Это моё стихотворение, которое я помещаю в этой главе вместо предисловия. Оно было адресовано только моим друзьям, сидящим за столом на моём дне рождения, но потом я его опубликовал и читал на своих творческих вечерах: ведь люди, пришедшие на встречу со мной, это тоже друзья, как и вы, мои дорогие читатели! Так что усаживайтесь поудобней и побеседуем, негромко, по душам, пока мы ещё не разучились просто говорить друг с другом, без скайпов и фейсбуков, без андроидов и айфонов…

Я – человек с того Смеха,

Не гений и не дурак,

Знавший фанфары успеха

И шрамы погромов и драк.

Книги мои рассыпали,

Не находя в них елей,

Спектакли мои убивали,

Как убивают детей.

Обкомы, горкомы, райкомы —

Безликих фанатов орда.

Погромы, погромы, погромы —

Убийцы открытого рта.

Даже сквозь малую дверцу

Пройти не давал мне Главлит.

Били умело, по сердцу,

До сих пор сердце болит.

На мысли разумные – квота,

Молчи, если хочешь прожить…

Нам не давали работать,

Но не сумели добить,

И нами был путь проторен,

Хоть шли мы опасной тропой.

Жванецкий, Арканов, Горин,

Вы ведь согласны со мной?

Время другое настало,

Заржал в Интернете Пегас,

Время слезать с пьедесталов,

Время идти в запас.

Настали другие формы,

Эпоха лупит под дых,

Надо давить на тормоз

И пропускать молодых.

Но мы отходили не сразу,

Был ещё шуток запас,

И вдруг, как ракеты из Газы,

Обрушилась пошлость на нас.

Пошлость умы выжигает,

Хоть верит, что веселит,

Но больше всего огорчает,

Что залы хохочут навзрыд.

Смех, как из бензоколонки,

Парни в восторге ревут,

С визгом смеются девчонки,

Чёрные слёзы текут.

Вкусы калечит халтура,

И вдруг моя совесть кричит:

«Где ты, убийца-цензура?!

Где ты, проклятый Главлит?!»

А впрочем, чего разворчался?

Того, что не молодой?

Иль просто не высыпался?

Иль просто я стал брюзгой?

Господи, только не это!

Молю, как датишный еврей:

Не дай мне советовать детям!

Не дай поучать друзей!

Я – человек с того Смеха,

Где всё было через нельзя.

Я – человек с того Смеха,

Где главное было друзья.

Но многих со мной уже нету —

В Канаде, в Германии, в США…

Их разбросало по свету,

И плачет по ним душа.

Коль лучшее, что есть на свете,

Мы бережём для детей —

Я подарю своим детям

Моих дорогих друзей.

И прежних, которых в невзгоды

Я всё-таки сохранил,

И новых, кого в эти годы

Господь мне ещё подарил.

Да здравствует наше братство!

И до последнего дня

Имею я это богатство,

Ведь все вы есть у меня!

Я – человек с того Смеха,

Развеялись годы, как дым…

Утехи, успехи, потехи.

Пожить бы ещё молодым.

Чтоб Муза ещё прилетала,

Чтоб внукам не надоесть,

Чтоб сохранить до финала

Достоинство, разум и честь.

Пожить бы ещё беспокойно

И за столом пошуметь,

И женщин красивых и стройных

Хотя бы глазами иметь.

Чтоб жизнь дарила сюрпризы,

Чтоб не покинул успех,

Чтоб всем хватало на жизнь,

Чтоб жизни хватило на всех!

Чтоб Бог сохранял и дальше

Мне дорогих людей

И чтоб уже больше – не старше,

А просто чуть-чуть мудрей!

Я жду вас всех лет через десять,

Ведь я не в конце пути…

Запомните день и месяц —

Попробуйте не прийти!

Вы знаете весенний Киев?

Каштанов белых карнавал

И звёзды яркие такие,

Что каждую б на память взял.

Вы видели Днепра разливы,

Когда последний лёд прошёл?

Когда не просто так красиво —

До боли в сердце хорошо!

Вы ночью на мосту стояли,

Когда под вами Днепр спит?..

Таких ночей вы не видали,

Вам это Гоголь подтвердит.

Вы видели весенний Киев?

Скворечни новые в саду,

Соборов шапки золотые

Играют с солнцем в чехарду.

Наш город – солнечный, зелёный,

И счастьем улицы полны…

Наш город создан для влюбленных,

Наш город создан для весны.

И в этом городе весеннем

Наш гость радушием согрет.

Примите же, как приглашенье,

Весенний Киевский привет!

У меня есть сосед дядя Гриша,

Он живёт этажом пониже,

Он шурует у нас в кочегарке.

Он давно уже сед,

Он небрежно одет,

Каждый день пропускает чарку.

Когда-то мне заметочка попалась,

Как в дни блокады молодая мать

С улыбкою от голода скончалась…

С улыбкой – чтоб детей не испугать.

О, мамы, мамы, свет и доброта

На нашей одурманенной планете!..

Мы полной мерою вас ценим лишь тогда,

Когда уже вас нет на этом свете…

Вы провели нас сквозь нужду и войны,

Свою любовь, стеля под ноги нам…

Какие памятники могут быть достойны

Достоинства великих наших мам?!.

Спешат взрослеть кипучие мужчины,

Ещё электробритву не познав,

Не замечая мамины морщины —

Следы своих мальчишеских забав.

Запомнил маму я ещё девчонкой

Сквозь две страны и сквозь десятки лет…

Она неслась со мной наперегонки,

Она плясала, не щадя паркет.

А годы надвигаются упрямо,

Теснят к могилам наших матерей,

И мне хотелось крикнуть: «Мама, мама!

Пожалуйста, не надо, не старей!».

Имей я право, я бы в тот же миг

При жизни маме памятник воздвиг.

Но мама не любила постаменты

И презирала мрамора пуды…

Сказала мне, когда я был студентом:

«Мой лучший памятник на свете – это ты».

Пусть помнят миллионы сыновей:

Мы – памятники наших матерей!

Друзья мои, прошу вас не сердиться:

Решил я снова к рифме обратиться.

Я часто рифмой мучил вас,

Позвольте же в последний раз.

Нет, нет, поверьте: больше никогда

Своих стихов я вам читать не буду,

Мы все разъедемся. Меня ждёт Кзыл-Орда

И слушатели верные верблюды.

И там, под тенью кактусов зелёных

Я напишу поэму «Скорпионы»,

В которой докажу категорично,

Что жалить инженеров – не тактично!

Потоки рифм польются без запруды

И зарыдают бедные верблюды…

Но это после, в Кзыл-Орде далёкой,

А нынче предо мной накрытый стол,

Закуска смотрит на меня с упрёком

И думает: «Кончай! Чего завёл

Ты разговор и скучный и предлинный,

А главное, без видимой причины!»…

Причина есть! И важная причина!

Здесь все сидящие меня поймут:

Сегодня я – не мальчик, я – мужчина!

Сегодня я окончил институт!

Тот институт, который ненавидел,

Который все пять лет мне клеткой был,

Которым Бог меня, казалось мне, обидел,

И наконец – который полюбил!

Киевский Автодорожный институт. Сегодня он уже называется академией.

Здесь многих, многих, многих я узнал,

Ко многим всей душою привязался…

Не раз экзамены пересдавал,

На первых лекциях частенько не являлся,

Шпаргалкой пользовался иногда.

(Товарищи экзаменаторы, да, да!

Теперь уж поздно принимать вам меры,

Теперь мы не студенты – инженеры!)…

Так вот, я предлагаю тост,

А вы уж поддержите, если можно:

Прошу подняться во весь рост

И выпить за Автодорожный,

Который мы сегодня покидаем

И о котором с грустью вспоминаем.

Я помню чудные мгновенья:

В сияньи голубого дня

С огромной силой вдохновенья

Декан отчитывал меня.

А вслед за мной сплошным теченьем

Шли Хачик, Жариков, Палей…

И получив нравоученье, толпясь,

Спешили из дверей.

О, бедный, бедный деканат,

Ты посетителей теряешь,

Теперь их не вернуть назад,

Они далёко уезжают.

Ту-ту-ту-ту… Ту-ту-ту-ту…

Стучат колёса, поезд мчится,

В Караганду и в Кзыл-Орду,

В Казань, Хабаровск и в Читу,

И в Белорусскую столицу…

И где б не жили вы: в бараке, в доме, в хате –

Привет, друзья! До встречи в деканате!

Я очень многое хотел ещё сказать,

Но надо честь, как говорится, знать:

Здесь многие меня уже клянут,

А многие тихонечко жуют.

Не надо злиться, закругляюсь я,

Последнее желание, друзья:

Давайте пить за полдесятка лет,

В которых отражён всей жизни цвет,

За нашу юность, полную желаний,

За наши души, полные мечтаний,

За нашу дружбу, что родилась в ВУЗе,

Которая пойдёт за нами вслед,

И будет жить в любом конце Союза,

И будет жить через десятки лет!

Пусть эта дружба не боится непогоды,

Пускай она живёт у каждого в груди…

Так выпьем за студенческие годы,

За жизнь, которая открылась впереди!

В райском Божьем царстве,

Где-то ближе к югу,

Жил Адам безгрешный

Со своей супругой.

Солнце там всегда светило,

Ева шубы не носила,

Не носила шляпы и чулок,

А носила только фиговый листок.

В этом замечательном краю

И Адам не знал заботы,

Не учился, не работал.

Словом, жил в раю.

Это подарок моих многолетних друзей-художников Галины и Юрия Кармели. Подробнее о них – в третьей главе.

Рай не долго продолжался,

В это дело Змей вмешался,

Показал он им запретный плод.

Но не овощи, не фрукты,

Не конфеты, не продукты –

Показал он им журналы мод.

Ева сразу обомлела,

Ева к мужу подлетела,

Закричала на библейском языке:

«Посмотри в чём я одета!

И зимой хожу и летом

В устаревшем фиговом листке!

Мало в паспорте печати,

Есть обязанности, кстати!

Где забота о жене своей?..

Вечно терпишь стыд и холод,

Вечно ходишь босой, голой…»

Что наделал Змей!

Хоть с тех пор промчались годы,

Змей неистощим на моды,

С каждым годом всё хитрее:

Появление бостона,

И нейлона, и капрона –

Это всё работа Змея!..

Так Адам несчастный,

Пострадав невинно,

Изгнан был на Землю,

Ближе к магазинам.

И с тех пор, мужчины-други,

Мы живём в сплошном испуге

Из-за этих быстрокрылых мод,

Наши жёны покупают каждый год

Уйму туфель, платьев и чулок…

Мы же Змея проклинаем

И с восторгом вспоминаем

Фиговый листок!

Давней порою, ранней весною

Вышла на берег Днепра

Чудо-бригада, славных три брата,

Три богатыря.

Самый сметливый звался Хоривом,

Дивный строитель был,

И на поляне,

Словно на плане,

Град изобразил:

«Тут будут окна дворцов сиять,

Тут будут арки мостов стоять,

И будет град над кручей,

Прекрасный и могучий,

Тысячи лет стоять!»

Средний из братьев, смелый мечтатель,

Парень по имени Щек,

Вечно шутил он, песни любил он

И весёлый смех.

«Стоит ли, братцы, зря нам стараться,

Стоит ли строить град?

Может быть, лучше,

Если над кручей

Мы посадим сад.

Тут будет зелень весну встречать,

И будут песни кругом звучать,

И будет сад над кручей,

Весёлый и могучий,

Тысячи лет стоять!»

Спорят два брата без результата

Граду иль саду быть,

И попросили старшего Кия

         спор их разрешить.

Выслушав пренья,

Принял решенье

Мудрый философ Кий:

«Выстроить надо

Град вместе с садом

На берегу реки.

И будут окна дворцов сиять,

И будут песни вокруг звучать,

И будет сад над кручей,

И будет град могучий,

Тысячи лет стоять!»

В часы, когда все дети были в школе,

Учили «инглиш», бегали в спортзал.

Я сиживал часами в коктейль-холле

И вместо знаний алкоголь глотал.

Участвовал в попойках безобразных,

Рискованные песни сочинял…

Отличниц даже я вводил в соблазны

И даже комсомолок целовал.

Свои года я на катушку времени

Цветною ниткой жизни намотал.

Хоть время и лупило нас по темени,

Но я другого времени не знал

Когда я вдруг остановлюсь в пути

И оглянусь на пройденные годы,

То вижу, сколько в жизни пропустил

И сколько недоделал и недодал.

Я сорок лет уже в дороге,

Сегодня подведу итоги

И вспомню тех, с кем я свой путь прошёл,

Кого любил, кому я доверял,

Кого за сорок лет я приобрёл,

Кого за сорок лет не растерял.

Скажу о маме с самого начала,

Я ею открывать хочу парад.

Подумать только: сорок лет назад

Она меня, носатого, рожала!

Моих друзей по школе каждый раз

Своею удивляла красотой,

И мне всегда завидовал весь класс,

И вызывающе гордился я тобой.

Со мною ты намучилась немало,

Пока твой сын в мужчину вырастал,

И ты меня прекрасно понимала,

Когда я сам себя не понимал.

Когда-то старше ты была на треть,

Теперь на четверть ты меня постарше…

Ну, хочешь, обещаю не стареть,

Чтоб только наш разрыв не разрастался!..

Ну, хочешь, мама, спортом я займусь?..

Ну, хочешь, постараюсь быть умней?..

Ну, хочешь, завтра в классики пробьюсь?..

Но только ты, родная, не старей!

Ах, папа, папа, ты уж не грусти,

Прости мне неприличные манеры,

И ты ещё, пожалуйста, прости,

Что я не стал дорожным инженером,

Что жизнь связал с эстрадою нечистой,

Что брата младшего увлёк в артисты!

Стучались в вашу дверь мои друзья,

Потом вдруг в шумном доме стало тише,

Надолго разлетелись сыновья

И вместо них слетаются афиши,

Не слышно в кухне рюмок перезвона,

Остались вы одни у телефона.

Но подтвердит охотно гость любой,

Что и сегодня – вы красивейшая пара,

И то, что вы сегодня здесь со мной –

Мне это самый дорогой подарок.

Мой бывший толстый, ныне стройный брат,

Тобою очень в жизни я богат.

Тебя лепил (теперь признаюсь маме)

Своими собственными кулаками.

Не тратя время на пустые разговоры,

Тебе я часто оплеухи раздавал

За то, что ты к моим девчонкам приставал,

И выбил дурь, и ты прошёл в майоры.

Но ты, негодник, отыгрался тут:

Теперь в какой я не приеду в город,

Меня там не по имени зовут,

А называют всюду – «брат майора»!

Есть у меня хорошая жена,

Другой жены себе я не желаю,

И даже тёща – мне была верна:

Она мне к маю подарила Майю!

Мой взрослый сын, хочу тебя просить

За этим шумным, праздничным обедом:

Дай мне ещё мальчишкою побыть,

Ещё лет пять меня не делай дедом!

Я Машку не хотел – была промашка,

Была промашка – получилась Машка.

И я вам по секрету доложу:

Промашкой этой очень дорожу!

Дни нашей первой встречи далеки,

Мои родные эскулапы – Игорь с Линой,

И ты, и ты – вы так мне дороги,

Что я мирюсь с бесплатной медициной!

Есть у меня сестрёнки, обе – Светы,

Со мною обе по Крещатику гуляли,

И обе были заняты при этом:

Они своих подруг мне поставляли.

Когда я буду стар, и лыс, и сед,

Я вмиг помолодею рядом с вами.

Прошу вас: ещё много-много лет

Светите, Светы, чёрными глазами!

Эй, Марик, будешь молодым весь век ты,

Хоть есть усы, но ты – мальчишка!

Ты мне всегда давал свои конспекты,

Теперь даёшь свою сберкнижку.

Ты сохраняешь все мои стихи

И покрываешь все мои грехи.

И по крутому времени откосу

Ты впереди идёшь на целый год,

Чтобы, как прежде, первым сдать зачёт

И сообщить мне трудные вопросы.

Владко Владимир[2], бабник и эстет,

Наверное судьбе было угодно,

Чтобы презрев несовпаденье лет,

Вы в жизнь мою вошли бесповоротно.

Я поделюсь секретом тайных дум:

Хочу дожить до Ваших лет, не меньше,

И сохранить Владковский ясный ум,

И сохранить Владковский взгляд на женщин.

Седой и мрачный Виккерс Роба[3],

С тобой – я больше, чем с женой.

Наверное, уже до гроба

Нам быть с тобою суждено.

Ещё нам жаловаться рано,

Но если вдруг погаснет стих –

Возьмём в соавторы Аркана,

Разделим годы на троих.

Березин, Тимошенко! Я простил

Вам звания, медали, ордена,

И авторские те, что получил,

И то, что любит вас моя жена.

Я очень много отпустил грехов,

Но одного лишь не прощу я вам:

Что в рифму вы не влазите мою,

А влезли в душу и сидите там…

Друзья моих далёких школьных лет,

Дубинский, Шостак – найденных два брата,

Я знаю, каждый прибежит ко мне чуть свет,

Лишь стоит позвонить из автомата.

Я площадь, где не надо, перейду

И безнаказанно дам в морду негодяю:

Меня ведь к вам за это приведут –

Моя милиция меня оберегает.

Один упрёк: вы – высший комсостав,

Предотвращали подлые дела,

Но не заметили, что близится полста…

Моя милиция меня не сберегла…

Летят года, как в шахту клеть,

«И это надо потерпеть»,

Как говорил мой русский друг Гузеев[4],

Встречая родичей жены – евреев.

Прошу прощения у тех, с кем был я груб,

Смягчаю свой характер, в общем, жёсткий.

А если на кого-то заимею зуб,

То мне его охотно вырвёт Бродский[5]

Я молодым считался до сих пор,

Я и теперь хочу отсрочить старость,

И если вдруг забарахлит мотор,

То мне его всегда починит Барах.

Пускай подножки ставят на пути,

Пускай мой каждый труд мне стоит крови –

Я буду улыбаться и шутить,

И танцевать, как Боря Каменкович[6].

Мы едем с вами все в одном вагоне,

Попутчики мои на перегоне,

В купе своих не запираем дверь,

Ни в двадцать лет, ни в тридцать, ни теперь!

Средь вас до ста прожить имею шанс,

Пусть наша дружба жизнь мою согреет,

Расцениваю сорок, как аванс,

Который мне вдруг выдал Тимофеев[7]!

Я люблю тебя, Россия

Моя радость, моя грусть,

Я люблю тебя, Россия,

И немножечко боюсь.

Ты растила, воспитала,

Ты дарила мне друзей,

Но всегда напоминала:

«Ты – не русский, ты – еврей!»

Вечно самоистязая,

У себя на поводу,

Ты стоишь у входа рая,

Но одной ногой в аду.

Презираешь ты опасность,

Прёшь вперёд и наобум…

Нам твою бы бесшабашность,

А тебе – наш горький ум.

Как похожи мы, Россия,

Как похожи, ты и я,

Я с надеждой жду Мессию,

Ты ждёшь доброго царя.

Я люблю тебя, Россия,

Моя радость, моя грусть,

Моя слабость, моя сила,

От тебя не отрекусь.

Я к тебе любовью ранен,

Я в числе твоих друзей,

Я – еврейский россиянин,

Я – российский твой еврей!

Я на катушку времени полвека

Цветною ниткой жизни намотал,

Я детство всё прокукарекал,

Я юность всю прокобелял.

И вдруг сквозь розовую лирику

Ко мне прорвался собственный Пегас:

Решил я стать писателем-сатириком,

Мол, нам нужны сатирики сейчас.

И стал бороться с собственными гуннами,

Как всякий не растоптанный еврей,

Замешивал их ненависть чугунную

Дрожжами непокорности своей.

Глотал обиды, получал пощёчины,

Но всё равно смеялся и шутил,

Выталкивался ими на обочины

И снова на дорогу выходил.

Не вылезал из пьянок и долгов,

И годы погонял: скорей, скорей!

Я приобрёл там проданных врагов,

Но приобрёл и преданных друзей.

И вот теперь, когда бы стричь проценты,

Когда б сидеть и греться у причала –

Как памятник, слетевший с постамента,

Я начинаю жизнь свою сначала.

Уже не тут, а тама,

Со всей своей семьёй,

Авантюрист, как мама,

Которая со мной.

Не ждал я добрые слова,

Могла быть встреча и сурова,

Но улыбнулась мне Москва

Улыбкой доброю Столбова[8]

Я прожил жизнь, но я клянусь, не знал,

Резвясь в тени каштанов и акаций,

Что здесь в Москве меня Галантер[9] ждал,

Мой старый друг с времён эвакуации.

Сегодня он пришёл на именины

И доказал, что тыл и фронт – едины.

Рассказывали мне о том,

Что жили раньше Бим и Бом[10],

Сейчас пришли на смену тем

Два новых Бима: Зям и Эм.

Под эту клоунаду

Смеюсь я до упаду,

Как сказки братьев Гримов,

Я обожаю Бимов.

В Москве имею брата,

И жизнь моя богата:

Изюм и помидоры

Имею от майора,

Когда несут картофель,

Я вижу Лёнин профиль.

В беде он не изменит,

Остался добрым парнем,

И очень прост, как Ленин,

Но только популярней.

Остался в Киеве мой Игорь,[11]

Мой брат по сердцу и уму,

И Линка, шумная, как вихрь,

И вечера у них в дому.

И Марик, тихий и надёжный,

Как весь дорожный факультет,

При людях очень осторожный

И посмелее тет-а-тет.

Я вас люблю, по вас скучаю,

Мои друзья, моя семья,

И жизнь свою благословляю

За то, что есть вы у меня.

Я счастлив, радостен и горд,

Поверьте, мне есть чем гордиться:

Среди тупых казённых морд

Есть ваши дружеские лица.

Полвека!.. Надо бы грустить…

Полвека!.. Это очень много…

Но так ещё охота жить

И топать по своей дороге.

Иду вперёд, иду упрямо,

Куда приду, ещё не знаю,

Но я спокоен: рядом мама,

И я уверен: рядом Майя.

Со мною рядом ваша дружба

И ваши тёплые сердца –

Мне больше ничего не нужно,

Сберечь бы вас до своего конца.

Когда он будет, я не знаю,

Но я его не тороплю,

Я вас любовью сохраняю,

Я очень, очень вас люблю!

У меня один сотрудник был,

Каждому внушал он уваженье,

Весь отдел к нему благоволил

И считал примером поведенья.

Мне часто снились стихи. Во сне я слушал их с беспокойством: только бы не забыть, не забыть!.. И, конечно, забывал. Вскочив с постели, подбегал к столу, но записать удавалось только последние, сохранившееся в памяти четверостишия из пяти не запомнившихся стихотворений. Но каждое – мне кажется самостоятельным и завершенным. Поэтому я их решил опубликовать.

Сюда я приезжаю каждый год,

Меня уже здесь знает каждый кот,

Как у кота, подход мой очень прост:

Здесь всё решает рост и яркий хвост.

Ещё решают тонкие усы,

Ещё решают модные часы,

И лёгкое французское кино,

И сладкое прохладное вино.

О это Сочи!

Здесь солнце яркое

В ажиотаже,

Здесь лето жаркое –

Сплошные пляжи.

Здесь чуть длиннее ночи,

Здесь юбки чуть короче,

Здесь чебуреки, виноград и шашлыки…

Все улицы – картинки,

Все женщины – блондинки,

И все мужчины здесь – холостяки.

Мне очень помогает знойный юг,

Я здесь разогреваюсь, как утюг.

Здесь горы есть, и пальмы, и фонтан,

На фоне пальмы – я почти Тарзан.

Шумит прибой, луна над головой,

И мы идём по берегу с тобой,

Рифмую я: сосна, волна, луна…

И ты уже почти покорена.

О это Сочи!

Здесь солнце яркое

В ажиотаже!

Здесь лето жаркое –

Сплошные пляжи.

Здесь чуть длиннее ночи,

Здесь юбки чуть короче,

Здесь чебуреки, виноград и шашлыки…

Все улицы – картинки,

Все женщины – блондинки,

И все мужчины здесь – холостяки.

Я повторяю много лет подряд

Всё тот же жест, всё тот же знойный взгляд,

И даже старый анекдот – всё тот,

И каждый год я тот же самый кот.

Не помню я уже ни лиц, ни тел,

Я сам себе порядком надоел.

И каждый год всё удивляюсь я:

Ну, как вы не раскусите меня?

О это Сочи!

Здесь солнце яркое

В ажиотаже!

Здесь лето жаркое –

Сплошные пляжи.

Здесь чуть длиннее ночи,

Здесь юбки чуть короче,

Здесь чебуреки, виноград и шашлыки…

Все улицы – картинки,

Все женщины – блондинки,

И все мужчины здесь – холостяки.

Мой возраст – надо бы грустить,

Мой возраст – это очень много,

Но так ещё охота жить

И топать по большим дорогам.

Иду вперёд походным маршем,

Когда приду, пока не знаю.

Хоть с каждым годом я всё старше,

Но я, клянусь, не унываю.

Со мною рядом ваша дружба

И ваши тёплые сердца –

Мне больше ничего не нужно,

Сберечь бы вас до самого конца!

Когда он будет, я не знаю,[14]

Но я его не тороплю.

Я вас любовью охраняю,

Я очень-очень вас люблю!

Всю жизнь за успехом гнался,

Судьбой и Господом храним.

Писал, гулял, по странам шлялся,

Неоднократно я влюблялся,

Неоднократно был любим.

Мелькали города и лица,

Спешил, спешил, бежал, летел…

И некогда остановиться,

И главного не разглядел.

А главная – всё время рядом,

Не вопрошая ни о чём,

С улыбкой добрым, добрым взглядом,

Всегда с подставленным плечом.

Все сорок лет за мною мчалась,

Глотая пыль моих дорог,

И, наконец, пришла усталость

И сердце встало поперёк…

Я принимаю поздравленья,

И наша встреча весела,

Но…

Впервые на мой день рожденья

Моя Маюха не пришла.

И утром не поцеловала

И не пекла, и не варила,

Подарок мне не подарила,

Который целый год искала.

Она ушла своей судьбою,

Не позвала меня с собою,

И рассказать мне не успела,

Что должен я ещё доделать

И жизнь резко изменилась,

Как будто подвели черту.

И сразу всё остановилось –

Стою на разводном мосту.

За весь свой век авантюриста

Впервые испытал я страх,

Живу под маской оптимиста

Собакою на трёх ногах.

То вдруг кружится голова,

То вдруг отказывает тело,

И не помогут тут слова:

Хранитель-ангел улетела!..

Майя очень любила нашего кота Гошу, который платил ей такой же искренней любовью. Поэтому, когда она покинула нас, он в течение месяца, несколько раз в день, запрыгивал на стол, становился на задние лапы, дотягивался до её фотопортрета, утыкался в него носом и минут по пятнадцать стоял так, оплакивая её уход из жизни.

Я принимаю поздравленья

И тосты за житьё-бытьё,

Но первый тост в свой день рожденья

Произношу я за неё.

За Майку мою, ту, что в вечной тревоге

Скакала за мной по десяткам дорог…

На самом на близком мне Ближнем Востоке

Я самую близкую не уберёг.

И нет у меня теперь прежнего тыла,

Её отозвали к себе небеса.

Она мою жизнь собой осветила,

Она мою жизнь собой освятила,

Оставив на фото святые глаза…

Поэтому я должен быть в строю:

Есть дети, брат, друзья и внуки…

Вы все продлили жизнь мою,

У смерти взяли на поруки.

Вы все – и жизнь моя и сила,

Она мне всех вас завещала…

Она вас очень всех любила,

Она вас очень всех прощала.

Я принимаю поздравленья,

И начинаем питиё,

Но первый тост в мой день рожденья:

Давайте выпьем за неё!

По ступенькам лет я лезу к верху,

Там манит заоблачный карниз,

Но коварны жизненные верфи –

Всё равно меня бросает вниз.

Это стихотворение я прочитал за дружеским столом, отмечая свой очередной день рождения. В нём было одно неприличное слово, которое я посчитал возможным произнести только среди близких друзей. Стихотворение было очень тепло встречено и участвующие в застолье писатель Анатолий Алексин и поэт Андрей Дементьев потребовали, чтобы я опубликовал его в своём романе «Смейся, паяц!», который готовил к печати. Они утверждали: «Пойди в кино, включи телевизор, перелистай журналы и убедишься, что сегодня бывшие неприличные слова стали нормой…» Словом, они меня убедили: я вставил это стихотворение в свой роман, и завершаю им первую главу этого сборника.

«Мои года – моё богатство»…

О, Кикабидзе, милый лжец,

Забыл болезни и лекарства

И то, что близится пиздец.

Я утром очертил окружность,

В неё вместилась жизнь моя,

Моё бессмыслие и сущность

И все ошибки бытия.

Мои года – моя машканта,[15]

Господь моим гарантом был,

Подвёл я своего гаранта –

Я долг ещё не оплатил.

Я брал огромные кредиты,

Я был азартным игроком,

Я Богу врал: «Ну, погоди ты!

Потом, потом, потом, потом!..»

Она сужается, окружность,

И стягивает времена,

Моя полезная ненужность

Сейчас особенно видна.

Скакал, пижонил, фанфаронил,

И вот – маячит эпилог…

Как много в жизни проворонил!

Как многих в жизни не сберёг!

Мои года – мои вериги,

Мои грехи, моя вина:

Где ненаписанные книги?

Где неспасённая жена?..

И вдруг захочешь разрыдаться,

И вдруг захочется завыть —

Моя обязанность – смеяться,

Моя профессия – смешить.

Мои года – мои итоги,

Осталось, может, полверсты,

У мудрости я на пороге,

У выхода из суеты.

Моё спасенье – это дети,

Они – мой тёплый пьедестал,

И я за них всегда в ответе:

Я им так много не додал!

Моя надежда – это внуки,

Мне с ними радостно всегда,

Я им отдался на поруки

И взял отсрочку до суда.

Красив, умён, талантлив, ярок,

Прошёл со мной сквозь все года,

Мой брат, мой дорогой

От папы с мамой, навсегда.

Живёт друзей моих когорта

От Тель-Авива до Москвы.

Мои друзья – моя опора,

Моя опора – это вы!

Я не купил дома в Эйлате,

И ценных акций не купил,

Я в жизни, всё что мог, растратил,

И только вас всех накопил.

А, может, впрям, года – богатство,

И Кикабидзе нам не врёт?..

А если так – за наше братство!

А мой пиздец – пусть подождёт.

Итак, ты встретила семнадцать,

Как встретили когда-то все мы,

И надо с юностью встречаться,

Решая все её проблемы.

Ты красишь рот, не понимая,

Что в этом смысла нет:

Тебя, как жемчуг, украшают,

Твои семнадцать лет.

Быт на тебя наводит скуку,

В уборках видишь ты все беды,

Охотно ты ломаешь руку,

Чтоб только не варить обеды.

Ты лучше всех давно всё знаешь

И гонишь прочь любой совет…

Такая не-за-ви-си-мая

В свои семнадцать лет.

Горда ты и самолюбива

Верна, как верен счёт ВААПа,

Не ослепительно красива,

Но убедительна… как папа.

Ты мне и маме обещая,

Избавилась от сигарет,

Тебя за это уважаю

В твои семнадцать лет.

Шагаешь ты вперёд и прямо

От бытия до бития,

Душою чистая, как мама,

И лбом упрямая, как я.

Когда с тобою в спор вступаю,

Пытаясь наложить запрет,

Тебе я часто уступаю

В твои семнадцать лет.

Автомобиль изобретаешь,

Болтаешь про Париж и Осло.

А я смотрю и замечаю,

Что как-то вдруг ты стала взрослой.

В груди все платья тесноваты,

И ниже… есть большой секрет,

И носишь мамины халаты

В свои семнадцать лет.

От нас уходишь понемногу

К своим делам, к своим грехам…

А что я дам тебе в дорогу?..

А кто тебя поддержит там?

Когда мои года растают,

Когда я буду стар и сед,

Ты сохрани себе, родная,

Свои семнадцать лет.

Как только превратился ты в мужчину,

Ты достаёшь меня во сне и наяву:

«Не так пишу!.. Не так вожу машину!..

И вообще, неправильно живу!..

И всё не так, не так, не так и плохо!..»

Но этому не удивляюсь я:

Ведь со времён ещё царя Гороха,

Отцов критиковали сыновья.

Мне было б легче прыгнуть до Памира,

Спасти народ, изобретя вакцину,

И было б легче стать для всех кумиром,

Чем получить признание от сына.

Твой интеллект не устаёт от вахты —

Сплошная информация в мозгу,

Ты выдаёшь мне вдруг такие факты,

Каких я и представить не могу!

Любой вопрос решаешь за мгновенье,

Любой ответ готов, на всякий случай,

И счастлив я, что ты хоть мудр, как Ленин,

Но до сих пор не делал революций.

Ты очень проницателен, как Мессинг,

Ты не даёшь мне почивать на лаврах,

И благодарен я за этот прессинг –

Он не даёт мне превратиться в динозавра.

И чувствуя себя последним лохом,

Несу тебе рассказ, сжимая нервы,

И если вдруг ты цедишь: «Что ж… Неплохо»,

Я счастлив, будто бы создал шедевры.

И даже если оббегу экватор,

Я не дождусь твоих похвал, хоть плачь…

Любимый критик мой!.. Родной катализатор!..

Дай Бог тебе здоровья и удач!

И этот стих ты раздолбаешь, Мишка,

Что ждёт меня разнос, понятно и ежу…

Но я его тихонько вставлю в книжку

И никогда тебе не покажу.

Чтобы добиться успеха,

Покинул ты отчий дом,

И вот уже через два века

Мы рядом по жизни идём.

Ты не просил и не хапал —

Сам добивался побед,

Души мамы и папы

Тебя охраняли от бед.

Далёк ты ещё от старости,

Хоть годы таят, как дым…

Бога прошу: «Пожалуйста,

Оставь его молодым!»

Рост не велик, а глыба,

Сберёг ты и душу и честь.

Богу кричу «Спасибо!»

Что ты у меня есть!

Глаз продолжает светиться,

Разум ещё не остыл…

Богу я буду молиться

Чтоб ты у меня был!

Мишка-Мишка, ты ещё мальчишка,

Но уже умён не по годам,

Даже обаятелен с излишком –

Производишь впечатление на дам.

Двадцать лет!.. Как время пробежало!

Ты шёл вверх, а я спускался вниз…

Двадцать лет – стези твоей начало,

Ну, а мне – лишь выходы «на бис»…

С каждым годом уменьшаю перегрузки,

Вниз бреду, а ты стремишься ввысь,

Но я рад, что на подъёме и на спуске

Наши судьбы всё ж пересеклись!

Я тебя на бой благословляю,

Наша жизнь – турнир, но без кольчуг…

Я тебе победу предрекаю –

Можешь смело выходить на круг!

Станешь ты известным и богатым,

И Народным, и Лауреатом,

До любой вершины долетишь,

Будешь чеки получать в конверте…

Ну, а для меня, до самой смерти,

Ты останешься: мой Мишенька-малыш!

Я с тобой – и в радости, и в горе,

Я с тобой – и счастлив, и грущу…

Но учти: купаться в нашем море

Одного тебя не отпущу!

Внученька Полинка,

Ягода-малинка,

Фильмы оформляет,

Пьесы переводит,

Всюду успевает –

К деду не приходит.

Кто она – не вижу,

Где она – не знаю,

Говорят, что где-то

Бродит по Синаю,

По Синаю бродит,

К деду не приходит.

Что-то оформляла,

Что-то наваяла,

Где-то загуляла

В Хайфе или в Лоде…

Всюду побывала –

К деду не приходит.

Я по ней скучаю,

Смутно вспоминаю:

Кто она? Кокетка?..

Рыжая?.. Брюнетка?..

А может быть, блондинка?..

Внучка-невидимка.

Маму с папою любил он,

И не грубый, и не резкий…

Кто был самым лучшим сыном?

– Это Лёничка Каневский!.

Кем судьба моя богата?

Кто любил меня по-детски?

Кто был лучшим младшим братом?

– Это Лёничка Каневский.

Кто своей жене был нужен

Так, как Петербургу – Невский?

Кто стал самым лучшим мужем?

– Это Лёничка Каневский!

Дочка влезла тихой сапой

В душу, полную бурлесков…

Кто стал самым лучшим папой?

– Это Лёничка Каневский!

Он при ней зимой и летом,

Он давно у ней на леске…

Кто же будет лучшим дедом?

– Это Лёничка Каневский!

Кто с ним шла рука об руку

В непокое и в нирване?

Кто с ним будет няньчить внуков?

– Это наша баба Аня!

С детства ты хотела

Годы подгонять –

Вот и пролетело

Целых двадцать пять.

Это – четверть века,

Жизни авангард,

Но… Это – только веха,

Это – только старт.

Это только веха,

Дальше – яркий свет:

Двадцать пять успехов,

Двадцать пять побед!

Годы, как ступеньки,

Мчись по ним скорей,

Но… меняя деньги,

Не меняй друзей.

К солнцу поднимайся,

«Жить – не уставать!»

Только постарайся

Встречных не сбивать.

Четверть века это –

Только стадион –

Впереди Планета,

Ты – Наполеон!

Сможешь ты, родная,

Всех завоевать,

В сердце сохраняя

Эти двадцать пять.

К свету жми упрямо

Не пугайся тьмы:

У тебя есть мама,

У тебя есть мы.

Ждут тебя победы,

Счастье через край…

Но… Главное, про деда

Ты не забывай!

В исканьях, радостях, тревогах

Тебя полвека испытало.

Полвека – могут стать итогом,

Полвека – могут стать началом!

Ещё есть планы и мечты,

Слетать в Китай и на Майями,

В Италии взяла гражданство ты,

А Чехию застроила домами.

В твои успехи очень, очень верю,

Поверил я уже давно,

Что если пред тобой захлопнут двери,

Легко проскочишь ты в окно.

Ты занялась Российским банком —

В России акции упали,

Ты стала вегетарианкой –

И овощи подорожали!

И с Украиной дружишь ты,

И в Мюнхен мчишься на автомобиле,

С грузинами наладила мосты,

И не охвачен лишь Саакашвили,

Пока я жив – с тобою я,

Так топай смело по дороге,

С тобой семья, с тобой друзья,

С тобою все твои бульдоги!

Когда уйду за птичьей стаей,

Я сверху видеть буду рад,

Что ты хранишь моя родная

Сегодняшние пятьдесят!

Виски седые, валидол в кармане,

И без очков читаешь невпопад.

Но это только простаков обманет:

Пока я жив – ты вечный младший брат.

С тобой прогарцевали мы по жизни

То, разъезжаясь, то встречаясь вновь,

В социализме и в капитализме,

Не растерявши братскую любовь.

Барьеры жизни брали мы не сами,

Ковали силу, волю, оптимизм

Толкающая вера нашей мамы

И папин тормозящий скептицизм.

Я первым появился в этом мире,

Преграды первым преодолевал,

Я первым подал заявление в ОВИРе

И первым развалил свой пьедестал.

Я первым приключения искал,

Я первым закалялся в драках жарких,

Я первым девочек невинности лишал

И первым превращаюсь в патриарха.

И я клянусь на этих именинах

И дальше для тебя минером быть,

И первым наступать на жизненные мины,

Чтобы тебя от них предохранить.

Сегодня ты в московских сериалах,

Ты пашешь на родное МВД,

И скоро ты дойдёшь до генерала,

Потом до маршала, министра и т. д.

Но знаю я: тебя на этой ниве

Ни лавры, ни карьера не влекут.

Тебе б, как Ленину, засесть в Разливе

И разливать по рюмкам «Абсолют»

И, кажется, совсем недавно было:

Мы – рядом, за столом, всегда —

И исчезали водка и еда:

Нас называли «Братская могила».

Но и сегодня, если к теплой стенке, –

Себя покажем в пьянке и в еде.

Еще волнуют женские коленки

И бес еще сидит, и знает, где.

Ах, Леня, Леня, дорогой мой братик,

Исколесили много мы дорог,

На сколько нам еще бензина хватит

И сколько нам осталось – знает Бог.

Десятки лет все нету угомону,

Бежим, бежим, бежим, бежим по кругу

И вместо встреч – звонки по телефону,

И привыкаем жить мы друг без друга.

Но папы с мамой фотографии, как фрески

На стенке, – чтобы нам напоминать:

Мы сплавлены фамилией Каневский —

И друг от друга нас не оторвать

Две Ирки по сердцу мне очень пришлись,

К двадцать девятому мая[16].

Одну – сын Миша привёл в мою жизнь,

Вторую – оставила Майя.

Хоть часто я на обеих ворчу,

Не обхожусь без придирок,

Но честно признаться я вам хочу:

Пропал бы без этих Ирок.

Они помогают мне не грустить,

И водки вместе нажраться,

Они помогают мне просто жить,

И дальше жить постараться.

Ты не верил ни в себя, ни в Бога,

Вечно сомневался и ворчал…

И не верующему, тебе под ноги

Я свою уверенность бросал.

Нынче смотришь на меня усталым взглядом,

Мол, дошёл ты до конца пути…

Не трынди! Я шёл с тобою рядом,

И всегда на двадцать впереди.

Значит, двадцать лет ещё отмерил

Славного, весёлого пути.

Главное, чтоб ты, мой сын, поверил,

Что ещё так много впереди.

Ведь к тебе ещё приходит Муза,

Девки шлют воздушный поцелуй…

Но, конечно, тяжелеет пузо,

И, конечно, стал ленивей… взгляд.

И по часу ты сидишь в уборной

Потому что стих там пишешь ты,

По ночам тихонько смотришь порно:

Сиськи, письки, попы, животы

Не печалься, милая Иришка,

Ты, по-прежнему, любимая жена,

Это просто юности отрыжка

И синдром былого блядуна.

К сожаленью, с возрастом мудреем,

В нашем теле – перевес души.

Но уж если мудрым стал евреем,

То мудреть и дальше – не спеши.

Чтоб вставать тебе хотелось утром,

Чтоб горели лампочки в глазах

И талант, помноженный на мудрость,

Чтобы не нуждался в тормозах.

Замечай, что и у психопатки

Могут быть красивые реснички,

И на ласковые речи падки

Даже старые шизофренички.

Удивляй всегда, везде и снова,

Как всегда и всюду удивлял.

Исцеляй всех просто добрым словом,

Как когда-то добрым телом исцелял.

В медицине ты давно новатор,

Лечишь всех гитарой много лет,

Ты у нас поэтопсихиатор,

А ещё точней – психопоэт.

Что такое Ирия[17]?

Это Ира, ну, и я.

За аренду Иры

Я даю ей лиры,

Знаю, что у Иры

Есть свои кумиры:

Липнуть к сигарете

И к собаке Бетти.

Но при всём при этом,

Понимаю где-то,

Что даже, хоть простужен,

Я ей тоже нужен.

Послана, как фея,

Для старого еврея.

Бережёт, как царство,

Все мои лекарства,

Вскрыла без отмычки

Все мои привычки,

Всё моё хозяйство,

Вплоть до негодяйства.

Так живём мы с нею,

Вместе не старея,

Несмотря на годы

И жаркие погоды.

ПРЕДЛАГАЮ ВЫПИТЬ:

Не за новые квартиры,

Не за Кипры и Алжиры,

Не за важные мундиры,

Не за царские сортиры…

Выпьем за здоровье Иры!

Вместо УРА кричим: И-Р-Р-А-А-А-А-а-а-а!

(Наша дружба только начиналась, поэтому мы были ещё на Вы)

…И вот уж волос серебристого оттенка,

И в боковом кармане люминал,

И рядом с вами – сверстник Тимошенко,

Который день рождения зажал!

Но всё же улыбнитесь поскорей,

Для грусти, право слово, нет причины:

Ведь вы… Ведь вы – единственный еврей,

Которого так любит Украина!

Ещё для стойки сила есть в руках,

Ещё из зала строят глазки дамы,

Ещё вы привлекательны… И как!

Как фаршированная рыба вашей мамы!

У вас великолепная семья,

Как звонкий стих, где строчка к строчке.

Люблю вас очень, очень я,

И проявляю это чувство к вашей дочке.

Сегодня с вами каждый здесь любезен,

Но мне хвалить вас как-то не с руки,

А просто, скромно в вашу честь, Березин,

Назвал я свой район – «Березняки»!

Вас любят и грузины и эвенки,

Вас с нетерпеньем ожидает зал…

Несите радость вместе с Тимошенко,

Который день рождения – зажал!

(После этих стихов, «добитый» ими Юрий Тимошенко, специально для нас устроил празднование своего «зажатого» юбилея, где все мы выпили на брудершафт и перешли на Ты)

Войны промчался тёмный ураган,

Пел патефон за коммунальной стенкой…

В ту пору в жизнь тихих киевлян

Ворвался с шумом буйный Тимошенко.

Он подлецам пощёчины давал,

Снимал министров, шуткою, как пулей,

Друзей поил и женщин раздевал,

Чтобы в дальнейшем сравнивать их с Юлей.

Любил мацу, как велено в Талмуде,

И Фимочку Березина лелеял,

И говорили на Подоле люди:

«Он не еврей, но жил, среди евреев!»

Подол, Полтава, молодость, война,

Давно промчались, уходя в легенду,

Остался ты с бутылкою вина,

Прокручивая жизнь, как киноленту.

Почётный караул былых наград –

И парус одиночества белеет,

И вот уже пробило шестьдесят

И впереди Березин юбилеет…

Так что же – завтра шлёпанцы надеть?

Варить варенье, слизывая пенки?..

Но разве может молодость стареть,

Когда она зовётся Тимошенко?!

Ещё есть галерея подлецов,

Которых надо скинуть, как и прочих…

Ещё есть сыновья своих отцов,

Которые резвятся без пощёчин!

А сколько верных преданных друзей,

Которые с тобой шагают вместе!

А сколько стройных, молодых… девиц,

Которые надеются: а если?

Ещё есть силы ездить и летать,

И выступать по много раз, как прежде,

На самых разных сценах выступать

По столько раз, что охнул даже Брежнев.

Ведь ты же – профессиональный шут,

Как говорят с ухмылкою эстеты…

И не согнут тебя ни пряник, и ни кнут.

Ни самые большие кабинеты.

Когда темнело наше небо,

Шагало горе по дворам,

Ты шутку, как краюху хлеба,

Делил с народом пополам.

Тебя всегда любил народ

За дерзкий ум, за смех свободный…

Встать, Шут идёт!

Встать, Шут идёт!

Встать!.. Шут идёт!.. Народный!

Милый Лёня, славный Лёня,

Сорок лет не сорок бед,

Под окном заржали кони,

Заряжай свой пистолет

И скачи в десяток пятый

Через годы напролом…

Бьет копытами Эстрада

Под весёлым седоком!

Ты задиристо усатый,

Как лихой дворовый кот,

Ты чуть-чуть чудаковатый,

Ты – Российский Дон-Кихот.

Ты в иронию закован,

Ты летишь вперёд, вперёд –

То ли рыцарь, то ли клоун,

То ли бабник, то ли мот.

До сих пор ещё в исканьях,

Хоть справляешь юбилей,

До сих пор ещё без званий,

Как непризнанный еврей.

Милый Лёня, славный Лёня,

Если подвести итог,

Ты уже в лихой погоне

Многого добиться смог:

Занял место на Парнасе

Среди опытных мужчин,

То ли рыцарь, то ли классик,

То ли ухарь, то ли джинн.

Ты в иронию закован,

Ты летишь вперёд, вперёд…

То ли лидер, то ли клоун,

Толь трудяга, то ли мот.

Скачешь ты в десяток пятый

Через годы напролом.

Бьёт копытами эстрада

Под весёлым седоком.

Скачешь, не снижая темпа,

Не берёт тебя испуг.

Потому что всё умеешь,

И стремительно мудреешь…

То ли Бэтмен, то ли Рембо,

То ли просто верный друг!

Дорогой мой славный Игорь,

Друг моих далёких лет,

Прожил ты полжизни мигом,

Оставляя яркий след,

Покорив немало женщин,

Много песен сочинив…

Очень внешне интересен,

Очень внутренне красив.

С добротою, а не с палкой

Ты проходишь путь земной,

С иудейскою смекалкой

И с армянскою женой…

Как много, Игорь, в жизни ты успел:

Семью имеешь и богат друзьями,

Рассказы ты писал и песни пел,

И правнуки уже не за горами.

Пускай бегут, пускай летят года,

В горниле лет скрепляя наше братство,

Твоею дружбой я горжусь всегда,

Она – моё огромное богатство!

Я пожелать тебе хочу, мой старый друг,

Чтоб жизнь тебе не наносила раны,

И чтобы не состарился ты вдруг,

А оставался вечным Дон-Жуаном,

Чтобы твоя душа тебя не подвела,

Чтобы твоя душа всегда хотела,

Чтобы твоя душа всегда могла

И чтоб её не подводило тело!

Лена, Лена, Лена,

Знойная сирена,

Исполнительница королев и фей,

Дни и ночи учишь роли,

Успеваешь на гастроли,

Нянчишь двух родителей-детей.

Леночка Яралова,

Круглая отличница,

Ты меня, усталого,

Накорми яичницей.

Под Израильским ливнем,

Коньяка плесни мне,

И долой кручину,

Как на Павла Тычины![18]

Умная, кипучая,

Дочками гордишься,

Иногда колючая,

Словно кошка Гися.

Мчишь на репетицию

Прямо спозаранку,

Будто бы за пиццею,

Будто марокканка.

И тебя, красивую,

Любят телезрители,

Мудро-терпеливую,

Мать своих родителей.

Я тебя считаю

Собственною дочкой.

Ты – моя родная,

Ты – моя.

И точка!

Юрка, Юрка, славный Юрка,

Много шишек и побед,

Скачем мы на Сивках-Бурках

Вот уж много-много лет,

От твоей любимой Галки

До свиданий тайных в парке,

От неистовой гульбы

До неистовой судьбы,

От квартиры до трактира,

От сортира до ОВИРа,

От причала до перрона,

От Одессы до Сиона.

Просадили дом и дачу,

Подустали от борьбы,

И удача нам на сдачу

После яростной гульбы.

Ты стал седым и бородатым,

И лишних слов не говоришь,

И спишь теперь ты с автоматом

И реже с девочками спишь.

Ты черной завистью не ранен,

Еще силен в руках талант:

Муж, дед, отец, израильтянин

Домовладелец, фабрикант.

Но в прошлом – больше интереса,

Как нам его не достает!

В тебе сидит твоя Одесса

И по ночам еще встает!

Ихалы евреи

З Дону до Сиону,

Пидманулы Галю,

Забралы з собою.

Ой, ты Галю,

Галю молодая,

Где ж твоя родная

Дери-басов-ская?

Надоели Гале

Коммунисты-суки,

Этим и воспользовались

Гады-Кармелюки!..

Нету здесь Привоза,

Нету здесь трамвая,

Только синагоги

От края до края.

Что ж они, пархати,

Сделали с тобою:

Стала наше сало

Заедать мацою.

Ой, ты Галю,

Галю молодая,

Ты была кошерной,

А теперь трефная!

Ты была трезвее

Старого сарая,

А теперь в Израиле,

Кажну ночь – бухая.

Ой, ты Галю,

Галю молодая,

По ночам здорова.

По утрам – больная.

Не сходя с перины,

Не снимая шорты,

Делаешь картины,

Делаешь аборты.

Ой, ты Галю,

Галю молодая,

Ты така вэлыка,

Хоч така малая!..

Милый Марик, славный Марик,

Друг моих далёких лет,

До сих пор не Марк, а Марик,

До сих пор ещё не дед,

До сих пор ещё в исканьях,

До сих пор ещё в бегах,

До сих пор ещё без званий,

До сих пор ещё в долгах.

Это ведь совсем не странно,

Все мы любим Виторгана.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Он по сценам шагал великаном,

Назывался великан Виторганом.

Но не может великан без кумира

И кумиром для него стала Ира.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Всем известно, что она

Уникальная жена!

Дальше объяснять не стану:

Она – подарок Виторгану.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Получив подарок от Бога,

Он тайком посещал синагогу,

Передав Богу все заботы,

Прекратил выступать по субботам.

И ещё он сделал немало:

Перестал есть свиное сало.

Это явное антисвинство

Стало явным рывком к материнству,

И попало в самую точку:

Бог за это послал им дочку.

ЭПИЛОГ

Я хочу вам двоим пожелать:

Продолжайте детьми удивлять.

От автора:

Я хотел уже ставить точку,

Но меня удержала Ирина:

– Я готовлю ему ещё дочку,

А захочет – получит и сына!

О, Боря, ты – неподражаем,

Ты всеми нами уважаем,

Ты – несгибаем, не сгораем,

Заразою не заражаем.

Любых преград ты не боялся,

За что б не брался – выполнял,

Ты бросить пить всю жизнь пытался,

Всю жизнь бросал… и подбирал.

Теперь не ходишь ты по клубам и по пабам,

Теперь не водишь ты к себе путан:

Уже давным-давно по бабам

Ты перевыполнил свой план.

Но рано нам думать о тризне,

Звоните колокола,

Чтоб чаша всей твоей жизни

Всегда недопитой была!

И чтобы жизнь вперёд стремилась,

И чтоб талантом ты блистал,

И чтоб тобой страна гордилась

Лет, ну, как минимум, до ста!

От автора: Продолжение последует в дни 80, 90 и 100-летия. Постараюсь задержаться.

Отец его, будучи генералом, был на год командирован из Ленинграда в Киев. Этот год мы с Юрой учились в одном классе, где и подружились на всю жизнь. Вернувшись в Ленинград, Юра блистательно окончил театральный институт, преподавал, защитил диссертацию, получил звание профессора, открыл свой театр и сделал его государственным.

Ах, Юрка, Юрка, друг далёких лет,

Позволь сегодня, вместо тоста пошлого,

Я передам тебе от юности привет,

Привет из Киевского прошлого.

Я был тебе тогда весёлым гидом,

Девятый класс нас крепко подружил,

Мне до сих пор простить не может Лида,

Что я тебя по девочкам водил.

Ты гарцевал по школьным вечерам,

Был главной темой в каждом разговоре,

Ты был грозой всех местных светских дам:

Лихой чудак, загадочный Печорин!

Ты пил коктейли и любил крюшон,

В тебе смешалась с Азией Европа,

Плясал с партнёршей импортный чарльстон,

По-русски, ухватив её за… руку.

Несвицкого там помнит высший свет,

От завуча до каждого прохожего…

Заброда Аня там вздыхает много лет,

Родивши сына, на тебя похожего.

И в Киеве сейчас кипит работа,

Там юбилей, там праздник будет скоро,

И срочно кроют золотом ворота,

Через которые ты въехал в этот город.

А там, где шапку ты бросал на мостовую,

И бил чечётку, превращая шапку в тряпку,

Теперь там, кто захочет, тот танцует,

И в честь тебя им всем дают по шапке.

Ещё доходят слухи до меня,

Что будет снят с коня Богдан Хмельницкий,

И новый всадник сядет на коня,

И назовут его: Богдан Несвицкий.

Да, Киев помнит Юрку-донжуана,

И хулигана-интеллектуала,

И потому для нас для всех нежданно,

Что вдруг тебе полсотни отстучало.

Да, годы мчат, торопятся, спешат,

Меняется количество на качество,

Но, что тебе сегодня пятьдесят,

Не верю – это новое чудачество.

Твой важный вид и эта борода

Кого-кого, меня-то не обманет:

Твоя душа, как прежде, молода,

Твоя душа, как прежде, хулиганит.

Пусть юбилейный слух ползёт по городу,

Пускай уже расклеены афиши,

Пусть седина посеребрила бороду,

Но бес сидит в ребре… И чуть пониже.

Есть у тебя любимая жена,

Есть у тебя любимая работа,

И можешь ты чудачить до пьяна,

Когда захочешь, каждый день – суббота!

Пускай бегут, пускай летят года,

В горниле лет чеканя наше братство,

Твоею дружбой я горжусь всегда,

Она – моё незримое богатство.

Я пожелать тебе хочу, мой старый друг,

Чтоб жизнь тебе не наносила раны,

И чтобы не состарился ты вдруг,

И оставался вечным хулиганом!

Немного лет тому назад,

В эстрадном логове при филармонии,

Где все метались, как в агонии,

Я вдруг заметил чей-то робкий взгляд.

Вокруг шумел людской поток,

За дверью надрывались скрипки,

А он, угрюм и одинок,

Стоял с восточною улыбкой.

– «Какой-то Кисин из Баку, –

Заметил тихо кто-то рядом. –

Мужчина в собственном соку,

Наверное, администратор».

Всё на свете делать он умеет:

Археолог, мореход, юрист…

Чёрный пояс карате имеет,

Как авантюрист.

Он Музу в Черновцах лелеял,

Писал, работал, жил, как Бог.

Но вдруг решил лететь к евреям,

И лучше выдумать не мог.

На брит-милу послал он Музу

И переехал в Ашкелон,

Не мог сидеть без дела он,

И стал Секретарём Союза.

Да, твой пример другим наука,

Но Боже мой, какая скука,

Какое низкое коварство

Всех графоманов забавлять,

Им всем чего-то обещать,

Со вздохом пить своё лекарство,

И с каждым думать лишь одно:

Альцгеймер ждёт тебя давно!

Влюблённый в Пушкина все годы,

В его стихи, поэмы, оды,

Ты знал его абзац любой,

И все твои о нём познанья,

И все его переизданья

Собрал ты и привёз с собой –

Так что под брит-милу[20] твою

И Пушкин сделал алию.

С твоим немереным талантом

Ты в мэрии был консультантом

И людям нёс своё тепло.

«Знай меру!» – говорил ты мэру,

Просил, твердил – не помогло!

Ты – городу большой подарок,

Но здесь не льют тебе елей,

Живёшь без триумфальных арок,

Без выгоды – как не-еврей!

Ты спас Союз, он не похерен,

И мы с тобой навек друзья,

Я утром должен быть уверен,

Что твой звонок услышу я.

Пусть будет жизнь твоя богата,

Отныне – до последних дней,

Тебя люблю любовью брата,

Любовью брата, любовью брата,

А может быть, ещё сильней!

Где-то гуляют вволю,

Где-то звучат напевы,

Но юбиляра Толю

Не повернуть налево!

Он обошёл все ухабы,

Выдержал все испытанья:

Зачем ему слева бабы,

Когда у него справа – Таня!

Да, было много признаний!

Да, было много свиданий!

Но на любое свиданье

Толя являлся с Таней.

У Толи одна королева,

Он верен ей и поныне,

И если ходит налево,

То только к Рубинной Дине.

На каждый призыв сексуальный

Ответ у него в каждой фразе:

Он пишет роман эпохальный,

И женщины все – в экстазе!

Но, даже напившись водки,

С них платья срывать не станет —

Легко раздевать красотку,

Трудней одевать Таню!

Мужья уходят налево,

Манят их и Сары, и Клавы,

У Толи – одна королева

И с нею он – только направо!

Вместе шагать им сто лет,

Выдержав все испытанья…

Кто там шагает с Толей?

С Толей шагает Таня!

В любви к Израилю признаётесь Вы открыто

По радио, в газетах, на экране…

И удивляются антисемиты:

Ведь не еврей Вы ни по папе, ни по маме –

Они не знают: Вы – еврей по Ане![21]

У Вас в Израиле – всенародное признанье,

Переходящее в тропический экстаз,

И даже все раввины любят Вас,

Не требуя, при этом, обрезанья!

Вас любят за талант и за удачу,

Вас любят, как грузины любят чачу,

Как любит бедуин верблюда,

Как все индусы любят Будду,

Как каждый русский любит баню,

И как Алексин любит Таню!

Стихи Дементьева у каждого еврея –

Евангелие от Андрея.

Вы украшаете собой свой юбилей:

Красив и молод, облик благородный…

Предложат звание «Заслуженный Еврей»,

Не соглашайтесь: Вы – «Еврей Народный»!

Наш Фреди любит песни,

И надо петь, хоть тресни.

Он таланты чует

И, как пахан, крышует:

Все у самовара,

Но без гонорара:

Обладаешь даром –

Выступаешь даром!

Но есть весьма весомый фактор

Уже почти что двадцать лет:

Любим он очень как редактор,

Любим он очень как поэт.

Его стихи, его частушки,

Приводят зрителей в экстаз.

И даже древние старушки

Опять испытуют оргазм.

А я без сентиментальности

Желаю ему вертикальности

Ещё на десятки лет.

Потому что при вертикальности

Доступны горизонтальности,

Даже если ты – уже дед!

И порода в ней видна,

И походка царская.

Кто она? Кто она?

Это Таня Барская.

Внешне будто холодна,

Как зима январская.

Кто она? Кто она?

Это Таня Барская.

И всю жизнь бушует в ней

Чувство Ниагарское –

Ведь где-то прячется еврей,

Кого полюбит Барская.

Есть уже инструкция

О новой реконструкции:

Скоро памятник снесут

Минина-Пожарского –

На том месте возведут

Мраморную Барскую –

Так выпьем за неё до дна,

Потому что ей дана

Широта гусарская.

И лезут без промашки,

Словно на параде,

«БАРСКИЕ ЗАМАШКИ»[23]

«С ЭФИРОМ В ШОКОЛАДЕ!»[24]

Файерман Женя – моё удивление,

И откровение, и озарение,

Благоговение и потрясение!

Ей посвящают стихотворения,

И дифирамбы, и песнопения,

Все в восхищении:

Париж и Армения,

Лондон и Кения,

Москва и Албения…[26]

Песни Жени спасают от лени,

И от старения, от огорчения,

От озлобления, и облысения,

От ожирения и несварения,

И ускоряют выздоровления,

С песнями Жени, как с благословением,

Наши солдаты идут в наступление,

Не удивительно, что не раз

Женю пытался похитить Хамаз… НО!

От Жениных песен сдурели бандиты

И вместо Жени украли Шалита[27].

Поэт, спортсмен, красив, как Аполлон,

Чертовски привлекательный мужчина…

Цветов от женщин получал так много он,

Что приходилось увозить машиной.

И несмотря на то, что он уже супруг,

Десятки девушек надеются: «А вдруг?»

В искусстве он давно имеет вес,

Любим от Брайтона и до Таганки,

И с одностишьями наперевес

Штурмует страны, города … и банки.

Объездил много разных стран, и вот,

Давным-давно уже он – полиглот.

Запомнил кучу иностранных слов:

«Аванс», и «гонорары», и «альков».

Узнал он много на своём веку:

Что значит «деваляй» и «барбекю»,

И знает, как глотать апперетив,

И как заполучить «акредитив».

Я пожелать хочу, как полиглоту полиглот,

Чтоб чаще мы сидели тет-а-тет,

Чтоб мы могли себе позволить каждый год

Сперва журфикс, потом фуршет, потом банкет!

Ещё желаю, как желал мне дед:

«Чтоб ты не знал, что значит «пятый пункт»,

И чтоб всегда имел «парнусем и гезунд»![28]

Этим стихотворением я представлял его зрителям на всех моих творческих вечерах, в которых он всегда участвовал.

Я так люблю Арканова,

Всегда везде желанного,

Изыскано-галантного,

Печально-элегантного,

Люблю телеэкранного,

Люблю немного пьяного,

Люблю его писательство,

Люблю за непредательство,

За жизнь, в которой жили мы

С натянутыми жилами…

За верность нашему клану

И просто за то, что – АРКАНОВ!

Это замечательный художник, мы давно дружим, но у меня про него нет ни одного стихотворения, потому что я не находил рифму к слову Бульба. Однажды попробовал:

У меня была гульба

И ко мне пришёл БульбА.

Как видите, не получилось и я бросил. Но сейчас, когда готовится книга стихотворений, которую он же оформляет, опять попытаюсь. Итак:

Он мне книги оформляет,

Потому их покупают,

Потому что публика

Полюбила Бульбика.

И время он от времени

Получает премии.

Перечитал – годится. Теперь надо объяснить секрет его успеха:

Потому что Вольф, а не Тарас –

Это раз.

Потому что мыслит голова –

Это два.

Потому что он талантлив изнутри –

Это три.

Неплохо, но главное, искренне. Буду идти к финалу.

Люблю его и уважаю,

Ни на кого не променяю.

Я, наверно, однолюб:

При любом начальнике

Не признал бы новых Бульб,

Кроме бульбы в чайнике.

И чтоб мне спокойно жить

Дальше без помехи,

Буду с Бульбою дружить

И делить успехи!

Перечитал. Даю резюме:

Стих не очень получается,

Но наша дружба продолжается.

Нету в мире магазинов,

Где б не продавали Гинов.

Везде, повсюду, там и тут

Все песни Гинские поют.

И даже лучшие врачи,

Наутро, днём или в ночи,

От гриппа, насморка, ангины

Прописывают песни Гина.

И даже старый Далай Лама,

Читает Гина ночи напролёт,

Забыв про свой родной народ,

Хотя народ поёт упрямо,

Поёт до утренней зари:

«Поговори со мною, Лама,

О чём-нибудь поговори!»

И в Праге и в Берлине

Помешаны на Гине,

И в солнечной Италии

Поют про ГИНеталии.

От перемены к перемене,

Наш Гин шагает к счастию

И превращает Гины в гены –

Крепя свою династию!

Самый привлекательный и обаятельный посол России в Израиле. Я прочитал ему на его дне рождения это стихотворение, и он, будучи человеком с большим чувством юмора, отсмеявшись, сказал, что повесит его в Москве, в Министерстве Иностранных Дел, чтоб его больше ценили.

Как родная тебя мать провожала,

Провожая в дальний путь, причитала,

Голосила, от натуги краснея:

Не езжал бы ты, Петро, до явреев!

Ждут тебя там, мой сынок, испытанья:

Они сделают тебе обрезанье,

И усе, что там тебе откорнають,

Они это тебе к носу прилатають.

Потому там все евреи – носаты,

А в руках у них у всех – автоматы,

И, вообще, они там все вооружены

И у каждого – обрез заряженный!

Заберут они тебя у солдаты,

И заставят есть мацу у шабаты.

Будешь праздновать ты Пурим и Песах,

Превратишься ты в Израильский агрессор!

Станешь ты гулять по ихним Эйлатам,

И кипой махать всем ихним девчатам,

И кого ты только там не увидишь,

Будешь всем им улыбаться на идиш.

Повезут тебя по разным мошавам,

К ихним Сарам, Рахелям и Хавам,

Затаскают там тебя по кибуцам –

Это место, где они все… гуляють.

Ой, ты сыну, мой, родненький сыну,

Не ходил бы ты, сынок, в Палестину –

Там явреи с арабами бьются,

Без тебя они пускай разберутся!

Ему восьмой десяток лет,

И он давно отец и дед,

И хоть ему немало лет,

Но нужной суммы в банке нет.

Я подарил бы Мише танк,

Чтобы ограбить этот банк,

Но он порядочный аид

И грабить банки не хотит.

Он до сих пор ещё отчаянный

И раскалённый, как ЮАР.

Он до сих пор кипит, как чайник,

В Илану выпуская пар.

Он до сих пор ещё худеет

И скачет, словно воробей…

Он до сих пор в Израиль верит,

Как необрезанный еврей.

Мой тост, как пост, предельно прост:

Я пью за ваш семейный рост,

Чтоб не вмещались в тесный ГОСТ,

Чтоб был меж вами прочный мост,

Чтоб другом был ваш каждый гость,

А у врагов – пусть в горле кость,

Чтоб креп ваш дружеский форпост,

Чтоб ты трубой держал свой хвост,

И чтоб ещё десятки лет

Я приезжал к вам на обед.

бывшему киевскому эстрадному артисту, в восьмидесятых годах улетевшему в США, где он продолжал выступать и радовать своих зрителей

бывшему киевлянину, выпускнику Авто-Дорожного института, штангисту-чемпиону, а ныне – просто многолетнему американцу

Дорогой мой Фима Рыслик,

Я дарю такую мыслик:

Если ты ещё не скислик,

Если нос твой не повислик,

Значит, ты ещё штангистик

И Галя даст тебе налисник.

А я готовить не умею,

А просто

         поздравляю

                  с юбилеем!

Саша Каневский, твой сосед по институту, по гаражу, по Киеву.

И мудрость его не измерена,

И манит его простота,

Живёт он на улице Ленина,

И это, отнюдь, неспроста.

Марксист он известнейший в городе,

И Маркс бы его уважал:

Хотя не имеет он бороду –

Имеет зато капитал!

За ним бежит толпа влюблённых,

Повсюду он желанный гость,

По нём вздыхают все Юноны,

Ещё надеясь на авось.

Надежде Бабкиной

Она нам очень, очень нравится,

Она танцует и поёт…

Ах, эта Бабкина, красавица,

Любого Дедкина проймёт.

Эдуарду Успенскому

Врагов за то брала кондрашка,

Страна его за то любила,

Что в нём наивность Чебурашки

И зубы Гены-крокодила.

Алоне Бренер,популярной радиоведущей.

Тобой открытые таланты,

Бухарцы, чукчи, москвичи.

Все – Бренерские музыканты,

Все – Бренерские рифмачи.

Михаилу Жванецкому

Давным-давно казалось мне:

Родился ты не в той стране.

Ну, а теперь, хоть ты – аид,

Страна тебя боготворит.

Вале Гафту

Впитал в себя он мудрость лет,

Актёр, философ и поэт.

Хоть очень изменилась Русь,

За Гафта очень я боюсь:

Он часто не бывает дома,

Мудрец, созревший для погрома.

Славе Олейнику,бывшему директору моего бывшего театра «Какаду», одному из известных продюсеров Израиля.

Одолевают нас российские артисты,

Их больше, чем арабских террористов… Но!

С арабами мы справиться смогли,

А перед русскими ка-пи-ту-ли!..

Мы проиграли этот бой,

И только Слава на передовой.

Вокруг него продюсеров орава

И менеджеров всяческих не счесть,

Но среди них я выделяю Славу

За качества: достоинство и честь.

Михаилу Светину

Раз спросил учитель:

– Дети, кто смешнее всех на свете?

Закричали хором дети:

– Это дядя Миша Светин!

– А кто в кино, и в оперетте,

И в монологе, и в куплете,

На сцене, и на табурете

Всегда всех очень веселил?..

И снова закричали дети:

– Конечно, это дядя Светин:

Пришёл, увидел, рассмешил!

Марку Уманскомупопулярному врачу-гастроинтерологу.

Проникнув в попу на мгновенье,

То ли мужчины, то ли дамы,

Он переполнен вдохновеньем

И сочиняет эпиграммы.

Он самый лучший доктор, без прикрас,

К нему идут и взрослые, и дети.

Насквозь он видит каждого из нас,

Но видит всех не в лучшем свете.

Такое обстоятельство:

Искал себе издательство –

Прошло лишь две недели,

И я нашёл «Бейт Нелли».

Ах, Нелличка – «Бейт Нелли»,

Прошла ещё неделя –

За ваши суперкачества

Я полюбил издательство,

Где и ваша дочка Алла

Меня, как родича, встречала…

Что мне делать? Как мне быть?..

Буду!.. Долго!.. Вас!.. Любить!..

Нет в Израиле человека,

Кто не знает слово РЭКА.

         Наши новые пророки

         Называются проРЭКИ.

Бежит курица в аптеку

И кудахчет: кукаРЭКУ.

         Даже грека, даже грека

         Ходит нынче через РЭКУ.

И понятно всем, что РЭКА –

Это новый символ века!

Он жил в караване,

Служил в «Балагане»,

Он был и активен и смел.

Имел он успех, и имел он признание…

И только зарплат не имел.

Всё выше летает наш Гриша,

Летает на уровне птиц,

И в нашем Курзинере дышит

Спокойствие наших границ.

К нам в Израиль, как на курорт,

Едут сотни Дунь и Фир…

Кто-то делает аборт,

Кто-то делает ОВИР.

Во времена советские

Он совершил измену:

Достал свои обрезки он

И их приделал к члену.

Пройдя репатриацию,

Решил вернуть обратно:

Вторая ампутация -

Ох, это неприятно!

Дал обет отшельник Федя

Сорок лет в пустыне жить,

Сорок лет жене и детям

Алименты не платить.

Жизнь, конечно, хороша,

Но Израиль тесен,

И еврейская душа

Просит русских песен.

Доктор лечит балерин,

Их штук сто, а он один.

Девять месяцев проходят,

Балерины дочек родят.

Дочки просто на-ура:

Вылитые доктора.

Убедились балерины:

Есть в Израиле медицина!

Дорогу осилит идущий,

Но раньше примчится бегущий,

Объявит об этом орущий,

Захочет отнять загребущий,

Но всё заберёт власть имущий.

Зима. Евреи торжествуя,

На солнце обнажают грудь.

Она у нас красотка:

Четыре подбородка!

Этот телережиссёр

Гордо носит свой позор.

Чтобы понравиться ежу,

Ему я щётку покажу.

Крольчихе кролика отдав,

Стал уважать себя удав.

Она хоть у нас – королева,

Но ходит всю жизнь налево.

У меня есть пьесы и киносценарии, которые, несмотря на горячий приём зрителей (а, может, именно поэтому), были запрещены к показу и на сцене, и на экране: руководящие органы в них находили слишком много критики и всяких «анти…» Сейчас я перечитал и решил некоторые песенки вставить в этот сборник.