВП на душу населения, составлявший в 1980 г. 35 тыс. долларов, в середине 1980-х гг. рухнул до отметки в 20 тыс. долларов и застыл на этом уровне. Как и во многих других странах, зависящих от нефти, низкие нефтяные поступления усугубляли внутренние трения и недовольство, особенно в адрес национальных властей, проявивших явную неспособность распорядиться нефтяным богатством на благо народа. Когда выходцы из Саудовской Аравии в сентябре 2001 г. уничтожили Всемирный торговый центр, основная часть саудовского населения переживала экономический упадок. Как и в других странах, нефтяные поступления способствовали здесь росту радикальной оппозиции и стремлению к размежеванию даже в рядах элиты. Главным выразителем этих настроений стал Усама бен Ладен, в 1995 г. публично обвинивший саудовского короля Фахда и его «приближенных» в «расточительстве» при строительстве дворцов и в плохом состоянии экономики. Кроме того, бен Ладен критиковал короля Фахда за оказание финансовой поддержки Саддаму Хусейну, когда тот был его союзником, за снижение цен на нефть «с целью нанести ущерб Ирану во время его войны с Саддамом», за обслуживание западных интересов, за бессмысленные расходы на бесполезное вооружение и коррупцию при его закупках, за оплату расходов, понесенных союзной коалицией в ходе войны в Персидском заливе, и за «отсутствие серьезных шагов к тому, чтобы найти другие источники дохода». Бен Ладен объявил действовавшее в 1990-е гг. соглашение между США и Саудовской Аравией о поддержании низких нефтяных цен «величайшей кражей в истории»: по его оценке, из-за этого соглашения каждый мусульманин в исламских странах, экспортирующих нефть, ежегодно лишался 1200 долларов. В ближайшие дни после того, как бен Ладен в 2011 г. был убит в Пакистане американскими коммандос, цены на нефть снизились на 13 долларов.

Серьезной проблемой во многих нефтедобывающих странах является коррупция, причиной которой обычно служат большой объем и сосредоточение поступлений, дискреционная власть авторитарной элиты, относительное отсутствие финансово независимых от нефтяной ренты организаций деловых кругов и гражданского общества, а также попустительство со стороны некоторых международных банков. В Нигерии вследствие коррупции и близорукой политики более половины населения вынуждено жить менее чем на 1,25 доллара США в день, несмотря на то что с 1970 г., когда завершилась война в Биафре, правительство выручило от продажи нефти около 500 млрд долларов США. Покойный нигерийский президент Абача вместе с семьей и сообщниками в течение своего четырехлетнего правления похитил от 2,3 до 5 млрд долларов США, в чем ему способствовали по меньшей мере 23 банка, главным образом британские и швейцарские; нигерийскому правительству впоследствии удалось вернуть около 1,2 млрд долларов.

Иногда считается, что коррупция и распределение посредством системы политического покровительства помогают «поддерживать мир» с помощью подачек местным оппозиционным группировкам. В то же время нередкое явление представляют собой трения между местными политическими и корпоративными элитами, имеющими свою долю нефтяных поступлений, и местными общинами, которым почти ничего не достается, – особенно проживающими в районах нефтедобычи, где особенно сильно ощущается разрыв между обещаниями властей выплачивать премии и компенсации местному населению и тем, что оно получает в реальности. Именно это наблюдается в дельте Нигера, в ангольском анклаве Кабинда и в Западной Сибири. Вообще между центральным правительством и общинами в районах нефтедобычи, считающими себя законными владельцами нефти, часто возникают серьезные трения, которые, в свою очередь, ведут к тому, что и остальная часть населения начинает возмущаться своим неравноправным положением.

Весьма велик риск того, что высокие и изменчивые цены усугубят как внутренние трения, связанные с перераспределением нефтяных поступлений, так и напряженность в отношениях между странами, импортирующими нефть и экспортирующими ее. Тем не менее высокие цены полезны для таких бедных стран, прошедших через продолжительные периоды конфликтов, как Ангола и Судан, обеспечивая им экономическое возрождение и определенную политическую стабильность. Впрочем, многое будет зависеть от качества управления страной и от легитимности, приобретаемой властями в ходе перераспределения доходов. Попытки повысить эффективность управления и тем самым снизить риск коррупции до сих пор ограничивались сферой прозрачности поступлений и подотчетности, включая Инициативу прозрачности добывающих отраслей (см. врезку 5.4) и более строгое применение таких законов, как американский Закон о коррупции за рубежом (см. главу 7).

Несмотря на то что многие нефтедобывающие страны страдают от неэффективного управления, а также от коррупции, важно отметить, что многие государства (и отдельные должностные лица) прикладывают усилия к сокращению крайней бедности с целью избежать недовольства и конфликтов. Куда меньше внимания они проявляют к неравенству – зачастую широко распространенному, но «невидимому» из-за отсутствия официальной статистики (что характерно для многих стран Персидского залива) либо с трудом выявляемому обычными методами исследований вследствие крайней концентрации богатства. Некоторые власти стремятся устранить недовольство на местах и предотвратить сепаратистскую борьбу, предоставляя местному населению определенную автономию и выплачивая ему компенсации. Тем не менее богатые нефтью регионы становятся во многих странах ареной сепаратистских движений (табл. 5.3), в то время как большие долги, снижение цен на нефть и призывы к демократизации служили предпосылками для гражданских войн, как произошло в середине 1990-х гг. в Республике Конго[57].

ТАБЛИЦА 5.3. Сепаратистские конфликты в нефтедобывающих странах

В своих усилиях по получению максимальной прибыли нефтяные компании вынуждены учитывать соответствующие (и нередко конфликтующие друг с другом) интересы отечественных властей и правительств тех стран, в которых они работают. В свою очередь, отечественные власти нередко готовы оказать содействие выгодным предприятиям своих нефтяных компаний, которые способны повысить энергетическую безопасность страны и обеспечить достижение других внешнеполитических целей (в первую очередь это относится к государственным нефтяным компаниям). Таким образом, ресурсная дипломатия представляет собой важный элемент внешней политики. Что касается властей тех стран, в которых ведется добыча нефти, то они стремятся к тому, чтобы нефтяные компании дали стране как можно больше налогов и не «сидели сиднем на своих концессиях». Как упоминалось выше, эта трехсторонняя игра осложняется вмешательством международных и отечественных общественных групп, в чьих глазах права человека и экология имеют более высокий приоритет, нежели прибыль. Итогом этого взаимодействия между стремлением к прибыли, политическим суверенитетом и вопросом о правах стала модель управления, направленная на конструктивное участие заинтересованных сторон, например посредством Инициативы прозрачности добывающих отраслей (см. врезку 5.4).

Если международное сотрудничество имеет решающее значение в плане повышения энергетической безопасности и социально-экологических последствий, то нефтяная политика по большей части остается в ведении отечественных властей. Здесь тоже задействованы серьезные силы. Из их числа главным является влияние, которое способны оказывать друг на друга нефтяные компании и национальные власти. Особое значение имеют три сферы: влияние нефтяных компаний на внешнюю политику, защита корпоративных интересов отечественными властями и влияние, оказываемое на нефтяные компании властями тех стран, в которых они работают.

Срок действия контрактов на нефтедобычу, заключаемых между компаниями и местными правительствами, как правило, составляет не менее двадцати-тридцати лет. Это означает, что нефть занимает приоритетное положение в политике и становится объектом двусторонних соглашений, сохраняющих силу на протяжении длительного времени, в течение которого на судьбе нефтедобычи отражаются превратности, связанные с политическими перестановками и экономическими циклами. Нефтяные компании, как правило, исходят из предпосылки, согласно которой любая власть нуждается в доходах; однако это не спасает их от нередких «экспроприаций», которые порой становятся проблемой, отражающейся на внешней политике. Если МНК и особенно ННК в целом могут полагаться на поддержку своих отечественных властей в борьбе за контракты и их выполнение, то их внешнеполитические интересы не всегда совпадают. Больше всего проблем (наряду с серьезными возможностями) для МНК создают интервенционистские власти, такие как правительство США: чаще всего причиной расхождения во взглядах служит вопрос об экономических санкциях. Американские компании упорно лоббировали предотвращение и снятие эмбарго, надолго лишившие их доступа в Иран, Судан и Ливию – и это только самые известные примеры. Главным образом они добивались этого через USA*Engage – группу лоббирования, созданную в 1997 г. Национальным советом по внешней торговле в целях содействия торговле и корпоративным инвестициям в странах, находящихся под действием санкций, с диктаторскими режимами или пренебрегающих соблюдением прав человека. Американская компания Gulf Oil (сейчас входит в состав Chevron) стремилась продолжать добычу нефти в Анголе даже после того, как в этой стране после достижения ею независимости в 1974 г. к власти пришло социалистическое правительство. Американские власти не желали этого и в течение двух лет блокировали средства, которые Gulf Oil задолжала новому ангольскому правительству в качестве налогов. Однако в конце концов они сняли запрет перед лицом все более широкого международного признания, которое получал новый режим в Луанде, и перешли к финансированию вооруженной оппозиции с помощью ЦРУ.

Нефтяные компании способны оказывать нажим на свои отечественные правительства с тем, чтобы добиться от них содействия при получении доступа к нефтяным месторождениям и в борьбе за контракты. В тех странах, в которых базируются крупные нефтяные компании, существуют давние традиции «ресурсной дипломатии». Поддержка нефтяных компаний, первоначально осуществлявшаяся посредством «дипломатии канонерок» и насаждения так называемых марионеточных режимов, в целом уступила место новым стратегиям: от военной и дипломатической поддержки до двусторонней помощи и активной политики «невмешательства», по сути представляющей собой защиту местных режимов от внутренних и внешних угроз. США, Франция и Великобритания издавна прибегали к интервенционизму, в том числе (как отмечалось в главе 4) и с использованием военной силы. Американская администрация во время оккупации Ирака произвела либерализацию всех секторов его экономики, за исключением нефтяной отрасли. В то время как МНК прилагали чрезвычайные усилия к тому, чтобы получить доступ к колоссальным иракским месторождениям нефти, в годы формальной американской оккупации заключение контрактов сталкивалось со слишком большим количеством юридических неясностей, а приватизации двух иракских ННК препятствовала активная политическая оппозиция внутри страны. Даже попытки навязать соглашения о долевом участии встречали упорное и успешное противодействие со стороны иракских профсоюзов и парламентариев, справедливо рассматривавших эти соглашения как скрытую приватизацию. Нефтяным компаниям оставалось лишь торговаться за заключение договоров об обслуживании, по которым они получали относительно небольшое вознаграждение – от 1,3 до 7,5 доллара за баррель, как и в большинстве других стран Персидского залива. При Саддаме Хусейне в Ираке существовали условия более благоприятные для МНК, однако в то время страна была закрыта для американских и британских нефтяных мейджоров. После того как американские и британские налогоплательщики в 2003–2011 гг. потратили на войну в Ираке соответственно 806 млрд и 15 млрд долларов США, два крупнейших контракта достались Exxon-Mobil (Западная Курна-1, 2,3 Мб/д) и BP (Румайла, 2,85 Мб/д). В последние годы западным правительствам удалось добиться того, что впервые после десятилетней гражданской войны был получен доступ к нефтяным и газовым запасам Алжира; кроме того, они сумели соблазнить ливийский режим Каддафи пусть недолго действовавшим, но взаимовыгодным соглашением о финансовой компенсации за взрыв самолета над Локерби в 1988 г., антитеррористическом сотрудничестве и участии в разработке нефтяных месторождений[65].

Наконец, ключевым фактором в глазах нефтяных компаний, вкладывающих огромные средства в проекты, рассчитанные на десятки лет, является надежность заключаемых соглашений. Однако по мере роста цен на нефть у властей стран, в которых они работают, порой появляется надежда на более значительную долю в доходах, чем предусматривалось в первоначальном контракте. Недавний скачок цен побудил правительства многих стран к выдвижению подобных требований, нередко принимавших форму налогов на сверхприбыль. Кроме того, нефтяные компании добиваются поддержки со стороны своих отечественных властей с целью обеспечить стабильность работы и предотвратить экспроприации со стороны местных властей (или получить за них компенсацию). Отчасти возмещение убытков обеспечивается с помощью международного страхования политических рисков, включая то, которое предоставляют национальные экспортно-кредитные агентства. Кроме того, отечественные правительства могут рассчитывать на военное присутствие и двустороннюю помощь – как показывает статистика, последняя снижает риск экспроприаций[66]. Однако отечественные власти, к содействию которых взывают нефтяные компании, могут счесть цену вмешательства неприемлемой или просто быть не в состоянии оказать эффективный нажим. Так, в условиях усиливавшегося противостояния с нацистской Германией Рузвельт не захотел идти на риск конфликта с мексиканскими властями, несмотря на осуществленную ими в 1938 г. национализацию американских нефтяных компаний. После национализации активов Exxon в Перу в 1968 г. американское правительство воздержалось от жесткой линии в отношениях с перуанским правительством, столкнувшись с лоббированием со стороны сотен других американских компаний, работавших в Перу и опасавшихся ответных репрессий. В последние годы нефтяные компании все чаще призывают отечественные правительства к заключению двусторонних инвестиционных соглашений, которые повысили бы надежность заключенных ими контрактов, особенно по отношению к экспроприациям в форме повышения налогов и национализации активов. Подобные соглашения способствуют захвату зарубежных активов, принадлежащих местным властям (и местным национальным нефтяным компаниям). Более того, в то время как большинство контрактов включают положение о решении конфликтов путем международного арбитража, нефтяные компании нередко ждут от отечественных властей совета, а по возможности и оказания давления на местные правительства.

В странах, импортирующих нефть, она создает препятствия для проведения внутренней политики по переходу на новые источники энергии. В силу того, какое большое место нефть занимает в национальной, городской и личной экономике, значительная доля электората оказывается уязвимой перед изменением нефтяных цен. Эта уязвимость, принимающая разные формы, наиболее заметна тогда, когда речь идет о ценах на транспортное топливо. Меры, ведущие к их росту, с большой вероятностью встретят серьезный отпор со стороны электората. Это обстоятельство отразилось на принятом в 2005 г. решении исключить транспорт из 1-го этапа Европейской схемы торговли квотами на выбросы. Во многих странах политический выбор, связанный с топливными налогами, транспортной инфраструктурой и планированием землепользования, делается с оглядкой на автомобиль как важнейшее орудие и объект экономического развития. Как со ссылкой на опыт США убедительно указывал политолог Мэтью Патерсон, государства склонны оказывать предпочтение автомобилю перед его конкурентами по причине «структурной роли государства в содействии накоплению ‹…› последствий конкуренции между государствами, значения автомобильной промышленности для развития, а в некоторых случаях и связи автомобильной промышленности с военными возможностями страны». Лобби с участием нефтяных, автомобильных и строительных компаний неоднократно добивалось больших успехов в привлечении политиков на свою сторону, особенно в Великобритании, где правительство после Второй мировой войны с готовностью приступило к исполнению предлагавшихся им планов. В США топливные налоги идут на оплату автомагистралей, не доставаясь другим претендентам на финансирование, в отличие от Франции, где безрельсовый транспорт конкурирует с национальными железными дорогами и большинство автострад являются платными[67].

По иронии судьбы, именно велосипеды проложили путь к господству автомобилей: лобби велосипедистов добилось в Великобритании усовершенствования дорог, в то время как решение судей-активистов в США отказать городам в праве регулировать использование велосипедов создало прецедент, который впоследствии обеспечил свободу автомобильной езды. С конца 1970-х гг. велосипедисты снова отвоевывают для себя улицы европейских, а в последнее время – и американских городов. Городские советы и органы планирования выступают против автомобилей, поощряя пешую ходьбу и велосипед в качестве альтернатив, более привлекательных с социальной и экологической точек зрения, и ограничивают территорию, отведенную для автомобилей, а также разрешенную им скорость. Опять же, более плотная городская планировка, смешанная застройка, запрет на автомобильное движение в центрах городов, велосипедные дорожки, громадные сборы за регистрацию автомобилей и высокие топливные налоги, используемые для субсидирования альтернативных видов транспорта, позволили европейским странам (и в меньшей степени – Канаде) намного обогнать большинство муниципалитетов США в борьбе с доминированием автомобилей.

Транспорт и землепользование представляют собой две важные сферы, в рамках которых экономическое и политическое влияние нефти ограничивает масштаб возможных политических мер. В число других таких сфер входят контроль за добычей и переработкой нефти, а также рост энергетических рынков. Пределы контроля были наглядно продемонстрированы во время взрыва на принадлежавшей BP платформе Deepwater Horizon и последующей утечки нефти в Мексиканском заливе весной 2010 г. Корни этого инцидента восходили к реформе лицензирования морской нефтедобычи, предпринятой в 1982 г. в период правления администрации Рейгана. Эта реформа привела к десятикратному сокращению сборов, взимавшихся федеральным правительством, и передаче функций контроля и взимания сборов одному-единственному учреждению – Службе управления минеральными ресурсами (MMS). В 1995 г. в ответ на низкие цены и снижение прибылей в нефтедобыче конгресс США принял закон об освобождении глубоководных скважин на внешнем материковом шельфе от выплаты роялти, согласно которому на пять лет приостанавливался сбор роялти со всех нефтяных скважин, находящихся на глубине более 800 метров. Эта мера, призванная стимулировать отечественную нефтедобычу, была выгодна для компаний, буривших глубоководные скважины в течение пятилетнего окна. Итогом стало сокращение государственных доходов, рискованное поведение нефтяных компаний и поручение контроля над отраслью той государственной организации, которая зарабатывала для страны деньги, выдавая лицензии. Ошибки в одобренном MMS плане BP по реагированию на утечки нефти свидетельствуют о том, что MMS небрежно относилась к своим обязанностям, а бурение явно проводилось по упрощенному методу с целью экономии времени и денег. Взрыв, унесший жизни 11 членов персонала платформы и ставший причиной крупнейшей утечки нефти в истории США, являлся не просто аварией, а результатом корпоративных практик, имевших своей основной целью оптимизацию краткосрочных издержек, в сочетании со снисходительным государственным контролем, осуществлявшимся учреждением, в котором наблюдались конфликт интересов (связанный, в частности, со сбором налогов) и потворство контролируемым (например, экспертов самой MMS якобы просили пересматривать неблагоприятные заключения в отношении тех или иных проектов). Почему же политический процесс дал такие плачевные результаты? Например, явная невозможность поднять налоги на топливо обусловлена несколькими популярными идеологиями, такими как «чем меньше государства, тем лучше», «свобода передвижения» (на автомобиле) и «рыночное регулирование цен». Кроме того, многие критики указывали на политическое влияние, которое способна оказывать нефтяная отрасль посредством лоббирования и финансирования политических кампаний. По данным Центра ответственной политики, нефтегазовый сектор в 1998–2010 гг. потратил на лоббирование миллиард долларов США. Наконец, нефтегазовая индустрия демонстрирует явную политическую пристрастность, когда речь заходит о поддержке кандидатов в президенты и конгрессмены: 75 % всех средств, выделенных данным сектором, достается кандидатам от республиканцев. Несмотря на то что нефтяная отрасль не является основным спонсором политических кампаний, занимая в этом отношении лишь 12-е место, такие критики «нефтяных гигантов» и бывшего американского президента Дж. У. Буша, как Антония Джуаз, автор книги «Тирания нефти», любят указывать на то, что «нефтяная индустрия получила то, за что она заплатила: администрацию, которая едва ли не превзошла все другие правительства в американской истории в обслуживании интересов «нефтяных гигантов» путем дерегулирования, обеспечения правопорядка, предоставления доступа к американским морям и землям, находящимся в государственной собственности, налоговых льгот и даже войн». Несмотря на большинство, полученное демократами в конгрессе в 2006 г., законопроект, предусматривавший отмену налоговых льгот в нефтяной отрасли на общую сумму в 16 млрд долларов с целью финансирования работ в области возобновляемых источников энергии, так и не был принят. Исследование политических пожертвований, проведенное Центром за американский прогресс, позволило выяснить, что депутаты конгресса, голосовавшие против этого законопроекта, получили от отрасли вчетверо больше средств на проведение предвыборных кампаний, чем те, кто голосовал за него[68].

Однако нефтяную индустрию, возможно, ждут перемены. В США после 1991 г. один за другим были приняты три закона, направленные на достижение большей сбалансированности в сфере транспорта. Федеральное финансирование альтернативных видов транспорта, включая велотранспорт и пешую ходьбу, за 1990–2009 гг. выросло с 5 млн до приблизительно миллиарда долларов в год (с учетом стимулирующих фондов). После двух с лишним десятилетий относительного дерегулирования – ставшего, в частности, результатом интенсивного лоббирования с целью сокращения издержек и сохранения прибыльности во время потрясений 1990-х гг. и потворства отрасли со стороны правительства в 2000-е гг. – мы видим возвращение контроля. Однако оно может оказаться недолговечным, так как высокие цены способствуют вторжению нефтяных компаний в экологически уязвимые регионы. Кроме того, отрасль несет более заметные репутационные издержки, а в некоторых случаях сталкивается с жестким соблюдением принципов контроля. В соответствии с Законом о коррупции за рубежом, принятым в 1977 г., но долгое время игнорировавшимся, нефтяные компании в 2007–2010 гг. были принуждены к уплате 1,2 млрд долларов США в виде штрафов и компенсаций[70].

Какое влияние будут оказывать производители на процесс управления нефтью в условиях роста цен и истощения запасов? Отчасти ответ на этот вопрос дает усиление роли ННК в нефтедобыче: государства-производители стремятся по мере возможности ни с кем не делиться контролем над своими нефтяными ресурсами. Однако это доступно не всем; например, такого не могут себе позволить бедные страны, обладающие месторождениями, разработка которых сопряжена с техническими и финансовыми трудностями. В подобных обстоятельствах власти нефтедобывающих стран, как правило, проявляют больше благосклонности к МНК (и ННК), открывая им доступ к своим ресурсам и соглашаясь на небольшую долю в доходах. Проводя национализацию, власти могут руководствоваться самыми разными и порой взаимно перекрывающимися мотивами, включая увеличение государственных поступлений, получаемых от нефтяного сектора (особенно в тех случаях, когда условия контракта препятствуют росту добычи в периоды низких цен либо увеличению государственной доли в периоды высоких цен), завоевание народной поддержки путем принятия популярного политического решения или стремление получить средство давления на США. Компании реагируют на угрозу экспроприации и изменения в контрактах, приостанавливая рост добычи, как поступило в 2002 г. руководство Chevron в ответ на требование Казахстана пересмотреть соглашение о долевом участии, заключенное в 1993 г. За немногими исключениями – такими как Саудовская Аравия, Россия и Венесуэла, – нефтедобывающие страны обладают заметным международным влиянием лишь тогда, когда запасы нефти начинают истощаться, или в случае сотрудничества со стороны нефтяных компаний.

Рост нефтяных поступлений не означает автоматического усиления политического влияния. Агрессивность в международных отношениях может столкнуться с решительным противодействием и сделать данный режим изгоем, к чему пришел Саддам Хусейн и постепенно движется Иран. Многие нефтедобывающие страны стремятся создать региональные или международные властные структуры либо интегрироваться в них с целью укрепить свои позиции. Эту стратегию весьма успешно преследует Катар, приобретя влияние, намного превышающее его относительные размеры (и даже его экономическое значение), путем содержания за счет своих нефтяных и газовых доходов влиятельного телеканала «Аль-Джазира», организации многочисленных международных мероприятий (в том числе посвященных разработке прогрессивных механизмов контроля над нефтью, включая Глобальную конференцию по ИПДО), содействия мирным переговорам и военной поддержки силам НАТО и ливийским повстанцам, боровшимся с Каддафи. Как уже упоминалось, Саудовская Аравия и Объединенные Арабские Эмираты принимают у себя три из четырех наиболее значимых институтов в сфере управления энергией (ОПЕК, МЭФ и ИРЕНА) и являются их главными спонсорами. Что касается регионального уровня, Ангола поддерживает и принимает у себя Комиссию по Гвинейскому заливу, тем самым уравновешивая свои милитаристские поползновения в отношении таких соседних стран, как Республика Конго или Кот-д’Ивуар. Если доверять текущим оценкам нефтяных запасов, то не исключено, что страны, обладающие наибольшими запасами – в большинстве своем расположенные в Персидском заливе – станут все сильнее доминировать на рынке по мере того, как многие мелкие производители будут утрачивать свой статус нетто-экспортеров. Соответственно, основной вопрос заключается в том, какую политику станут проводить страны, располагающие наибольшими запасами, выиграют ли нефтяные рынки от внутренней стабильности в этих странах и как крупные импортеры будут реагировать на нарушения поставок. Разумеется, эти вопросы уже давно стоят на повестке дня и главной новой переменной является поведение Китая и, в частности, степень его склонности к интервенциям, от которых этот регион страдал в течение последнего столетия[71].

Новая нефтяная реальность задает четыре главных приоритета в сфере управления нефтью: снижение волатильности цен, достижение соответствия между спросом на нефть и ее предложением, переход на энергоресурсы с низким содержанием углерода и борьба с «нефтяным проклятьем». Расстановка этих приоритетов и их потенциальное влияние будут разными для различных стран мира, социальных групп и тех или иных моментов времени. Высокий приоритет должны получить меры, включающие не только быстро достижимые цели, но и такие, влияние которых будет ощущаться в течение более долгого времени. Ключевым фактором станет состав автомобильного парка: приобретаемые в наши дни неэкономичные машины станут диктовать относительный рост спроса на нефть в течение последующих 10–15 лет. Кроме того, при расстановке приоритетов следует учитывать такой аспект, как равенство: с бедных стран нельзя спрашивать так же строго, как с богатых. Для многих стран приоритетной задачей остается сокращение сельской бедности, и важную роль в решении этой проблемы призван сыграть сельский транспорт, работающий на углеводородном топливе.

Цены на нефть отличаются изменчивостью, однако колебания цен поддаются смягчению. На протяжении большей части 1990-х гг. ОПЕК в целом удавалось удерживать цены в диапазоне 22–28 долларов США за баррель. Однако подобная политика может работать лишь в том случае, если имеются избыточные мощности, позволяющие реагировать на нарушения поставок или быстрый рост спроса, если доллар США не подвержен девальвации и если финансовые рынки не контролируются спекулянтами. Эти условия перестали выполняться после 2003 г. ОПЕК сократила поставки, а за пределами стран ОПЕК в строй почти не вводились новые месторождения, резко возрос спрос в азиатских странах, американский доллар обесценивался по отношению к золоту и к евро, а спекулянты к 2008 г. держали в своих руках половину рынка нефтяных фьючерсов по сравнению с 20 % до 2002 г. Изменчивость цен особенно остро ощущалась в 2008–2009 гг.: в июле 2008 г. цены взлетели до 147 долларов, через полгода обрушились до 37 долларов, а к марту 2011 г. снова поднялись до 113 долларов. В настоящее время характерной чертой нефтяных рынков является страх перед будущими потрясениями – и их экономическими и политическими последствиями.

Эта ситуация вынудила власти многих стран к принятию превентивных мер. В 2008 г. вопрос о ценовом кризисе обсуждался на срочном совещании в Джидде с участием секретариатов ОПЕК, МЭА и МЭФ и министров энергетики стран, входящих в их состав. Однако это совещание не дало почти никаких конкретных результатов, кроме знакомых призывов к новым инвестициям в нефтедобычу, более тесному сотрудничеству между нефтяными компаниями и повышению прозрачности рынков. То, что Саудовская Аравия, принимавшая у себя совещание, в качестве жеста доброй воли увеличила добычу, но лишь на 200 тыс. баррелей в день, было кое-кем воспринято как свидетельство того, что «Центральный нефтяной банк» достиг предела своих возможностей. Главы стран на саммите «Большой двадцатки» в 2009 г. взяли на себя обязательство повышать прозрачность на рынках энергоресурсов, способствовать консультациям между производителями и потребителями и усиливать рыночный надзор. Оперативная группа по рынкам товарных фьючерсов, созданная в рамках Международной организации комиссии по ценным бумагам, получила от «Большой двадцатки» поручение составить централизованный реестр сделок на финансовых рынках нефти. Принятый в США Закон Додда – Фрэнка о реформировании Уолл-стрит и защите потребителей (2010 г.) разрабатывался с аналогичной целью: повысить прозрачность и снизить риски, связанные с изменчивостью цен, вводя требование публичной отчетности и торговли через клиринговые палаты. Такая мера направлена на то, чтобы лишить спекулянтов возможности захватывать влиятельные позиции на внебиржевых рынках без ведома других трейдеров. Осуществление этих мер сталкивается с серьезным противодействием, отражающим давнюю историю борьбы финансовых и энергетических компаний за дерегулирование (см. врезку 6.1). В число других потенциальных инициатив входит более строгий контроль над рынками нефти; повышение точности, оперативности и частоты сбора статистики по запасам нефти, объемам торговли и инвестициям (например, JODI); гармонизация налогообложения в нефтяном секторе; и управление спросом. Снижение волатильности цен представляет интерес и для производителей. Изменчивость цен очень вредит экономическому росту в их странах, создавая серьезные проблемы для государственного бюджета и для инвестиционного планирования как в государственном, так и в частном секторах. Хотя большинство аналитиков согласны с тем, что в среднесрочной перспективе сохранятся высокие цены на нефть, изменчивость цен и их уязвимость для серьезных экономических кризисов по-прежнему является актуальной проблемой, как продемонстрировал 2009 год. Ценовые шоки можно смягчить с помощью сберегательных фондов, если направлять в них избыточные поступления, полученные при превышении ценами базисного уровня. Тем не менее многие правительства не справляются с искушением истратить незапланированные доходы, в случае дальнейшего обвала цен и сокращения прямых зарубежных инвестиций сталкиваясь с серьезным дефицитом. Кроме того, правительства, как и компании, могут хеджировать цены, заключая долгосрочные контракты. Однако снижения волатильности цен можно добиться и путем приведения спроса в соответствие с предложением[72].

Ограниченность традиционных запасов нефти, появление новых крупных потребителей и экологические риски, связанные с разработкой нетрадиционных источников, требуют новых подходов к решению задачи о приведении спроса на нефть в соответствие с ее предложением. Продолжение характерной для XX в. практики увеличения предложения в ответ на рост спроса сталкивается не только с очень серьезными экономическими и политическими препятствиями, но и неприемлемо с точки зрения углеродных выбросов. Имеется возможность замедлить рост спроса – посредством продолжительной экономической рецессии, высоких рыночных цен, повышения топливных налогов или введения квот на потребление. Сокращение спроса уже наблюдается в Японии и во многих европейских странах, а с недавнего времени – и в США; главной проблемой являются высокие темпы роста спроса в Китае, Индии и крупных ближневосточных экспортерах нефти.

Для того чтобы угнаться за спросом, требуются ежегодные инвестиции, размер которых оценивается в 1,2 трлн долларов. Мобилизация таких финансов представляет собой сложную задачу – не только из-за их величины и относительной неясности цен на нефть и стоимости добычи, но и вследствие практики, сложившейся в сфере контроля над ресурсами, а также сопротивления, с которым сталкивается разработка нетрадиционных источников нефти. Во-первых, большинство ресурсов находится под контролем национальных правительств, склонных увеличивать свои поступления путем роста цен, а не объемов добычи. Во-вторых, на рынке поставок доминируют ННК, благодаря своей публичности, государственной поддержке и высоким ценам на нефть имеющие облегченный доступ к капиталу (который раньше давал преимущество МНК). Эту проблему можно решить, укрепляя сотрудничество между МНК и ННК и содействуя доступу ННК к рынкам капитала. Как будет показано ниже, с помощью набора сдержек и стимулов некоторые из этих инвестиций можно перенаправить таким образом, чтобы добиться сокращения спроса и перехода на альтернативные виды топлива. С учетом нежелания многих производителей нефти двигаться в этом направлении весьма вероятно серьезное сопротивление со стороны нефтяной отрасли против такой меры, как дополнительное налогообложение нефтяных компаний при одновременном ограничении цен. Другой, еще более болезненный подход сводится к тому, чтобы повысить топливные налоги на потребительском уровне, а полученные поступления направить на сокращение спроса. Кроме того, рост нефтедобычи сталкивается с экологическими и прочими ограничениями на доступ к месторождениям, которые критикуются всеми, кроме прогрессивных реформаторов – особенно в США. Разрешение разрабатывать многие из этих оставшихся запасов окажет лишь маргинальное воздействие на доступность нефти и на ее цену, в то же время приведя к серьезным социальным и экологическим издержкам.

С целью снижения спроса необходимо повышать эффективность использования топлива и топливные налоги. Переход жителей США на автомобили с экономичностью в 42 мили на галлон (около 5,6 л на 100 км) позволит сэкономить 3 млн баррелей нефти в день. Экономичность традиционных автомобилей можно увеличить посредством более эффективных двигателей и силовых блоков (включая бензиновые двигатели с турбонаддувом, дизели, гибридные силовые установки), улучшенной трансмиссии (например, бесступенчатой), совершенствования аэродинамики и борьбы с силами трения, а также уменьшения веса и размера. Двукратное повышение экономичности новых американских автомобилей с 21 мили на галлон (11 л на 100 км) до 42 миль на галлон к 2035 г. при сохранении их динамичности и без ущерба для безопасности вполне достижимо; повышение их стоимости на 20 % окупится менее чем через пять лет благодаря экономии топлива при его покупке по нынешним ценам. Не исключено, что более экономичные автомобили будут активнее эксплуатироваться, однако повышение пробега вследствие этого «компенсирующего эффекта» составит при этом менее 10 %. Однако одно лишь повышение экономичности даст лишь временный результат, так как возрастет число владельцев автомобилей. Кроме того, экономию может обеспечить и переход на более эффективный общественный транспорт. Каждая дополнительная миля езды на общественном транспорте позволит сэкономить от трех до семи пассажиро-миль езды на легковом автомобиле вследствие спрямления маршрута (вспомним про выделенные линии для автобусов), совмещения поездок, меньшего количества автомобилей на одно домохозяйство и роста популярности плотно застроенных жилых кварталов.

Топливная эффективность действует в синергии с ценами: повышение цен влечет за собой снижение спроса на топливо, особенно в долгосрочном плане. Эта «ценовая эластичность» означает, что повышение налогов позволяет снизить потребление нефти и углеродные выбросы, но подобные меры наиболее эффективны при их долгосрочном применении. Рост цен может вызываться изменениями как на рынке, так и в налоговой сфере. Однако рынки подают неоднозначные сигналы, так как люди надеются на возвращение к «низким ценам». Повышение налогов, напротив, задает более долгосрочную перспективу, особенно в том случае, если производится постепенно. Возможно, что Европа в настоящее время потребляла бы вдвое больше нефти, если бы с 1960-х гг. она следовала американскому подходу, предусматривающему низкие топливные налоги. В условиях, когда не ожидается снижения цен на нефть, а отечественное производство продолжает сокращаться, Соединенным Штатам следует предпринять серьезные меры по ограничению потребления нефти, а наиболее эффективным способом решить эту задачу остается налог на бензин. Ирония состоит в том, что американским потребителям поездки в конечном счете обходятся дорого (из-за низких стандартов экономичности и ограниченных инвестиций в общественный транспорт), но уплаченные ими доллары достаются нефтедобывающим странам и нефтяным компаниям, а не их собственному правительству и организациям, оказывающим услуги населению. Между тем Китай пытается избежать американского пути, ведущего к нефтяной зависимости, и последовательно повышает топливные налоги, вводит более жесткие нормы экономичности и содействует распространению электромобилей. Более высокие цены на топливо не обязательно ударят по домохозяйствам: средства, собранные в виде налогов на топливо, можно использовать для финансовой помощи семьям с низкими доходами, а Иран ввел у себя новаторскую систему, согласно которой каждое домохозяйство имеет право на ежемесячное приобретение 132 литров топлива по субсидированной цене, оплачивая дополнительное потребление по рыночным ценам, к которым прибавляются высокие налоги. Напротив, западные потребители вместо карточек на бензин получают карточки бонусных программ, в рамках которых авиакомпании награждают их за накопленные мили бесплатными перелетами. Подобная коммерческая логика находится в разительном противоречии с ситуацией, сложившейся в сфере энергопотребления. Даже при резком повышении экономичности практика устойчивого транспорта требует ограничений на поездки и отказа от тенденций, вызвавших колоссальный рост перевозок в пассажиро-километрах за последние полвека.

Такие явления, как зависимость от нефти и одержимость автомобилями, уже мало у кого вызывают сомнения; возможно, приближается время выборочных запретов в этой сфере. Последует ли автомобильная промышленность по пути табачной отрасли, столкнувшейся с запретом на рекламу и ограниченным доступом в общественное пространство? В начале 1970-х гг. реклама сигарет была изгнана в США с телевидения и радио. Тридцать лет спустя в соответствии с Рамочной конвенцией Всемирной организации здравоохранения по борьбе с табаком был введен международный запрет на рекламу табака. Глобальная автомобильная промышленность ежегодно тратит около 40 млрд долларов США на рекламу своей продукции, причем треть этой суммы достается телевидению. В Великобритании запрещена реклама, соблазняющая покупателей скоростью автомобилей. Для машин закрыты территории некоторых школ с целью заставить школьников больше ходить, а также ради снижения числа ДТП и повышения качества воздуха. В некоторых городах, включая Лондон, Штутгарт и Париж, введены сборы за въезд в определенные районы и ограничения на движение экологически грязного транспорта, направленные на сокращение численности автомобилей в центре городов. В 2011 г. еврокомиссар по транспорту огласил план по полному изгнанию традиционных автомобилей из городов к 2050 г., который сразу же вызвал шквал нападок со стороны автопроизводителей и ассоциаций водителей, обвинявших его авторов в безумии и в экологическом популизме. Долгосрочным приоритетом является отказ от ископаемого топлива и сокращение потребностей в передвижении путем совершенствования городского планирования, внедрения новых культурных норм и переноса некоторых производств[73].

Если управление нефтью на протяжении «Века изобилия» в основном ограничивалось сферой поставок нефти и цен на нее, то в настоящее время оно включает также декарбонизацию нефти и переход на альтернативные энергоносители. Декарбонизация нефти представляет собой серьезную проблему. Нефтяной отрасли уже удалось добиться сокращения ряда выбросов, связанных с использованием нефти, в том числе с помощью технологий улавливания и связывания углерода, разработанных в рамках повышения отдачи нефтяных месторождений и предусматривающих закачку углекислого газа в нефтеносные пласты. Гораздо большего можно добиться применяя традиционные технологии для сокращения выбросов на нефтеперерабатывающих заводах. Однако около 80 % выбросов в ходе топливного цикла создается на этапе финального сжигания. Выбросы, образующиеся в результате сгорания, можно снизить, сделав его более эффективным и более чистым, однако неизбежным конечным продуктом реакции все равно остается углекислый газ. Современные технологии улавливания углерода невозможно применять на подвижных источниках, и потому декарбонизация автомобильного выхлопа требует новых технологий, которые пока что находятся в зачаточном состоянии.

В число источников энергии, альтернативных по отношению к нефти, входят природный газ, биотопливо и водород, а также электричество. Из трех перечисленных видов жидкого топлива только водород позволяет отказаться от ископаемых видов топлива, так как его можно добывать, используя возобновляемые источники энергии. Природный газ способен заменить бензин и уже употребляется во многих странах мира в качестве транспортного топлива и для апгрейда нетрадиционной нефти, наподобие той, которую добывают из битуминозных песков Альберты. Биотопливо нередко называют экологически дружелюбной альтернативой ископаемому топливу. Однако текущие методы его производства связаны с интенсивным использованием ископаемого топлива, а выращивание сырья для биотоплива нередко сопровождается намного большими объемами выбросов парниковых газов, чем можно предотвратить, используя биотопливо вместо бензина. Более того, производство биотоплива первого поколения – например, этанола, получаемого из кукурузы, – требует большого количества воды и пахотных земель и, соответственно, влечет за собой сокращение производства продовольствия. Биотопливо второго поколения, включая непищевые остатки зерновых культур и отходы лесной промышленности, в этом отношении более приемлемо, но его трудно перерабатывать, а его использование в качестве транспортного топлива препятствует его применению в качестве удобрения[74]. Водород не знает конкуренции в качестве самого чистого из всех видов жидкого топлива, так как при его сгорании образуются только водяные пары, однако он, подобно электричеству, является всего лишь энергоносителем, требующим предварительных энергетических затрат. Кроме того, водородные автомобили менее экономичны, чем электромобили[75].

Чистые виды энергии, способные обеспечить потребление в объемах, эквивалентных 85 млн баррелей нефти в день, остаются труднодоступными. Углеводороды могли бы стать чистым источником энергии при условии, что их добыча и переработка, сосредоточенная в немногих местах, будет сопровождаться улавливанием углерода, а потребители станут использовать энергоносители, не создающие выбросов, такие как водород или электричество. Избыточное производство энергии (превышающее спрос) невелико, но в число этих излишков входит, например, электроэнергия, вырабатываемая в периоды внепиковой нагрузки. Глобальная выработка электричества на гидроэлектростанциях составляет величину, эквивалентную примерно 10 млн баррелей в день, на атомных электростанциях вырабатывается вдвое меньше, а ветряные и солнечные электростанции в настоящее время вносят ничтожный вклад в энергоснабжение. Хороший долгосрочный вариант может представлять собой использование геотермальной энергии, так как работающие на ней электростанции способны непрерывно покрывать базисную нагрузку, не портят пейзажа и не оказывают заметного воздействия на экологию. Однако современные геотермальные электростанции создают выбросы парниковых газов, которые закачиваются в подземные резервуары. Для ускорения перехода на новые источники энергии необходима налоговая реформа, которая сделает разработку и распространение более чистых видов топлива более выгодным по сравнению с использованием ископаемого топлива[76].

Отказ от нефти остается непростой задачей даже для развитых экономик с крепкими традициями публичной политики, таких как скандинавские страны. В 2005 г. шведское правительство назначило комиссию, перед которой была поставлена задача к 2020 г. снизить зависимость страны от ископаемого топлива. Правительство обосновывало эту инициативу утверждением о том, что «цена нефти оказывает негативное влияние на шведский экономический рост и занятость… [в то время как] широкомасштабное сжигание ископаемого топлива угрожает условиям существования будущих поколений». Комиссия рекомендовала отказаться от котельной нефти, вдвое снизить использование транспортного топлива, полученного из нефти, и на 40 % сократить использование нефти в промышленности. Кроме того, вклад в снижение зависимости от нефти были призваны внести лесоматериалы, жилье с низким энергопотреблением и информационные технологии. Новое шведское правительство не прислушалось к этим рекомендациям. Норвегия с ее самыми высокими в мире топливными налогами и дешевой гидроэнергией уже имеет серьезные стимулы для перехода на электромобили. Власти прибавляют к этим стимулам бесплатную парковку, право передвижения по выделенным автобусным линиям и отсутствие сборов за въезд в центр городов. Использование электромобилей расширяется, но пока что остается крайне ограниченным. Главным препятствием является цена электромобиля, составляющая около 30 тыс. долларов США за небольшую машину – несмотря на то, что затраты на эксплуатацию такой машины составляют десятую часть от аналогичных затрат для бензинового автомобиля. Норвежская компания, выпускающая электромобили – THINK – в 2011 г. объявила о банкротстве; тем не менее ожидается, что обострение конкуренции и рост объемов сборки в долгосрочном плане приведут к снижению цен. К середине 2012 г. две крупные японские компании уже успешно вывели на рынок полноценные электромобили, причем Nissan в течение года после начала продаж сумел сбыть около 20 тыс. экземпляров своего электромобиля LEAF, экономичность которого эквивалентна 99 милям пробега на одном галлоне бензина (около 2 л на 100 км), и планирует открыть по всему миру еще три завода, рассчитанные на выпуск 250 тыс. машин в год.

Одно из главных препятствий к отказу от нефти состоит в том, что многие люди находятся в плену у существующей инфраструктуры, включая нехватку общественного транспорта, широкое распространение пригородного жилья и «нежилые» центры городов. В Северной Америке существует несколько альтернативных моделей, включая Нью-Йорк и Ванкувер. Будучи старым американским городом, Нью-Йорк вырос еще до того, как автомобильная промышленность перекроила Америку, и в настоящее время в Нью-Йорке приходится всего по одной машине на два домохозяйства. Что касается Ванкувера, то этот очень молодой город учился на чужих ошибках. Архитекторы, планировавшие развитие этого города на тихоокеанском побережье, запретили городские автомагистрали, увеличили плотность населения посредством более плотной застройки в пригородах и строительства высотных жилых домов в центре города, создали обширную сеть общественного транспорта и дали велосипедным дорожкам преимущество перед автомобильным движением в таких ключевых точках, как мосты. В настоящее время Ванкувер является единственным канадским городом, в котором количество автомобилей по отношению к числу жителей и средняя протяженность поездки на автомобиле снижаются. Неудивительно, что Ванкувер также имеет репутацию одного из самых удобных для жизни городов мира, хотя люди, которым ежедневно приходится не просто перемещаться по городу, а ездить в него из пригородов, нередко придерживаются иного мнения. Наиболее приемлемый способ соединить слабозаселенные пригороды с городским ядром, не обрекая людей на длительные автомобильные поездки – легкие электропоезда, станции которых соединены с жилыми кварталами велосипедными дорожками и снабжены перехватывающими парковками. Значительная часть голландцев обитает в жилых поселках, связанных с городскими центрами густой сетью железных дорог и многочисленными велодорожками при наличии крупных велопарковок при станциях. Легкие железнодорожные линии можно встроить в существующую дорожную сеть, однако финансирование подобных проектов нередко требует крупных государственных инвестиций. В число других технических решений входит сеть станций подзарядки для электромобилей в самом городе и на его периферии.

Связь между неплотной городской застройкой, рынком субстандартной ипотеки и уязвимости перед скачками цен на нефть проиллюстрировал финансовый кризис 2007–2008 гг. Соблюдение правил о неплотной застройке, нередко принимавшихся по инициативе ассоциаций местных домовладельцев, повлекло за собой рост цен на жилье и заселение территорий вдали от центров городов. Результатом стал жилищный «пузырь», подпитывавшийся ипотечными кредитами, которые выдавались под обманчиво низкие проценты, подвергая людей двойной угрозе роста процентных ставок и цен на нефть. Помимо политики в сфере городского планирования и общественного транспорта, следует указать на возникновение ряда общественных движений, ставящих своей целью создание альтернативных общин и переход к новому образу жизни в мире, где кончилась дешевая нефть. Эти движения опираются на идеи приспособляемости, локализма и низкого углеродного следа. В качестве сравнительно успешного примера подобных начинаний, получившего некоторое распространение, можно назвать «переходные города», направленные на поощрение местных общественных инноваций в том, что касается снижения зависимости от нефти. Эта инициатива, стартовавшая в 2005 г. в Великобритании – и впоследствии переименованная в «переходную сеть», – к 2011 г. была подхвачена местными общинами и муниципальными советами почти в 400 городах из 26 стран мира. Ее цель состоит в более широком снабжении населения местными товарами и благами, включая продовольствие, строительные материалы и рабочие места. Как показано на рис. 7.1, один из долгосрочных приоритетов для североамериканских городов состоит в повышении плотности населения в черте города: троекратное увеличение плотности населения примерно до 8–10 тыс. человек на квадратный километр позволит впятеро сократить выбросы парниковых газов, создаваемые наземным транспортом[77].

Наряду с отсутствием особых сомнений в том, что люди будут пользоваться нефтью еще много десятилетий, ожидается, что цены на нефть останутся высокими, но неустойчивыми. В связи с этим встает необходимость смягчать отрицательное экологическое и социальное воздействие нефтедобычи и преодолеть преследующее нефтедобывающие страны «ресурсное проклятье» с тем, чтобы до их населения дошли те деньги, которые будут получены ими в течение следующих десятилетий. Борьба с «ресурсным проклятьем» приведет к сокращению проблем с поставками и транзитом, возникающих из-за внутренних волнений и полномасштабных конфликтов, а также из-за санкций, налагаемых международным сообществом на «режимы-изгои». Кроме того, она поможет нефтедобывающим странам подготовиться к жизни без нефти путем диверсификации их экономик и повышения открытости их политических институтов с целью снизить остроту потрясений, связанных с сокращением доходов. Нефтедобывающие страны с более качественным управлением станут более легитимными участниками международных форумов. Наконец, преодоление «ресурсного проклятья» не только повысит возможности страны к развитию, но и предотвратит перебои в добыче нефти: существуют факты, говорящие о том, что высокий уровень коррупции влечет за собой сокращение объемов добычи, в то время как политическая нестабильность и экономические санкции могут замедлить освоение новых месторождений, о чем свидетельствует пример Ирака, Ирана, Ливии и Нигерии.

РИС. 7.1. Плотность городского населения и количество выбросов, создаваемых наземным транспортом, на душу населения

Источник: составлено с разрешения авторов на основе: C. Kennedy et al., “Greenhouse Gas Emissions from Global Cities”, Environmental Science & Technology 43 (19) (2009): 7297–7302. Copyright © 2009 American Chemical Society.

«Ресурсное проклятье» не является неизбежной данностью, и его последствия во многом зависят от качества институтов и разумности проводимой государством политики. Сейчас мы лучше понимаем, какие процессы здесь задействованы, однако, помимо ряда инициатив – таких как Хартия природных ресурсов и Инициатива прозрачности добывающих отраслей (ИПДО), – избежать «ресурсного проклятья» позволит более строгое соблюдение антикоррупционного законодательства. В соответствии с направлением технологической цепочки и движением денежных средств, первый набор политических мер, предложенный в Хартии, касается разведочных работ и бонусного лицензирования: разведочные работы, финансируемые из государственного бюджета, позволят дать властям представление о том, что они собираются продавать компаниям. Обязательной является продажа нефтяных участков с публичных торгов, гарантирующая максимизацию дохода путем открытой конкуренции и минимизацию коррупционных рисков посредством прозрачных процедур, не допускающих проявления дискреционной власти. Проведение работ требует соответствующего контроля и наличия механизмов по предотвращению и смягчению экологических и социальных последствий с целью избежать конфликтов с местными общинами, а также строгих измерений и мониторинга издержек в порядке подготовки к налогообложению. Сбор налогов должен основываться на компетентной оценке при рекомендуемом ИПДО независимом подтверждении средств, выплаченных компанией и полученных государством. Ключевую роль играет аудит на протяжении всего маршрута платежей, особенно в отношении трансфертного ценообразования в ходе налогообложения и хищений со стороны должностных лиц в процессе расходования полученных средств. Наконец, при распределении поступлений следует соблюдать баланс между сбережениями, текущими расходами и долгосрочными инвестициями – отдавая приоритет устойчивости, борьбе с бедностью и долгосрочному экономическому росту за пределами сектора невозобновляемых энергоресурсов[78].

Усилия международного сообщества по борьбе с «ресурсным проклятьем» подверглись проверке в Чаде. Предпринятое диктаторским режимом этой одной из беднейших стран мира строительство нефтепровода Чад – Камерун не могло не стать объектом внутренней и международной критики. Занимавшийся строительством консорциум во главе с Exxon, стремясь снизить репутационные риски, в 2000 г. заручился поддержкой Всемирного банка. Пользуясь своим статусом спонсора, Всемирный банк взял с правительства Чада обязательство направлять основную часть поступлений на выполнение программ по сокращению бедности и согласиться на независимый мониторинг доходов. Кроме того, Всемирный банк наблюдал за выполнением программы по смягчению воздействия строительства на окружающую среду. Эти планы подавались в качестве серьезного прорыва и образца для дальнейшего развития нефтяной отрасли. Однако вскоре они столкнулись с реалиями жизни в стране, возглавлявшейся обанкротившимся военным режимом, который в 2003 и 2006 гг. вновь подвергся атакам со стороны повстанцев, поддерживаемых Суданом. Режим Идриса Деби отказался выполнять соглашение, заключенное с банком, и отменил закон о нефтяных доходах, направив вырученные средства на оборону. Всемирный банк попытался оказать нажим на правительство Чада, приостановив негуманитарную помощь этой стране, но не добился успеха. К 2010 г. в Чаде добывалось около 120 тыс. баррелей нефти в день, благодаря чему правительство страны получило около 2 млрд долларов, что десятикратно превышало сумму налогов, собиравшихся властями до того, как нефть месторождения Доба потекла по трубам в камерунский порт Криби. Если данный проект принес лишь незначительную пользу населению Чада, то он оказался достаточно успешным для того, чтобы Exxon продлила сроки своей концессии.

В иной ситуации оказались канадские инвесторы при освоении нефтяных месторождений в Судане и строительстве нефтепровода в расположенный на Красном море Порт-Судан. Общественные кампании и риск изгнания с американского фондового рынка вынудили канадскую компанию Talisman в 2003 г. отказаться от участия в этом проекте и продать свою долю индийской ННК Oil and National Gas Corporation Videsh Ltd (OVL, международное отделение ONGC). Возглавлявшая консорциум китайская ННК CNPC также подверглась критике, но если канадское правительство предприняло расследование с целью проверить обвинения о причастности Talisman к нарушению прав человека и военным преступлениям, то правительство Китая неоднократно принимало меры к тому, чтобы защитить свои ННК и предотвратить наложение санкций на хартумский режим. Провозглашение Южного Судана в результате референдума 2011 г. создало не только новые проблемы для контроля над нефтью в Судане, но и новые возможности, так как и северное и южное правительство заинтересованы в продолжении нефтедобычи. Чадский и суданский нефтяные проекты дают пример мотивации, стоящей за вмешательством со стороны институтов, участвующих в управлении нефтью, и тех препятствий, с которыми это вмешательство сталкивается в бедных и неспокойных странах, находящихся под властью автократических режимов.

В решении проблемы «ресурсного проклятья» могут принять участие учреждения-спонсоры и международные НПО. Ведущую роль в этом процессе в смысле финансирования, строительства мощностей и технического содействия играет норвежское правительство с его программой «Нефть и развитие». Выполнение этой программы при поддержке со стороны Института по отслеживанию доходов (Revenue Watch Institute), ведущей НПО в сфере подотчетности поступлений, вырученных от продажи природных ресурсов, способствовало налаживанию механизма торгов и укреплению местных гражданских организаций, сократив возможности для коррупции. Впрочем, сами по себе подобные программы зачастую дают весьма ограниченные результаты, так как нефтяные доходы очень часто позволяют властям нефтедобывающих стран оградиться как от внешнего, так и от внутреннего давления. В этом отношении нередко не обойтись без сильного и независимого местного гражданского общества, в то время как защитники национальных интересов из числа высокопоставленных должностных лиц и политиков могут оказать помощь в преодолении корыстных интересов политических, бюрократических и корпоративных кругов. Но и в этом случае избирательный цикл нередко нарушает темп реформ и изменяет их направление, о чем свидетельствует откат в сфере прозрачности и подотчетности доходов в последние годы правления нигерийского президента Обасанджо, первоначально поддерживавшего ИПДО. Преодоление «ресурсного проклятья» чрезвычайно важно: во-первых, население многих нефтедобывающих стран получит доступ к более существенной доле нефтяных доходов и будет сталкиваться с меньшим числом экономических и политических перекосов; во-вторых, более сильные институты и диверсифицированная экономика облегчат адаптацию к миру без нефти, через что, согласно прогнозам, многие страны должны пройти в течение двух-трех следующих десятилетий, и повысят шансы на долгосрочное процветание вместо долгов и бедности; и в-третьих, способствуя снижению риска сбоев, сопровождающих добычу и снабжение, оно позволит снизить изменчивость цен.