Какими многообразными кажутся в детстве пути нашей быстротечной жизни! Надежды, фантазии, сновидения так много обещают, заманивая и опьяняя нас. Словно незримые призраки, они причудливо извиваются в сознание и плетут воздушные замки, отуманивая и обольщая его, и на заре нашей юности кажется, что впереди только счастливые открытия, и никогда мы не станем старыми, а если это и произойдёт, то очень нескоро, и вообще, это будем не мы. Вдруг, как ускоренные кадры немого кино, жизнь мелькает, мелькает перед глазами год за годом, десятилетие за десятилетием, и уходит навсегда, оставляя боль и разочарование, стыд и сожаление, горечь и осознание непоправимости ушедшего.

Мы грезили под плач гитары о любви и дороге, о дружбе и верности, о чести и благородстве, и сладко замирали у искрящегося пламени костра, полные надежд и мечтаний. И не задумывались ни на минуту о том, кто обеспечил нам возможность просто жить. Рядом были действительно самые дорогие и удивительные люди, беззаветно любившие нас, капризных и избалованных благополучием мирной жизни. Они защищали нас ещё до появления на этот свет, прощали нам, неблагодарным, любую слабость и нескончаемый эгоизм, даже предательство по отношению к ним, и при этом нас же ещё и жалели.

Настоящий подвиг всегда молчалив, вот мы и не заметили самоотверженную всепрощающую любовь старшего поколения, юность которых была опалена тяжелейшей войной, а детство революцией; самое главное, самое незаменимое в нашей жизни мы так и не увидели вовремя, не поняли, не оценили и, увы, теперь уже безвозвратно потеряли и их, и страну. Им так хотелось уберечь нас от голода, холода, неуверенности в завтрашнем дне, от ежеминутного страха перед смертью, одним словом, от всего того, чем сами были сыты по горло и в детстве, и в юности. А мы всё воспринимали как должное, повторяя злопыхательства шестидесятников, компенсирующих таким образом на деньги запада недостаток ума и отсутствие таланта.

Во времена детства военного поколения старый мир безвозвратно уходил, а новые власти и сами ещё толком не знали, как нужно. Ломать — не строить. «Не дай вам Бог жить в эпоху перемен» — как говорил великий Конфуций — к сожалению, у нас в стране эти самые перемены всё больше приобретает латентный характер, мы просто таки утонули в нескончаемых импотентно-бюрократических реформах.

Передо мной семейный альбом с удивительными по качеству фотографиями позапрошлого века. Как стройны и строги их осанки, сколько взвешенного достоинства, спокойной уверенности и воли в одухотворенных лицах! В любом старинном альбоме наших соотечественников, в городе ли, в деревне ли, вы найдете такие же. Из какого-бы рода-племени ни был русский человек, лица его предшественников светятся божьей благодатью. Нет, не похожи они на так упорно навязываемый нам западом «идеал красоты», воплощённый в бесформенной девушке по образу и подобию куклы Барби и в смазливом женоподобном юноше с бессмысленным личиком.

Как примитивно, суетливо и угодливо выглядим и мы на наших многочисленных цветных «фотках»! И никакие замысловатые позы не помогают… Что-то главное утеряно нами, может быть, вера в Бога, — нет, не показная, как ныне модно, а истинная, впитанная с молоком матери, а может, гордость за своё отечество. Забыты слова «честь», «благородство», «великодушие», «терпимость» — их заменили на «полюби себя» и «ты этого достоин». Утрачивается память о Великих Победах и Достижениях наших предков, и кто-то очень настойчиво и последовательно веками проводит в нашу жизнь публичное самоедство. Достаточно пафосно протявкать с экрана телевидения любую глупость и повторить её три раза подряд, как для многих она становится непреложной истиной. Очнитесь, соотечественники, вы прекрасны и удивительны, и нет вам равных!

Долгие годы оттирали от нас карпатских и западно-малорусских жителей, придумывая им национальности (русины, украинцы). Исчезла древняя история Руси вместе с книгами, отобранными у людей со всей страны под страхом смертной казни. По приказу Петра Первого первоисточники привозили в Кремль, к царю, и они бесследно испарились…; одним взмахом его царственной руки были стёрты 6000 лет существования Руси и наступил почему-то лишь 1718 год! Вместе с бородами и сарафанами уходили предания старины глубокой и великие достижения наших предков, а заслуги Петра и Запада у немецких историков — баснописцев вырастали до небес, как будто бы без него ничего и не было на нашей земле. Эта мода повторяется и поныне. Я не хочу принизить некоторые из его заслуг перед отечеством, но к наследию Великого следует отнести и декабристов, и русофобов, и все чужеродные нам силы, включая насаживание масонства. Курево, пьянство, крепостничество, простота нравов, гонение на исконно русские традиции и церковь — это тоже наследие Петра, воспитанного немцами и их доступными девками.

После революции русская история жёстко отторгалась от сознания людей, а ныне не понят и не оценен по достоинству период Советского времени. Более того, светлую память о нём пытаются не только стереть, но и превратить прямо таки в какую-то страшилку. «До основания, а потом…» «шоковая терапия» и «невозвратные перемены» — вот лозунги разрушителей и завистливых врагов земли русской во все века. Да разве нам с вами это нужно? Правда, нас никто и никогда не спрашивал, вот мы и вымираем под руководством чужаков и их шестерок, ведь, как известно, что немцу хорошо, то русскому смерть. Так называемая западная цивилизация притащила в нашу чистую жизнь столько пошлости и бесстыдства, несвойственных ни православной, ни советской культуре, упорно навязывая нам культ золотого божка и ненасытное потребительство, дегенеративное мужеложство и межнациональную рознь. Любовь заменили совокуплением, дружбу — деньгами, песню — «долбёжкой», православные праздники — холуином, а стяжательство и стервозность возвели в ранг добродетелей.

И всё-таки, хочется верить, что не убить им русской души, не погасить лампадки сакральной памяти, ведь «Высшая и самая резкая характеристическая черта нашего народа — это чувство справедливости и жажда её» (Достоевский). Не пора ли нам направить это чувство к себе и к своей стране? А коли сумеем по достоинству оценить нашу историю и возродить безмерное уважение к отчизне и к предкам, воспрянет русский народ, вот тогда и остальным в нашем доме будет хорошо. Уж давно известно, что русский Иван сначала брата досыта накормит, и только потом о себе вспомнит. На этом стояла и стоит Земля Русская, и не обманом и подлостью присоединяла другие народы, а оберегом и добротой широкого сердца.

А вот незатейливые фотографии военного поколения, на которых замерли на века молодые смеющиеся глаза на открытых лицах, полных светлых планов и мечтаний. Сколько из них полегло, не дожив и до… Мне бы хотелось рассказать обо всех них, но, увы, на это не хватит ни моего таланта, ни жизни. Я поведаю лишь об одной семье, к которой, благодаря милости Господней, принадлежала. Но в ней вы увидите и отражение жизни своих близких. Судьба людей военного поколения схожа и одновременно неодинакова, ибо у каждого был свой крест. Большинство из них несли его с достоинством и оптимизмом, с верой и любовью к отечеству, и, как бы ни было трудно, стояли насмерть за Родную Землю, как все наши предки из рода в род, из поколения в поколение, и нам эта же завещали. А иначе не занимала бы Святая Русь такую огромную территорию, урезанную ныне до средневекового Московского княжества и лишённую своей идеологии.

А что МЫ с вами оставим нашим детям? Радость однополой любви взамен православного патриархального или самоотверженного советского уклада? Китайские тряпки, американские противозачаточные да рецепты дешёвой наркоты вместо огромной территории с её несметными богатствами?

Часто, в бессонные ночи, я вспоминаю о так рано ушедших родителях и об их поколении, о чистоте их чувств и устремлений, о непростой судьбе стремительно уходящего от нас военного поколения, и о нашей вечной вине перед ними. Теперь, когда мне уже и самой осталось жить не так уж долго, хочется передать последующим поколениям дух той эпохи хотя бы краткими фрагментами удивительной жизни самых дорогих для меня людей. Это повесть не столько о моих родных, сколько об ушедшем от нас времени, о поколении сильных духом и по-настоящему счастливых людей, веривших в справедливость великого и могучего нашего отечества и в его светлое будущее, и отдавших за него всю свою жизнь, до последней капли крови. И они его построили, а мы разрушили, забыв, что не сжигают ковёр из-за одной блохи.

Это повесть и о нас с тобой, потому что каждое новое поколение в многострадальной стране нашей вновь и вновь наступает на одни и те же грабли. А потом вдруг раскрывает глаза, и видит, что стоит на развалинах Великой Державы среди голодных, истекающих кровью соотечественников, а к разодранной на куски стране тянутся грязные кровавые лапы злобно оскалившихся ненасытных волков. …Ну, а где же те, кто обещал золотые горы? Тоже голодают? Отнюдь, захватив всё то, что наживалось многими поколениями, они нас же и проклинают.

Развал страны сопровождался истеричной клеветой либеральной прессы и телевидения. Они то соловьём разливались, втаптывая в грязь наше прошлое, то мрачным могильным вороном предвещали нам гибель. А в это время обворованный, униженный и оболганный народ с трудом перебивался с хлеба на воду, а за попытку приостановить уничтожение страны расстреливался из танков в центре Москвы. Но и русская терпимость небеспредельна, и хватаемся мы в отчаяние за безжалостно рвущиеся последние пространственно-временные нити, связующие поколения и века, и являющиеся фундаментом любого государства.

Страна готовилась к очередной, 64-ой годовщине Дня Победы, и, одновременно с приближением этого светлого праздника, засуетилась группа псевдоисториков и так называемых писателей, заполнивших истеричными воплями телевизионные программы и страницы книг, журналов и газет. В порыве злобной ненависти к взрастившему их отечеству, к тому же хорошо оплачиваемой нашими врагами, а то и просто по элементарной тупости и безграмотности, эти новоявленные эксперты нашей истории с желчной злобой оплёвывали всё то, что для каждого советского человека было свято.

С утра до вечера, в каждой программе, даже в «Спокойной ночи, малыши», «разоблачители» чужих подвигов, эта смердящая гниль на цветах победы, твердили о нашей вечной вине, и о том, что это мы, оказывается, хотели напасть на Гитлера. И даже подонка Власова, предавшего не только свою Родину — в конце войны он пытался продать документы фашистской Германии — стали возводить в ранг героя. Как перенести весь этот злобной поток клеветы, коли не было семьи в нашей стране, где не сокрушались бы по погибшим в Великую Отечественную войну? Больно и горько было слышать это, зная жизнь наших отцов и дедов.

Иногда благодаришь Бога, что многих из них уже не могли обидеть визгливые лживые писаки, некоторые из которых имели наглость присвоить имя гениального русского генералиссимуса! Оставалось уповать лишь на суд… Но, как говорится, на Бога надейся, да сам не плошай. Вот я и решилась рассказать вам, дорогие мои соотечественники, о жизни одной из советских семей.

И ещё, ради справедливости, хочется добавить, что в последние годы вновь воскрешается память о тех героических днях и подвиге советского народа, звучат с экрана телевидения благодарные прочувственные речи, обращённые к оставшимся в живых ветеранам, к тем самым юношам и девушкам, что сберегли для нас — нет, не «это», а наше отечество. По истине, в России нужно жить долго.

И теперь вновь, как и во времена моего счастливого детства, праздничное утро 9-го мая начинается с парада, и мы с замиранием сердца смотрим на наших солдат и офицеров, на военную технику, на парящих в небе истребителей и бомбардировщиков. И просыпается в нас ущемлённая «перестройкой» национальная гордость, и подступают к глазам слёзы при виде гордо шагающих юных суворовцев, а в голове звучит с тревогой: «Только бы вам не пришлось воевать!». А если и настигнет их ужас войны, которая, увы, уже стоит на пороге нашего дома, то мы точно знаем — наши дети будут достойны отцов, дедов и прадедов Земли Русской.

Однако жаль, что об этом вспоминают только раз в году, боюсь, скоро и наши дети не будут знать, кто, с кем и за что воевал — ведь и в школе теперь о войне почти не говорят. Случайно ли это? Подобно шекспировскому Гамлету, мне хочется воскликнуть с болью:

Детство, пожалуй, самый важный период в становлении личности. В это время мы получаем более 70 % от всех знаний, приобретаемых в дальнейшем на протяжении всей жизни. В детстве формируются наши идеалы, привычки, опыт общения с другими людьми, отношение к близким, к Родине. Именно тогда закладывается характер, возникают комплексы и проявляются таланты, формируются интересы к чему-либо, рождаются дружба и первая робкая любовь. Пробегают года, а оно навсегда остаётся в памяти как самое счастливое или горестное воспоминание, для одного полное ярких красок, для другого — серое, как сумрачный день, но не для кого никогда не проходит бесследно. Нет-нет, и вспомнятся детские обиды и радости, страхи и фантазии, сколько бы вам не стукнуло лет.

Наша жизнь формируется в результате воздействия внешних факторов, объединяющих государственные и религиозные нормы, общественные идеалы, социальные условия жизни, и внутренних, определяющихся атмосферой в семье. И счастлив тот, кто растёт в полной гармонии общества и семьи, любим родителями и востребован отечеством, ему не будет одиноко в этом мире. Вырастая, душа его наполняется глубокими чувствами, когда он слушает любимые с детства песни или с восторгом вглядывается в родные края, гордый за свою страну и её историю, за тот язык, на котором он впервые произнёс святое слово «мама». Но тяжело и безрадостно живётся сироте или нелюбимому ребёнку, и если тогда его страна становится для него семьёй, как было в Советском Союзе, он не пропадёт, не сгинет: право учиться, получая приличную стипендию, лечиться, работать, иметь собственный угол — всё это от рождения было подарено каждому из нас. Только оценили мы всё это, потеряв безвозвратно. Ну, а если вокруг ребёнка вакуум и, как ныне, некуда ступить без денег, а в душе темнота и обида, впереди маячат лишь падение и смерть.

Нет рецепта, чтобы вырастить настоящего человека, да и в это понятие каждый из нас вкладывает свой смысл. Часто избалованные, заласканные дети становятся холодными эгоистами, заражёнными всеми заболеваниями общества, а отвергнутые — учёными, писателями, мастерами или просто хорошими людьми, что тоже немало, но бывает и наоборот. (Впрочем, сейчас, в отличие от страны Советов, такой шанс и при любящих образованных родителях не всегда даётся). Ну, а где это золотая середина, чтобы и ребёнок был любим не обезьяньей, а разумной любовью, и свой выбор имел? Одного родители тянут, как могут: пихают в различные кружки, нанимают учителей, отправляют за рубеж, обучают всему, чему только возможно и даже невозможно, и всё напрасно, он желчен и несчастлив, а другой вдруг обретает свой жизненный путь, преодолев любые препятствия, и освещает мир вокруг себя любовью и радостью.

Сколько беспризорников породили гражданская и отечественная война, однако Советскому Союзу всех их удалось вырастить и выучить, пусть все жили небогато, но ведь и на помойках не рылись, как во время перестройки, и каждый был уверен в своём будущем. Когда нам об этом говорили, мы, неблагодарные, поджимали губы и заявляли, что это агитация, а как только Советской власти не стало, испытали на себе непроходящий страх перед завтрашним днём. Бывали времена и потруднее, но не было подлее. Тяжко жилось людям военного поколения, однако не пустыми словами были для них честь, совесть, достоинство, справедливость, патриотизм, любовь, теперь забытые и высмеянные. А ныне — всё на продажу!

Было ли идеально Советское общество? Нет, конечно, да и где оно идеально? Но всё, как известно, познается в сравнении. И теперь мы с горечью вспоминаем утерянную страну, в которой и сироте можно было выучиться и добиться успеха в жизни. Дружба и любовь не продавались за деньги, публичные дома мира не заполнялись нашими красивыми девушками, одаренные юноши отечества не убивали друг друга за дозу героина, голодные старики и дети не побирались по помойкам, и все имели свой дом и работу.

Так или иначе, невозможно хотя бы вкратце не рассказать о семьях, в которых росли наши герои и о времени, в которое они вошли в этот мир.

В свидетельстве о рождении Валентина, полученном в Успенской церкви на Покровке, подчеркивается, что его мать, урожденная Струженцова «из дома Троицких». Это отмечалось потому, что бабушкиным дедом был благочинный протоиерей Александр Павлович Троицкий: он занимал самую высокую должность в церковной иерархии, до которой только мог дослужиться светский женатый человек, не принявший монашеского пострига, что-то вроде секретаря горкома партии Москвы, как говорила моя бабушка. Его женой была Вера Никитична Воскресенская, до сих пор на Новослободской сохранился их дом, находившийся рядом с храмом. Ещё до революции Александр Павлович подарил своей любимой старшей внучке от дочери Елизаветы, Верочке, дом в Успенском переулке и выдал её замуж за одаренного юношу, выпускника семинарии, желая сохранить за семьёй приход на Покровке — его многочисленные дети и внуки выбрали для своей деятельности светские профессии. Среди последних были и известный архитектор, и профессора консерватории и МИИТ-а, и юристы, и офицеры, но ни одного священника, что, впрочем, на любом поприще не мешало им оставаться глубоко верующими людьми.

Отцом Веры был священник Иван Иванович Струженцов, служивший вместе с Сергеем Александровичем Зверевым, её будущим мужем, в храме Космы и Домиана в Садовниках. Это была прелестная церковь, построенная ещё в 1625 г. в Нижней Садовничьей дворцовой слободе и окруженная садами, возделываемыми государевым садовником. Она находилась вблизи Москвы-реки, на Болотной площади, как раз напротив Кремля. После революции храм был ограблен и разрушен, сады уничтожены, а отца Веры расстреляли за оглашение на службе знаменитого воззвания патриарха Тихона. Все, кто знал его, говорили, что это был необыкновенно весёлый, добрый, умный и отзывчивый человек. Маленький Валентин никак не мог понять, куда же пропал его любимый дедушка.

Родню отца Вали несчастья тоже не обошли стороной. В Подмосковье убили дядю мальчика, священника Одинцовского района Александра Александровича Зверева: тогда с ожесточением вводили в жизнь знаменитое письмо Ленина, призывающее к убийству батюшек: «Чем больше число представителей реакционной буржуазии и реакционного духовенства нам удастся расстрелять, тем лучше». Прямо на станции, на глазах у пораженной публики, священника застрелили, обвинив в краже только что купленного им литра керосина. Это был настоящий народный пастырь, смелый и независимый, к которому с любыми трудностями обращались все окрестные жители, и он умел не только словом, но и делом постоять за них, что очень не нравилось местным властям. Сразу после его смерти храм был превращен в склад: если бы священник был жив, все окрестные прихожане встали бы вместе с ним на защиту церкви, вот его и прикончили.

Вскоре закрыли, а затем снесли и Успенскую церковь на Покровке, в которой много лет служили наши предки, последним настоятелем этого удивительного храма был Сергей Александрович Зверев, Валин отец, а мой дедушка, так он лишился дела, к которому готовился долгие годы. Наш дом находился рядом с храмом, бабушка говорила, что мы с братом седьмое поколение, рождённое в нём, это только если считать тех, кого она помнила лично или по рассказам.

Потеряв семейный приход, он, его жена и трое маленьких детей остались без каких-либо средств к существованию, от трёхэтажного дома и имущества им оставили только три смежные комнаты, а сам дом превратился в «воронью слободку». Сергей Александрович был высокообразованным человеком, он окончил духовные семинарию и академию и владел древнегреческим и древнеславянским языками, латынью, немецким, английским, и, конечно же, французским, хорошо знакомым тогда всей русской интеллигенции. Но кому всё это было нужно? И тогда он стал преподавать математику в школе, и даже это делал блестяще — такое разностороннее образование получали тогда выпускники духовных учебных учреждений. Его приглашали на преподавательскую работу в Московский университет, да кто же возьмёт бывшего батюшку? Нищенское существование на учительскую зарплату едва позволяло семье сводить концы с концами. Положение осложнялось ещё и тем, что его жена Вера, вчерашняя барышня-гимназистка, с трудом понимала, почему им вдруг стало не хватать самого необходимого, и куда сгинула счастливая беспечная жизнь, которая была у неё до замужества. Даже на кухне она чувствовала себя неуютно рядом с грубыми озлобленными «борцами за справедливость», бросающими вслед «барыньке», как её до конца жизни называли, крепкое словцо с матерком. Невольно особую ненависть новые жильцы испытывали к вчерашним хозяевам, которая автоматически переносилась и на маленьких «буржуйских» детей: их пытались всячески обидеть и унизить, хоть они и были ныне такими же голодранцами, как и все остальные после гражданской войны. Старые москвичи по-прежнему относились с уважением к их семье, бывшей всегда доброжелательной и приветливой к людям любого сословия. Но коренных жителей становилось всё меньше и меньше: они интенсивно разбавлялись политически грамотными люмпенами и переселенцами из других городов и деревень, часто озлобленными, завистливыми, малообразованными людьми, среди которых встречались и бандиты всех мастей, настроенные в основном резко против интеллигенции и москвичей — увы, история всегда повторяется.

Дорогие моему сердцу жители первопрестольной — осколки души некогда Великой Империи, как вы были добры и хлебосольны, словоохотливы и душевны, как наивно доверчивы и бесшабашно веселы…

Москва! Какой огромныйСтранноприимный дом!Всяк на Руси — бездомный.Мы все к тебе придем….(Марина Цветаева)

Вот все и пришли в Москву, и с раздражением стали вытеснять её коренных обитателей. Но у них ещё где-то там, в Баку или в Кишинёве, на Кавказе или в Запорожье, остался их отчий дом, а у нас, так нелюбимых ими коренных москвичей, он один-единственный и только здесь.

Вместе с москвитянами и безвозвратно уходила такая уютная и всегда неожиданная, хлебосольная и суетливая, бесконечно непознанная и таинственная старая Москва… Сколько же богатств было создано златоглавой, что её разрушение продолжается и до сих пор!? Мы и ныне становимся эмигрантами, никуда не уезжая от родного порога. Что осталось от твоих кривых улочек-закоулочек, проходных двориков и цветущих садиков, наша малая Родина, прелестная подруга детства и жизни многих-многих поколений?? Куда подевался весёлый детский гул белобрысых головок, сопровождаемый гневным окриком грозного дворника-татарина, которого, впрочем, никто не боялся: ведь дети прекрасно знали, что именно он их и не даст в обиду. Не скачут более во дворах мячики, не разрисован асфальт мелом в клеточки-классики с цифрами, по которым когда-то задорно прыгали девочки с торчащими в сторону косичками, не рассекают самодельный каток дошколята. И не услышите вы более по вечерам надрывно поющую семиструнную гитару, окружённую подростками, не увидите в праздник соседей, интимно беседующих под горькую настойку, с кряканьем направляемую в бездонные желудки «взрослых», в которых и мы, незаметно, день за днём, превращались. Мелькают чужие, раздраженные лица, в любую минуту готовые ощетиниться и обругать нас, коренных москвичей, ненавистных всей стране и особенно новоявленным «москвичам». А много ли нас осталось в столице? Два-три процента? Неужели и ты навсегда уходишь от нас, «дорогая моя столица»!?

Иногда я захожу в какой-нибудь маленький уютный московский дворик, знакомый мне с детства и доживающий последние дни в хаосе безликих новостроек первопрестольной, и он на короткое время поглощает мою беспризорную душу, и дарит ей безмятежные счастливые минуты воспоминания о давно минувших днях, и быстро пробежавшей шальной юности, и я с болью думаю о той, навсегда утраченной Москве, в которой жили мои дедушки и бабушки. С горечью бродила я по уютным городам Испании, Италии, Франции, Германии — почему история застыла там на века и никто не покушается на их самобытность? США, появившаяся на карте мира совсем недавно, можно сказать, вчера, по сравнению с Россией, и та кичится какой-то там культурой и архитектурой. И не клеймит позором свою варварскую, беспредельно кровавую историю, забыв, как ограбили до основания и уничтожали коренные народы и их страны, как подлостью и обманом вывозили африканцев, продавая наравне со скотом и истязая их на плантациях.

А ведь таких неповторимых городов и удивительного, как у нас, зодчества вы не найдете нигде в мире! Уничтожена западными варварами архитектура и культура православной Византии, а похищенными из неё сокровищами гордится «хозяйственная» Венеция, разорена и разрушена историческая часть прекрасной Сербии — Косово. А наши бедные прелестные провинциальные города погибают сами, вынужденно покидаемые их жителями.

Рассказывая о Валентине, невозможно не вспомнить историю рождения Успенского храма, уничтожение которого болью отзывается в душе каждого русского человека, а в семье нашего героя рассматривалось как личная трагедия: ведь ни у одного поколения нашего рода вся жизнь, от крещения до отпевания, была тесно связана с этим храмом.

Церковь Успения Пресвятой Богородицы на Покровке знакома из летописей, по крайней мере, с 1511 года, но возможно, она была построена гораздо раньше, поскольку тогда упоминалась как уже давно известная. Она находилась на углу Покровки и Большого Успенского переулка, названного в честь храма, и первоначально была деревянной, а в 1656 г. воплотилась в камне на деньги жившего неподалёку прихожанина храма, купца Ивана Сверчкова. Возможно, и даже наверняка, и деревянная церковь была хороша, иначе на Руси и не умели строить, о чем свидетельствуют сохранившиеся памятники древнего деревянного зодчества, однако история об этом умалчивает, но храм, построенный архитектором Петром Потаповым, обладал поистине уникальной красотой.

Гармоничное и оригинальное здание было создано в стиле московского барокко. Пятиглавая Успенская церковь стояла на высоком подклете, окруженном прелестной открытой галереей-папертью. Она включала храм и пониженные относительно него симметричные и четырехугольные выступы, апсиду и притвор (то есть, алтарный выступ и пристройка перед входом), оба с главами на барабанах (цилиндрах). Восьмиугольный храм стоял на двухцветном (красный и белый) строении с четырьмя углами (восьмерик на четверике) и венчался главой на гранёном барабане, апсида и притвор — такие же по форме, но одноцветные, завершались главками на барабанах, на углах четверика красовались ещё четыре малых главки. Всего храм имел 13 глав, символизирующих Господа Иисуса Христа и Его 12 апостолов. К строению примыкала воздушная трёхъярусная шатровая колокольня с двумя широкими лестницами и невысокими шатрами с главками в основании центрального шатра, одна лестница выходила на Покровку, другая, с противоположной стороны, к палатам Сверчкова.

Багряно-красный храм был украшен, словно кружевом, белоснежными декоративными выступами: гребнями над восьмериками приделов, пучками угловых колонок, обрамлениями окон и дверных проёмов с фигурными навершиями, ризалитами с декоративными балкончиками.

Златоглавая церковь Успения Пресвятой Богородицы стала одной из самых значительных и необычайных достопримечательностей Москвы, её называли «восьмым чудом света». Великий русский зодчий Василий Баженов отмечал «яркий национальный» облик церкви, характеризующийся целостностью и одновременно многосложностью строения. Всем нам с детства известен и любим сказочный храм Василия Блаженного, но немногие знают, что до революции первой и по красоте и по значимости в Москве считалась Церковь Успения Божьей Матери на Покровке, а он был лишь вторым. Конечно, трудно сравнивать эти два величайших шедевра русского зодчества допетровских времен, созданные в разные времена и в неодинаковом стиле, но оба они являлись для русского человека живым олицетворением первопрестольной.

Растрелли считал, что как архитектор родился в Москве, в момент встречи с Церковью Успения. Она настолько потрясла его своей воздушной красотой, что вдохновила на создание наиболее русского по стилю Смольного собора в Петербурге. Выдающийся архитектор и академик А. В. Щусев писал, что изящество и красота Успенского храма на Покровке потрясли его в юности и зародили желание стать архитектором. Не пропустил московской достопримечательности и придворный художник, и архитектор Екатерины Великой Джакомо Кваренги, создав с него великолепные рисунки. Горячо любил этот храм и как православный человек, и как ценитель истинной духовной красоты, великий русский писатель Достоевский. В каждый свой приезд в Москву он обязательно проходил пешком по Покровке, где дома до сих пор дышат многовековой русской историей, и устремлял восторженный взор к Успенскому храму, который был виден издалека — он выступал до теперешней мостовой (что впоследствии и преподносилось в качестве главной причины его уничтожения). Федор Михайлович шёл и церковью полюбоваться, и Богу в ней помолиться. Как чуткий писатель, он понимал, что только в древней столице, а не в западном Питере, можно вдохнуть чистый воздух православной Руси, насладиться многоголосным колокольным звоном «сорока сороков» и лицезрением такого чуда, как Успенская церковь. Даже Наполеон был настолько потрясён красотой воздушного храма, что самолично установил вокруг него караул для охраны от пожара и мародёров. Говорят, император планировал разобрать её по кирпичику и перевести в Париж. Не меньшее впечатление она произвела и на известного академика Д. С. Лихачева: «В юности я впервые приехал в Москву, и нечаянно набрел на церковь Успения на Покровке. Встреча с ней меня ошеломила. Передо мной вздымалось застывшее облако бело-красных кружев. Её лёгкость была такова, что вся она казалась воплощением неведомой идеи, мечтой о чём-то неслыханно прекрасном в окружении низких обыденных зданий. Её нельзя себе представить по сохранившимся фотографиям и рисункам, её надо было видеть. Я жил под впечатлением этой встречи и позже стал заниматься древнерусской культурой именно под влиянием толчка, полученным мною тогда».

Ни одно поколение москвичей и гостей нашей столицы восхищала Успенская церковь и вдохновляла на созидание, она была истинно национальным символом древней патриархальной Москвы. Видимо, именно это кому-то очень и не понравилась — объявили, что храм мешает движению. Как же нужно было ненавидеть всё русское, чтобы уничтожить такую божественную красоту! Сначала он был закрыт, а затем, в 1936 году, разрушен.

Сейчас там, где стояла когда-то одна из самых красивых московских церквей, располагается маленький скверик, и остаётся только удивляться, как помещался такой величественный храм на этом крошечном кусочке земли. Нет теперь ни Большого, ни Малого Успенских переулков — по иронии судьбы их переименовали соответственно в Потаповский и Сверчков. А творение, обессмертившее этих двух по-разному великих и дорогих нашим сердцам людей, архитектора и купца, уничтожено навсегда.

Валя не был ни пионером, ни комсомольцем, в классе он получил прозвище Царя-батюшки. Мальчишки его уважали (тогда было раздельное обучение), в пожелтевшей от времени школьной тетрадочке у нас сохранился «гимн В. С. Звереву», написанный третьеклассниками на нескольких страницах.

Далее следует перечисление верных царских холопов, как его одноклассники себя именовали, со многими из которых, кстати говоря, папа дружил на протяжении всей жизни, для кого длинной, а для кого короткой, а родителей погибших во время войны ребят опекал до их последнего часа. Не обошлось и без политики: поминаются всевозможные враги — анархисты скверные, махновцы вороватые и др., однако:

А в случае неповиновения:

А заканчивается в духе православной традиции:

Тетрадочка «государственного издания им. Пушкина» украшалась самодельной печатью с четырьмя скрещенными саблями и двумя револьверами. В этом шедевре из 12 страниц не забыт никто, каждому из одноклассников посвящены персональные строчки, часто по-мальчишески категоричные и ехидные. Пожалуй, только один Валя удостоен похвалы, и даже благословения в конце каждой странички, а завершается опус словом «Аминь», то есть «да будет так».

Дети вырастали, а мать Вали так и не сумела приспособиться к новым условиям: не смогла или не захотела устроиться на работу, что, впрочем, тогда было не так-то просто, а русской интеллигенции тем паче, да и детей некуда девать: в то время ещё не была организована система общественного воспитания, а иметь няньку могли лишь крупные партийные босы, а не «бывшие служители культа». Нелегко избалованной барышне встроиться в совершенно иную жизнь, и знания французского и немецкого нисколько не помогало. Первоначально она, как и многие другие из её окружения, тешила себя надеждой, что долго так продолжаться не может, и вскоре вернётся «мирное время», как она называла дореволюционную жизнь. Неужели можно до основания разрушить привычный быт и отнять у людей всё, что было нажито ни одним поколением!?

Не правда ли, как всё это нам теперь мучительно знакомо! Только тогда отнимали в пользу государства, а теперь всё, что сделали мы и наши родители, широким потоком потекло в карманы к кучке нуворишей, политических внуков самых одиозных из революционеров. Правда, и тогда некоторые из «борцов за народное счастье» повеселились и пошиковали на русских косточках, пока их не расстреляли. Например, Зиновьев вагонами перегонял из Германии парфюмерию, тряпки, вина и прочие радости комиссарской жизни, и это в то время, когда в стране был голод! Троцкий гулял по ресторанам, пристреливая на месте любого, кто чем-либо раздражил его больное самолюбие. Позднее много подобных деятелей пострадало от «жестокого» Сталина, превратившись в так называемые «жертвы репрессий».

Время проходило, а семья становилась всё беднее и беднее. И тогда Вера Ивановна стала закладывать в ломбарде серебро и золото, как она говорила, её приданое. Но это ни только не поддерживало семью, а, напротив, загоняло её во всё большую пропасть: ведь в скупке за дорогие ювелирные украшения давали копейки, оценивался только металл, а драгоценные камни, даже бриллианты, в расчёт не брались. Однако за их хранение требовалось регулярно выплачивать постоянно возрастающий процент, не заплатил — вещь продали. Сергей Александрович, её муж, пытался втолковать бессмыслицу, и даже вред такого странного хобби, объясняя, что это самообман: пропить или проиграть в карты ценную вещь и то выгоднее — хотя бы удовольствие получишь. Но переубедить Веру было невозможно. Вот она получит за украшения немножко денег, а потом без конца носит в ломбард проценты, но выкупить всё равно почти никогда не получалось, и вещь пропадала. То ли Вера ждала возвращения прежних времен, то ли просто сказалась её неприспособленность — не знаю, но только ценнейшие фамильные драгоценности уходили из дома в ломбард вместе с частью зарплаты мужа, и семья становилась всё беднее. Может быть, тяжело ей было их просто продать, ведь украшения передавались в семье из поколения в поколение, а может, и впрямь, пристрастие к ломбарду, словно игромания, затягивает.

Папин старший брат, Шура, был очень одарённым юношей, но с большими странностями. Он бросил школу накануне выпускных экзаменов из-за какой-то глупой обиды и поступил работать на электроламповый завод, где практически сразу же, как только началась война, получил бронь как толковый и грамотный специалист. В свободное время Шура часами играл на пианино, забывая о еде и сне. Он был настолько талантлив и фанатически трудолюбив, что его без аттестата зрелости приняли в консерваторию, и происхождение не помешало, и там Шуре тоже предложили оформить бронь. Он в совершенстве владел немецким языком, который выучил самостоятельно. Но юноша ничего никогда не делал по дому, а брата называл «работником-балдой» за то, что тот пытался хоть как-то обустроить быт семьи. Младшая сестра и Шура были любимцами матери, а Вале доставалась вся тяжёлая и грязная работа: ведь дом отапливался дровами, да и время было голодное, приходилось постоянно искать возможность приобрести хотя бы самое необходимое, чтобы как-то выжить и хоть чем-то помочь отцу: тот стал часто болеть. В школе Сергей Александрович получал копейки, подрабатывать не разрешалось, и он всё отдавал семье, вплоть до школьного обеда.

Вот в такой непростой обстановке вырастал Валя. У его матери была тётя, Варя, которая жила в Садовниках, рядом с домом интендантов — оба дома до сих пор сохранились. Говорят, в последнем был расстрелян Берия. Хозяйственная и домовитая, она очень любила Валю и с удовольствием подкармливала его. Когда ему было 5 лет, он один отправился к ней в гости, пешком от Маросейки — это и для взрослого далеко: нужно пересечь два моста, ведь Садовники находились на острове. Мать его даже не искала, а тётя Варя подумала, что мальчика кто-то привёл — он ждал её на крылечке дома. Когда через 3 дня кроха вернулся домой, мать равнодушно спросила:

— Ты куда делся? У тёти Вари был? Ну, я так и подумала…

И это при том, что до замужества Вера одна, без братьев или прислуги, никуда не ходила. Когда Валя немного подрос, он стал подрабатывать, стараясь помочь семье, но ценил это только его отец. Как-то подросток он заработал 3 мешка картошки, только брат отказался помочь ему донести их до дому, и четырнадцатилетний мальчишка надорвался и на пороге дома потерял сознание.

Валентин очень хорошо рисовал, однако в те времена к поступлению в Художественную академию допускались только с направлением от определенных организаций, кстати говоря, не имеющих никакого отношения к живописи, но устроиться туда работать у него не получилось. Тогда найти любую работу было очень нелегко. И Валентин, не имея особого выбора, получил высшее экономическое образование, однако учился он с разрывом, так как его забрали в армию. Там он окончил сержантские курсы и был отправлен на войну в составе инженерных войск. Молодой сапер воевал сначала в Прибалтике, а затем в Финляндии, а потом вновь учился и работал.

Кстати, папа рассказывал, что в Прибалтике Красная Армия пользовалась поддержкой большей части нищего тогда местного населения, но были и противники, уже в то время сотрудничавшие с фашистской Германией. Финскую войну отец оценивал как даже более тяжёлую, чем Вторую Мировую. В 1939 году он вернулся, доучился и на работе познакомился с Людмилой, его Милочкой, любовь к которой Валя пронёс через всю жизнь.

Очаровательная баронесса Фон Фредерикс удивительным образом соединила в себе рациональность отца-немца и весёлую бесшабашность русской мамы. После окончания Высших Бестужевских курсов она вышла замуж за капельмейстера Большого театра, Николая Володарского, и, между балами и прочими светским развлечениями, подарила ему десятерых детей. Она любила вспоминать, как одного из них родила сразу после бала: хитрое платье скрывало дитя под сердцем, и ей удалось завоевать приз «неутомимой танцовщицей». Буквально через день после родов, Мария прискакала на маскарад верхом, в форме офицера уланского полка. Первых четырех детей её муж, обожавший оперу «Евгений Онегин», назвал Ольга, Татьяна, Владимир, Евгений, правда, не очень соблюдая порядок по возрастным критериям героев Пушкина — в большой семье есть место для удовлетворений мечтаний и любых фантазий.

С детьми у баронессы сложились скорее дружеские, чем родительские отношения: они вместе придумывали всевозможные розыгрыши и развлечения. Строгость в их воспитание вносила старшая дочь, педантичная и властолюбивая Татьяна, будущая Милина мать, в которой было гораздо больше немецкого, чем в беспечной баронессе: всю жизнь, несмотря ни на какие катаклизмы, она ни на минуту не отступала от распорядка дня, подобно скорому поезду.

Революция лишила Володарских практически всего: усадьбу в Коломне отобрали, баронессу выселили в подвал собственного дома. Царские деньги, «екатеринки», превратились в бумажки, от квартир в Москве и в Питере в собственности её родни остались лишь отдельные комнаты, в которых, теперь в коммуналке, жили некоторые из повзрослевших детей баронессы, её муж умер.

— Наташа, ну почему ты не можешь ничего купить, ведь у нас столько денег! — говорила она своей верной горничной — наперснице, до конца дней называвшей её барышней. Трудно было осознать, что гарантированные золотом накопления превратились в бессмысленные бумажки. И мы в девяностых годах прошлого века испытали такой же шок. Тяжело, когда вдруг полностью рушится привычный уклад и всё, накопленное предками, включая положение в обществе и образ жизни, уничтожаются, а ты со своим образованием, воспитанием и умом становишься никому не нужным и нищим.

Надо отдать ей должное: оставшись одной с кучей детей, она недолго унывала и сумела приспособиться к новой жизни. В отличие от моих ни дня не работавших бабушек, баронесса устроилась почтальоном, что давало ей не только денежную независимость, но и возможность общаться, к её радости, практически со всеми жителями Коломны. Высшее образование, как оказалось, только там и позволяло работать дворянам, ставшим изгоями в собственной стране. Впрочем, и они вложили немалую лепту в её разрушение…

Не зная русского народа и презирая его, они упорно идеализировали запад, навязывая стране чуждые интересы и революции. За что боролись, на то и напоролись.

Вскоре эта весёлая и жизнерадостная красавица повторно вышла замуж за польского дворянина Тарашкевича и родила ещё двоих мальчишек — Олега и Ореста, ровесников внучке, то есть моей мамы.

Мужем её дочери, Татьяны Николаевны Володарской, а впоследствии отцом Милы, стал Алексей Васильевич Кудрявцев, революционер и чекист, несмотря на дворянскую кровь. Почему? Заглянем в прошлое его родителей.

Отец Алёши, красавец-гусар, влюбился в прелестную бедную девушку. Она воспитывалась в монастыре для девочек-сирот из обедневших дворянских семей, и забрать её оттуда под венец он мог только с согласия своих родителей. Но они категорически отказались благословить брак с бесприданницей. И тогда гусар похитил девицу и тайно обвенчался с ней. Семья ему этого не простила: родители отказались от сына и лишили прав на наследство. Это ничуть не испугало бравого гусара: он вышел в отставку и с таким же рвением, с каким добивался любви шестнадцатилетней монастырской затворницы, принялся за хозяйство. Прелестная воспитанница монастыря оказалась прекрасно образованной девушкой, которая умела буквально всё, от вышивания золотой нитью до свободного владения техникой рисования, от умения вести хозяйство до знания старославянского и французского языков.

Появление на свет сына ничего не изменило в отношениях с родственниками, но молодожёны сами сумели обустроить свой быт, и жили в любви и согласии. Моя мама их обожала за терпимость, хлебосольство, радушие и весёлый нрав. Возможно, какая-то обида ещё давно зародилась в сердце маленького Алексея, который никогда не бывал в усадьбе деда, а ведь все вокруг знали, чей он внук. А может быть, во всем виновата гусарская кровь его отца, и он был просто романтиком и борцом за справедливость, ведь в 16 лет вместе с другом они сбежали из дома в Красную Армию, приписав себе 2 года.

Татьяна Николаевна Володарская, впоследствии моя бабуля, в честь которой меня и назвали, сразу влюбилась в отважного и отчаянного юношу, в то время студента. Алексей и его семья понравились её родителям: мелкопоместный дворянин, небогат, но у родителей небольшой колбасный заводик, то есть в разгар революционной неразберихи существовал постоянный доход, и они благословили молодых людей. Да и Алексей был симпатичным хорошо воспитанным юношей, хоть и имел мало общего с родней жены.

Братья и сёстры, тёти и дяди Татьяны встретили его крайне недоброжелательно: несмотря на утрату состояния, и титулов, гонора у них не поубавилось: «Кого ты привела в наш дом? Комиссара? Фи, от него конюшней пахнет!». Их спесь порядком подпортила жизнь молодым супругам. Кто-то из них сочувствовал белым, кто-то красным, а некоторые были убежденными монархистами и приняли призыв Николая II не участвовать в братоубийственной войне, а может, просто не хотели вмешиваться в политику, считая её грязным делом, и пытались остаться в стороне. Однако впоследствии никому из них этого не удалось, практически никто из братьев Татьяны не дожил и до 45 лет, но это уже совсем другая история.

В голодные времена гражданской войны Алексей возглавлял продовольственный склад, охраняя его от многочисленных бандитов и контролируя раздачу хлеба, при этом сам он страшно голодал, но ему и в голову не приходило чем-либо поживиться.

— Твой муж мог бы хоть как-то помочь семье, а не кормить быдло. Ведь он всё-таки какой-никакой дворянин», — обиженно причитали родственники Татьяны, которая оказалась между двух огней: Алексей твердил ей, что везде голод, нужно дать возможность выжить всем в новой стране, он пытался объяснить её неугомонной родне, что может распоряжаться только своей долей. Но они не воспринимали порядочность и честность революционера по отношению к простому люду, считая его идиотом или блаженным.

Братья Татьяны, которых она очень любила, приводили к ней в дом бывшего белого офицера, её давнишнего поклонника, и без устали восхищались этим молодым человеком, чуть ли не сватая сестру. Алексею это было обидно и неприятно, к тому же борьба с бандитизмом (в стране царил беспредел): и учёба занимали почти всё время. А Татьяне твердили, что у него наверняка есть какая-то пассия, вот и пропадает на работе. В конце концов, родня сделала свое дело: они расстались. Алексей очень любил дочку, но родственники и мать старались её всячески изолировать от отца.

После революции чекистов направляли на работу в милицию для борьбы с бандитизмом и беспризорщиной. Однажды в г. Козлове (впоследствии Мичуринске) понадобился надежный артистичный человек для внедрения в белогвардейско-махновскую банду, для этого был задействован Алексей. Операции была проведена удачно, казалось бы, всё уже благополучно завершилось….Алексей спустился к реке, наклонился умыться… и получил со спины удар по голове от подраненного бандита, скрывавшегося в кустах. Так, в 26 лет, его не стало, но до сих пор у нас хранится пожелтевший газетный листок 1926 года с некрологом, в котором говорится о геройски погибшем в борьбе против банды Алексее Кудрявцеве. В городе Козлове, ныне Мичуринске, он был увековечен в камне, уж не знаю, сохранился ли он за время перестройки, когда громили памятники героев советской эпохи.

В 6 лет Мила осталась без отца, но через всё своё одинокое детство и непредсказуемые дороги страшной войны в юности, и через всю дальнейшую жизнь с её заботами, она пронесла кусочек газеты с несколькими скупыми строчками о его гибели.

Миле казалось, что если бы папа был жив, всё бы было иначе: девочке так не хватало любви и заботы близких, а неприязнь родни матери к её отцу они, не задумываясь, перенесли и на неё. Мила вспоминала бессонными ночами, как крохой попала в инфекционную больницу с дизентерией, и папа с гостинцами забирался к ней через окошко. Он вымаливал свидания с дочкой у бывшей жены, и если та не разрешала, то похищал девочку, к её удовольствию; им всегда было весело, тепло и хорошо вдвоём, и тяжело расставаться. Вот, собственно, и все воспоминания, не оставлявшие её никогда. С болью вглядывалась Мила в доброе лицо молодого и уже никогда непостареющего отца, так рано ушедшего, но только не для неё…

Вскоре у Милы появился отчим, а затем и маленькая сестрёнка. Новый папа был очень хороший интеллигентный человек, он никогда не обижал падчерицу, но был к ней совершенно безразличен. Её мама занималась малышкой и новым мужем, а жизнь 14-летней дочери никого особенно не интересовала. Чувствуя себя в доме очень некомфортно и слушая упрёки, Людмила однажды сказала:

— Я решила пойти работать.

— А что так? — холодно спросила ни дня не работавшая мать.

— Не хочу быть у вас нахлебницей.

— А учёба? Ведь ты, вроде бы, отличница.

— Пойду в вечернюю школу.

— Ну, что же, как знаешь, — равнодушно пожав плечами, произнесла мать и отвернулась..

— Ну, и правильно, Танюша. Всё равно ничего из комиссарской дочки не получится, пусть хоть идёт работать, — авторитетно заявили её братья, при этом с упоением расхваливая своих детей.

Мила очень хорошо пела и танцевала, и её пригласили в популярный и модный в Москве в предвоенные годы ансамбль, тогда второй по известности после Утёсовского (я не помню, как он назывался, но всё старшее поколение его знали), но семья категорически запретила ей даже думать об этом:

— Может, ты ещё на панель пойдешь? Приличной девушке не подобает кривляться напоказ за деньги!

Такое отношение к артистам бытовало в те времена среди русской интеллигенции! А теперь загляните в Дворянское собрание… ха-ха! Разве могли они предположить, что вскоре эстрадных артистов будут называть «российской элитой» — правда, русских на эстраде вы не найдете ни в прошлом, ни в этом веке — а учёные и офицеры, врачи и учителя превратятся в «обслугу»! Всё поставлено с ног на голову!

Мила ушла в вечернюю школу. Не так-то легко было столь юному созданию пристроиться на работу, тем более, тогда была безработица, да и семья её из «бывших», и никто из родных даже в этом не помог девочке. Сначала она работала в ЖЭК-е, а затем ей предложили стать пионервожатой в школе, и всю свою невостребованную любовь и нерастраченную энергию Людмила с энтузиазмом направила на комсомольскую работу с ребятами, которые ходили за ней табунами.

Эта школа стоит и поныне в одном из переулочков старой Москвы, недалеко от Покровки. Однажды, когда мы проходили мимо неё, нас остановил мужчина и, запинаясь, спросил маму:

— А ты, простите, Вы — случайно не Людмила, наша пионервожатая? Ну вот, я сразу узнал, совсем не изменились! Да и дочка на Вас похожа, и глаза такие же весёлые. Знаете, ведь я из-за Вас стал учителем, а теперь уже и директором этой самой школы. Мы, мальчишки, были все влюблены в тебя, то есть, в Вас, а девочки во всём подражали, даже в одежде!

Глаза мамы округлились от удивления:

— Да что Вы, мне!? Не может быть. У меня и была-то тогда всего одна-единственная кофточка, которую я чуть ли не каждый день стирала и крахмалила, да тряпочные пёстренькие туфельки, что-то вроде современных кед.

— Вот это и считалось в нашей школе последним писком моды! Девчонки в таких кедах да с белыми носочками, как у Вас, на танцах щеголяли! И все мечтали комсомолками стать, ведь тогда, до войны, это нужно было заслужить. Ах, какая заводная и весёлая комсомолочка была твоя мама! — сказал он, обращаясь ко мне. — А какая выдумщица, как только времени и на учёбу, и на нас хватало! С любыми радостями и горестями мы бежали к нашей комсомольской богине, как мы её прозвали между собой.

В то непростое время в их семье случилось общее несчастье. Они жили в Проточном переулке, на Смоленской, и им заявили, что их дом решили снести, поэтому следует в короткий срок покинуть его.

Не ждёт ли это нас завтра?! Людям не предоставили никакого другого жилья, а просто дали по 300 рублей на каждого и велели уходить. Вот так поступали с коренными москвичами! Они пытались хоть что-нибудь построить в ближайшем Подмосковье, но, не имея достаточно ни денег, ни связей, ни рабочих рук в семье, ничем не смогли обзавестись. Мать Милы сказала дочери:

— Люся, ты уже взрослая, думай о себе сама, а мы вынуждены уехать на Большую Волгу.

У её мужа, заядлого рыбака и охотника, там был домик. Девушка застыла в недоумении и горечи, растерянно вглядываясь в холодное лицо матери, собиравшей вещи, и поняла, что она никому здесь более не нужна. Она не стала плакать и просить.

— Ну что же, тогда отдайте мои 300 рублей, — решительно заявила «взрослая» девочка, которой было тогда 17 лет.

Мила горестно смотрела, как их дом взлетал на воздух, и вместе с ним навсегда ушло её одинокое детство. Сердце сжималось от горькой обиды, одиночества, неизвестности перед будущим, и она уже не замечала, как по её лицу текут слёзы. Идти было некуда и не к кому, безысходность… В общем-то, её мама была доброй, заботливой и любящей сестрой, женой и матерью младшей дочки, но холодной и равнодушной к старшей, напоминавшей ей её отвергнутого мужа.

В этот вечер Мила была приглашена на подростковый праздник к красавице тёте Оле, старшей сестре её матери. Ольга в 16 лет вышла замуж за очень обеспеченного человека, который с пятью детьми ушёл от сильно пьющей жены, что долгое время не мешало ей быть блестящим хирургом-гинекологом. Кстати, один из новообретённых детей Ольги стал мужем Татьяны, и, соответственно, отчимом Милы. Вот так бывает: одна сестра вышла замуж за отца, а другая за сына, у одной муж был намного старше её, а у другой — моложе. В тот день справляли именины одного из приемных детей Ольги и одновременно брата Милиного отчима, по тёте он ей приходился двоюродным братом, а по отчиму — дядей, вот какие чудеса бывают! Посмотрев на заплаканную племянницу и её маленький чемоданчик, тётя Оля сразу всё поняла:

— Оставайся у нас, четверо или пятеро детей — разница не большая. Я вообще-то мачеха лютая, а тебя, племянница, люблю, ты то ведь моя, а не мужнина, — то ли серьёзно, то ли шутя, заявила она Миле, которая тут же отдала ей свои 300 рублей. Ольга молча взяла их и спрятала, но потом вернула их племяннице на свадьбу, что явилось настоящим сюрпризом для нищих молодожёнов.

Мила была безмерно благодарна ей за приют. Она на всю жизнь запомнила, что такое не иметь своего угла: потом все сирые и убогие оставались у нас в доме, сколько хотели. Так, однажды её другая тётя привезла к нам в Потаповский переулок, в две проходные комнаты в коммуналке, гастролирующий хор из 30 человек, и всех, как смогли, и накормили, и спать уложили, хоть и сами тогда еле сводили концы с концами.

Мила закончила вечернюю школу, поступила в университет на исторический факультет и устроилась работать в лабораторию на Арбате, где и познакомилась с Валей. Он с первого взгляда влюбился в скромную тоненькую девушку с кудряшками на висках и с большими круглыми глазами. И, собственно, с его лёгкой руки она из Люси, как её звали дома, навсегда превратилась в Милочку. Вскоре вспомнили энергичную пионервожатую и пригласили инструктором в Куйбышевский райком комсомола. В то время дополнительными «пайками» они не снабжались, а вот вкалывать нужно было с утра до ночи. Так Советская власть приняла её в свою семью и помогла стать личностью, о которой вспоминали уже и после разрушения Страны.

Валины друзья, московская интеллигенция, часто уговаривали его отказаться от Милы:

— Зачем тебе это комсомолочка сдалась? Тебе, сыну священника!

— Да ведь она дворянских кровей, между прочим!

— Это сразу видно, и тем хуже для неё! — отвечали они и даже пытались сосватать его с другой, девушка оказалась чужой среди своих, но своей среди чужих. Впрочем, все их усилья были бесполезны: Валя не мог оторвать от неё влюблённых глаз. И это чувство, именно чувство влюблённости, он действительно пронёс через всю жизнь. Когда Милочки не стало, он просто не смог жить. Ну, а его друзья в основном разошлись со своими «буржуазными» подружками, но пронесли через десятилетия дружбу со Зверевыми, во многом сохранившуюся именно благодаря ей.

Родители Вали с иконой в руках благословили молодых, и после свадьбы она переехала к ним. Мила с энтузиазмом влилась в новую жизнь и боролась за справедливость и честность всю свою боевую юность, да и Валин отец, несмотря на, казалось бы, личные обиды, видел растущее стремление нового общества к возрождению христианских ценностей, пусть и назывались они коммунистическими.

— Запутались они, всё вернётся на свои места. А ты, дочка, молодец, за наносным мусором главное разглядела, — говорил он невестке. Мимо него не прошёл и резкий поворот Сталина в сторону церкви, произошедший ещё до войны, в 1939 году. Вот выписка из протокола заседания Политбюро ЦК от 11.11.39 г:

ЦК постановляет:

1) Признать нецелесообразным впредь практику органов НКВД СССР в части арестов служителей русской православной церкви и преследования верующих;

2) Указание товарища Ульянова (Ленина) от 1 мая 1919 года за № 13666-2 «О борьбе с попами и религией» и все соответствующие инструкции ВЧК-ОГПУ-НКВД, касающиеся преследования служителей русской православной Церкви и православно верующих, отменить;

3) НКВД произвести ревизию осужденных и арестованных граждан по делам, связанных с богослужительской деятельностью. Освободить из под стражи и заменить наказание на несвязанное с лишением свободы осужденным по указанным мотивам, если деятельность этих граждан не нанесла вреда советской власти;

Перед войной это хрупкое юное создание направили начальником пионерского лагеря, который Мила сделала одним из лучших в Подмосковье. Немногие из её ровесников, а тем паче девушки, смогли и захотели в это сложное время получить высшее образование: техникум считался пределом мечтания.

Много лет спустя, когда она стала проректором института, родственники и друзья со всеми горестями не раз прибегали к Миле, теперь Людмиле Алексеевне, и она, позабыв обиды, всем старалась помочь: кого на работу пристроит, кому преподавателей для детей найдёт или подскажет с выбором института, а затем и с распределением, кого направит работать за границу: ведь тогда это был способ решения материальных и жилищных проблем. По любой личной проблеме весь институт, включая студентов, бежал к ней за помощью. И только двое из детей всех наших друзей, родственников и коллег мамы не выбрали МИХМ, где одной их фамилии было бы достаточно, чтобы для них раскрывались все двери — это я и мой брат. Мы пошли своим путём.

Милочка и Валя поженились в мае 1941 г., а 22 июня рано утром Валентин, наскоро собрав вещевой мешок, отправился в военкомат, не дожидаясь повестки. Видно, и впрямь, была какая-то Великая Военная тайна в стране Советов, о которой писал Аркадий Гайдар в своей чудесной сказке, если тысячи людей, не жалея живота своего, шагали в самое пекло войны, и главной наградой для себя считали спасение Родины. Провожая его, молодая жена не плакала — думала, что война через месяц кончится, а муж ничего не говорил ей и лишь с грустью смотрел на любимую: он уже прошёл прибалтийскую и финскую войны, и не верил, что «мы их шапками забросаем», как тогда говорили.

Интеллигентный московский юноша с высшим экономическим образованием, Валя очень хорошо рисовал и играл практически на всех музыкальных инструментах. В первые же дни войны его пригласили в военный духовой оркестр, но он отказался — посчитал, что стыдно «дудеть в трубу», когда другие воюют. Ответственность за Родину, требовательность к себе, честь, благородство и мужество не были для этого поколения пустыми словами. А ведь у них за спиной осталось голодное детство в склочной «коммуналке», в которую превратились дома, не так давно принадлежавшие их семьям.

Военная тайна… Мог ли Гайдар представить, что мальчиш-плохиш под его именем будет продавать страну тем самым буржуинам, с которыми он воевал!? Творческий псевдоним писателя был присвоен его пасынком Тимуром Соломянским, когда Гайдара уже давно не было в живых. Раньше бы не вышло, ведь писатель развёлся с Рахилью Лазаревной, прожив с ней чуть больше года.

Тимур не взял фамилию ни двух её последующих мужей — Израиля Михайловича Разина или Самсона Вольфовича Глязера, ни настоящую фамилию отчима-писателя — Голиков. Эти манипуляции позволили ему стать контр-адмиралом не на флоте, а в газете «Красная звезда», и членом Союза писателей, ничего не написав. А его сын стал рупором газеты ЦК «Правда», а затем уж и буржуи-ном, компрометируя имя, в общем-то, совершенно чужого ему человека.

Валентин служил сапёром, всю войну он провёл на передовой. Сапёры отступают последними, минируя под пулями оставляемую территорию, и наступают первыми, разминируя опять-таки под градом огня. Солдаты, которых выделяли им в помощь, готовы были выполнять любую самую опасную работу, только «не быть смертниками», как они называли сапёров. Доставать из сырой земли под постоянным артиллерийским залпом проржавевшую мину, напряжённо прислушиваясь к её тревожному тиканью — эти отмеренные кем-то невидимым торопливо бегущие, и, возможно, последние в твоей жизни секунды — это нечеловеческое напряжение. К тому же, то там, то здесь периодически слышатся взрывы, на твоих глазах разрывает на мелкие кусочки кого-то из сослуживцев, но ты не можешь оторвать глаз от этой проклятой мины, чтобы не последовать за ними. Только бы не разжать заледеневшие от холода, дрожащие от постоянного напряжения пальцы, только бы ни на минуту не ослабить внимания! И так каждый день, каждый час.

Говорят, во время той страшной войны не было тыла: под постоянными бомбёжками, в холоде и голоде, всё так называемое мирное население с утра до поздней ночи работало «на фронт». Полуголодные дети и женщины падали от усталости прямо на рабочих местах, подчас засыпая навсегда. И всё-таки на войне, тем более на передовой, было намного страшнее. В любую погоду солдат полз по матушке-земле под постоянным обстрелом, не ожидая отдохновения и ночью: далеко не всегда измотанные промёрзшие бойцы имели крышу над головой, не раз приходилось засыпать и в «чистом поле». Уставшие ребята вынуждены были сами позаботиться о ночлеге: хочешь спать и остаться живым, бери сапёрную лопатку и копай в промёрзшей земле временное жилье, чем глубже, тем вернее, что оно не станет для тебя последним. А потом, свернувшись в комочек от холода, выскабливать грязь и кровь из-под ногтей неразгибающихся, посиневших от напряжения и холода пальцев. А в голове уже нет мыслей, одна боль и смертельная усталость, закрыв глаза, они видели лишь бесконечную дорогу и падающих под пулями товарищей. Не успевали сомкнуть тяжёлые веки — подъём, и вновь бой, кровь, смерть, бесконечная хроническая усталость до самозабвения. И так четыре нескончаемых года, 1418 бесконечных дней.

Папа не любил вспоминать войну, лишь ненароком он проговаривался о жизни на передовой, но как полевому геологу, мне хорошо известно, что такое не иметь дома, и как хочется иногда просто согреться, только для каждого незатейливого действия (поспать, поесть, помыться и т. д.) необходим напряжённый труд. В нас хотя бы не стреляют, и мы сами избрали такую работу, причём лишь на полевой период. А они не выбирали, за них это сделала война, и никто не знал, наступит ли ей когда-либо конец, а пока вокруг лишь боль и смерть. Как-то случайно он обронил:

— Некоторые не выдерживали, простреливали себе палец, рискуя оказаться под трибуналом за самострел. Лишь бы просто выспаться в тёплой чистой кровати. Но это не вариант для мужчины. Если не мы, то кто же?!

Однажды папин сослуживец рассказал, как в 1941 г, после офицерских курсов, необстрелянный лейтенант попал к ним в полк. Наши войска вынуждены были отступать, а сапёры оставались под шквальным огнём минировать мост, дабы хоть как-то приостановить продвижение немцев. Лейтенант спрятался под мостом, повалился на колени и, рыдая, молился, забыв впопыхах, что Бога нет, как твердили ему с детства. Валентину пришлось возглавить не только своих ребят, но и растерявшихся без командира подчиненных лейтенанта, разрываясь между разными участками, на которых и голову-то поднять было страшно. После сражения приехало высшее командование награждать этого новоявленного героя, а он опять схоронился, только теперь от наших, ели его отыскали. Ребята, было, хотели сказать, что и ими руководил Валентин Зверев, да он запретил:

— Расстреляют парня, а у него первый бой, действительно, страшно, сами знаете…

— Но ведь и у нас когда-то он был первым, и мы не хотели умирать, а этот трус бросил людей под пулями! Если бы не ты, Валентин, здесь бы все так и остались, причём вместе с армией, недаром награждать приехал сам генерал, да ещё при отступлении! А ведь это твой орден, Валентин!

— Да Бог с ним, не за награду воюем. Не можем мы подписать ему смертный приговор! Дадим парню ещё один шанс.

Так, вместо расстрела, лейтенант пошёл на повышение и был награждён, больше они его не видели. На войне, в экстремальных условиях, половины не бывает: от трибунала до награды иногда только шаг, да и от жизни до смерти столько же.

Во время самых трудных переходов, в промежутках между боями, за вечерними посиделками, в землянках и в окопах, его всегда просили:

— Валентин, расскажи что-нибудь.

И тогда он начинал своё экспромтное повествование, обыгрывая прочитанное и сочиняя на ходу замысловатые истории. Все замирали, забывая грязь и усталость, переносясь в иной мир, где в нескончаемых приключениях всегда побеждали честь и справедливость, дружба и благородство, жизнь и любовь. И, конечно, особое место в его увлекательных рассказах принадлежало русскому народу, православным богатырям и доблестным князьям и царям земли родной. Необыкновенное кружево папиных историй, где он причудливым образом смешивал романы и рассказы писателей разных времён и народов, зачаровывали и нас с братом в мирной послевоенной Москве и казались нам гораздо интереснее любой самой замечательной книжки. Романы Дюма, Джека Лондона, Диккенса и русская история вперемешку со сказками с лёгкостью пересказывались им, причём иногда даже в расширенном виде. Как-то, читая «Морского волчонка» Майна Рида, я с криком прибежала к отцу:

— Папа, папа, смотри, здесь всё про тебя написано, только они кое-что пропустили….

Много интересных историй слышала я от родителей и о том страшном времени, но, увы, это был не роман, а их непростые героические будни. Столько очарованья, юмора, авантюризма в этих живых и страшных картинках войны, и столько любви к нашей многострадальной Родине — сердце замирало в груди. Смеясь и перебивая друг друга, родители рассказывали нам эти романтичные в их исполнение и страшные в жизни истории, а мы по наивности завидовали им.

Часто они вспоминали, какой был добросердечный народ в это тяжкое время, и как все помогали друг другу. Так, однажды, холодной зимой 1941 г., Валя оказался проездом в Москве, и всех, кроме москвичей, отпустили в город. Представляете себе его горечь и обиду: в двух шагах от дома, и где-то совсем рядом молодая жена, драгоценные минуты пробегают, а он ничего не может сделать для их встречи. Получится ли ещё свидеться? Кто знает, что ждет завтра…

Сослуживцы Вали, которых отпустили в увольнение, бросились к телефону, пытаясь дозвониться до работы его жены, да её не оказалось на месте, и они взмолились:

— Девушки, миленькие, выручайте! Наш лейтенант такой хороший парень, если б вы знали! Помогите ему с женой встретиться! — возбужденно кричали они в трубку, наперебой расхваливая друга.

— Ах, ребята, мы бы рады для нашей Милочки хоть на край света пойти… Да на задании она, как назло. Даже не знаем, где её искать, война проклятая…

И они тоже принялись хвалить Милу. Но отыскать её смогли только к вечеру, и она с горечью узнала, что эшелон Вали стоит в двух шагах от её работы. Она бросилась на вокзал и увидела лишь хвост убегающего поезда…

— Догонишь, доченька, наши поезда ныне неторопливы, — сказал ей пожилой солдатик на перроне, и она пустилась вслед за уезжавшим составом, а вокруг зима, темнота, обстрелы, пустые перроны с ночными бандитами, промышлявшими на станциях во время войны.

Сколько сил оказалось у этой робкой городской девочки, никогда никуда не ездившей! Невозможно представить себе, но любовь, удача и добрые люди помогли Миле добраться до передовой, что было во время войны практически невозможно. Все выручали её по дороге, как могли: кормили, согревали в теплушках, прятали при перевозе через блокпосты. О каждом из них она рассказывала, но больше всего ей запомнился ворчливый хохол, который возмущённо кричал:

— Бабу на передовую — никогда! Ишь, что надумала! Тебе бы ещё в куклы играть, а она уже жена! Война ведь, дочка.

Но мог ли он не помочь этой тоненькой большеглазой девочке, одиноко стоявшей на дороге холодной зимней ночью? Да и кто же не мечтал на фронте о хотя бы краткой встрече с женой!? Он, вздохнув, посадил её в кузов грузовика, ворча, укутал — ведь на улице было ниже 30^о, делился с ней едой, прятал на блокпостах, и довёз до передовой, хоть по военным законам его могли и расстрелять. Прощаясь, сказал:

— Завидую я твоему мужу!

Только через сутки Мила доехала до места, где квартировался папин полк. Когда к нему прибежал сослуживец с криком:

— Валентин, к тебе жена приехала! Что сидишь, да беги же скорей, а то она совсем в ледышку превратилась! — он, не поверил:

— Ага, скажи ещё, в кузове грузовика сидит!:

— Ну, да, так и есть.

Валентин и остальные ребята недоверчиво рассмеялись:

— Ладно, врать-то! Вон мороз какой!

— Вот именно, беги скорее, тебе говорят, балда!

Папа рассказывал, что в минуты затишья бойцы любили друг друга разыгрывать, и приезд жены на передовую казался настолько нереальным, что сослуживцу пришлось долго убеждать его. Вскоре Валя, ругая собственную недоверчивость, с волненьем доставал из покрытого инеем кузова грузовика свое побелевшее от мороза и холода чудо.

Представьте, поселили их в отдельную комнату, а на работе Милу прикрывали целых 3 дня, пока она отсутствовала. А говорили, что за 3 минуты опоздания судили, хотя, действительно, и такое бывало. Только закон законом, а всё в конечном итоге решают люди. Удивительная чуткость, великодушие и доброта, так свойственные нашему народу, всегда ярко проявляются в экстремальных условиях.

Наши отступали. Прощаясь, Мила до последней минуты, удерживала мужа, не выпуская его из своих объятий, ведь на войне каждая встреча могла быть последней.

— Пора, родная, прости! Наша колонна отправляется, немцы наступают, — говорил он, ласково и неохотно освобождаясь от её нежных ручек.

— Валентин, не будь эгоистом, кончай целоваться, а то другим завидно! Я тебе место занял. Давай скорее, уже отчаливаем! — задорно прокричал из первой машины его друг, Быстров, и звонко расхохотался. С болью в сердце и со страхом перед возможной вечной разлукой расстались молодые супруги — Валентин боялся, что жена уже не сможет уехать: отчётливо доносился грохот фашистских танков, город обстреливали шквальным огнём.

Милочка всё-таки успела заскочить в вагон медленно отходящего от перрона последнего поезда. Едва он отошёл от станции, как был сотрясён мощным взрывом, и все увидели два столба огненного зарева.

— Ой, Господи, что же это такое творится!?

— Это первые две машины с нашими солдатиками взорвались! Видно, дорогу фашистские приспешники заминировали… — с горечью пронеслось по вагону. Мила сжалась от боли, слёзы потоком полились по застывшему от ужаса лицу. На губах ещё не остыли поцелуи мужа, а в ушах всё звучал голос весёлого белокурого паренька, закадычного фронтового друга Вали, зазывающего его в первую машину. Не было никаких мыслей в голове, только в висках стучало и стучало: «Всё кончено. Всё кончено. Всё кончено…».

Мила благополучно добралась до Москвы, на работе ей никто и слово не сказал, только с сочувствием посмотрели на потухшие глаза девушки. Хотя, конечно, надежда всё-таки теплилась в женском сердечке, несмотря на то, что она видела взрыв собственными глазами. И только спустя много бессонных ночей и тяжелых трудовых будней ей стало известно, что Валя жив.

Не догадывалась Мила тогда, что это она уберегла любимого своими объятиями, невольно вырвав его из цепких лап надвигающейся смерти. Валентин ни то, что в первую, в последнюю машину едва успел. Через 15 минут после прощания с женой он видел летящие в воздух руки, ноги, головы своих товарищей. Валя побежал к месту трагедии, хотел найти и похоронить Быстрова, — бесполезно, всех на мелкие кусочки разорвало. Перед глазами стояло лицо приветливого, широко улыбающегося блондина, и не верилось, что его больше нет, и похоронить некого. «Лучший друг так страшно и нелепо погиб, а жена осталась в оккупированном городе, без жилья, без близких, без работы», — горестно думал он, глядя из машины на последний уходящий поезд. Это Быстров нашёл для них комнату и отдал свой паёк Миле, о чём папа узнал уже после его гибели.

В эти промозглые осенние дни 1941 г. события разворачивались быстро и трагично. Страна уже лишилась около трёхсот военных заводов, чуть ли ни на две трети упало производство необходимых для военной индустрии металлов (алюминия, меди, марганца и др.), в руках противника оказалась треть железнодорожных путей, вдвое уменьшилось, по сравнению с довоенным временем, количество хлеба и мяса, треть лучших пахотных земель была захвачена фашистами. Шло резкое падение производства боеприпасов, сократился выпуск самолётов и танков. Минск, Киев, Одесса, Орёл пали, Ленинград оказался в блокадном кольце. 9 октября пресс-секретарь Гитлера заявил: «Все военные задачи решены, с Россией покончено». Фашисты были уверены в скором взятии Москвы, считая, что остаётся лишь добить разрозненные части Красной Армии. На 7 ноября Гитлер назначил парад у стен Кремля, войскам даже выдали парадную форму.

В Москве с каждым днём становилось всё холоднее, бесконечные дожди неожиданно сменились ранними снегопадами и заморозками, в неотапливаемых сырых домах голод ещё мучительнее одолевал людей. Немцы стояли на пороге столицы, магазины опустели, московские улицы были наполнены суетящимися людьми, плачущими детьми, машинами, тюками, прощальными слезами и горящими бумагами, которые, словно мотыльки, разлетались вместе с сухими листьями по всему сумрачному городу, полыхая в горкомах и министерствах, на заводах и в военкоматах. Беспорядочное бегство администрации разного уровня и сожжение ими архивной документации породили нарастающую волну зловещих слухов о решении правительства оставить столицу, начались грабежи брошенных магазинов и прочие безобразия.

Самым тяжелым днём для Москвы и одновременно горестно-счастливым для Милы было 15 октября — она стала коммунистом, и теперь уже ничего не боялась. Ещё долго, спустя годы после войны, москвичи, раскрывая её партбилет, удивленно переспрашивали:

— Когда, когда!? Неужели 15 октября 1941 г.? В тот самый страшный день, когда, казалось, всё кончено!? Да, такой партбилет дорогого стоит.

Бережно прижимая его к груди, Мила рассеянно и грустно шагала по охваченному паникой городу и вдруг с удивлением увидела, как один из партийных боссов лихорадочно руководит погрузкой своей мебели, многочисленных чемоданов и мешков, периодически нервно пересчитывая их. Последними были загружены горшки с цветами. «Ещё раз проверьте, всё взяли, ничего ли забыли? Цветы, цветы закутайте, ведь погибнут, мать вашу!» — громогласно, с южнорусским выговором, кричал он на всю улицу своим растерянным подчиненным, уполномочив их в этот страшный час ожидания фашистской нечисти заниматься погрузкой своих бесценных шмоток. «А ты присматривай за ними, ненароком, стибрят чаво-нибудь», — немного по тише добавил он жене — толстой расхлябанной бабе. И это в то время, когда не хватало машин для того, чтобы вывести дошколят! И тут он увидел инструктора райкома комсомола, на минуту замер перед презрительным взглядом тоненькой большеглазой Милы, но потом, гордо подбоченясь, с вызовом заявил: «Чаво уставилась, Зверева, сама-то, видно, с немцами остаёшься? Мы вернёмся после войны и с каждым персонально разберёмся!». Мила ничего не ответила на такое наглое заявление, хотя уж кто-кто, а он лучше всех знал, что в случае оккупации Москвы ей поручена организация подпольной работы.

Вечером этого же дня она пришла к родителям мужа и с гордостью показала им партийный билет. Свёкор стал уговаривать сжечь его:

— Доченька, немцы завтра, а то и сегодня ночью будут в Москве, не губи себя, ты ещё совсем девочка. Фашисты коммунистов сразу расстреливают!

Она обняла его и тихо сказала:

— Я коммунист и оправдаю это звание, вам за меня не будет стыдно, папа. Пришла попрощаться, оставаться у вас не могу, а то, в случае чего, немцы и вас заодно расстреляют.

У Сергея Александровича на глазах выступили слёзы, и он крепко обнял невестку. Не успела Мила выйти во двор, как он, с трудом от голода передвигая ногами, догнал невестку и стал уговаривать её взять свою главную ценность — старенькие протёртые варежки с мехом.

Прошли годы с той поры, и однажды, гуляя по Арбату на майские праздники, родители встретили того партийного деятеля, на его груди красовалась медаль за оборону Москвы. Он, было, бросился приветствовать маму и сюсюкаться с их сынишкой, но она, указав папе глазами на награду, тихо сказала:

— Это тот, о ком я тебе рассказывала, Валя,

— А, крыса! — по-детски громко тут же вскрикнул малыш. Взрослым кажется, что дети заняты своим делом и ничего не слышат, но они всегда на чеку, и, словно магнитофон, автоматически «записывают» всё подряд и делают свои выводы. Наш «герой» как-то сразу съёжился, скривился, а потом вдруг, подбоченясь и гордо выпятив грудь с наградой, заявил:

— Да, дорогуша моя, защищать Москву можно по-разному, даже и на расстоянии!

Родители переглянулись, засмеялись и брезгливо отвернулись. Но, слава Богу, советская власть и простые люди и без таких заезжих горе-организаторов сумели позаботиться о столице. В этот же день, когда Мила вступила в партию, ГКО принял Постановление об эвакуации Москвы, а Сталину действительно предписывалось покинуть город, загружалось посольское и правительственное имущество, развозилась взрывчатка для минирования мостов, заводов, электростанций, которые должны были взлететь на воздух в случае входа немцев в Москву. Но мудрый Сталин категорически отказался покидать столицу. Его авторитет в то время был таков, что это означало бы добровольную сдачу страны немцам.

16 октября с 24 до 5 часов утра был установлен комендантский час, 17 октября по поручению Сталина по радио выступил секретарь горкома партии Москвы А. С. Щербаков. Он заверил: «За Москву будем драться упорно, ожесточенно, до последней капли крови». И всё же паника и беспорядки прекратились лишь тогда, когда все уверились в том, что представители власти и сам Сталин остаются в Москве. 19 октября в столице было введено осадное положение, одни москвичи вступали в народное ополчение, другие рыли мёрзлую землю, создавая оборонительные рубежи вокруг столицы и готовясь к уличным боям. Всякое неорганизованное движение — как отдельных лиц, так и транспорта, — категорически запрещалось, нарушители немедленно привлекались к ответственности, бандиты расстреливались. Беспорядки были быстро пресечены. 28 октября Сталин собрал совещание, на котором предложил провести 7 ноября традиционный парад, все растерялись, наступило напряжённое молчание, и ему трижды пришлось повторить предложение. Несмотря на первоначальный ступор, участники совещания по достоинству оценили психологическое значение такого мероприятия. Но поддержать решение и воплотить его в жизнь — ни одно и то же. Сколько труда, сколько сил потребовалось, чтобы организовать парад! Даже собрать оркестр оказалось не так-то просто. Тем более, что в целях безопасности подготовка к параду осуществлялось в полнейшей тайне.

Вечером 6 ноября Милу направили на станцию метро Белорусская, где ей вручили приглашение на торжественное заседание, посвященное Великой Октябрьской революции. Их сразу погрузили в поезд и привезли на станцию Маяковская, где проводилось торжественное заседание Моссовета. Сталин произнес короткую речь, вновь уверенно прозвучало: «Наше дело правое, победа будет за нами!» Сколько надежды его слова внесли в сердца москвичей! «Сталин в Москве, столица стоит, и будет стоять», — взволнованно повторяли они. И только после этого собрания, около 11 часов ночи, командиры частей узнали от командующего об их участии на следующий день в параде, посвященному 24-летней годовщине революции. Ночью, по личному распоряжению Сталина, были раскрыты и зажжены кремлёвские звёзды и снята маскировка с мавзолея. Утром 7 ноября часы на Спасской башне гулко пробили восемь раз, по Красной площади волной прокатилась команда:

— Парад, смирно!

И по усыпанной снегом мощёной мостовой, верхом на длинноногих рысаках, навстречу друг другу поскакали маршал Советского Союза Семён Буденный и генерал Павел Артемьев. Оркестр ударил призывным аккордом, и на Красной площади воцарилась полная тишина. В щемящей сердце речи Верховного Главнокомандующего прозвучали единственно нужные тогда слова:

— Разве можно сомневаться в том, что мы можем и должны победить немецких захватчиков? Враг не так силён, как изображают его перепуганные интеллигентики. Не так страшен чёрт, как его малюют. На вас смотрит весь мир. На вас смотрят порабощенные народы Европы, попавшие под иго немецких захватчиков, как на своих освободителей. Великая освободительная миссия выпала на вашу долю. Будьте же достойны этой миссии! Война, которую вы ведете, есть война освободительная, война справедливая. Пусть вдохновляют вас мужественный образ наших великих предков — Александра Невского, Дмитрия Донского, Кузьмы Минина, Дмитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова! Пусть осенит вас победоносное знамя великого Ленина!

Оркестр заиграл Интернационал, а с Софийской набережной прогремел орудийный салют, осветив разноцветными огоньками серое ноябрьское небо, по густо заснеженной площади проехали танки, поднимая за собой тучи искрящихся снежинок, чеканным шагом прошли военные — защитники Москвы.

Сколько сил, энергии, умения и желания было вложено в него! Этот знаменитый парад длился всего 25 минут, но поистине стал сакральным для нашей страны! Низкая облачность и сильный снегопад защищали Москву и руководство страны от авианалётов, да и упреждающие удары по немецким аэродромам 5–6 ноября сделали своё дело. Комментировал его неподражаемый Синявский, эмоциональный голос которого торжественно прозвучал по всем радиостанциям, вдохновив для борьбы истерзанный фашизмом мир. А для Советского Союза он был особенно дорог. И в Москве, и на фронте, и в оккупации живой голос сердца Родины принёс добрую весть: столица живёт и празднует, главнокомандующий не покинул её! Парад показал ложь фашистских листовок и сводок, подарил людям надежду и привнёс смятение, страх и гнев в стан врага. Что он значил тогда для людей, не передать и словами! Фашистская верхушка боялась доложить Гитлеру, но он сам услышал парад по радио и был взбешён, однако его истерика ничего уже не могла изменить. Собственно, с этого парада и начинает меняться ход войны, происходит великий и причём самый главный перелом, ещё не столько в ходе войны, сколько в сердцах людей, а без него и не могло бы быть победы.

В этот же день произошло и другое важное событие. В Богоявленском соборе осаждённой столицы, с разрешения Сталина, отслужили молебен и провели крестный ход с Казанской иконой Божией Матери, не раз спасавшей Русь от агрессоров. Митрополит Сергий проникновенно произнёс:

— Не в первый раз русский народ переживает нашествие иноплеменных. Не в первый раз нам принимать и огненное крещение для спасения родной земли. Силён враг. Но велик Бог Земли Русской! — так воскликнул Мамай на Куликовом поле, разгромленный русским войском. Господь даст, придётся повторить этот возглас и теперешнему нашему врагу.

Усилия Красной Армии и москвичей, продуманная организация и своевременное принятие экстренных мер советской властью во главе со Сталиным, мобилизация всех ресурсов и парад, воодушевивший людей — всё это сотворило буквально чудо. Несмотря ни на что, Москва выстояла, вместе с ранним снегом и туманом её окутал Покров Пресвятой Богоматери, защитив от фашистской нечисти и вновь повернув к Богу власть.

Когда человек попадал на фронт, первое, что его потрясало, это непредсказуемость следующей минуты и эфемерность человеческой жизни. Вот вы идёте вдвоём, непринуждённо болтая, секунда — и твой товарищ, шагнув чуть правее, чем ты, падает мёртвым. Почему он, а не ты, и когда наступит твой черёд, знает только Господь Бог да случай, и невозможно предвидеть, что ждёт тебя в следующую минуту. А разве привыкнешь к постоянной смерти товарищей? Многие из историй моих родителей не выходят у меня из памяти.

Однажды, рассказывая анекдоты, трое сапёров занимались своим обычным делом — разминировали. Вдруг взрыв, Валю отбросило метров на 20, а когда он пришёл в себя и открыл глаза, его поразила полная тишина, он не сразу понял, что контужен, наконец, с трудом поднявшись, юноша отправился искать товарищей. Вот один из них — ни головы, ни рук, ни ног, а тело так и сидит на прежнем месте перед обезвреженной миной. А где же второй? Бедного паренька, так звонко хохочущего минуту назад, разорвало на мелкие кусочки, которые, как показалось Валентину, всё кружились и кружились над его головой. Внезапно он ослеп и вновь потерял сознание.

Милочка, узнав о ранении мужа, примчалась к нему в подмосковный госпиталь. Не найдя никого в регистратуре, она взволнованно металась по больнице, повсюду натыкаясь на грязь, грубость и равнодушие персонала, тогда она бросилась в кабинет главврача. За столом сидела дородная женщина с папироской во рту, перед ней стояла дымящаяся кружка с какао и красовалась пышная, как и её хозяйка, булочка. Она подняла на Милу колючие глаза навыкат, мельком взглянула в какой-то список и безразличным осипшим голосом заявила, что Зверев умер. Как же так? Ведь ей сообщили, что он жив! Мила пыталась хоть что-то выяснить, умоляя её уточнить информацию у лечащего врача, но это лишь вызвало у неё раздражение, и она грубо выпроводила посетительницу, произнеся с пренебрежением:

— Шо, не понимаешь русский язык? Мёртвый он, я ж тебе ясно сказала, мертвее не бывает! Иди отсюда, деточка, иди, и без тебя забот хватает!

И она гневно указала дрожащей девушке на дверь, ткнув в неё полной рукой с многочисленными перстнями. Кому война, а кому мать родна… Одни бесстрашно сражались за Родину, другие делали на них состояние. А если справедливость торжествовала и они попадали в тюрьму, впоследствии чудесным образом преобразовывались в «жертвы репрессий преступного режима».

Горько плакала двадцатидвухлетняя вдова, шагая по пыльному двору госпиталя, и вдруг застыла на месте. Она увидела осунувшиеся лица раненых, роющихся на помойке в поисках еды. Среди них Мила с трудом узнала мужа: вместо юноши с весёлыми глазами и светлыми локонами, она увидела слепого, глухого человека с ввалившейся челюстью, лицо и руки посинели от тола, волос на голове не было. Вмиг слёзы застыли в глазах и превратились в ужас, опрометью промелькнула предательская мысль — нет, это не Валя, он умер. Ведь сказала же главврач — умер! Мила развернулась было, чтобы уйти, но уже через минуту крепко сжимала в своих объятиях искалеченного мужа, и он чувствовал на своём лице её тёплые слёзы. Молодой организм и любовь справились с контузией, восстановились зрение и слух, выросли волосы, только голубые точечки тола так и не рассосались полностью до конца жизни. Валентин отказался от инвалидности и вскоре вновь вернулся на передовую.

Для справедливости следует заметить, что подобный госпиталь был скорее исключением, чем правилом, но его бесстыдный персонал во главе с главврачом надолго запомнился моим родителям.

Вспоминается и другой, более светлый рассказ родителей. Однажды взвод под командованием Валентина, разминировав под градом пуль посевное поле и мост, с боями ворвался в польский городок и вытеснил оттуда беспорядочно отступающих разрозненных фашистов. Голодные уставшие бойцы решили разместиться в единственном здесь большом здании — старинном поместье. Мужчин в замке не было, а испуганные польские «графинюшки», мать и две взрослые дочери, спрятались на втором этаже от разгорячённых, пропахших потом и дымом «красных бандитов». И вдруг Валя увидел белый рояль! Не снимая тяжёлой шинели, с оружием за спиной, он бросился к инструменту, и, немного потерев замёрзшие пальцы, быстро пробежался по клавишам и вдохновенно заиграл Шопена. В этот момент всё отступило: война с её нечеловеческим напряжением и постоянными смертями, боль ранений и тоска по дому. Всё, кроме музыки. Волшебная мелодия глубоко проникала в суровые истосковавшиеся по мирной жизни души солдат, застывших вокруг своего командира. Забыты были и холод, и голод, и усталость, словно горячий славный глинтвейн разлился по их израненным телам.

Никто не заметил, как три взволнованные панночки спустились в зал по внутренней мраморной лестнице и, как только Валентин закончил играть, со слезами благодарности и умиления бросились обнимать пианиста, а затем и остальных «бандитов». Вот она, великая сила искусства! Страх, ненависть в один миг сменились доверием и гостеприимством, и они взволнованно и суетливо стали накрывать на стол, расстелив на нём пахнущую нафталином белую скатерть — это забытое олицетворение мирной жизни, домашнего уюта и тепла, а наши ребята выложили на неё свои пайки. И все почему-то сразу стали понимать друг друга, языковая преграда словно растворилась в воздухе, а буквально через четверть часа зал заполнился другими жителями этого городка, застенчиво толпящимися вдоль стен, и вскоре в зале уже негде было упасть яблоку. Терпеливо подождав, пока Валентин перекусит, они выжидательно стали хлопать в ладоши. В течение нескольких часов Валя не отходил от рояля, аплодисменты и горячее дыхание зрителей согревали его и холодный дом. На следующий день все жители этого маленького городка вышли провожать советских солдат, горячо и сбивчиво выкрикивая слава благодарности и пожелания удачи, да забытые ныне клятвы в славянской дружбе.

Всё-таки, наш русский человек всегда поражает своей добротой и отзывчивостью не только других, но даже и самих себя.

Однажды, в начале перестройки, к нам в лабораторию приехал немецкий учёный. Наш коллега вёл себя как-то очень замкнуто и стеснительно, но когда мы познакомились поближе, за рюмкой водки, он виновато сказал, что поражён хорошим отношением к нему: он ожидал, что мы ненавидим немцев после Великой отечественной войне. Мы, воспитанные интернационалистами, переглянулись и удивленно пожали плечами:

— Ну, а Вы-то тут причём? Нельзя же вечно, из поколения в поколение, держать злобу друг на друга за былое! Действительно, наши отцы и деды воевали, а мы сейчас сидим за общим столом!

Наш немецкий коллега, поклонник Гёте, махнул головой в знак согласия, улыбнулся и рассеянно добавил:

— Правда. Да ведь приказа не было.

Вот вам и международная солидарность трудящихся! Нет, что не говорите, мы — другие. Мы — это все, кого объединил наш общий дом, Россия, а когда-то Советский Союз. Я за свою бродячую геологическую жизнь объездила все наши бывшие республики, знакомилась с самыми разными людьми, и всегда, ну, или почти всегда, встречалась с теплом и гостеприимством, добротой и отзывчивостью простых советских людей любой национальности. Только новоявленная «интеллигенция», кое-как получившая образование, норовила возвыситься за счёт унижения других, проявляя иногда на редкость тупой национализм, без какой-либо опоры на истинные исторические события. Впрочем, это уже психиатрия — комплекс неполноценности.

Папа рассказывал, что у него в роте был один солдат, родной город которого попал под фашистскую оккупацию, его семья в своём же собственном доме была полностью уничтожена эсэсовцами. Он часто повторял, что если войдёт в Германию, никого не пощадит: ни стариков, ни женщин, ни детей.

— Ну, скажите, — говорил он, — почему я должен их жалеть!? Они пощадили мою мать и сестру!? Говорят, сначала долго их избивали, а потом заживо сожгли за то, что они прятали у себя дома молоденькую еврейку, одноклассницу сестры. А Алёнку, жену мою, вдесятером изнасиловали на глазах нашего двухлетнего сына, которому тут же прикладом размозжили головку лишь за то, что он горько плакал и лез к матери, мешая им измываться над ней. Когда жена со стоном бросилась к ещё тёплому тельцу сына, её пристрелили. Возможно ли всё это простить и забыть!? Да с какой стати мы должны их жалеть, объясните мне, ради Бога!? Кто вернёт мне матушку, пятнадцатилетнюю сестрёнку, жену, сыночка, скажите, кто!? В чём вина её одноклассницы — еврейки? Не знаю, многие ли из нас останутся живы, но если повезёт, вы обнимете своих жён, матерей, детей. А мне и возвращаться-то некуда, ни только близких не осталось, наш городок, и тот практически стёрт с лица земли, а ведь сколько поколений в нём выросло! Остается только мстить, отчаянно и беспощадно мстить! Клянусь вам, ребята, я никого не пожалею!

Наконец-то ход войны стал переламываться, наша армия крепла, росла и потихоньку переходила в наступление. Однажды к ним в плен попадает первый немец, который оказался под прицелом автомата именно этого бойца, грозящего жестоко расправиться с любым из них. Что, вы думаете, он сделал? Избил его, пытал, издевался, унижал? Да нет, конечно же, а воткнул в землю свой автомат, сунул немцу припасённую для себя горбушку хлеба, скрутил самокрутку и протянул её удивленному пленному. Бойцы с беззлобной улыбкой только покачали головами, глядя на этого мстителя. К солдату с возмущением подошёл сержант и указал ему, что так нельзя: в один миг пленный мог схватить автомат и расстрелять его и других.

— Да ладно тебе, командир, он такой же солдат, как и мы, голодный и уставший, ели на ногах стоит, жалко же его.

Что тут добавить, всё-таки русский человек — православный по своей сущности, даже если и атеист, и вечно всех жалеет, и последним куском хлеба поделится, нет, не способен он долго хранить зло. Наверное, это не только наше достоинство, но и ошибка, может быть, не знаю, да только мы такие, и от этого никуда не деться. Не способны мы ни при каких обстоятельствах убивать детей, и это и наша гордость, и одновременно беда: вот уничтожил бы «жестокий» Сталин всех бандеровцев вместе с детьми, и теперь их потомки не зверствовали бы на Донбассе, не жалея наших детей. С другой стороны, мы не растратили себя и свою душу, остались людьми, и не превратились в озлобленных недоумков. Так скажите, что же страшнее, лишиться человеческого достоинства и превратиться в карателей собственного или чужого народа, или остаться Человеком?

И всего обиднее, что именно нас обвиняют в жестокости и репрессиях, а ныне даже в мародёрстве и насилие в тех странах, где полегло немало сынов русской земли, спасая отцов и дедов нынешних вандалов. Отец рассказывал, как любой малейший недостойный поступок воина Красной армии строго пресекался, вплоть до расстрела, да и русский солдат в большинстве своём не таков, он скорее последний кусок отдаст, только этого стяжателям-демократом не понять, вот они и исходят желчью. Но разве истинной доброте требуется оправдание или оплата?

У нас работало двое научных сотрудника, которые заканчивали войну в Австрии. Потом они вместе учились и через много лет оказались в одном академическом институте. Это были весёлые обаятельные люди, добрые и отзывчивые. Оба отличались не только оригинальным научным мышлением, но были и не чужды искусству. Один из них, Владимир Иванович Фоминский, родился на севере, в городе Тотьме, о котором так интересно рассказывал, что все сотрудники нашей лаборатории мечтали там побывать. Он писал очень милые стихи, до переезда в Москву даже был в литературном объединении родного города. Второй, Виталий Павлович Рахманов, москвич, зав. лабораторией, но в страшные для страны и для науки годы, началось поголовное увольнение учёных, его лабораторию сократили, и он вынужден был уйти на пенсию.

Однажды мы устраивали в еле дышащем Институте выставку поделок наших сотрудников — всех я их знала много лет, но никогда не представляла, насколько разносторонние люди рядом со мной. Правду говорят: если человек талантлив, то он во всём талантлив. Полным ходом шла перестройка, мы буквально нищенствовали, и я, тогда председатель профкома, боялась, что из этой затеи ничего не получится. Но буквально все с таким энтузиазмом приняли участие в этой выставке, и столько было самых разнообразных работ, что приходилось только дивиться их таланту. Воистину, духовный мир для русского человека важнее материального. И вот тут я впервые увидела картины второго из наших героев, они меня просто потрясли. Особенно запомнилась одна из них, написанная в память о погибших на подводной лодке Курск. Серо-голубая морская гладь, и в холодном отблеске северного заката из глубины вод поднимается рука со свечой, от колеблющегося пламени которой невозможно отвести глаз. Картина по-мужски сдержана и в то же время глубоко эмоциональна, буквально слёзы подступают к горлу.

Мы, молодежь, очень любили этих доброжелательных и талантливых людей, и с замиранием сердца слушали их рассказы о войне, о далекой и красивой Австрии, о музыкальной столице Вене и её приветливых жителях. Наши герои, перебивая, и дополняя друг друга, с удовольствием рассказывали нам о своих приключениях и смешных моментах их фронтовой юности. Они отмечали, что практически с первой встречи у австрийцев возникла симпатия к русским солдатам, и это не мудрено. Им было с кем сравнивать, ведь в стране находились также расхлябанные и вечно нетрезвые американцы; когда они шли строем, больше напоминали шайку бандитов, чем солдат: небритые, многие из них без ремня, они грубо задевали прохожих и вызывали недоумённые и презрительные взгляды австрийцев. Зато когда чеканным шагом проходили стройные ряды подтянутых аккуратных солдат Красной Армии, местное население с уважением смотрело на них, девушки кидали им цветы, мальчишки пытались подражать, ведь австрийцы всегда были хорошими вояками, и не могли не уважать Красную Армию и не презирать американскую пародию на воинов. И на бытовом уровне солдаты двух стран существенно отличались. Американцы вели себя достаточно нагло по отношению к местным, хамовато приставали к девушкам, задирали и унижали мирных жителей, напивались и не желали платить в кафе. Заходя в загородные дома австрийцев, американцы беззастенчиво и варварски, топором, вскрывали их бочки с вином. Как говорится в украинской пословице, «шо не съем, то понадкусываю»: из-за нескольких стаканов вина губили целую бочку, а если оно не понравилось, колотили и другую, не обращая внимания на мольбу хозяев.

Совсем иначе вели себя наши ребята: если уж они ухаживали за девушками, то делали это галантно, да и с остальными легко и быстро находили общий язык: они получали там неплохие деньги по военным временам и с удовольствием угощали девушек в кафе и оставляли чаевые. Не думаю, чтобы американцы имели меньше, но они были крайне скупы. Судя по бесцеремонно-грубому поведению, и тогда они уже мнили себя «исключительной нацией». Когда нашим солдатам хотелось выпить, они вежливо обращались к местным хозяевам-виноделам, спрашивая, нельзя ли у них купить немножко вина.

— Да берите, сколько хотите, не надо никаких денег, только не рубите бочки, как американцы, а откройте краник, налейте хоть ведро, и не забудьте закрыть. Даже и не спрашивайте, приходите, когда хотите.

В ответ наши ребята угощали их тушёнкой или делились табаком — не привыкли они брать что-либо бесплатно, чем и заслужили у австрийцев уважение и искреннее гостеприимство. Незнание языка не мешало общаться. Эта преграда почти сразу была успешно преодолена: австрияки нахватались русских слов, а наши — немецких, и беседа текла рекой, дополняемая жестами и мимикой. Американцы не желали даже попытаться найти общий язык с австрийцами: у кого автомат, тот и хозяин, считали они. Жизнь тогда была тяжелой, а им, как известно, во все времена привычнее последнее забрать, чем поделиться с кем-либо. И отношение к ним было соответственно их поведению, австрийцы старались всё, что можно, запрятать при их появлении и уж тем более никогда не приглашали их за стол.

Но забавнее всего было наблюдать за «боевыми подвигами» американцев. Когда им приходились выезжать в сторону передовой, по дороге всегда что-то случалось: то местный мальчишка выстрелит из рогатки, то фашистский самолёт у горизонта замаячит, то машина сломается. Они тут же связывались со своим штабом, заявляя, что дальше продвигаться невозможно, и возвращались в лагерь с требованием подкрепления от русских, за широкими спинами которых чувствовали себя намного комфортнее. Конечно, и это не прибавляло к ним уважения у австрийцев. Те ещё были у нас союзнички, прибежали только трофеи делить. Вторым фронтом на протяжении всей войны наши называли их волшебную тушёнка, таинственным образом исчезавшую в каше, да тряпки, тающие при первом дожде, и это-то мы покупали у них, причём за золото, а не за фантики-доллары. А теперь американцы заявляют, что не только наравне с нами выиграли войну, но даже ухитрились как-то незаметно оттеснить нас вообще. Поистине, нет у людей ни стыда, ни совести. И вторят им паскудные украинские учебники да наши продажные либералы.

Среди многочисленных Валиных тётушек и дядюшек было много голубоглазых блондинов. Но иногда на свет божий появлялись и черноглазые ребята с вьющимися тёмными волосами, интересно, что все они были похожи между собой, но совершенно отличны от остальных братьев и сестёр. Такова была и мама Верочки, папиной кузины, а у неё дочка получилась тёмненькая, а сын блондин, хоть и были они двойняшками. Почему-то все считали, что в нашем роду были грузины: ведь после присоединения Грузии к России в Москве оказалось много грузинских князей (у них в каждом хуторе было по князю), поселившихся в районе Большой Грузинской улицы, и они считали за честь соединить свои семьи с московской интеллигенцией. Однако однажды в семейном архиве была найдена грамота о том, что несколько столетий назад одна из московских барышень из нашего рода обвенчалась с греческим священником, вот с тех пор нет-нет, да и появлялись на свет божий черноглазые детишки.

Верочка представляла собой миниатюрное создание с прелестными, широко раскрытыми глазами и копной густых вьющихся, разбросанных по плечам, тёмных волос. Быстрая, милая хохотушка, готовая всегда прийти на помощь буквально всем сирым и убогим, она всю жизнь посвятила другим, часто совершенно чужим людям. Если вы захотите когда-нибудь найти неуловимую Верочку, узнайте, у кого горе, кто из родных или соседей тяжело болен и всеми заброшен — там её и обнаружите, хотя она теперь уже сама старушка. Это истинно православный человек, она не навязывалась ни к кому с нравоучениями или осуждениями, зато всех жалела да опекала. И, наверное, поэтому до глубокой старости остаётся всё той же стремительной хохотушкой, и никто не назовёт её старушкой. Кажется, и самому господу Богу приглянулась эта источающая безграничную доброту и веселье бессребреница, и он сделал вид, что забыл про её возраст. Она до сих пор часами может стоять в храме на службе и затем бежать кому-нибудь на помощь.

С Верочкой всегда приключались «забавные» истории, которые она со смехом рассказывала. Правда, если что-то подобное произойдёт с другими, она будет охать и сочувствовать. В юности она безоглядно, раз и навсегда, влюбилась в «Володечку» (так уменьшительно-ласкательным именем она обращалась ко всем, поэтому и её стали называть Верочкой), но по безмерной доброте своей вышла замуж за больного алкоголика, лишь потому, что он пригрозил ей повеситься, если она ему откажет. Борис уверял, что жить ему осталось совсем чуть-чуть, пусть потерпит немного: увы, мы, женщины, склонны к жалости, и вечно мним себя воспитателями и спасителями рода человеческого. Всю свою жизнь она ухаживала за ним, бегала по больницам, а Владимир бесконечно долго ждал Верочку, уговаривая её уйти от наглевшего и опускавшегося мужа, которого она и кормила, и одевала: тот практически не работал. В конце концов, Володя женился, но был несчастлив в браке и по-прежнему любил Верочку, уже и его жена умерла, а «бедненький» Борис всё жил и болел, пил и не работал, и всё по-прежнему грозился повеситься, как только она собиралась покинуть его. И теперь уже Верочка совместно с Володей возила ему по больницам гостинцы и раздобывала редкие лекарства, а встречались они по-прежнему лишь в кино или на бульваре. В конце концов, и Володя умер, а вечно больной Борис всё жил и жил. Воистину, алкоголизм — это медленная смерть, иногда даже очень медленная.

Верочка очень любила и опекает до сих пор своего брата-близнеца, чудаковатого недотёпу Витечку, как она его называла. Они не похожи ни внешне, ни по характеру, казалось, и ум, и доброта — всё досталось лишь одной Верочке, зато оригинальности в нём, как и у сестры, хоть отбавляй! Только у неё она добрая и смешная, а у него опалена ущемлённым самолюбием и болезненной брезгливостью. Правда, едва Виктору исполнилось 18 лет, он тут же ушёл на фронт.

Когда началась война, они были ещё школьниками. Их родители почти сразу трагически погибли, и подростки остались одни. Вдруг случилось непоправимое несчастье: Верочка пошла отоваривать свою и Виктора хлебные карточки, и по дороге как-то ухитрилась их потерять. Нужно сказать, она вечно всё теряла и забывала, мало беспокоясь о житейском. Но во время войны это была верная смерть, и так на 200 г. хлеба в день, и больше ничего, не разжиреешь, а тут они и этого лишались. Что делать? Отчаяние и ужас охватили девочку, прежде всего испугавшуюся за брата. Верочка побежала со слезами в храм на Новослободской, и припала с молитвой к иконе Святого Угодника Николая:

— Николушка, заступник наш, сжалься над моим маленьким братом, я-то сама виновата, а ему за что погибать!?

Она на двадцать минут старше его, поэтому всегда считала себя ответственной за него. И вдруг видит — за иконой какая-то бумажка торчит. Верочка её машинально вытащила и, к своему удивлению и безграничной радости, увидела хлебные карточки на три недели.

— Вот так и спас нас с Витечкой Николай Чудотворец! — задорно рассказывала она.

А дальше наступает иное, уже не божественное, а человеческое чудо. Верочка не убежала со своим кладом, а пошла к батюшке и спросила его, может ли она, имеет ли право их взять. Ведь не для неё они были оставлены! Можете себе такое представить? Тогда это был вопрос жизни и смерти! Вот что такое православный человек, думающий прежде всего о других и о душе, а уж потом о себе и хлебе насущном. Батюшка ласково улыбнулся и сказал ей, что не важно, как они там оказались, только раз Бог ей их показал и в руки отдал, значит, для неё они и предназначались. Не берусь судить, как могли эти спасительные бумажки появиться за иконой в такие страшные голодные дни, только одно знаю: и мне Николай Угодник всегда помогает, и в дороге, и при потерях. Удивительно, но мы, пионеры и комсомольцы, воспитанные в безбожье, перед каждым экзаменом бегали в храм поставить ему свечку и неумело помолиться — видно, существует генетическая память. Никто нас этому не учил — взрослые боялись даже заикнуться при нас о Боге, ведь у многих на это были серьёзные причины и страшные воспоминания о гонении верующих. А мы потихоньку заходили в Меньшиковский храм или в Елоховский собор, и, так как действующих церквей было немного, некоторых из нас периодически залавливала наша классная руководительница-историк и устраивала сцены на всю школу. Однажды она увидела у меня цепочку на шее, ухватилась за неё и вытащила старинный гранатовый крестик, который я выпросила у бабушки. Я попыталась сказать, что он декоративный, но она подняла крик и чуть не сорвала его у меня с шеи. С тех пор она каждый день подлавливала меня в школе и лезла мне за воротник.

Только не говорите, что это Сталин виноват, которого тогда уже давно не было в живых. Её коллега и при «перестройки», когда уж и Советского Союза не осталось, и пасху по телевиденью передали, требовала, чтобы мой маленький сын снял православное колечко. Самое удивительное, что все эти идейные борцы очень быстро переквалифицировались и стали разоблачать кого угодно, только не себя. Так, крайне одиозные преподаватели «научного» атеизма ринулись в батюшки, и если им это не удалось, на каждом углу ругали церковь. Все мы хорошо помним и бесстыдное перевоплощение деятелей ЦК КПСС из обличителей церкви в её приспешников, из идейных коммунистов в таких же убежденных капиталистов. Помню на экране телевизора чуть ли не рыдающего Ельцина: «Только не отбирайте у меня партбилет!». И везде, где бы они ни оказались, как бы ни лезли из кожи, кроме вреда ничего не приносили. Ведь их Бог — это не КПСС и не Иисус Христос, а тринадцать серебряников. Вот и распродавали они без стыда и совести наше отечество.

Однажды Милочке велели попрощаться с родными и с вещами прийти на работу. Группу молодёжи молча загрузили в самолёт, и только после приземления они прочитали на здание аэропорта — «Симферополь».

Все они к этому времени уже сполна познали ужасы войны и горечь утрат, но пройдя по разрушенному, дымящемуся Севастополю, где воевали за каждый камень, не смогли сдержать слёзы. К моменту освобождения Севастополя в нём оставалось менее 3 % жителей и всего 6 % домов! Да только почему-то никто и ничего не выплачивает их родственникам. Символично, что именно 9 мая 1944 г, за год до окончания войны, Севастополь был освобождён. Как больно было, когда ельциноиды отторгли от нас город Русской Славы…

Комсомольцев привезли сразу после освобождения полуострова и выселения крымских татар, которое осуществлялось в течение одной ночи, без разбора «кто есть кто». Да и возможно ли было поступить иначе с клановым обществом? Разве кому-нибудь из тех, кто воевал за Советскую власть, (а были и такие, да только это скорее исключение), позволили бы татары спокойно жить? Это, несомненно, было великодушное решение, ведь в противном случае пришлось бы казнить почти всех крымских татар как предателей Родины: 20 тысяч из них, то есть практически весь призыв, перешли на сторону противника, а за это, по законам военного времени, в любой стране полагается расстрел. Участвовали они и в немецких карательных отрядах, отличаясь зверской жестокостью.

Редко вспоминают, что крымские татары, также же, как и другие «жертвы репрессий» — чеченцы, с первых дней войны заявили о поддержке фашистской Германии и предложили им помощь в уничтожении всего нетатарского населения острова (армян, греков, татар и др.), но прежде всего русских и евреев. Любой коренной крымчанин помнит, как на оккупированном полуострове больше немцев боялись татар, своих вчерашних соседей и друзей, а ведь многие из них имели русских жён. Когда фашисты вошли в Керчь, люди вплавь переправлялись в Тамань, массово погибая под обстрелом. Они спасались от бесчинства крымских татар, которые врывались в дома соседей, хватали за ножки малышей и разбивали об печь им головки, надругивались и измывались над женщинами, жестоко убивали мужчин, в основном стариков и подростков — остальные были на фронте. Об этом рассказала нам в Тамани керчанка, вспомнив своего двухлетнего братишку, убитого соседом — татарином.

— А ведь все праздники за одним столом сидели, а потом ели ноги от него унесли, на лодочке через пролив, вокруг стреляют, страшно так было, а мама гребёт и плачет по малышу.

На Южном берегу Крыма немцы не зверствовали, они хотели использовать санатории для лечения и реабилитации немецких солдат, а местное население — в качестве обслуги. И даже фашисты вынуждены были издать указ, что за каждого убитого русского будут публично казнены трое татар, и только тогда «пострадавшие» впоследствии от культа личности слегка утихомирились. В Крыму было сильное партизанское движение, и сдавали партизан немцам всё те же татары. До сих пор коренные жители в разных частях Крыма вспоминают об отравленных или засыпанных ими колодцах, из которых вода навсегда ушла, и даже покажут места, где они находились. Кстати, первоначально именно от крымских татар, а не от немцев, прятались еврейские семьи в Аджимушкайских каменоломнях, к которым впоследствии присоединился советский десант. Но льготы ныне получают они, а не те, кто от них пострадал.

Только не путайте крымских татар с нашими, казанскими, нижегородскими и другими, которые героически прошли всю войну бок о бок с русскими. Мой отец одно время возглавлял полк татар, и очень тепло отзывался о них.

Однажды, во время перестройки, я увидела в Феодосии красивого черноглазого юношу-подростка, продававшего бухарскую дыньку. Я много лет работала в экспедициях по Средней Азии, поэтому сразу же признала, какого она рода-племени. Глаза паренька радостно засветились, и он тепло приветствовал меня, словно свою землячку. С грустью вспоминали мы с ним об этих солнечных краях: я — так как уже не могла ездить в мои любимые азиатские республики — они стали заграницей, а он потому, что навсегда вынужден был покинуть их. Юноша рассказал, как несколько мужчин пришли к его отцу и потребовали, чтобы он с семьей «вернулся» на свою «историческую родину», то есть в Крым. Можно подумать, что Чёрное море называлось в древности не Русским, а Татарским! Тот резонно заметил, что его родина здесь, в Бухаре, где он родился, и где живут его родные и друзья. Вскоре они вновь заявились к нему:

— Денег и землю дадим, и построиться поможем… Не хочешь!? Так обернись! Он тоже отказывался! — и они указали на горящий дом соседа. Юноша грустно улыбнулся и добавил:

— А у меня там и невеста была, узбечка, и родители сговорились.

Кто финансировал переезд татар в Крым? Кто заставил их сорваться с насиженных мест, где они жили очень зажиточно, даже девочки-младенцы были обвешаны золотом? Кому это было нужно, и чем татары должны были расплатиться со своими «благодетелями»? Что ждало наших и их детей, опять кровь? В бандеровском Крыму все русские знали, что в подвалах Старого Крыма запрятано огромное количество оружия. А, как известно, ружьё не может не выстрелить, то есть, кто-то умело сталкивал нас с ними, внушая им, что они жертвы. Страшно представить, чтобы там было, если бы наша власть предала крымчан, как сербов.

Вскоре Милочку выбрали секретарем комсомола Ялтинского района — это весь Южный берег Крыма. Её поселили в двухэтажном особняке в центре Ялты со старинной дорогой мебелью цвета слоновой кости, в котором жил немецкий наместник города, только она в нём почти не бывала — сутками работала и продолжала заочно учиться в Симферопольском институте, куда была вынуждена перевестись из истфака МГУ. В деревнях создавали колхозы из переселенцев с Украины и южных районов России, восстанавливали города. Однако украинцам Крым не пришёлся по душе — большинство из них вернулись домой.

По ночам было очень страшно — банды крымских татар, которым удалось скрыться в горах, по-прежнему никого не щадили, вырезали целыми семьями. Представьте себе, как это не трудно для нас теперь, в маленькой тогда Ялте чуть ли ни половина домов пустовала, а в остальных жили по одному-двум человекам: комсомольский десант из Москвы и Питера и остатки крымских семей, у большинства из которых мужчины воевали. Милочке тоже было страшно по ночам, и к ней в дом переселилась крымская гречанка, работавшая уборщицей в райкоме. Они всё делили пополам, и одинокая женщина, которая была занята только по утрам, вела в доме хозяйство.

Однажды Мила принесла ей с рынка мясо, показавшееся опытной хозяйке странным, да и собака начала выть. Тётя Клава, как все её называли, бросила по кусочку мяса свинье и собаке, первая слопала его, а вот собака к мясу не притронулась, обнюхав его, она поджала хвост и завыла ещё жалобнее прежнего.

— Странно, очень странно, собаки едят такое же мясо, что и мы, — тихо, почти шёпотом, сказала она испуганной девушке. Несмотря на голодное время, дамы к мясу не притронулись. На следующий день Мила отнесла его на экспертизу. Через некоторое время её вызволи и попросили описать продавца и обязательно сообщить, если он вновь покажется на рынке, но больше она его никогда не видела.

Спустя месяц в райком комсомола пришёл следователь и сказал ей следующее:

— Людмила Алексеевна, то, что я Вам сейчас сообщу, никто не должен знать, и так население запугано татарскими бандами. Вы правильно сделали, что не стали есть и принесли его к нам: это человечина, а его продавец — крымский татарин. Он и при немцах этим занимался, и они ещё объявили его в розыск, при выселении татар этот людоед отсиживался в горах с другими бандитами. Мы об этой лютой банде от партизан знаем, которым они по возможности вредили. Только у немцев поддержки своим злодеяниям тоже, видимо, не нашли — кому такие живодеры нужны? Поэтому и скрывались в горах при вступлении наших войск. Пока мы их ещё не смогли поймать — никто из нас не знает гор так, как они, и спросить некого, ведь крымские мужчины, включая партизан, сейчас на фронте.

А горы в Крыму действительно удивительные, хоть вроде бы и не очень высокие, да с пещерами. Так, когда партизаны стали серьезно досаждать немцам, последние, со свойственной им педантичностью и аккуратностью, стали прочесывать горные и лесные массивы Крыма. Взявшись за руки, солдаты шли по местам обитания партизан, не пропуская ничего, при этом регион, где проводились облавы, окружался войсками. И никого не смогли обнаружить! А на следующий же день там же партизаны опять давали о себе знать.

Произошёл с ними ещё один удивительный случай. Однажды ночью тётя Клава, плача, разбудила Милу: она была в длинной рубашке, красивые длинные волосы женщины разметались по спине, большие чёрные глаза на бескровном лице выражали боль и страх, она вся дрожала и без конца повторяла:

— Мой муж приходил, он убит, он мёртвый! Нет больше моего Васеньки!

Мила попыталась успокоить её, говорила, что ей просто плохой сон приснился, война скоро кончится, и она вновь увидит мужа, но та вдруг взяла девушку за руку и шёпотом попросила:

— Пожалуйста, спустись со мной вниз, закроем входную дверь, мой Вася её открытой оставил, страшно, вдруг татары ворвутся.

У Милы в глазах потемнело от этих слов, и ей вдруг показалось, что она тоже слышала шаги на лестнице. Так они немножко постояли, испуганно глядя друг на друга, и, дрожа от страха и возбуждения, взялись за руки и спустились вниз: дверь была действительно отворена. Через несколько дней, как-то поздно вечером, к ним постучался смущённый солдат и спросил Клаву. Та молча провела его в дом и сказала:

— Не мучайся, солдатик, я уже всё знаю. Мы с мужем очень любили друг друга, всё мечтали о детях, у нас их было четверо, да всех в младенчестве похоронили. Ни от болезней, нет, но с каждым из них происходил какой-нибудь несчастный случай, как мы не тряслись над ними. Видно, лежит на ком-то из нас родовое проклятие. Вот мы с ним и холили друг друга, как умели, больше некого было. А тут вдруг война, больно и страшно было нам с ним расставаться, тут мой Вася и сказал мне: «Не волнуйся понапрасну, Клавдюшка, коли от меня долго весточки не будет, война ведь, всякое бывает. Если, не дай Бог, со мной что-нибудь случится, я к тебе сам приду, ну, и ты мне то же обещай. Так спокойнее будет, да и не можем мы уйти навсегда, не попрощавшись».

Пропахший порохом и кровью солдат и Мила похолодели, а тётя Клава продолжала:

— Вот мы и поклялись тогда. А теперь скажи, дружок, ведь его ночью убили, да? Он мне так… — и замолчала. Однополчанин её мужа рассказал, что действительно как-то ночью на измотанных после боя спящих бойцов напали немцы. Наши их отбила, да многих недосчитались. Наповал сраженный Василий, умирая, произнес:

— К Клавдюшке, жене моей, нужно сходить, ведь я поклялся.

Друг подумал, что он ему говорит, вот и пришёл, как только смог. И он протянул взволнованной вдове пачку аккуратно перевязанных писем-треугольников, отправленных ею мужу на фронт. Невольно вспоминаются строчки из «Баллады о любви» В. С. Высоцкого:

Свежий ветер избранных пьянил,С ног сбивал, из мертвых воскрешал,Потому что если не любил,Значит, и не жил, и не дышал.

А погиб он той самой ночью, когда тётя Клава его и увидела. Видно, существует незримая нить, соединяющая любящих людей.

Наконец-то наступил долгожданный День Победы, выстраданный миллионами советских людей: на улицах Ялты все целовались, смеялись и плакали одновременно.

Утром, как обычно, Мила собралась на работу и беспокойно вышла из дома, её охватило щемящее сердце волнение, она почувствовала, что произошло что-то очень важное, и сразу же попала в объятия какого-то мужчины:

— Господи, доченька, радость-то какая!!! — слёзы градом текли у него по лицу, — Победа, дочка, слышишь, победа!!!

Улицы города всё заполнялись и заполнялись людьми, не устающими обниматься и поздравлять друг друга. Это была одновременно и неудержимая радость и такая же боль: горечь по утраченным годам, по потерянным близким, по выжженным огнём городам и сёлам. Мне кажется, такие же чувства я увидела на лицах людей в 2014 г., когда Крым наконец-то вернулся в Россию. Казалось, генетическая память вновь вернулась к русским людям, хотя далеко не всех она и покидала. Однако нашлись и такие, что до сих пор исходят злобной желчью при одном упоминании бесценного для нас полуострова, тупо твердя то о какой-то там аннексии (хоть бы поинтересовались смыслом этого слова!), то о невозможности жить без импортных сыров. Впрочем, они некуда и не терялись, к сожалению, а с само-упоением разворовывали народные богатства, продавая и предавая страну оптом и врозь. Но эти-то хоть поживились вдоволь, а другие недоумки, наслушавшись истеричных воплей продажных либералов, с претензией на глубокомыслие произносили:

— У нас в буфете из-за вашего Крыма пирожки на 5 рублей подорожали!

Что это, тупое умничанье или предательство? Ведь навряд ли они откажутся от бесплатной квартиры из-за того, что придётся платить за коммунальные услуги! А тут — сказочно прекрасный полуостров, за который столько русской крови было пролито. Неужели не понятно, что если бы он оказался в руках НАТО, России пришёл бы конец?! Даже до наших властей это дошло!

Но вернёмся в 1945 г. Практически сразу же заработали пионерские лагеря и распахнули свои двери санатории. Сколько нужно было сил, энергии и желания, чтобы в такое тяжелое время измученная войной страна смогла в первую очередь проявить заботу о детях и раненых, а затем и об остальных, бесплатно направляя их на отдых! Ведь сразу после освобождения Крыма возобновили работу санатории и госпитали, возвращая к жизни наших защитников. А окончание войны ознаменовалось восстановлением детских здравниц.

Открытие Артека буквально окрылило людей, подарив веру в будущее и отдохновение от тяжких лет войны. Общими усилиями, одновременно с пышной крымской природой, жизнь на полуострове быстро и бурно расцветала. Немало усилий к восстановлению санаторий и пионерских лагерей приложила и Мила, но это были радостные, счастливые заботы.

Валентин заканчивал свою фронтовую дорогу в Прибалтике. В Литве Красную Армию встречали очень тепло, хлебом-солью, люди выбегали на улицы Вильнюса и буквально засыпали их цветами. Полковник-литовец уговаривал Валю остаться в армии, предлагая квартиру в центре Вильнюса и хорошие условия для работы. Образованный молодой москвич, прошедший 3 войны (Прибалтийскую и Финскую кампании), Валентин мог с 45 лет получать пенсию — год войны считался бы для него за три, а не за один, как для гражданских, да и карьерный рост в армии был бы обеспечен. Ведь он ещё сержантом был в должности командира саперного взвода и, как и все москвичи, категорически отказывался от повышения звания, лейтенант был для него пределом, так как старший лейтенант автоматически становился кадровым военным. Стаж Валентина оценивался бы в 27, а не в 9 лет, как для гражданских, и на пенсию он пошёл бы с 45 лет. Нет, нет, нет!

Домой, в Москву, на Маросейку! В коммуналку, в голод и холод… И как он оказался прав! Были бы мы с братом бесправными негражданами той страны, за которую наш отец и тысячи других русских солдат проливали кровь.

И после Дня Победы Валя ещё несколько бесконечных месяцев провёл в Прибалтике, теперь в борьбе с латышскими бандами. Это были самые тяжёлые дни — что может быть страшнее загнанных фашистских шестёрок! Никогда не хочется умирать, но вдвойне обидно пройти всю войну, и бесславно погибнуть уже после неё, получив пулю из-за угла!

И вот, наконец, «дембель», медленно шагали по опушке леса, вдоль извилистой речки с крутыми берегами, теперь уже бывшие бойцы, и с надеждой и трепетом говорили о доме, о невестах и жёнах и о планах на будущее. Был тёплый и сухой осенний день, лес сиял золотыми и алыми листьями, зеркальная гладь реки умиротворяла истерзанные неимоверными лишениями души отставников. Четыре бесконечных года… Неужели выжили!? Нет, без «посошка на дорожку» не обойтись. Ребята расположились на высоком берегу, и, жмурясь от ласкового солнышка, бросили жребий, кому бежать за бутылкой.

— Вот невезуха! — со смехом сказал Валентин, не подозревая, что вытянул жизнь. Через четверть часа, раскрасневшись от бега, он застыл над неподвижными телами своих четырёх товарищей. Обезумев от горя и ужаса, Валя бросался то в лес, то вдоль берега — никого, всё так же светло и ясно, всё те же тишина и покой. Всю войну Валентин прошёл с гитарой, а ведь и так, помимо обычного солдатского снаряжения, сапёры волочили на себе по 30 кг инструментов. А тут вдруг — не знаю, говорит, что на меня нашло — стукнул по ней ногой, и она полетела с высокого уступа в реку. Почему-то показалось страшно, что все мертвы, а гитаре хоть бы что. Потом, конечно, жалел… Если живы ещё сегодня их убийцы, то, наверное, стали героями Латвии!

Жизнь в Крыму быстро налаживалась, мужчины возвращались с фронта, заполняли санатории и госпитали. Улицы наполнялись весельем, музыкой и любовью. Часто приезжали театры, Мила торжественно встречала их, в том числе Лемешева и Козловского, которых боготворила, как и вся молодежь тогда. Все женские арии из репертуара Большого театра она знала наизусть, и, обладая прелестным голосом и хорошим слухом, с удовольствием исполняла те из них, которые подходили к тембру её голоса. Вокруг неё появилось много кавалеров, кроме одного-единственного, который только и был ей нужен! Не было и вестей от него.

Однажды вечером в дверях её дома раздался нетерпеливый стук, они с тётей Клавой испуганно переглянулись: вокруг ещё много пустых домов, недобиты банды татар. Мила робко спустилась на первый этаж и осторожно приоткрыла дверь. На пороге стоял запыхавшийся Валентин, тут же подхвативший тоненькую девушку на руки. В этот миг время остановилось, и казалось, что счастью, вперемежку со слезами, не будет конца! Валя приехал даже без карточки: его сестра заявила, что Людмила и так, как сыр в масле катается в своём Крыму, и он будет последней свиньёй, если не отдаст ей и матери свою карточку на это время. Всю войну он пересылал им свой лейтенантский аттестат.

Мила окончила Симферопольский институт, за работу была награждена орденом. Её уговаривали остаться в Крыму, где у неё был прекрасный дом и сад, пожилой секретарь горкома партии прочил Милу на своё место.

— Оставайся, вопрос насчёт твоего назначения уже решён. И мужу твоему будет работа, не переживай, экономисты везде нужны. Мы с тобой всё из развалин поднимали, кем, прикажешь, тебя заменить? А я стар, дочка, и болен. Да и любят тебя наши комсомольцы, хорошая ты дивчина, Людмила.

Милочка поблагодарила его и отказалась, всё бросила у тёти Клавы (перевозить было сложно, а продавать русская интеллигенция никогда не умела) и они вернулись домой, в Москву, в проходные комнаты. Много лет спустя, когда мне было уже 5 лет, мы отдыхали в Крыму, во Фрунзенском, и как-то заехали в Ялту и зашли в гости к тёте Клаве. Она подарила мне чашку в горошек и бамбуковую палку, которая у меня до сих пор хранится, и что-то там моему старшему брату, не помню, а когда отдавала нам сувениры, вдруг заплакала и сказала:

— А ведь ваша мамочка спасла меня, ребятки.

Как именно, мама нам так и не рассказала. Потом, когда я уже стала невестой, приехал папин однополчанин с женой, и они подарили мне красивый отрез на свадебное платье, и золотые цепочку и кулон. Он постоянно работал где-то за границей и приезжал лишь однажды, при этом никогда не рассказывали, где именно они живут и чем занимаются, говорил только, что биологи. Родители предполагали, что супруги были разведчиками. Когда я начала благодарить, папин однополчанин обнял меня и сказал:

— Не меня благодари, а отца, если бы не он, давно бы меня черви сгрызли. С таким другом, как Валентин, не пропадёшь ни в горе, ни в радости, уж поверь мне, дочка.

Папа, как и мама, только отмахнулся от меня, когда я начала расспрашивать. Они оба просто не умели вести себя иначе, считая это нормой жизни. Когда-то я, любя Крым, корила их за то, что они уехали из него в голодную холодную Москву, в коммуналку, где им очень тяжело жилось. Однако во время развала страны мы с братом поняли, что и во второй раз поневоле уберегли нас родители от участи изгоев в родном отечестве. Впрочем, могло ли им тогда хоть в каком-нибудь страшном сне пригрезиться всё то, что произошло потом!? Можно ли было представить тогда, что всё, что они бесстрашно и самоотверженно защищали «всею силой мужской любви», как писал К. Симонов, возводили и создавали, строили и растили, рухнет из-за кучки предателей и подонков!?

Во время войны казалось, что и до неё-то всё было замечательно, а уж после нашей Победы на Земле воцарится рай. Но что же ждало солдата дома? Страна 4 года работала из последних сил, и только на фронт, города и сёла лежали в руинах, неслышно детского воркованья — младенцы почти не появлялись на свет божий, молодёжи мало, например, мужчин 1920 года рождения вернулось всего 3 %! А где же повзрослевшие дети? Немцы тысячами угоняли подростков с оккупированных территорий на тяжёлые работы в Германию, а то и в лагеря смерти. Теперь нужно было не только вернуть их на Родину, но и проверить — ведь многих пытались завербовать, и, увы, не всегда безуспешно. Всюду властвовали разруха и голод, люди отвыкли от гражданской жизни и не знали, к чему приложить измученные тяжким трудом и искалеченные войной руки, они забыли свои мирные специальности, а многие и не успели их приобрести, шагнув в бой прямо со школьной скамьи. Нужно было учиться жить заново, смирив боль и горечь потерь. И каждый понимал, что дорога к благополучию идёт через новые лишения и нечеловеческие усилия.

И всё-таки, людей переполняло счастье и гордость за свою героическую страну, за каждого её гражданина, ничего не пожалевшего во имя Родины и Сталина: ведь именно с этими святыми для того поколения словами люди шли на смерть, чтобы потом не говорили. Красная Армия одержала Великую Победу, и спасла весь мир от ужаса фашизма. Так неужели теперь, когда наконец-то настал долгожданный мир и можно более не дрожать ежесекундно за жизнь близких, не прятаться от бесконечных бомбёжек, не дежурить тёмными холодными ночами на крышах, не гнить заживо в окопах, у них может не хватить сил? Такому не бывать! Как говорится в русской поговорке, были б кости целы, а мясо нарастёт. Будем жить!

И вот наступил Великий праздник — парад Победы. Страна с ликованием наблюдала за нашей боевой техникой и обожаемыми «Катюшами». (Папа рассказывал, что немцы кричали, когда наши стреляли из них: «Иван, кончай ящиками бросаться!»). Советские воины-победители ломали немецкие штандарты, повергали у кремлёвской стены знамена ненавистных оккупантов, а затем шли на Васильевский спуск, где с омерзением снимали с себя чёрные перчатки, прикасавшиеся к поганым знамёнам убийц, и торжественно бросали их в огромный костёр, уничтожавший навсегда, как тогда казалось, даже следы от символов уродливой философии. По улицам Москвы прогоняли жалких и ободранных офицеров и генералов «сверхчеловеков», а следом за ними ехали поливальные машины, брезгливо омывая мостовые от фашистской нечисти.

Потрясающей красоты салют Победы поставил точку в истории фашизма и распахнул двери в долгожданное счастливое будущее, наполнив сердца людей надеждою, верою и любовью. Все так соскучились по простым человеческим радостям! 24 мая 1945 года прозвучал знаменитый тост Иосифа Виссарионовича Сталина за здоровье русского народа, в котором он отметил его «ясный ум, стойкий характер и терпение», и подчеркнул, что русские являются «руководящей силой Советского Союза среди всех народов нашей страны».

Кто бы мог тогда подумать, что бывшие русские будут прославлять предателей Власова и Бендера, втаптывать в грязь Главнокомандующего Красной Армии, унижать и оскорблять соотечественников и нашу великую историю? А разве возможно было тогда представить, что наши доморощенные галицкие фашисты-каратели сожгут заживо своих соотечественников в Одессе, сотрут с лица Земли Луганск, Донбасс и сотни деревень и сёл, а мать городов русских Киев объявят столицей каких-то там «укров», извините за выражение. Может быть, это месть внуков предателей, к сожалению, не уничтоженных под корень великодушным Сталиным? Удивительно, но и некоторые евреи прославляют ныне украинских фашистских прихвостней, забыв, как их соплеменников во Львове ставили на колени и расстреливали, как гнали по улицам голых истерзанных евреек. Как известно, в истории всё повторяется, вы, как всегда, завариваете эту кашу и наживаетесь на ней, никого не жалея, ни своих, ни чужих. И поляки сделали вид, что забыли про волынскую резню и предпочли сражаться с памятниками освободителей, а не с карателями своего народа. Ну, что же, они к вам вернуться, но не мы.

Когда-то я удивлялась, что многие из сталинского поколения, даже узники ГУЛАГа, не осуждали репрессии и не озлоблялись, а лишь сожалели о некоторых ошибках. Теперь стало понятно всем: если бы перед войной в СССР не была бы уничтожена 5-ая колонна, не видать бы нам победы. И сколько всё-таки предателей проникло к нам после войны, несмотря ни на какие фильтры! До сих пор по всему миру находят фашистских ублюдков.

Мой двоюродный дядя, Валентин Грязнов, в самом начале войны оказался в плену. Ему повезло, он работал на какого-то добродушного немца-фермера, в семье которого его, 18-летнего мальчишку, не обижали, и фашистов они не очень жаловали. После войны его около года проверяли, но когда мой брат попытался сказать о несправедливости по отношению к дяде, тот резко остановил его:

— Не болтай чепуху! Вместе с нами оказались и полицаи, и живодеры, и завербованные агенты — как сразу разобраться? Если бы не эта проверка, страшно представить, что бы в стране творилось.

Кстати, ни происхождение, ни плен не помешали ему возглавить в дальнейшем крупную геодезическую партию, ездить на работы в Китай и в Монголию, при том, что он был беспартийным, верующим и открыто венчался.

Конечно, бывало по-разному, и если рядом с людьми оказывались демократы, наши будущие разоблачители репрессий, кровь невинных текла рекой. Некоторые из моих старших коллег, страшно осуждавших Сталина, восхищались Хрущёвым за «оттепель» и открывшуюся с его появлением возможность «для нас, учёных», ездить за границу. А то, что у него руки по локоть в крови, как он сам говорил, что он неустанно требовал от Сталина повышения квоты на аресты и расстрелы, а потом уничтожал документы о своих «подвигах», свалив всё на генсека, это вроде бы никому и не мешало. Право, странная логика у нашей «образованщины», по точному выражению Валентина Распутина. То они с выпученными глазами призывали нас следовать политики партии и правительства, и не дай Бог ляпнуть что-нибудь не так, в порошок сотрут, а то с таким же фанатизмом заделались разоблачителями Советской власти, уничтожив партийные билеты. Не вы ли, бывшие товарищи, ради своей карьеры обвиняли в «преступлениях» более талантливых, умных и во всех отношениях достойных людей? И очень удивлялись, если вдруг и к вам в дом приезжал чёрный воронок. А ныне, вообразив себя судьями, понастроили лживых музеев ГУЛАК-а, умножив все цифры на 1000, и совершенно забыли отразить там свою «героическую» роль в репрессиях. Пристроив своих детишек за границей, вы теперь дружно ратуете за раздачу русской земли её врагам и обливаете грязью нашу Родину.

Несмотря на бесконечные трудности, жизнь была полна радостных событий, и с каждым днём становилась заметно лучше. Из руин воскресали города, оживали деревни, институты заполнялись жадными до учёбы студентами, многие из которых — вчерашние солдаты в военной, а затем и в студенческой форме, которая выдавалась бесплатно; и стипендию, сопоставимую с нынешней пенсией, получали от государства. Роддома наполнились весёлым гулом младенцев, вырастали ясли, детсады, школы, спортивные секции, и всё это было бесплатно. Практически сразу, в один день, как только отменили карточки, в магазинах появились буквально любые продукты, по которым так истосковался народ. Да, сначала это было дорого, но всё-таки не так, как в девяностые года, и каждый мог купить немножко желанного деликатеса, вкус которого за 4 года войны многие уже успели позабыть. И говорят, люди были зачарованы магазинами и их содержимым, они приходили просто посмотреть и порадоваться, что всё это хоть и дорого, но вполне доступно для всех. Причём до смерти (а вернее, убийства) Сталина традиционно каждый Новый год понижались цены. Ныне у нас иная традиция — ошарашивать народ на этот праздник очередным безудержным повышением тарифов и цен. Кстати говоря, в несопоставимо больше пострадавшем, чем любая другая страна во время войны, в Советском Союзе карточки отменили в 1947 г., а в Великобритании ещё в 50-тых годах треску распределяли по талонам. Вскоре правительство призвало людей вложить часть от своих скудных заработков в покупку облигаций, проще говоря, дать взаймы государству на восстановление хозяйства.

— Это последняя жертва нашего народа! — проникновенно обещал им Сталин. И люди с пониманием отнеслись к просьбе и действительно добровольно понесли свои зарплаты, надеясь помочь окровавленной стране. Потом любили вспоминать, что вроде бы у них чуть ли не силой отбирали деньги, что говорить, и такое бывало, но ЦК КПСС строго осудило подобные действия: во все времена найдутся шестёрки, шагающие по трупам к власти. Однако большинство, в том числе и мои родители, действительно с энтузиазмом восприняли этот призыв: очень хотелось поскорее наладить жизнь, и люди верили власти. Сейчас мы и копейки не отдадим, ведь из нас и так вытрясают всё, что можно и даже то, чего нельзя, да только не добровольно и не на нужды отечества, а в свой бездонный карман! Столько раз нас беззастенчиво обирали высокопоставленные грабители, причём без всяких просьб и предупреждений, а когда мы пытались воспротивиться этому, стали убивать не только голодом и унижением, но и из танков в центре столицы (1993 г). Не так давно господин Шувалов цинично заявил в интервью, что во время кризиса кто-то, на фоне общего обнищания, будет ещё более богатеть, и это хорошо. Все мы знаем этих «кого-то», жиреющих на спине нашего народа. Но после войны было другое время: полное надежд в счастливое будущее и веры в самое справедливое в мире государство, имя которого ныне стёрто с карты Земли. Видимо, кого нужно, того тогда и сажали, поэтому и удалось наладить жизнь для всех, а не для одних Чубайсов и Шуваловых.

Действительно, несмотря ни на что, наши соотечественники были тогда искренно счастливы не только потому, что всё познаётся в сравнении, и любая жизнь намного лучше войны. У них появилась уверенность в завтрашнем дне, и каждый искренно хотел обеспечить безбедное существование следующим поколениям. Вера в справедливость и единение народа-созидателя Великой страны делают чудеса. И вскоре семьи стали переезжать в новые дома, сначала получая комнаты, а потом уже и квартиры. По всей стране расцвела целая сеть пансионатов, санаториев, домов отдыха, турбаз и т. д., где каждый мог бесплатно или почти бесплатно отдохнуть 24 дня в году — по исследованию медиков, именно столько требуется для восстановления здоровья человека, а затем ещё недельку дома.

Когда-то родители говорили нам, вечным критикам, наслушавшимся воплей латентно неудовлетворенных шестидесятников:

— У вас есть уверенность в завтрашнем дне, бесплатная квартира, учёба, работа, оплачиваемый отдых — всё это доступно каждому, вам не знакома безработица, унижающая человеческое достоинство!

— Агитация началась! Ещё скажите, что мы пороха не нюхали!

Наступило время, и мы в прямом, а не в переносном смысле, понюхали этот самый порох в центре Москвы и узнали страх за завтрашний день, боль за наших детей и внуков, а теперь ежеминутно боимся безработицы. Более того, вокруг то там, то здесь вспыхивают войны на нашем разорванном на куски отечестве. И этого казалось им мало: с утра до ночи по телевидению, радио, интернету смаковались всевозможные негативные события, от каждодневных кровавых убийств до зловещих предсказаний конца света. А куда же подевались эти «героические» шестидесятники, почему совместно с нами не «наслаждаются жизнью» на разваленном и разорённом ими отечестве? Все они со своими детьми тут же оказались в Америке, Израиле или в Германии, теперь их дети будут гадить там.

Сразу после войны были маленькие зарплаты, но на них можно было жить, тем более, ежегодно понижались цены. Тогда и в страшном сне наши родители не смогли бы увидеть, что вскоре специалисты с высшим образованием, опытом работы и научной степенью будут голодать. Их зарплаты и на метро не хватит; да и это-то жалкая подачка в девяностых годах выдавалась только по праздникам. Ноу-хау либералов Яковлевых, Гайдаров, Чубайсов, Грефов — нищие учёные и конструкторы, врачи и учителя, рабочие и крестьяне. Нет, не только безработные, а именно работающие, да ещё подчас и в нескольких местах, и всё равно нищие. И это на фоне золотого шабаша новых господ! Они ухитрялись не только всячески хаять советскую власть, но неизменно восхвалять своих родственников-революционеров. Наши недра с несметными богатствами, леса, поля и реки, заводы и фабрики, ракеты и самолёты, корабли и танки — всё в денежном эквиваленте потекло в их необъятные карманы! А пресса нас успокаивала: эти хоть и никудышные правители, но они уже наворовали вдоволь, а если новых поставить, те всё оставшееся растащат. Однако — это лукавая логика, и оптимистичные прогнозы не оправдались: им всегда было мало, у них комплекс скупого рыцаря. Да и «поставят» на хлебные должности они опять-таки своих, боясь, что другие их засудят за воровство и неграмотность. Ведь многие из них, хотя бы тот же Шувалов, окончивший рабфак (в студенческом народе назывался ликбез), уже через 4 года занимал высокую государственную должность (начальник Департамента государственного реестра федеральной собственности). Но, увы — должность ума не прибавляет.

Представляю, как исказится злостью сладенькая физиономия либерала, прочитавшего название этой главы и эпиграф к ней! С трудом приобретённый лоск моментально спадёт с лица, как маска, обнажив злобный звериный оскал и затем в мой, а заодно и в ваш адрес, вместо обычного сюсюканья с завываньем, посыпятся оскорбления и грязная брань.

Хотим ли мы этого или не хотим, вся наша жизнь встраивается в русло существования страны и её политики. Невозможно говорить об этой эпохе, не упомянув Сталина, ведь любому объективному эксперту понятно: только дураки или подлецы могут утверждать, что мы выиграли войну не благодаря, а вопреки Главнокомандующему Красной Армии, а мощную державу с высоко образованными людьми построил не воодушевлённый победой и идеей коммунизма народ, а всеобщий ГУЛАК под руководством параноика-садиста. Каждый ветеран вам скажет, что люди шли на смерть «За Родину, за Сталина», не разделяя их. Обратите внимание, вся эта и другая грязь последовательно льются исключительно на тех правителей, с именем которых связано максимальное процветание страны, становление её как сильной и богатой державы. Как только Россия достигает духовного и материального взлёта и начинает семимильными шагами двигаться вперёд, на политическую сцену моментально выходят либералы-западники, исходя желчным мракобесием и изрыгая клевету, они рвутся к власти, а захватив её, разворовывают и распродают, предают и разрушают ненавистное им Отечество.

Ну, а ты, мой милый читатель, взгляни правде в глаза, хватит слушать поток бесконечной лжи и фальшивого сочувствия «жертвам репрессий». Ведь мы-то с тобой прекрасно знаем, что мир окрашен не только в чёрно-белые тона, он имеет миллионы цветов и оттенков, и любые исторические события нужно оценивать объективно. Недопустимо выискивать и возводить в степень лишь недостатки одной страны и её правителей, не сопоставляя их с параллельными событиями, происходившими в других странах. К примеру, сколько воплей мы слышали по поводу жестокости Ивана Грозного, но ни разу не вспомнили, что всё количество казнённых в огромной России за 23 года его правления меньше (3,5 тысячи), чем тогда же зверски растерзали в одну Варфоломеевскую ночь в Париже (10 тыс.), причём коварное убийство приглашённых туда французских гугенотов было вполне одобрено и протестанткой Великобританией. На разве вы слышали что-нибудь о жестокости Карла IX, его матери Екатерины Медичи или об английской королеве Елизавете, отрубившей голову шотландской королеве? Либералы любят кричать, что у нас всё несопоставимо хуже, чем «во всём цивилизованном мире», но стоит им предоставить факты о гораздо более страшных злодеяниях запада, они тут же беззастенчиво спрашивают, при чём здесь запад, когда им за нас стыдно. Думаю, каждому здравомыслящему человеку благодаря «перестройки» стало понятно, насколько недопустимо и смертельно опасно верить этим недалеким вороватым умникам. У меня дома есть дореволюционный учебник истории. В конце каждой главы страничка делится на две части, в одной колонке пишут о достижениях страны под руководством данного правителя, а в другой — о её потерях. Если заполнить такие же 2 колонки о периодах правления Сталина и, к примеру, Горбачева или Ельцина, нетрудно догадаться, у кого в каком столбике будет пусто, а в каком густо.

Но я буду говорить только о тех событиях, которые непосредственно касаются духовной жизни и быта людей. Так, с 1939 по 1952 год не было созвано ни одного съезда партии, но проведено три Поместных церковных собора. В 1943 году Русской Православной Церкви разрешают избирать патриарха, открывать духовные учебные заведения, иметь свой счёт в банке, издавать журналы, открывается около 22 тысяч православных приходов, для администрации Церкви выделяется красивый особняк, принадлежавший ранее посольству Германии. Кстати, Патриаршество было уничтожено Петром I, и целых два столетия Церковь его не имела. Война ещё не успела кончиться, как военную промышленность стали активно переводить в мирное русло, строились дома и мебельные фабрики, больницы и школы. Не было ни одного безработного, каждый, приходя с фронта, чувствовал, что он нужен стране. И люди быстро увидели результат своего труда, что приносило им свет и радость, наполняло душу теплом, любовью и оптимизмом. Но политическим импотентам и недоумкам, способным творить только хаос, трудно что-либо объяснить. Ведь недаром Шарль де Голль сказал: «Сталин не ушёл в прошлое — он растворился в будущем». Разве мог кто-нибудь предположить тогда, что в этом самом будущем всё, созданное народом под руководством Сталина, будет распродаваться направо и налево кучкой предателей, поливающих проклятиями и его, и народ-победитель, и взлелеянную ими великую державу…

К 1953 г. магазины были завалены сырами и другими молочными продуктами. Глазированные сырки в шоколаде, сгущенные молоко, кофе и какао, сырковая масса, да что говорить, простое молоко и сметана — всё это было натуральным и очень вкусным. Наше мороженое тогда было лучшим в мире, активно развивалось виноделие, продавались разнообразное мясо и птица, «живое», как говорят ныне, пиво, торты, пирожные, шоколадные конфеты и т. д. Одним словом, люди ели вкусную здоровую и дешёвую пищу, а сейчас даже сладости безумно дорогие и при этом ещё вредные и невкусные.

Жильё и любой транспорт стоили копейки, никого не травили спиртом или водочным суррогатом, коньяк был лишь немного дороже водки, и то, и другое характеризовалось отличным качеством, да и вин хватало. Шампанское, благодаря новой технологии, стало очень дешёвым и доступным напитком, а ведь до революции его могли употреблять только избранные. На одну студенческую стипендию можно было прожить месяц или широко погулять на неё с друзьями в самом дорогом ресторане, а сейчас её и на льготный проездной не хватает. Рассматривая довоенные и послевоенные фотографии застолья, бросается в глаза небольшое количество спиртного на богато накрытых столах. Люди тогда предпочитали петь, танцевать и веселиться, а не пьянствовать, как было позднее, после хрущёвских разоблачений: вытравили весну из наших душ и поселили в них желчную раздражительность и бессмысленную зависть к западу.

Я появилась на свет после смерти Сталина, но ещё застала имперские лакомства: в гастрономах и театрах — дешёвые бутерброды с черной и красной икрой и даже устрицы, которые мы с папой с удовольствием заглатывали в простенькой столовой «Лилия» на Покровке (мама с братом отказывались категорически). У меня дома хранится большая рельефная книга ярко-голубого цвета «О вкусной и полезной пище» 1952 г. с необыкновенно красивыми цветными фотографиями, листать её — сплошное удовольствие! На первой странице проникновенные слова Сталина о необходимости обеспечить в стране Советов свободную, зажиточную и культурную жизнь. Мне никогда не удавалось воспользоваться этими рецептами: к тому времени, когда я повзрослела, продукты стали потихоньку исчезать из магазинов и переходить в разряд дефицита, хотя родители активно пользовались ею и говорили, что все ингредиенты покупали без проблем. Говорят, что сейчас всё можно купить, но, во-первых, это не так, а, во-вторых, более-менее приличная пища стала недоступна большинству работающего населения. Я уж не говорю о студентах или пенсионерах, им и на нормальный хлеб и качественное молоко не хватает.

Буквально каждый в стране плакал, когда умер Сталин. Люди не представляли, как они будут жить дальше, и их беспокойство оправдалось. Беременная Мила рвалась на его похороны, для неё, как и для многих других, это была личная трагедия. Однако Валентин не пустил её, и, возможно, этим спас и мою жизнь — слишком многие жаждали проститься с ним. Слова К. Симонов хорошо отражают общее настроение:

Нет слов таких, чтоб ими описатьВсю нетерпимость горя и печали.Нет слов таких, чтоб ими рассказать,Как мы скорбим по Вам, товарищ Сталин…

Весь мир восхищался Советским Союзом и Сталиным, даже такой умный враг нашего отечества, как Черчиль, говорил о нём: «Я лично не могу чувствовать ничего иного, помимо величайшего восхищения по отношению к этому подлинно великому человеку, отцу своей страны, правящему судьбой своей страны во времена мира и победоносному её защитнику во время войны». Но, как известно, нет пророка в своём отечестве, и мы неустанно позволяем оплёвывать свою страну и её выдающихся личностей. Когда хотят убить привязанность к Родине, делают это по рецепту Тристана (Лопа де Вега, Собака на сене), рекомендующего следующим образом избавляться от любви к женщине:

Назовем кокетливую шлюхой,Скажем про весёлую — под мухой.Пухленькая — скоро лопнет с жиру,Щедрую перекрестим в транжиру.Ну, а бережлива? — Окрестим в сквалыгу! и т. д.

Вот так и нас отравили ядом злопыхательства, вселили своими лживыми разоблачениями нигилизм и критиканство по отношению к отчизне, и началось это именно с Хрущёва и его бесстыдного выступления на знаменитом съезде. Заполучив власть, этот бывший кремлёвский клоун с энтузиазмом разваливал целые отрасли народного хозяйства и вредил своими реформами образованию. Видно, такая у нас с тех пор демократическая традиция, что каждый неуч лезет в образование и науку! Это по его распоряжению у рыдающих крестьян забирали их кормилицу — корову, а также скот и птицу. Вместо традиционных русских культур, из-за его тупого обезьянства все поля засеяли кукурузой, он прекратил выплату по облигациям и провёл грабительскую денежную реформу, тупо наступал на церковь, в Москве и других городах массово сносились уникальные памятники архитектуры, московское метро, благодаря его неквалифицированному вмешательству, лишилось своей оборонной роли. Не буду перечислять всё, что натворил Хрущев за своё короткое царствование, но самое страшное из его деяний — уничтожение веры людей в свою страну, в Сталина. Именно благодаря этому мы стали со скептицизмом относится ко всему родному, утратив стержень в себе, опору в истории и доведя многие здравые идеи до абсурда. Хрущёв был недалёким малокультурным человеком, этот партийный проходимец не был способен понять, что для русского человека духовная составляющая важнее материальной.

После него, год за годом, организм страны стал подтачиваться всевозможными продажными упырями, упорно просачивающимися во власть, была бюрократизирована и опошлена идея социализма, шестидесятники разлагали клеветой умы молодёжи, а с приходом крота Горбачёва процесс деградации достиг максимума. Искусственно созданный им поголовный дефицит добил преданную властью страну. После варварского уничтожения Горбачевым элитных сортов винограда и создания унижающего человеческое достоинство табачно-водочного ажиотажа, Ельцин, обобрав людей до нитки и лишив их любимого дела, залил страну дешёвым техническим спиртом с импортными этикетками. Разве можно поверить, что Горбачёв и Ельцин не имели общего кукловода!? Да чему удивляться, если в восьмидесятых годах на должность заведующего отделом пропаганды при ЦК КПСС, курирующим вопросы идеологии, информации и культуры, Горбачев протащил Яковлева! Не по совету ли ЦРУ!? Что можно было ждать от идеолога, ненавидевшего нашу страну, кстати, соратника другого предателя, Калугина!? А сколько таких подонков из верхних эшелонов Советской власти тут же вновь воссели на наши шеи! Чем занималась армия, и где было КГБ, когда уничтожали страну, сытно кормившую их столько лет? А вы говорите, при Сталине кого-то там зря расстреляли, а может, наоборот, не достреляли, и на лицо результат — за время «перестройки» наше отечество не раз умылось такой кровью, что и в страшном сне не могло пригрезится. И теперь просто смешно говорить о каких-то там жертвах репрессий, давайте лучше посчитаем, сколько людей мы потеряли благодаря этим предателям и их перестройке!

Патриарх Сергий, известный своей искренностью, независимостью и добродетельностью, назвал Сталина ни как-нибудь, а богоизбранным вождём. Черчилль говорил про своего врага «Я встаю утром и молюсь, чтобы Сталин был жив, здоров. Только Сталин может спасти мир». И он действительно спас его! Невозможно это вычеркнуть из памяти людской, недаром, сталкиваясь с тупым бюрократизмом или с бесконечными преступлениями чиновников, с отношением к нам на мировой арене, всё чаще слышится вокруг: «Сталина на них не хватает!»

Дома Зверевых ждали неустроенность, голод и холод и вновь борьба за существование. Сразу после революции Москва стала наполняться самой различной публикой, что, собственно, происходит и сейчас. Если раньше в столицу ехали в общем-то лучшие люди из разных слоёв общества для получения специальности или повышения уровня образования, то после гражданской войны от голода, холода, разрухи в Москву съезжались ни только голодающие крестьяне, но и воры, бандиты и пьяницы, и, конечно, новые хозяева жизни — местечковые комиссары, всевозможные Троцкие, Зиновьевы, Каменевы, Валаахи и другие, вы таки меня поняли, как говорят в Одессе. Конечно, встречались среди приезжих умницы и таланты, да и просто хорошие люди, для которых Москва распахнула свои университеты, но и дряни всех мастей хватало.

До войны стать москвичом было очень просто; к примеру, вы наняли для сына няньку из деревни (яслей ещё не было, декретный отпуск составлял 28 дней), и она тут же получает прописку, причем на вашу площадь, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Но ведь у неё полно родственников где-нибудь в дальнем Подмосковье или на Украине, или в другом месте, неважно, и вот как минимум половина деревни тут же перебирается к ней, то есть к вам в дом. Её родня женится, разводится — тогда это было просто: «заплатил 3 рубля, и развод», как пелось в довоенной песне, или, наоборот, «записался», как тогда говорили. И квартира превращалась в улей с воинствующими между собой жителями. Потом, конечно, всё изменилось, но ведь людей уже на улицу не выгонишь. Да и в бывших частных домах комнаты раздавались новыми властями бездумно и бессистемно, направо и налево, жители утрамбовывались по желанию управдома. Вот так ухоженный, нежно оберегаемый хозяевами дом превращался в помойку. Помните слова Булгаковского профессора Преображенского: «Пропал дом!»? То же происходило и с нашим особнячком, в котором мы с братом седьмое поколенье. Как не вглядывайся в фотографию, ни за что не скажешь, что до революции это был хорошенький, как игрушка, домик. В результате аварии канализации (по вине новых жильцов, кстати) долгое время все нужды справляли вокруг него (и это в 15 минутах от Кремля!) за что прозвали дом «шоколадным».

После войны все «оккупанты» уже чувствовали себя коренными москвичами, и только аборигены мешали им осознавать свою значимость перед очередными мигрантами.

— Я здесь всю войну жил, а тут явились какие-то в нашу квартиру! Пусть катятся отседава! — гневно кричали новые жильцы возвращавшимся с войны москвичам.

Когда Валя и Мила вернулись домой, это никого не обрадовало: соседи уже собирались ещё раз потеснить мою бабушку, которая жила там с младшей дочерью в трёх смежных комнатах. Дедушка умер, а старший сын Шура, Александр Сергеевич (говорят, он и внешне был похож на Пушкина — кудрявый и горячий по характеру) погиб: никто не знал, как он оказался на фронте, ведь у него была бронь. Он просто однажды, в первые месяцы войны, не пришёл домой, а через месяц мать получила от него единственное письмо, из которого узнала, что Шура служит в пехоте. В детстве он неудачно сломал ногу, вовремя не наложили гипс, и он на всю жизнь остался хромым, так что для него пехота — это смерть. Почему Шура не сказал, что имеет бронь, или что свободно владеет немецким — не известно, ведь это принесло бы больше помощи фронту, чем хромой пехотинец. Может, в то тяжёлое время забирали всех подряд прямо с улицы, даже без вещей, ничего не спрашивая — ни до того было, немец у Москвы, а может, он и сам ничего не сказал — очень гордым был. Не исключено, что Шура вдруг обиделся на кого-нибудь и ушёл добровольцем, не пожелав заявить о хромоте — кто его знает, это осталось неизвестным, в письме он лишь сообщил, что всё хорошо. Через месяц этот хрупкий фанат музыки, одарённый мальчик, совершенно неподготовленный к армии, пропал без вести.

Таким образом, в трёх комнатах остались мама и сестра Валентина, Ольга, и другие жильцы стали с вожделением поглядывать на их помещение. Соседи даже пытались не впустить Валю с Милой в дом, и уже никого не интересовало, что он там родился и что отсутствовал по уважительной причине — как ни как, Родину защищал. Кроме того, его сестра подсуетилась и стала сдавать одну из комнат, которую как раз и собирались «прихватизировать» соседи. Так что из-за жилья в квартире уже давно шла холодная война. К счастью, им не удалось выставить на улицу молодую семью — к фронтовикам тогда было особое отношение. Правда, опять понадобились нервы и время для того, чтобы просто войти в свой дом, а затем выселить жиличку, чему противилась Ольга:

— Вы будете бесплатно жить, она нам ежемесячно денежки поставляет! — заявила сестрёнка при молчаливой поддержке матери.

Они узнали, что отец Вали, Сергей Александрович, умер от голода во время войны. С большой любовью рассказывали мне о нём родители и оба называли его папой: а матерей друг друга — по имени отчеству. Женщина, которая обмывала дедушку перед похоронами, нашла под его подушкой недописанное письмо к сыну и спрятала, а потом отдала папе: «Валечка, дорогой мой сыночек! Я умираю от голода, и уже навряд ли увижусь с тобой. С тех пор, как я слёг, жизнь моя превратилась в ад. Ольгу отправили рыть окопы, и она теперь получает рабочую карточку, поедает ложками на моих глазах тушёнку, а мне не даёт и корочки хлеба, лекарства мои выкидывает. Я уже с трудом встаю, Вера (жена) приносит хлеб и по моей карточки, а Ольга не разрешает ей отдавать мою часть, говорит, он всё равно умрёт, нечего зря продукты переводить. Мать она называет «мадам», а меня вообще никак. А ведь я, пока мог работать, всё время водил их в школьную столовую и делился с ними обедом. Как Милочка уехало, стало совсем плохо, слабею с каждою минутою… прости и прощай…» Со слезами горечи читали они эти строчки с дрожащими буквами, а ведь Валентин всю войну посылал им свой офицерский аттестат. Мама с папой долго и безрезультатно искали могилу дедушки на Ваганьковском кладбище: Ольга не ухаживала за ней, и её просто срыли, во время войны особенно не церемонились.

И всё-таки, это были радостные дни, несмотря на трудности и постоянное недоедание, они не унывали, главное — мир, и они вместе, а остальное — дело наживное. Если ничего не было на ужин, Валя брал в руки гитару, и они пели романсы, сидя у маленькой весело потрескивающей печки. Жизнь брала своё, сердца людей были полны любви и все, кто могли, жаждали подарить жизнь маленькому человечку. Мои родители не были исключением, откладывать на потом не хотелось — время стремительно бежит вперед, и никто не возместит им 4 года войны. Тоненькая беременная Милочка везде падала в голодные обмороки, а у Вали был жуткий фурункулёз. Москва тогда отапливалась дровами, и он с температурой 40^о пошёл во двор один их пилить и потерял сознание, очнувшись, поднялся с трудом и, качаясь, продолжил. Ольга, которая и небеременной была в два раза толще Милы, помогать отказалась:

— Пусть твоя корова пилит!

В 1946 г. роддома буквально разрывались от радостной нагрузки, вместе с малышами восставала из пепла и новая Москва. После рождения сына мама весила 44 кг, а Серёжка — 4,800 кг, его носили по роддому и радостно демонстрировали роженицам: вот какие у нас русские богатыри рождаются! Но появление в семье маленького человечка всегда оборачивается бесконечными трудностями и заботами, тем более, после войны. Декретный отпуск состоял тогда из месяца до, месяца после родов, а в ясли брали только с года. Мама работала в министерстве, с 11 часов допоздна, другой раз и до глубокой ночи. Утром папа топил печь, переодевал Серёжку и бежал к 8 часам на работу, стараясь не будить жену: ведь рано утром она вставала кормить малыша. Мила подскакивала в 9 часов, перекусывала наспех и опять его кормила, отвозила сынишку к мужу в Сокольники и затем ехала на работу. А папа в обеденный перерыв вёз его с завода до министерства, на кормёжку, и обратно на завод, благо Москва была тогда маленькой.

— Валентин Сергеевич, Серёженька плачет! — кричали ему с проходной, и он бежал переодевать сына. Мила не могла себе позволить хотя бы на день остаться без работы: она получала в два с половиной раза больше, чем муж: она была уже специалистом с большим опытом организационно-административной работы. А Валя вернулся с фронта, и ему практически всё пришлось начинать с нуля, многое забылось, да и производство, и требования к экономике изменились в послевоенные годы. Ах, как это было нестерпимо трудно, когда всё время хочется есть, и маленький сыночек, часто болевший из-за холода в доме, тянет ручонки и просит:

— Дай, дай!

И они, молодой мужчина и кормящая мамочка, отдавали последний сухарик, который предназначался им вместо ужина. Кому-то помогали родители, а им приходилось ещё и содержать обоих никогда неработавших матерей. Несмотря на усталость, иногда от голода не удавалось заснуть. Конечно же, при такой жизни Милочка и Валя долго не решались завести второго ребенка, то есть меня.

Сразу после войны москвичей буквально съедали блохи. В трамвае, на партсобрании, в бани по их спинам разгуливали эти мерзкие паразиты, с аппетитом покусывая оголодавшее за время войны население столицы. И что только мама ни делала, как только ни кипятила и ни гладила бельё — всё было бесполезно. Папин школьный товарищ, врач Мстислав Поплавский, говорил им:

— Хоть в кипятке поселитесь — толку не будет, пока не начнёте нормально питаться.

И правда, как только отменили карточки и все стали получать достаточно жиров и белков, блохи сами собой, без всякой борьбы, пропали.

Мистик был удивительным человеком и замечательным врачом. Он прошёл всю войну, был тяжело ранен, долго лечился, а затем заболел водянкой, и он сам безошибочно предсказал день своей смерти. Мистик жил недалеко от нас, на Мясницкой, в одном дворе с Маяковским, и часто присылал к родителям кого-нибудь из мальчишек с записочкой, требующей немедленно прийти к ним вместе с Серёженькой. Они бежали, каждый раз волнуясь за жизнь друга, а оказывалось, что у него какое-то семейное торжество: он не хотел, чтобы друзья тратились на подарки, и просто старался подкормить их. В возрасте Христа, в 33 года, Мстислав в неимоверных муках скончался, а мы всю жизнь навещали его родителей, которые по-прежнему каждое семейное торжество приглашали нас уже не для того, чтобы подкормить: они очень любили моих родителей. Поплавские не были одиноки, у них был ещё один сын и внуки, но дружба с моими родителями сохранилась на всю жизнь.

Эта была очаровательная пара: русская добродушная толстушка Наталья Александровна и худенький подвижный старичок с бородой, на половину поляк Бронислав Сергеевич. Я всегда мечтала о дедушке, ведь мои умерли задолго до моего рождения, и именно так я себе и представляла идеального дедушку: гостеприимный, весёлый, танцор, филолог и литературовед, он был замечательным собеседником. И по магазинам бегал, и дома хозяйничал в основном он. А его жена знала несколько языков, прочитала всю французскую, польскую, немецкую классику в подлиннике, блестящий переводчик, но очень трудная на подъём. Тридцать лет она не выходила на улицу, дыша книжной пылью в нехарактерном для Москвы дворе — «каменном мешке» без единого деревца. Однако она пережила мужа и самоотверженно ухаживала сначала за умирающим сыном, а в старости за мучающим её капризами слёгшим мужем. Но до этого она жила с ним, как за каменной спиной. Сама Наталья Александровна никогда не болела. Мама со смехом говорила, что с нею можно было писать диссертацию. Передвигалась она только по квартире, занимая широкими бёдрами весь коридор дореволюционного дома, и то неспешно, приравнивая шествие до кухни к дальнему походу. Вечером она наделывала себе гору маленьких бутербродиков с салом, доставала из холодильника четвертинку водки и карты. Всю ночь, сидя в постели и облокотившись на высокую подушку, она раскладывала пасьянсы, запивая их водкой и незаметно отправляя в рот многочисленные бутерброды. Внуки подшучивали над ней — неужели это можно съесть? Утром они видели дремлющую в сидящем положении бабушку и столик перед кроватью с пустым «шкаликом».

Оставшись одна, Наталья Александровна не унывала, она ещё ухитрялась разыгрывать своих внуков, заявив однажды, что выходит замуж. Удивлению и возмущению родни не было конца и края: где же она могла с ним познакомиться, если никуда не выходит? И разве можно, так мало зная человека, связывать с ним свою жизнь? Наталья Александровна сказала, что познакомилась с женихом на лестничной клетке, когда ходила за газетой в почтовый ящик, он очень интересный интеллигентный человек, и ей не восемнадцать, а, слава Богу, восемьдесят семь лет: в её возрасте женихаться некогда. Вы бы видели панику, которую она создала в доме! Эгоистичная родня возмущалась и причитала, целый месяц пытаясь отговорить её, но она была непреклонна и заявила, что они уже подали заявление в Грибоедовский Дворец Бракосочетания. Когда она нам это рассказывала, мы хохотали до слёз. Скажите, ну разве такой народ можно победить?!

— А ты чего это свет не выключаешь, мы тебе что, слуги? Ой-ёй-ёй, подумайте, барин какой, руки у него заняты, а я не Рокфеллер за твоё раздолбайство расплачиваться!

— Не тронь моего мужа, хабалка! Сама с утра до вечера на кухне толчёшься, а нам за тебя платить! Да мне свет вообще не нужен!

Ежедневные скандалы завершились тем, что все, кроме Вали и Милы, отказались платить за освещение в общественных местах. Но наступили тёмные осенние вечера, молодые супруги не всегда находились на кухне, а готовить в темноте невозможно, приходилось приобретать персональный осветительный прибор. Вечерами кухня озарялась, словно Большой театр в день премьеры — каждый из обитателей квартиры выходил в неё или в туалет со своим светильником: правда, не думаю, что они на этом шибко наэкономили, скорее наоборот, зато прекратились бесконечные склоки, по-крайней мере, по этому поводу. Одни из соседей провели лампочку над своим столом, другие выносили настольную лампу, третий шагал с фонариком, а одна из соседок, Надежда Александровна, приплывала в ярко освещённую кухню, покачивая необъятными бедрами, с горящей свечкой в руке и молитвенными песнопениями, усилившимися при посещении туалета. Впрочем, она заслуживает отдельного рассказа.

Это была маленькая очень полная женщина неопрятного вида и неопределенного возраста. Все считали её старушкой, но когда мы встретили её через четверть века, она ничуть не изменилась, то есть эта особа относилась к таким женщинам, которым смолоду удобно быть немощной старушкой — у каждого во дворе найдётся такой божий одуванчик. Надежда Александровна никогда не работала и тащила домой всё, что плохо лежало: кирпичи, трубы, находки на помойке, и ловко продавала их. Не забывала она и про соседей: однажды, встретив во дворе Валю, попросила его помочь «немощной старушке» донести 2-х пудовую гирю. Когда он удивлённо заметил, что это вообще-то его гиря, соседка ничуть не смутилась, улыбнулась и ласково сказала:

— Бери, сынок, бери, родной, для тебя ничего не жалко, да и заездила она меня, проклятая.

Дома Валя обнаружил, что вторая такая же гиря пропала, и тогда ему стало понятно, отчего соседка так притомилась. Она воровала Сереженькины распашонки и ползунки, пелёнки и подгузники и преспокойно вывешивала их в кухне как свои. При рождении ребенка в 1946 г. давали 4 пеленки, 4 распашонки, 2 ползунков, сшить было не из чего, а памперсов тогда, увы, не существовало. У Милы с Валей пока ещё отсутствовали какие-либо ненужные, впрочем, как и нужные вещи, и уж, тем более, марля для подгузников. Младенцу только на день в первое время нужно не меньше 15 пелёнок и 30 подгузников, к этому прибавьте, что уже через месяц после рождения сына Мила вышла на работу. В выходные с утра до ночи вручную стирали всё, включая своё постельное белье, а уж пелёнки да распашонки вообще 2 раза в день. Горячей воды не было, бельё предварительно кипятили на керосинке, гладили и сушили детские вещички тяжёлым чугунным утюгом, таская его из кухни в комнату. Поэтому обычно пропажа обнаруживалась тут же, на кухне, Мила замечала, что это Серёженькины вещички, в ответ соседка беззастенчиво и вроде бы даже заботливо произносила:

— Разве? Да неужели мне для нашего ангелочка жалко!? Бери, душечка, бери, пользуйся на здоровье! Не благодари, не надо! Вот доброта моя, век на меня молиться будете! Нищая, а до чего ж добрая, всё раздаю! Погубит меня моё бессребренничество когда-нибудь.

Крышки своих кастрюлек бдительная воришка предусмотрительно привязывала толстой верёвкой, уверяя, что каждый норовит похлебать её потрясающего супчика, а если не сумеет, то уж непременно швырнет в кастрюлю какую-нибудь дрянь. Соседям такое и в голову не приходило, зато стоило кому-нибудь из них оторвать взгляд от готовящейся еды, как Надежда Александровна действительно что-нибудь ловко подбрасывала им в кастрюлю. Так как после войны в стране ничего не хватало, ей было бы обидно, чтобы стоящая вещь навсегда пропала в лоне соседских желудков, но и доставить себе маленькую радость тоже хотелось. Чаще всего в супы летели вещи многократного применения: хозяйственное мыло и грязные тряпки, после чего наша героиня умильно обращалась к соседке:

— Деточка, ну ка, глянь-ка, чаво это там у тебя в супе плавает? Господи Боже, да это ж моё мыло, а я его ищу, отдавай, воровка!

«Воровке» было не до споров — суп жалко, нужно скорее вытаскивать вонючее хозяйственное мыло. На возмущение других соседей моментально следовал ответ:

— А я не с тобой разговариваю, тоже мне, адвокатша нашлась! Ты бы лучше в свою кастрюлю глянула, вот там у тебя моя мягонькая тряпочка варится! Сейчас такую и не купишь, она ещё дореволюционная! Лови, лови её скорее и давай сюда! А то, ишь ты, лезет со своими фальшивыми сочувствиями, на бедную старушку наезжает, хабалка бесстыжая! Бога не боятся, страмницы вы этакие! Средь бела дня крадут! Вот она, моя любимая тряпочка, в голубенький цветочек!

И слёзы радости и умиленья от встречи с мылом и грязной тряпкой орошали её вороватые и деланно возмущённые глазки. А если вдруг она не уследила, и неблагодарные соседи случайно выкидывали её «сувениры», Надежда Александровна страшно сердилась и с причитанием и оханьем лезла за ними в помойку, приговаривая:

— Вот Бог соседями наградил! Ни стыда, ни совести, грабители, убивцы! По миру меня пустят! Тебе не нужно, так зачем чужое-то выкидывать? Ишь, раскидались, изверги!

Как только стоящая вещица извлекалась из помойки, настроение старушки резко улучшалось, и она ехидно добавляла себе под нос:

— Коли вам чистая не подходит, сойдет и такая, из помойки. В вашем супчике и постирается!

Жила Надежда Александровна одиноко, но иногда её всё-таки навещали какие-то сердобольные дальние родственники, и, конечно же, не с пустыми руками. И тогда вся квартира наполнялась сладкими речами, восторженными причитаниями и призывом к соседям разделить с ней такую большую радость. Как только гости скрывались за плотной дверью её комнаты, а она выходила на кухню, в их адрес звучали многочисленные проклятия с упоминанием чертей и ада. По дороге в комнату её монолог из глухого ворчанья с руганью постепенно опять превращался в любящие и бесконечно счастливые возгласы, адресованные к родне, и соседям оставалось только поражаться такой гибкой любви.

Надежда Александровна долго заинтересованно поглядывала на Милу, расспрашивая, как дела, и, наконец, не выдержала:

— Доченька, будь со мной откровенна, пожалей моё время!

— А в чём, собственно, дело, Надежда Александровна?

— А как же, деточка, я ведь каждый вечер печную дверцу открою — она с одной стороны у вас в комнате открывается, а с другой — у меня, и слушаю, слушаю, того гляди, угорю, всё жду, когда вы ругаться начнёте, и всё напрасно. Только и доносится (и она загнусавила противным голосом): «Валечка — Милочка, родная моя — мой хороший!». Тьфу, противно! Вы что, специально вредничаете, мне назло, или впрямь не ссоритесь?

Мила рассмеялась, посочувствовав соседке: они действительно жили очень дружно, и этим лишили бедняжку удовольствия. Для справедливости следует заметить, что далеко не всегда коммуналки превращались в ад. Когда наш дом в Потаповском, бывшем Успенском, переулке снесли, а новый ещё не построили, нас временно поселили в огромную квартиру в Козловском переулке, недалеко от Красных ворот. Мне тогда не исполнилось и четырех лет. Здесь меня можно было оставить с любыми из соседей: и покормят, и поиграют, и игрушку подарят. Я очень любила танцевать, бабуля мне сшила украинский национальный костюм с венком из разноцветных ленточек на голове и балетную пачку, и я с танцевальной программой и с пластинкой в руках обходила все комнаты, зарабатывая, таким образом, не только славу, но и конфеты, которые мы потом съедали вместе с братом. У меня был и собственный аккомпаниатор в лице папы, но он не всегда соглашался беспокоить соседей. Другое дело, когда они приходили к нам, это тоже часто случалось. Взрослые любили неторопливо поговорить за чаем, поделиться новостями, иногда, под настроение, послушать музыку, попеть и даже потанцевать. Все они были разного возраста, образования, воспитания, но это абсолютно никому не мешало, и даже бутылки для общения не требовалось. А Новый год справляли всей квартирой, за общим столом, вместе с гостями каждой из семей, и всем было весело.

Однако столь непростая жизнь не помешала карьерному росту супругов, как говорят ныне. Они любили свою работу и вкладывали в неё душу. Валя, теперь уже Валентин Сергеевич, стал начальником планового отдела на Салициловом заводе в Сокольниках, а Милочка, Людмила Алексеевна, работала в Министерстве среднего и высшего образования зав. отделом, а затем стала проректором Московского института химического машиностроения. Они любили поделиться друг с другом жизнью и проблемами своих предприятий, переживая, если что-то делалось неправильно и пытаясь исправить это по возможности. Конечно же, и на нас им хватало времени, любви и терпения: Серёжка до школы знал всю таблицу умножения, в детском садике его прозвали профессором. Меня с 5 лет водили на фигурное катание, и через два года я уже имела юношеский разряд.

И произошёл ещё один страшный случай в их жизни, чуть не погубившей и нас с братом. Это было в 1953 г., Мила тогда ждала ребёнка, меня. У неё было слабое сердце, сказывалось полуголодные детство и юность, бомбёжки и самоотверженный труд; врачи уговаривали их не оставлять ребёнка. Но ей очень хотелось иметь дочку, и тогда с них взяли расписку о том, что предупреждены о возможности летального исхода и берут ответственность на себя. Однажды Мила заболела, и сотрудник с работы пришёл её навестить. Увидев в комнате у её свекрови иконы, он написал в партком. И тут ей припомнили всё, что когда-либо говорилось по неосторожности. Так, однажды, в ответ на «разоблачение» сотрудника, который крестил своего ребенка, Мила сказала:

— Какая глупость! У любого из нас может бабушка покрестись ребёнка, а мы и знать не будем, ведь мы целые дни на работе, а они с детьми. А родители у всех верующие.

Конечно, она, как и многие другие, окрестила и Серёжу, и потом и меня, только тайно, и знали об этом лишь самые близкие. У меня, например, было партийное крещение: мои мама с папой и крестная с крестным были убежденными коммунистами со стажем. Совершенно не понятно, как вера в Бога может помешать строить коммунизм, по духу братское христианское общество! Может быть, они и не верили в Бога, не знаю, тогда не особенно рассуждали на эту тему. Да только рождение ребёнка — огромное событие для каждой семьи, и всем хочется его как-то отметить, да вот беда, старое отменили, а нового не придумали.

Когда Мила после больничного вышла на работу, её чуть ли ни ежедневно стали склонять на собраниях. День за днём над ней всё больше сгущались тучи: будущие разоблачители культа личности с упоением травили беременную женщину. И только трое близких друзей пытались защитить её, зная, что Мила была убеждённым коммунистом и не для карьеры вступала в партию в тот страшный день, когда все бежали из Москвы. Однако это вызывало благородную ненависть истинно принципиальных товарищей. Она не спала спокойно ни одной ночи, её стало рвать на каждом углу. И вот, наконец, травля достигла своего апогея: Милу отправили в райком для исключения из партии и сдачи партийного билета. Она прекрасно понимала, что за этим последует увольнение и ожидание тюрьмы. С болью думала бедная молодая женщина о том, что будет потом с её семилетним сыном, и что ждёт её второго ребенка, которого она носила под сердцем, ведь рожать ей нужно только в специальном кардиологическом роддоме. Ноги подгибались, когда она вошла в кабинет инструктора райкома партии. Грубоватая комиссарша внимательно посмотрела на неё и строго, на «ты», сказала:

— Ну, рассказывай, красавица, что случилось. Садись, садись, в ногах правды нет.

Услышав первое человеческое слово, вся долго сдерживаемая боль и отчаяние выплеснулись наружу. Слёзы потоком полились по Милиным щекам: впервые у неё хоть что-то спросили по-человечески, а то только клеймили позором на каждом собрании неизвестно за что; и она всё рассказала суровому инспектору, внимательно выслушавшему её.

— И это всё?! — удивленно переспросила она, — Кто же это у вас там такой бдительный секретарь парткома и что это за сволочь на тебя написала?

Развернув мамины документы, она увидела её девичью фамилию:

— Да ты ни Лёшки ли Кудрявцева дочка?

Мила молча кивнула головой.

— Помню, он всё хвастался тобой, души в тебе не чаял. Знавала я твоего отца, настоящий коммунист был, и погиб как герой. В Козлове, тьфу, то есть в Мичуринске его до сих пор помнят, слыхала даже, что ему там памятник поставили. Ох, и лютая была банда, в которую он проник, её весь город боялся! Сколько ж тебе тогда было? Только шесть? Да, жаль, очень жалко Алёшку….Ведь совсем мальчишкой был, моложе, чем ты сегодня. Я его часто вспоминала, себя не жалел и людей любил. Настоящий коммунист был. Ну-ка, утри слёзы, успокойся, не волнуй своего малыша».

Она неторопливо набрала номер телефона секретаря парткома, и, без «здрасти», возмущённо спросила:

— Если ваш сотрудник будет в церковь камнями бросать, а потом побежит иконы со стен стаскивать, вы как, осудите его за хулиганство или наградите грамотой? Ну, что молчишь?

Растерянный секретарь испуганно пролепетал:

— Конечно, это хулиганство. А про кого Вы говорите? Мы с ним быстро разберёмся, не сомневайтесь! Таких из партии гнать надо, сейчас не двадцатые года!

— Да про тебя, про тебя, голуба моя!

В трубке повисло тягостное молчание, а она продолжила:

— Разбираться, как я погляжу, ты мастак, а вот с мозгами дело похуже обстоит. Что ж ты Звереву толкаешь на хулиганство, требуешь, чтобы она в доме у свекрови иконы выбросила!? Вы что там, совсем сдурели, измываться над беременной женщиной? Её уже от вас кровью рвёт! Кто вам дал право так обращаться с дочерью погибшего героя революции? Да и сама она во время войны была орденом награждена, а у вас, видно, много орденоносцев, можно с ними не церемониться, так?! Вот я к вам приеду, и разберёмся, кто у вас враг, а кто нет.

И резко повесила трубку, не дожидаясь ответа, затем подняла глаза на маму, протянула ей её партийный билет и тихо, с улыбкой, сказала:

— Иди, деточка, и ничего не бойся. Уж кто как, не знаю, а ты его честно заслужила. Слыхала я о твоей работе в Крыму. Теперь всё будет хорошо.

И действительно, вот чудеса, на следующем партийном собрании только произнесли фамилию «Зверева», как все дружно закричали:

— Хватит уже, надоело, что вы к ней привязались?

Председатель собрания удивлённо воскликнул:

— Да подождите вы кричать, я как раз и хочу сказать, что она ни в чем не виновата, и мы должны снять с неё партийное взыскание. Кто «За»?

Разом взлетел шквал рук, и их было всего на три руки больше, чем за её исключение. Вы знаете, чьи это были руки — руки настоящих коммунистов, не предавших друга. Прямо скажем, чуткое у нас общество, умеет держать нос по ветру.

С Большой Волги к нам в Потаповский переехала жить мамина младшая сестра, Маргарита, и Мила помогла ей поступить в техникум. Кроме неё и нас, им приходилось также содержать обоих матерей, не потрудившихся выхлопотать себе пенсию по потери кормилица.

Однажды к нам в дом постучала сестра папиной бабушки, обманутая племянницей, кстати, достаточно известным тогда детским композитором. Она уговорила одинокую старушку выписаться из своей комнаты и прописаться к ней, а получив хорошую квартиру, выгнала её. Так папина двоюродная бабушка, которую почему-то все называли баба Тона, оказалась у нас, в двух проходных комнатах, никто более из родственников не пожелал взять её к себе, хотя большинство из них имели несопоставимо лучшие условия, чем мои родители. Она была добрая и милая старушка, и получала пенсию, из которой всегда старалась что-нибудь сэкономить детям на сладости и близким на подарки, а уж моего брата так просто боготворили. Следует заметить, что зло редко остается безнаказанным: бабушке потом дали комнату, и она умирала в памяти и среди любящих её людей, причём, когда ей было уже за сто. А вот её знаменитая племянница оказалась всеми преданной, слепой и никому ненужной, однако о её шикарной квартире в доме композиторов нашлось кому «побеспокоиться» — у неё оказалась такая же шустрая племянница, какой и она была когда-то.

Затем к нам переехала мамина мать: после смерти отчима её выгнали из дома на Волге, так как они не оформили вовремя нужные документы. Вопрос с воспитанием Серёженьки ещё больше осложнился: все бабушки с восхищением поощряли детские шалости и бросались в атаку на «извергов — родителей». Старенькая хрупкая бабушка Тона готова была всё делать за любимого правнучка и бесконечно пихать ему сладости вместо необходимой ребенку еды. А, как известно, «у семи нянек дитя без глаза», беспокойная многочисленная родня проводила длительные дискуссии по воспитанию одного крохи среди 8 взрослых, а оставить его подчас по-прежнему было не с кем. Прибавьте к этому, что тёща недолюбливала зятя, свекровь — невестку, сёстры супругов друг друга и невестку с зятем, поэтому все замечания сыну от моих родителей тут же начинали ими оспариваться, детский сад в такой ситуации был единственным спасением.

Когда бабушек развелось так много, то грех было этим не воспользоваться и не удовлетворить их пылкое рвение к педагогике, и родители решились завести второго ребенка. Первоначально моё рождение никого, кроме мамы, не обрадовало. Папина родня заявили, что она назло им родила девочку, чтобы меньше любви и забот доставалось Серёженьке, но я тут же обезоружила их своим радостным приветственным криком, когда они подошли взглянуть на меня, и они снисходительно сказали:

— Нет, а она ничего, весёлая и хорошенькая какая!

— Милочка, не обижайся, но девчонку я всё равно никогда не смогу полюбить так, как сына. Серёжка неспортивный, давай лучше второго мальчика запланируем, — сказал папа ещё до моего рождения.

Мама, у которой был порок сердца, сразу обезоружила его:

— Если родиться мальчик, я тут же умру, хочу дочку.

Но как только появилась я, папа был сражён на месте сначала обращённой к нему улыбкой, а потом льстивыми речами: первое моё слово было «папа», а говорить я начала очень рано. Уже в полгода я требовательно вопила, раскачиваясь на высоком детском стульчике:

— Папа, иди сюда «скаее», — что приводило его в восторг.

— Бегу, бегу, тороплюсь! — кричал он радостно, ведь «мама» я ещё не умела говорить. И уж совсем покорила сердце отца, когда однажды он сделал вид, что кусает меня, а я вдруг заявила:

— Ты обадел, да!? Сосем обадел?

Откуда в моём лексиконе появилось такое словечко, для всех оказалось тайной, но папа был в восторге. Младенческий опыт не прошёл для меня даром: с тех пор я поняла, что приветливая улыбка и вовремя сказанное слово обезоруживают любого, тем более мужчину, и шалость или провинность тут же забываются.

Действительно, зачем кричать, ругаться, портить себе и другим настроение!? Улыбка — сильнейшее оружие в борьбе против мужского шовинизма, в крайнем случае, в ход можно пустить какой-нибудь незатейливый комплимент, вроде бы случайно сорвавшийся у вас, и тут же застенчиво покраснеть. Ну, а потом уже можно нежнейшим голоском ненавязчиво высказать свои желания, но так, чтобы он потом вообразил, что это сам придумал. Главное, не пускать в ход логику — они этого не любят, у мужчин она вообще в основном отсутствует, видимо, поэтому они так удивляются и завидуют женской логике. И это понятно, ведь они ближе к животному миру, команды для них должны быть предельно просты и доступны. Лучше без особых объяснений обидится и замолчать, можно даже прослезиться, главное, чтобы они почувствовали свою вину, особенно, если виноваты вы. Мужчины — примитивнейшие создания, много воображающие о себе, но, в сущности, очень доверчивые и наивные, из зависти старающиеся ущемить нас, таких умных, сильных и красивых.

Улыбка — это почти всегда хорошо, Только не для школьных учителей! Представьте, мои дети, девочка и мальчик, — очень весёлые и жизнерадостные создания, и главная претензия к обоим в школе была одна: у них всегда хорошее настроение. Ну, прямо рука не поднимается у учителя поставить пятёрку улыбающемуся ребёнку!

Мы с Серёжей, рожденные и воспитанные в одной семье, были удивительно разными по характеру, что не мешало нам очень любить друг друга и дружить на протяжении всей жизни. Мои родители говорили, что Бог перепутал: я должна была родиться мальчишкой, а Серёжа девочкой. Брата из-за любви к рёву дома прозвали «команда слеза», а я хлюпала носом, только слушая грустную книжку, и то уверяла, что и не думаю плакать. Особенно показательны два случая, характеризующие нас в нежном детском возрасте, когда характер человека ещё не завуалирован воспитанием, всевозможными ограничениями и приобретенными или навязанными комплексами.

Однажды мальчики во дворе позвали Серёжу залезть на пожарную лестницу. Он громогласно соглашался, с надеждой устремляя взгляд на сидящую на скамеечке маму, но та упорно делала вид, что читает и ничего не слышит. Конечно, она побаивалась за ребёнка, но хотелось воспитать мужчину, а не маменькиного сыночка.

— Смотрите, сейчас полезу, уже лезу, лееезууу, — старательно кричал Серёжа, но мама продолжала молчать, и он беспомощно замер на первой ступеньке, мальчишки начали было смеяться над ним и называть его трусом, однако он не растерялся:

— Вы что, не видите, что мне дальше моя мамочка не разрешает!

Ребята растерянно взглянули на его маму, делавшую вид, что ничего не слышит, но потом, без ребят, она строго спросила:

— Когда это я тебе запрещала куда-нибудь залезать!?

Серёжа потупил глазки, покраснел, и, с подкупающей лаской, обнимая и целуя её, сказал:

— Я просто не хотел волновать мою любимую мамочку! Совсем по-другому вела себя я, обожающая лазить по заборам и кататься на перилах, да и постоять за себя умела. Однажды вечером родители возвращались с работы: папа кончал раньше, он шёл пешком из Сокольников до Разгуляя и заходил за мамой, а потом они вместе направлялись домой, на Покровку.

Войдя во двор, родители увидели, как я и какой-то большой мальчик катимся по двору и колотим друг друга по чём зря, парень был года на 2–3 старше, и другой весовой категории, меня под ним и не видно. Папа с трудом оторвал нас друг от друга, и тогда я, не обращая внимания на кровь и раны, гордо заявила:

— Скажи спасибо моим родителям, следующий раз я тебе ещё не так наподдам!

Пораженные такой, мягко говоря, преувеличенной оценкой своих боевых успехов, родители спросили:

— Танечка, разве это ты ему наподдавала, а не он тебе!? И мы, оказывается, не тебя, а его спасли!

— Конечно! Мне вы только помешали как следует вмазать ему! Кто вас просил вмешиваться? — обиженно добавила я, воинственно поглядывая на моего оппонента. Родители, конечно, посмеялись, в отличие от моего врага, который и правда, к моей гордости, заревел и с воплями побежал домой. Тут уж моей радости не было конца и края:

— Ну, что, видели? — победоносно произнесла я, гордо поглядывая на весь двор и пряча от родителей свои грязные побитые локти и колени, за которые меня ругали и жестоко, с моей точки зрения, наказывали — не пускали во двор. Кстати, результат был достигнут: больше никто во дворе меня не обижал, а я была самая маленькая. Всегда очень обидно было слышать от взрослых:

— Танюшка, но ведь ты девочка, как тебе не стыдно? Посмотри на своё рваное платье, на синяки и царапины!

До сих пор не понимаю такого притеснения — причем здесь девочка? Мальчишкам, значит, всё интересное можно, а мне, что, только в куклы играть? Обидно. Впрочем, кукол я тоже любила, а ещё обожала своего плюшевого мишку и обучала его всяким цирковым трюкам, цирк — это моя любовь навсегда. Во мне всю жизнь уживались разбойница и барышня, женщина — сложное создание.

А брата чуть ли не силой выгоняли гулять, он любил посидеть с книжкой или часами сосредоточенно и непрерывно заниматься чем-нибудь глубокомысленным. Маленьким Серёжа, например, обожал ловить рыбок на игрушечную магнитную удочку, чем совершенно покорил в своё время сердце маминого отчима, заядлого рыбака. Он никогда не дрался и не любил аттракционы. Меня же невозможно было загнать со двора домой — это была настоящая мука для бабушки. Драки, бурные игры типа казаков-разбойников, разодранные коленки, прыжки с качелей на землю и с крыши в снег — вот это настоящая жизнь! Во дворе ребята прозвали меня атаманом, а взрослые удивленно оглядывались, когда на это имя откликалась маленькая девочка с беленькими косичками и огромными бантами. В отличие от Серёжи, я задорно свистела, а его так и не смогла научить. Чтобы направить в нужное русло бурную разбойную энергию, меня с 5 лет отдали заниматься фигурным катанием. В 4 года, как только я попала на море, сразу стала нырять, а затем научилась и плавать, причем по-мальчишески, сажёнками, — это что-то вроде неправильного кроля, за любовь к нырянию на пляже меня прозвали поплавком. Папе не удалось в детстве заниматься спортом, и он мечтал о сыне-спортсмене, да только Серёжа ничего этого, в отличие от меня, не любил. Когда папа учил его плавать, он истошно кричал во всю глотку:

— Спасите православного, топят ведь человека, совсем топят!

Непонятно, откуда он взял это почти забытое в то время слово «православные» — не иначе, как сработала генетическая память в минуту опасности! Папа и хохотал, и злился одновременно, но всё-таки, путём неимоверных усилий и игнорированием рёва, научил сына и плавать, и на велосипеде кататься, и коньки с лыжами освоить, но всё чуть ли не с ремнём и под вой заступников — тётушек и бабушек. Потом, конечно, Серёжа был благодарен отцу за это.

Меня ничему не надо было учить — казалось, что всё, что имело отношение к движению, я умела от рождения. Понятно, что я была папина любимицей, а мама больше любила вдумчивого и серьёзного сына. Его не надо было заставлять читать или писать, он, получая в начале года учебники, все их полностью прочитывал. А я любила играть в войну и изображать из себя что-то вроде Дениса Давыдова, но и женщина всегда жила во мне. Во всех моих сказках, которыми я часто развлекала брата, главной героиней была прекрасная принцесса. Она брала автомат и шла воевать, и брат даже как-то с издёвкой нарисовал мой идеал: красавицу в белом платьице верхом на танке и обвешанную гранатами, пистолетами и автоматами.

Серёжа с детства как огня боялся армии и говорил, что купит себе кривое ружье, чтобы стрелять из-за угла. Правда, его пацифизм совершенно не мешал мне хвастаться перед ровесниками своим грозным братом, который всех убьёт за меня, впрочем, в этом я была не оригинальна: все дворовые ребятишки выставляли старших братьев и сестёр в качестве последнего козыря, а они и не подозревали, что постоянно незримо воюют. Ещё я очень любила танцевать и бредила балетом и цирком, а брат читал наизусть длинные поэмы, удивлял и химиков и биологов своими знаниями. Когда мы подросли, то стали вместе и танцевать, и читать на два голоса стихи, и оба поступили в народный театр. Несмотря на 7 лет разницы, мы вместе ходили в походы, ездили отдыхать с палаткой в Крым, на все молодёжные вечеринки брат всегда брал меня с собой, и, пожалуй, интереснее всего там нам было общаться друг с другом, чем неизменно удивляли остальных. Мы уравновешивали друг друга: я затаскивала его на какую-нибудь скалу, и он не мог отступить, так как боялся за младшую сестрёнку, а он прививал мне интерес к интеллектуальным занятиям. После окончания школы брат поступил в Медицинский, а я в геологоразведочный институт. Серёжа был очень разносторонней и интересный человек, с ним никогда не бывало скучно.

Став взрослыми и заведя семьи, мы не могли сутками, как в юности, проводить время вместе, и очень скучали друг без друга.

Интересно, что моя дочка стала врачом-анестезиологом, как и Серёжа, а его кончила геологический факультет МГУ. Политика, театр, поэзия, литература, музыка, даже медицина и геология — всё это многочисленные темы бесконечных телефонных бесед и споров, раздражавших наших ревнивых супругов. Так называемая перестройка оценивалась нами одинаково, и мы с ним вдвоём бегали на патриотические вечера, читали газеты «День», впоследствии «Завтра» и «Дуэль», покупали в редакции на последние деньги «Наш современник», «Москву», «Молодую гвардию» и некоторые другие издания, показывающие, что Россия ещё существует, и что мы не в сумасшедшем доме. Только вот в 1993 г. к Дому Советов, куда я приходила ежедневно, Серёжа согласился сходить со мной только однажды, говорил, его жена не пускает…

Увы, 10 лет назад мой брат погиб, и теперь, когда прожита большая часть жизни, я достаточно трезво оцениваю свои отношения с окружавшими меня людьми. Мне повезло: за свою жизнь я встретила немало хороших и интересных людей, у меня всегда было много друзей, я любила и была любима. Но никого никогда не любила я так бескорыстно и всепрощающе, как своего брата, и он очень дорожил моей дружбой. Серёжа был удивительно интересным и любознательным человеком, талантливым и открытым, он часто «в клювике» приносил какую-нибудь новую книгу, редкую пластинку или просто интересную информацию. Вокруг него всегда собирались ребята, девчата в нём души не чаяли. Внешне, да и по характеру, он был очень похож на Сергея Есенина, да ещё на героев Алексея Баталова, особенно в тех фильмах, где тот играл врача. Вьющиеся каштановые волосы, большие выразительные зелёные глаза, чрезмерная застенчивость и обаяние — всё это привлекало к нему людей. А с какой любовью к Серёже относились больные! Он сам безумно боялся боли, может быть, поэтому и стал именно анестезиологом, Серёжа умел сопереживать чужую боль и был очень внимателен к пациентам. Кроме того, как человек творческий и любознательный, он и любил и умел разобраться в болезни человека, что, увы, свойственно редким врачам. Если Сергей чего-то не знал, то не начинал болтать чепуху, а честно говорил об этом и лез, не стесняясь, в медицинскую литературу. Никогда никому он не дал неверного совета, а это дорогого стоит, а помогал практически всем, кто к нему обращался. Как-то его супруга, тоже врач, заметила с возмущением, что везде и всегда, как только узнают, что они врачи, начинают приставать к ним со своими болячками. Серёжа удивленно посмотрел на неё и заметил, что если ей это надоело, то пусть лучше уходит из медицины. Однажды родители маленькой пациентки принесли ему в подарок дорогие часы, он категорически отказался их взять, тем более, что ребёнок умер от рака. Однако девочка буквально все уши прожужжала им о любимом докторе, проводившем часы у её кроватки и находившим способ облегчить её моральные и физические страдания. Им очень хотелось хоть в память о ребёнке отблагодарить его, они как-то разузнали адрес доктора, пришли к нему домой и с благодарностью подарили его дочке большого мишку.

— Вот теперь Вы, Сергей Валентинович, не сможете отказаться! Не будете же отнимать игрушку у ребёнка! Поймите, это ни Вам, а нам нужно. Вы даже не представляете, как скрасили последние часы нашей девочке!

Серёжа говорил, что врач не может рыдать над каждым больным, тем более, работая в скоропомощной больнице, но и привыкнуть к смерти и страданиям невозможно. Он любил людей и умел ценить каждую человеческую жизнь. Серёже очень нравилось, когда я приходила к нему в больницу, он любил представлять меня своим коллегам. Однажды я услышала, как он ругал одного из врачей:

— Что такое «старый»? Это не диагноз! И мы будем старыми. Вот если бы это были твои папа или мама, ты бы сейчас всех на ноги поднял, а ведь это тоже чьи-то родители.

Ну, а я поступила в аспирантуру, и каждый год ездила в поле начальником экспедиции, защитила диссертацию, и, наверное, была бы вполне счастливой, если бы не перестройка, окунувшая наши семьи в крайнюю бедность. В СССР мы разведывали полезные ископаемые на 20 лет вперёд, поэтому геологи и оказались лишними для нуворишей, только мешали распродавать за копейки отечественное сырьё. Геологоразведку развалили, институты приказали долго жить. Вот такие чудеса: государству, живущему только за счёт сырья, геологи оказались не нужны! Впрочем, мы им все не нужны. Нам с братом, правда, удалось не бросить свою любимую работу в это страшное время, но нас опустили в такое беспросветное и унизительное нищенство, что мы оба, как это не страшно звучит, не раз пожалели о том, что нас вырастили порядочными людьми и бессребрениками. В стране, где люди тогда буквально вымирали от голода, медицину переводили на платную, при этом врачи всё равно получали гроши! А сейчас добивают бесплатные образование и медицину, а также фундаментальную науку, прикладной уже практически не осталось.

Не существует более Советского Союза, который с таким трудом и любовью созидали наши родители, а мы не смогли его даже просто уберечь, спасти от меченого крота и банды американских шестёрок. Обидно и больно, что каждое поколение в нашей стране начинает всё сначала и с неимоверными потерями строит новую жизнь, а потом приходят самовлюбленные продажные реформаторы и разрушают всё «до основания», и при этом радостно оповещают нас о невозвратных переменах. И ведь это они, «демократы» — Горбачев, Ельцин, Яковлев, Гайдар, Чубайс и т. д. — присосались к власти в стране Советов, что же им мешало навести в ней порядок, а не уничтожать её? А виноват и обобран до нитки оказался народ, причём во всех бывших советских республиках. Казалось бы, что может быть подлее предательства? Да только ныне и иуды в почёте.

Однако сердце мне подсказывает, что ветер добрых перемен уже коснулся нашего многострадального отечества. Первой ласточкой оказалась Белоруссия, несмотря на то, что ей было труднее всех: ведь это бывший сборочный цех СССР. Более того, вокруг неё находились многочисленные злобные подстрекатели, ненавидевшие правителя-созидателя, «батьку» Лукашенко, как тепло называют его в народе. Для созидания нужно только одно: желание, да, ещё, пожалуй, политическая воля. Я думаю, что президент не должен меняться каждые 4–5 лет, это приводит к полной безответственности. Но речь идёт о настоящем «батьке», а не о временщиках-хапугах. Вот и в России, пока я писала свою повесть, настал радостный день, праздник со слезами на глазах: к нам вернулся Крым! Правда, для кого радость, а для кого объект неистощимого злопыхательства.

Вопреки, а, может быть, и благодаря войне, а затем самоотверженной работе, поколение сороковых умело по-настоящему любить жизнь — это были самые весёлые люди на свете! Мои родители не нажили богатств, не имели ни дачи, ни машины, зато каждый год, пока мы были совсем маленькими, с керосинками и всевозможной домашней утварью, переезжали на съёмную дачу. Мама с папой по очереди брали отпуск, и один из них каждое утро ездил в набитых электричках на работу и с полными сумками вечером возвращался на дачу. С электрички спрыгивали, так как платформы на нашей станции не было, и топали минут 20–25 до дому. И это не мешало им каждые выходные принимать толпы друзей и родственников, накрывать и убирать столы, устраивать всевозможные соревнования для взрослых и детей, и всегда быть самыми весёлыми среди всех. Обратите внимание — на столе нет бутылок, а в руках чашки с чаем, что совершенно не мешает им веселиться.

А когда мы немножко подросли, стали ездить на юг, в детстве мы с братом побывали на трёх морях: Чёрном, Азовском и Балтийском, в то время не многие из наших ровесников, да и из взрослых, могли похвастаться тем же. Зимой раскрывался географический атлас, к поиску подключались многочисленные друзья моих родителей, и возникали мечты о новых поездках, строились планы и понемногу откладывались денежки на будущий отдых. Ехали мы «дикарями», везли с собой, кроме нас, детей, и бабулю, не получавшую пенсию, часто объединялись в большую кампанию, в которой и взрослым, и детям никогда не бывало скучно. Иногда родители захватывали с собой кого-нибудь из детей друзей или родственников, если их некуда было девать, и заботились о них не меньше, а, пожалуй, и больше, чем о нас: хотелось, чтобы дети не чувствовали себя одинокими без мам и пап.

А какие у нас были праздники, собиралось по 30–40 человек, не считая нас, малышни, и это в коммуналке! Подготовку к ним мы любили больше самого торжества. Кроме блюд для праздничного стола, до глубокой ночи обсуждали всевозможные выдумки и розыгрыши. Но и столы накрывались со вкусом: вышитая мамой скатерть, красивая посуда, всевозможные вкусности собственного приготовления, традиционные домашние пироги, обязательно для каждого гостя шуточная визитная карточка. Для веселья тогда не требовалось «по бутылке на брата», как это стало происходить в стране позднее. Мама сочиняла стихи и сценки, папа оформлял всё это художественно и музыкально, мы, дети, с энтузиазмом помогали обоим, чем могли. Родители «выпускали» стенгазету, рисовали плакаты, придумывали смешные этикетки для вин и консервов, ставили спектакли собственного сочинения и создавали костюмы для исполнения различных ролей в музыкально-шуточных сценках. Папа играл на пианино или на мандолине, а мы с братом аккомпанировали ему на гитарах, между нами в эти моменты возникало чувство необыкновенной близости и понимания друг друга, думаю, хорошо известное всем, кто когда-либо играл или пел в унисон. А как мама с папой танцевали! Сейчас мало кто так умеет. Цыганочка с выходом, вальс, фокстрот, мазурка: до войны оба занимались танцами. «Что за праздник без Милочки и Вали?», — говорили друзья и родные. Да и наши с братом приятели с удовольствием проводили время и праздники у нас дома, ещё и делились с мамой или папой сначала своими детскими, а потом и взрослыми секретами и проблемами. Бывало, что они приходили к ним, когда и нас-то дома не было, и шушукались с ними, в отличие от меня, не любящей делиться ни своими, ни чужими секретами. Поистине, нет пророка в своём отечестве.

Помню, как однажды, накануне Нового года, меня зазвали к себе друзья из пионерского лагеря, кстати, папа молоденького хозяина дома был маминым приятелем и коллегой (лагерь был от МИХМ-а, где работали его отец и моя мама). Мне было лет пятнадцать, и так хотелось в свою, «взрослую» кампанию, тем более я давно дружила с этими мальчишками — вместе озорничали в лагере. Родители уговаривали меня остаться, но я вильнула хвостиком и убежала, хоть и понимала, что огорчаю их. А, представьте, моя подружка не захотела идти со мной в незнакомую для неё кампанию и не осталась дома, а пришла к моим родителям. По-моему, они прекрасно провели время и без меня, и даже лучше и интереснее, чем я.

Когда прошло много лет, и моя подросшая дочка так же ушла на Новый год, я наконец-то поняла, как это грустно и тяжело, и как глупо было считать, что это моё дело. Но уговаривать её остаться было бы нечестно с моей стороны. Со временем понимаешь, как мало на белом свете людей, которые действительно бескорыстно любят тебя, вечно мечущуюся и беспокойную, но бывает уже поздно. Вот и я, словно принц из сказки Андерсена, искала счастье на стороне, стремясь во взрослую жизнь, а затем, объехав весь свет, наконец-то поняла, что оно было совсем рядом, в моей семье.

Когда я уезжала в экспедицию, мой муж оставался не со своими, а с моими родителями. Однажды, улетая с мужем и дочкой в Крым, я заметила, что родители плохо себя чувствуют, но категорически не хотят в этом сознаться, чтобы не сорвать нам отпуск. Тогда я попросила одного из своих друзей навещать их. По приезду я уж и не знала, кого благодарить — позаботившегося о родителях приятеля или маму с папой, гостеприимно и тепло принимавших его. По крайней мере, и он, и родители остались очень довольны приятно проведённым временем. Нашу семью мои друзья рассматривали как идеал любви и счастья, добавляя, что хотели бы прожить свою жизнь так, как тетя Мила с дядей Валей, как их называли дети друзей и родственников, а заодно и наши с братом друзья, и даже мой муж. Если родители когда-нибудь и ссорились, то это только из-за наших проделок: папа заступался за меня, а мама за Серёжу. Всегда и везде вдвоём, весёлые и заботливые по отношению друг к другу, им было интересно вместе и тоскливо врозь. В наши детские головки они навсегда заложили программу уважения и трепетного братского отношения друг к другу, в разрез со всеми жизненными обстоятельствами. С детства нас, детей, научили дорожить дружбой, выручать и поддерживать друг друга, и помогать всем, кому сможешь.

И всё-таки самым дорогим торжеством, хоть и «со слезами на глазах», был для всех День Победы. Утро начиналось с праздничного стола и парада. У мамы всегда текли слёзы, когда по Красной площади гордо шагали мальчишки-суворовцы: только теперь я поняла, почему. Взрослые всегда вспоминали тот, самый главный парад Победы, горячо и радостно рассказывая нам о нём. Днём мы гуляли по нарядным московским улицам и бульварам, повсюду гремели духовые оркестры, дети с гордостью размахивали маленькими красными флажками и лопали самое вкусное на свете эскимо за 11 копеек, в воздухе витали разноцветные шары. Наш соборный народ с удовольствием ходил на демонстрации, пел песни, шутил и от души веселился, воздух был наполнен энергетикой всеобщей радости, веселья, тепла и любви. А вечером все вместе любовались салютом, который охватывал тогда всю Москву, толпы людей семьями выходили на улицы, и с каждым выстрелом по городу гремело громкое и раскатистое «Ураааа!». Помню, как однажды папа держал меня на руках у окна, рядом стояли брат и мама, салют освещал разноцветными огоньками их сияющие радостью лица, и я сказала:

— Как же мне повезло, какая же всё-таки я счастливая! Я родилась в самой лучшей стране на свете, в её главном городе, да ещё в самом его центре! — родители переглянулись, улыбнулись и заметили с гордостью:

— А ведь и правда!

Конечно же, и в других городах нашей необъятной Родины царила такая же неповторимая возбужденно-радостная атмосфера и гордость за страну в целом и за свою малую Родину.

Постепенно набирало обороты так называемое разоблачение культа личности, и как-то незаметно гордость за своё отечество стала меняться на раздражение и обиду. Практически одновременно в партийные эшелоны власти стали настырно пробиваться проходимцы и стяжатели, доводящие любые инициативы до абсурда. Думаю, что некоторые из них получали основную зарплату не у нас, а в ЦРУ. Но это совсем другая история, история предательства, приведшая к краху Великой Державы.

К сожалению, только потеряв людей, начинаешь по-настоящему понимать, кого ты безвозвратно лишился. В раннем детстве, как только я осознала, что люди умирают, меня охватывал страх за маму и папу, подчас невозможно было заснуть от этой ужасающей мысли. И тогда я начинала молиться за их здоровье и жизнь. Маленькие дети, как бы их ни воспитывали атеистами, всё равно всегда верят в Бога и часто обращаются к нему. Наверное, они знают и чувствуют больше нас, циников и нигилистов, гордо выставляющих свою душевную пустоту за атеизм. Оставшись без мамы и папы, я поняла, что действительно никто и никогда не заполнил в моей душе то место, которые занимали они.

Мама считалась в институте грозным «начальником», её боялись и в то же время очень уважали. Когда было необходимо принять нестандартное решение или выйти из затруднительного положения, все советовали идти к проректору Зверевой. И если с кем-то случалось несчастье, тоже безоговорочно бежали к ней: знали, Людмила Алексеевна, независимо от промахов человека, обязательно выручит. Отзывчивая на чужое горе, мама, как умная и милая женщина, единственная в ректорате, всегда умела повернуть решение любого вопроса так, как считала нужным, при этом мужчины, конечно же, были уверены, что именно они на этом и настояли. К ней в кабинет всегда стояла огромная очередь, где были студенты и аспиранты, профессора и учёные и даже рыдающие родители. В институте ходила такая поговорка — если положение безвыходное, идите к Зверевой. На каждый праздник мама приходила домой с охапкой цветов и коробками конфет, она иногда уже и не помнила ни этого человека, ни чем ему помогла, для неё это было нормой жизни, но если начинала отказываться от подарка, люди буквально плакали. Согласитесь, не часто в нашей жизни приходилось встречать таких отзывчивых людей, даже в старое доброе время.

Из маминых протеже мне особенно запомнилась одна маленькая старая, как мне тогда казалось, полная женщина, еврейка, которая на протяжении всего моего детства каждый праздник рано утром звонила в дверь и вручала маме маленькую коробочку конфет и скромный букетик цветов. Мама всегда смущалась и просила её больше этого не делать, она знала, как тяжело ей жилось, и тогда из её больших чёрных глаз начинали литься слёзы:

— Не лишайте меня этого удовольствия! Вы просто мой ангел-спаситель! Все нас оставили в трудную минуту, и если бы не Вы, то чтобы было с нами?

Прибегала она всегда до завтрака, но никогда не соглашалась не только сесть за стол, но даже пройти в комнату, очень торопилась и нервничала. Я всё приставала к маме, что же с ней такое случилось, и чем она ей так помогла. И тогда мама рассказала следующую историю. В еврейской семье нашей праздничной гости росло трое детей, две милые девочки-близняшки, которыми очень гордился отец, и их младший брат. Все они поступили в МИХМ, учились прилежно, но вдруг, на четвёртом курсе, одна из сестёр стала «чудить», что поражало как однокурсников, так и преподавателей. Никаких объяснений странного поведения от неё невозможно было добиться, даже сестре. Постепенно девушка потеряла ко всему интерес и стала пропадать по дороге домой или в институт, её лицо стало почти бескровным, глаза потухли. Наконец, когда это уже стало невыносимо, девушку отвели к психиатру. Диагноз прозвучал для родителей, как удар молнии:

— Тяжелейшая форма шизофрении, не ждите улучшений, даже временных. Раз девочки близнецы, вторую ждёт та же участь.

Вскоре девушка впала в полную прострацию и постепенно превратилась в растение, она почти перестала говорить и что-либо делать, даже есть и пить. Не прошло и года, как страшное предсказание осуществилось, со второй сестрой всё повторилось в том же порядке, только уже на последнем курсе, как раз перед дипломом. Муж, отец девочек, молча собрал вещи и ушёл к другой женщине, через некоторое время разменял квартиру, переселив свою бывшую семью в коммуналку: вот так просто, по-мужски, им были решены все семейные проблемы. Его родители тоже больше не интересовались судьбой внуков, заявив, что его бывшая жена вырожденка. Потом выяснилось, это именно у него в роду были шизофреники, о чём его семья предпочитала молчать. Матери пришлось уйти с работы: ведь их нельзя было одних оставлять ни на минуту. Вокруг возник вакуум безучастия, все стали сторониться их.

Рассказы о проделках сестёр ходили по институту, как анекдоты, ведь нормальным людям трудно было понять, что они больны, даже близкие подчас не способны смириться с дикими выходками таких больных. Представьте себе состояние их младшего брата, студента того же вуза. Кроме того, нужно было на что-то жить, а он даже стипендии лишился, так как заниматься дома стало невозможно, да и в институте было всё труднее: их редкая еврейская фамилия передавалась со смехом из уст в уста и поневоле «прославила» юношу. Он стал пропускать занятия, да и сестёр нельзя было оставлять одних ни на минуту, встал вопрос о его исключении, одногруппники пытались заступиться за парня, но было уже поздно. И вот в такой отчаянный для них момент его мама пришла к моей забирать документы детей.

— А что вдруг случилось? — удивлённо поинтересовалась она.

Несчастная женщина горестно разрыдалась и всё рассказала, сама не понимая, почему делится с незнакомым человеком, да ещё проректором, так неожиданно расположившим её к себе. Два часа она не выходила из кабинета, сбивчиво и горестно рассказывая, как вся её жизнь: и семья, и работа — всё в одну минуту рухнуло. Говорят, самый тёмный час — час перед рассветом. Так сложилось, что у мамы был очень большой круг знакомых и друзей, мы всегда дивились не только её желанию, но и возможностям оказать помощь: её добрые дела не забывались людьми, а в то время человеческие отношения открывали все двери. Всё, что только было возможно, мама сделала для неё. Мальчику оформили академический отпуск, и мама пристроила его на работу, через год он вернулся к учёбе, успешно окончил институт и с маминой помощью нашёл по душе работу. Для несчастных девушек она помогла найти хорошую клинику, где их можно было держать постоянно под медицинским присмотром. Такое не забывается. Почему-то нигде и никто не подсказал несчастной этого, чьи только пороги она ни обивала, и помощь пришла оттуда, откуда и не думала.

Из подобных историй можно было бы составить целую книгу. Кого мама только не выручала! И для этого требовалось только одно: обратиться к ней за помощью. Мы часто подшучивали над ней, что, наверное, весь МИХМ удивляется маминым многочисленным племянникам разной национальности. Дело в том, что когда она просила за кого-нибудь, выдавала их за племянников, чтобы уж точно для них сделали всё возможное. А друзей и коллег у неё в высшей школе, к которым она могла обратиться, было огромное количество, и все считали за честь помочь ей, ведь и она их не раз выручала.

Однажды к нам в гости пришли ереванские армяне, с которыми мои родители познакомились в санатории. Мир тесен, и один из преподавателей МИХМ-а оказался их дальним родственником, от которого они узнали о её работе. Осмотрев внимательно нашу уютную маленькую квартирку, они с удивлением заметили:

— Вай, как ты бедно живёшь на такой золотой должность, будь на твоём месте армянин, он бы в золоте купался. О тебе легенды в институте ходят, говорят, ты всесильный. А ведь любой помощь, любой работ должен быть оплачен, — мама ответила:

— Всех денег не заработаешь, с собой на тот свет ничего не возьмёшь, а возможность помочь людям — это само по себе счастье. Да и много ли человеку надо? Будет мне плохо, и со мной, Бог даст, окажутся рядом добрые люди.

В 60 лет мама ушла на пенсию, сказав расстроенному ректору:

— Лучше уходить тогда, когда сам человек чувствует, что ему пора, чем тогда, когда все вокруг понимают это, а он нет. Я в день иногда до 20 человек принимаю с их горестями и проблемами, в голове шуметь начинает. Да и муж стал болеть, 9 лет передовой сказываются…

— У Вас же свободный график, ходите через день.

— Ну, тогда у моего кабинета будет 40 человек стоять. И потом, я же всё-таки женщина, хочу домом заняться, повязать, повышивать, да и по киношкам, музеям и театрам побегать, с внуками на даче пожить, — каждое лето мама снимала дачу для дочери брата и проводила с ней отпуск. А потом добавила:

— Я с 14 лет работаю, да и дочка у меня геолог, глядишь, выйду на пенсию — и она решится малыша завести.

— И, всё-таки, подумайте, в любой момент, хоть через год, мы всегда будем вам рады. Вас трудно заменить, и человеку после вас нелегко будет завоевать хотя бы часть подобного авторитета, результат явно будет не в его пользу. Ни так-то легко сыскать независимого, доброго и умного руководителя, которого, что греха таить, и я, ректор, побаиваюсь.

Мы с братом маму отговаривали, но ей очень не хватало общения с папой: он тогда уже как несколько лет был на пенсии и с удовольствием занимался домашним хозяйством. Встречая маму дома у накрытого стола или у института с бутербродами и домашним вином, он подкармливал свою любимую, и они шли в театр или в кино.

С тех пор прошло четверть века, и совсем недавно я встретилась на похоронах с сыном маминой подруги, который занимал очень высокую должность в правительстве Москвы.

— Знаешь, — сказал он, — а твою маму до сих пор в министерстве вспоминают как незаурядную личность и хорошего человека. Казалось бы, мир переменился, и уже ничего не осталось от той страны, для которой она служила, а её всё помнят. Видно, не только плохие, но и добрые дела могут переживать человека.

Уж и не знаю, кто первый назвал папу Огоньком, только это прозвище очень подходило к его озорному весёлому нраву, неугомонному, немного суетливому характеру, оперативности в делах и неиссякаемому оптимизму.

Очень аккуратный и старательный, наш Огонёк в любое дело вкладывал душу. Всё, к чему он прикладывал руки, получалось идеально, будь то уборка квартиры или ремонт, игра на музыкальном инструменте или рисование, и при этом папа так увлекался работой, что ничего не слышал и не видел вокруг себя. Помню, я как-то попросила его помочь мне сделать школьный рисунок, вскоре пришлось звать на помощь маму с просьбой забрать у него моё домашнее задание.

— Сейчас, ещё капельку, а то ты всё испортишь.

— Да нет, это ты всё испортишь: не поверят, что я рисовала!

А рисовал папа действительно здорово. Наш дом был украшен скатертями, рушниками, дорожками, сумкой для газет с прелестной вышивкой, на которых были заморские птицы, разнообразные цветы и прелестные в своей доверчивой наивности маленькие девочки и мальчики. Папа рисовал, а мама вышивала: всё это было очень модно тогда и придавало скромному жилью советских послевоенных лет уют и тепло. Ну вот, начинаешь говорить об одном из них, и сразу же всплывают воспоминания и о другом: поистине, они не разделимы. И как только у них на всё времени хватало! Не последнюю роль играло отсутствие в их молодые годы, а потом лимитированное пользование зомби ящиком — телевизором.

В «Молодой гвардии» Фадеев очень хорошо описал, как Сергей Левашов, «с чисто русской небрежной манерой», играл на гитаре: «лицо исполнителя выражало полную безучастность к тому, что происходит: он не смотрит на танцующих, не смотрит на зрителей и, уж конечно, не смотрит на инструмент. Он не смотрит ни на что в особенности, а руки его сами собой выделывают такое, что так и хочется пуститься в пляс». Вот именно так самозабвенно «с беззаветной преданностью делу» предавался работе наш Огонёк, будь то игра на гитаре или экономические выкладки завода. А как он сопереживал футболистам или хоккеистам, буквально влезая носом в телевизор и жалобно посапывая или удовлетворенно сияя; можно было не смотреть на экран: все промахи и удачи его команды отражались на лице Огонька. Папа болел за Динамо, а я за Спартак, и мы с ним горячо обсуждали и спорили при каждой игре любимых команд, всячески задевая друг друга и заступаясь «за своих».

Все эти споры прерывались ехидным маминым замечанием:

— Господа футболисты, передохните немножко, а то забегались, бедные! Ну-ка, марш убирать со стола и мыть посуда!

И тогда мы, конечно, объединялись и начинали выгораживать друг друга, обещая навести порядок после футбола. Не менее интересно было наблюдать за папой, когда он смотрел любимые фильмы, которые знал наизусть. Он всё равно так же по-детски и переживал за героев, и хохотал от души в смешных ситуациях, а главное, старался опередить артистов, «подсказывая» им их реплики. Мальчишкой Огонёк с друзьями пересмотрел по 100 раз все немые фильмы, а потом по очереди, так как у нас с братом была достаточно большая разница в возрасте, водил на них нас. На Покровке, недалеко от нашего дома, был кинотеатр Аврора, который как раз специализировался на таких старинных фильмах, и благодаря отцу мы открыли для себя удивительный мир немого кино, где так много значила пантомима, где чувства переполняли героев в глубоко эмоциональных, наивных и искренних сюжетах. Многие из них настолько захватывали, что до сих пор остались в моей памяти, хоть и смотрела я их совсем маленькой; мы с братом навсегда остались благодарны отцу за погружение в страну великого немого, с которой навряд ли познакомились бы когда-нибудь сами. Большинство моих сверстников, да и значительно более старшие поколения, никогда их не видели, и очень много потеряли.

Папа все деньги отдавал маме, оставляя только себе на обед, ведь жили мы в то время, впрочем, как и сейчас, от зарплаты до зарплаты. Но он ухитрялся накапливать из «обеденных» денег на подарки жене и детям и на походы в кино, где обязательно покупал нам наивкуснейшее мороженое в вафельном стаканчике — его разносили прямо в зале кинотеатра, перед началом фильма. Конечно, нам дарили и «общие» подарки, но всё-таки папа обожал сделать свой, персональный. Причём купить не то, что нужно, а то, что очень хочется, но обычно считается взрослыми «глупостью». Ведь без необходимого можно обойтись, а вот без лишнего — никогда. Мы с братом так же копили мелочь, экономя на школьных завтраках, а затем долго и самозабвенно выбирали родителям подарки по нашим скромным возможностям. Но для них это по-настоящему было дорого.

Папу обожали дети, он умел: и пошутить, и поиграть, и увлечь рассказом, и пошалить. Как-то, когда родители ещё были только молодожёнами, они познакомились в поезде с маленькой украинской девочкой. Огонёк всю дорогу играл с ней, и она вдруг взмолилась, обращаясь напевным голоском к моей будущей маме:

— Отдай мне своего дядьку, девушка, уж больно он мне глянулся!

Мама улыбнулась и ласково сказала:

— Не могу, деточка, он мне и самой нужен.

И тогда девчушка достала из игрушечной сумочки все свои деньги и куколку:

— Возьми всё это, я долго копила, и ещё куклу — она у меня единственная, а больше у меня ничего нет, только отдай мне твоего дядечку, ты красивая, другого найдешь, а у меня такого никогда не будет!

Её родители рассмеялись, а у девочки слёзы в глазах, ели успокоили. Вот и нам с ним всегда было тепло и нескучно. С годами папа не изменился. Так, много времени спустя, у них гостили племянник с женой и пятилетним сынишкой. Огонёк с ним много гулял, моя мама играла и угощала пирогами, а родители мальчика в основном смотрели телевизор или читали, особенно не уделяя внимания сыну. Малыш, Коля, вдруг заявил: «А давайте, я лучше вас буду звать мамой и папой, а родители никуда не ходят, значит, они старенькие, пусть и будут бабушкой и дедушкой». Все посмеялись, а когда поехали провожать гостей на вокзал, его папа неосторожно пошутил:

— Николай, ты чего надулся? Может, хочешь с тётей Милой и дядей Валей остаться? — парнишка мрачно процедил сквозь зубы:

— У меня велосипед дома.

— Да дядя Валя тебе новый купит!

— Правда? — спросил он, заглядывая в глаза Огоньку, тот добродушно кивнул головой. И тут мальчик быстро ухватил за руки новоиспеченных родителей, и добавил:

— Мамочка и папочка, пошли домой, а эти пусть уезжают. Никто не ожидал такого поворота событий, его стали уговаривать, в конце концов отец просто схватил кричащего сынишку и отнёс в вагон отправляющегося поезда. Проводники строго спросили, не украли ли они чужого ребёнка: в то время не требовались паспорта при посадке на поезд. Долго по платформе катились продолжительные горестные вопли: «Мамочка и папочка, не бросайте меня!» Мои родители молча пошли домой, украдкой вытирая слёзы. А их племянник с женой всю дорогу пытались усовестить сына, называя его космополитом, но тот обливался горючими слезами, не чувствуя себя виноватым и лишь сожалея о расставании с полюбившимися ему людьми. Конечно, у него были и родные бабушки и дедушки, одни из которых на следующий день встречали внука дома. Но видно, уж такое было свойство у моих родителей — дарить людям радость и любовь, а значит, и горесть расставания, ведь

Любовь никогда не бывает без грусти,Но это приятней, чем грусть без любви…Е. Долматовский

Если папа кого— либо полюбил, то это тоже было навсегда. Удивительно цельный человек, он был всегда верным другом, заботливым сыном, любящим мужем и замечательным отцом. Все мы, я и дети друзей родителей, уже давно немолоденькие, и, казалось бы, вдоволь наездившиеся за свой век «по заграницам», тепло и с грустью вспоминаем, как весело и интересно отдыхали когда-то вместе на море. Папа рано утром строил всех детей на зарядку, а затем мы с радостными воплями бежали окунаться в море, и, счастливые и голодные, возвращались к горячему завтраку. До зарядки наш Огонёк успевал сбегать на рынок за овощами и фруктами — он не разрешал маме таскать тяжести.

— Нет, Танюха, сейчас таких людей не делают, — с грустной улыбкой заметил кто-то из них, когда мы вспоминали это счастливое время.

Как и дети, к нему сразу привязывались животные, которых папа очень любил. У наших хозяев в Скадовске был поросёночек Борька. Ленивые хозяева не очень-то о нём заботились: бросали ему огромные арбузные корки, которые он, бедный, и проживать-то не мог, а потом жаловались, что поросёнок ничего не ест и все рёбрышки у него пересчитать можно. Летом было жарко, а они сплошь и рядом забывали налить ему воды. Огонёк пожалел Борьку и взял его под свою опеку: и водичке свеженькой нальёт, и арбузные корочки порежет, и после каждой нашей еды бежит кормить его всякими вкусностями, и поболтает с ним, и приласкает одинокого малыша.

Завидев папу издалека или почувствовав его приближение, Борька начинал радостно повизгивать и вилять своим коротеньким хвостиком, а когда наш Огонёк подходил к нему, он, как собачонка, запрыгивал на него, ласкался и облизывал папу. Я никогда не видела такой любви! Мама над ним подшучивала — мол, беги скорей, тебя твой сыночек зовёт, а папа и впрямь в каждую свободную минуту стремительно бежал к Борьке. Чтобы отправиться в туалет, нужно было пройти мимо хлева с поросёнком. Малыш внимательно и нетерпеливо вглядывался во всех проходящих мимо в надежде увидеть своего друга. Когда папа отправлялся в это заведение, счастливое похрюкивание и бурное выражение любви просто захлёстывало поросёнка.

Чтобы продлить наш отдых, родители только половину отпуска бывали вместе, один из них приезжал с нами на 2 недели раньше, а второй оставался дольше. У мамы был большой отпуск, 1,5месяца, и таким образом мы, дети, почти всё лето проводили на море.

И вот наступил день папиного отъезда. Накануне он нам все уши прожужжал, как нужно ухаживать за Борькой, а потом пошёл попрощаться с ним. Поросёнок с утра был тихим и грустным, он как будто чувствовал, что его друг уезжает. Борька горестно прижался к Огоньку и никак не отпускал его, начиная душераздирающе кричать, как только папа отходил от него. Конечно, мы заботились о поросёнке и после папиного отъезда, но разве друга заменишь!? Три дня он просто ничего не ел и ни к кому не подходил, мы уж боялись, что он опять из хорошенького розовенького поросеночка превратится в доходягу. Время лечит, но всё-таки Борька часто с вопросом и надеждой заглядывал к нам в глаза: «Ну, когда же мой Огонёк вернётся?». Все мы, подобно Лису и Маленькому принцу Антуана де Сент-Экзюпери, не можем жить без привязанности, хоть и знаем, что потом будет больно. Конечно, тяжело терять того, к кому так привязался, но всё-таки гораздо страшнее, всем, даже маленькому поросёночку, пройти жизнь без любви и дружбы.

Пожалуй, нашей семейной, нет, даже родовой традицией была любовь к шутке и к всевозможным розыгрышам, причём это относится как к маминым, так и к папиным родственникам.

Мамина тётка, Ольга Николаевна, о которой я писала выше, очень любила прихвастнуть и приврать. Однажды она гордо заявила, что является большим другом Берии, которого очень уважала интеллигенция того времени. Его заслуга в развитии науки и организации производства высоко оценивались и Сталиным, и народом, особенно её образованной частью. Люди, прошедшие войну, хорошо понимали, как жизненно необходимо было не отстать в вооружении от США, планировавшего напасть на СССР в 1957 году: Черчиль призывал их сбросить на нас атомную бомбу. Предотвратить это могло только создание нами в короткие сроки аналогичного оружия. Конечно, все друзья и родственники Ольги Николаевны знали, что эта очередная фантазия гордячки, ведь она никогда не работала, и ей просто негде было бы с ним познакомиться. Её рассказы всегда обрастали всевозможными мелкими деталями и подробностями, придававшими истории правдивость. Слушая её хвастливые врушки, родственники, хихикая, подыгрывали ей, а она делала вид, что не замечает этого, редко кто ввязывался в спор с высокомерной дамочкой. Так, тётя Оля, забыв о том, что папин дядя, Борис Померанцев, профессор консерватории, с пафосом рассуждала о музыки и композиторах, а когда он тактично заметил, что это не совсем так, строго заявила:

— Не спорьте, я лучше знаю, ведь я живу в доме композиторов!

Он улыбнулся и замолчал: на такой бесспорный довод возражения неуместны. Всем стало неудобно, но только не ей. Как-то она пустилась в воспоминания о том, как её мама венчалась в Храме Христа Спасителя, забыв о присутствии главной виновницы этого события. Когда та заметила, что никогда гражданские службы — венчание, отпевание, крещение детей — в этом храме не проводились, Ольга Николаевна, ничуть не смущаясь, запальчиво заявила:

— Ну, что ты мне будешь рассказывать, ведь я сама там была и прекрасно всё помню!

И тут же прикусила язык, но было уже поздно. Глаза её матери, той самой баронессе, о которой я уже писала, удивлённо округлились от такого нахальства, и в них заиграла ирония:

— Ольга, так ты лучше меня помнишь мою свадьбу!? Вот эта новость! Следовательно, ты моя незаконная дочь!?

Ольга Николаевна моментально сосредоточилась на потчевание гостей, делая вид, что не замечает общего смеха, и оперативно поменяла тему разговора.

Но по-настоящему серьёзную воспитательную роль сыграл папин розыгрыш, который, нужно отдать ей должное, она с удовольствием вспоминала. Так вот, после того, как Берия был убит, народ испуганно притаился, ожидая, что же произойдет дальше, папа решил воспользоваться этим прискорбным событием. Он позвонил нашей фантазёрке и строго сказал:

— Ольга Николаевна, Вас беспокоят из КГБ, нам стало известно, что Вы являлись большим другом Лаврентия Павловича Берии.

В ответ — тягостное молчание, а затем бурный протест, произнесенный дрожащим голоском:

— Нет, что Вы, что Вы, я даже не была с ним знакома, честное слово!

— Не отпирайтесь, нам всё известно. Не исключено, что Вы являлись его сообщником. Потрудитесь ответить на наши вопросы!

Я не буду вам пересказывать испуганный лепет нашей героини и уверения, что все её россказни — пустая болтовня, Огонёк не смог уж слишком долго мучить её, и, давясь от смеха, вроде бы удивленно воскликнул:

— Тётя Оля, Вы, оказывается, нас обманывали, а мы Вам так верили!

На другом конце трубки сначала наступило недоуменное молчание, а потом раздался звонкий хохот:

— Валька, негодник, это ты, что ли!? Ну, ты у меня получишь!!! Однако из тебя вышел бы блестящий артист: я ведь и впрямь поверила. Никогда не забуду, что пережила за несколько минут: и страх, и беспомощность, и вслед за этим бурную радость! Вот это розыгрыш! Нет, ты явно создан для нашей семьи!

Папа не раз разыгрывал и меня, и брата, и маму, и так ловко у него это получалось, что мы каждый раз непременно попадались на его удочку, но и в долгу не оставались. Ведь, несмотря на всю его артистичность и находчивость, сам он был очень доверчивый и наивный человек. Пожалуй, розыгрышам в нашей семье следовало бы посвятить отдельную книгу, что мне не раз советовали друзья и родственники, нахохотавшись до слёз от моих рассказов об этих забавных моментах нашей жизни. Ничто лучше не воспитывает, чем шутка. Одно время мой брат стал прогуливать медицинский институт, оставаясь дома спать, а у них каждое пропущенное занятие нужно отрабатывать, иначе тебя не допустят к экзаменам. Так, перед сессией ему пришлось бегать 60 часов за прогулы физкультуры, и вскоре он с трудом поднимался по лестнице. Родители стали догадываться о его прогулах, а он, конечно, не сознавался в этом и твердил каждое утро, что ему сегодня к 12 ч. Тогда они подложили ему в портфель пустую бутылку из-под водки, а вечером ехидно поинтересовались, чем же он занимается в институте. На следующий день он собрал портфель, но родители зашили ему петли в куртке, в следующий раз связали шнурки на ботинках. В конце концов, Серёжа понял, что всего не предусмотришь, нужно собраться в институт, одеться и выйти во двор, чтобы обнаружить их очередную проделку. Ну, а когда он оказывался на улице, ехал в институт — не возвращаться же домой и укладываться спать!

Когда мы обзавелись семьями и ушли, родители стали подсовывать друг другу всякие забавные вещички. К примеру, папа достал на работе из своего кармана компас, все знали, что он любит ходить пешком, и удивлённо спросили:

— Валентин Сергеевич, неужели вы по компасу ходите домой, от Сокольников до Покровки!?

Папа не остался в долгу и сунул маме в карман шубы клизму. Так получилось, что она, не раздеваясь, сразу попала к ректору на пятиминутку. Небрежно скинув шубу, проректор обнаружила, что из неё что-то выскочила и с ужасом увидела под столом клизму. Впервые проблемы института не занимали её: всё заседание она пыталась незаметно ногой подкатить её к себе и достать. Но стоило до неё хоть чуть-чуть дотронуться, как она с громким шипением выпускала воздух; только под конец ректората борьба с клизмой увенчалась успехом. Мама сразу повеселела и оживилась, и мужчины с интересом посмотрели на неё, не понимая её рассеянности, сменившейся бурной радостью. Эта игра продолжалась у них довольно долго, и мы хохотали до слёз, слушая их рассказы и удивляясь неиссякаемой фантазии родителей.

Поскольку мои родители сами всегда придумывали что-нибудь интересное, и папин одноклассник к его 50-летию написал сказ «О славном боярине Валентине свет Сергеевиче и о его житие»:

В классе все без исключеньяСразу и без промедленьяСупротив не говоряВраз признали в нём царяПеред ним все трепеталиЕго всюду прославлялиСочиняли гимн царю(Правду, братцы, говорю).

Об этом воцарении папы на престол я вам рассказывала в начале книги. Далее он поведал про их с мамой встречу:

И однажды в град-столицеВстретил он красу-девицу…

И про папины военные подвиги, и про работу, и, конечно, про нас с братом, всё это вы уже знаете, но вот, что он отметил, как главную особенность друга:

Но не только в юбилейВсех нас Валя веселей —Сорок лет я с ним дружу,Сорок лет к нему хожу,Много песен мы певалиИ вином их запивали,Сколько смеха, сколько шуток,Анекдотов, прибауток!Поглядите: наш геройИ сегодня молодой!

Действительно, папа был остроумный и весёлый человек, несмотря на тяжкую фронтовую юность, и долго оставался всё тем же энергичным мальчишкой, которого так любили друзья детства.

Наверное, прозвище Огонёк так прочно закрепилось за ним ещё и из-за его слабости к душевной песне В. К. Макарова на стихи М. В. Исаковского «Огонёк». В ней рассказывается о девушке, которая провожала любимого на фронт:

И о его мотивации, выражаясь на бюрократическом языке, к победе:

Да и разве мог не сопереживать героям этой песенки паренёк, прошедший 3 войны! Прибалтика, Финляндия, Германия… В 21 год распрощаться с мечтами и на 9 лет расстаться с весной и друзьями-подружками, со своими интересами и мирными заботами, со всем-всем, что дорого, и надолго, да практически навсегда, лишиться всего. Ведь бесшабашную юность не вернуть… Грязь, неустроенность, смерть за каждым углом, а так хочется домой. Ну, хоть бы разочек посидеть на Чистых прудах, полюбоваться белыми лебедями, побалагурить со вчерашними одноклассниками, прикоснуться к тоненьким пальчикам большеглазой подружки! Война, проклятая война, ты так внезапно отняла буквально всё у мальчишек и девчонок сороковых годов:

Ах, это страшное «потом». Огонёк, война съела твою белокурую шевелюру, разукрасило лицо голубым толом, забрала друзей и родных, изранила тело и душу. Как я теперь это понимаю и как боюсь будущего, когда смотрю на своего 20-летнего сына и каждый день слышу, как его ровесников убивают и калечат на истерзанной Донбасской земле. Могли ли предположить тогда что-либо подобное наши отцы и деды? Могли ли они представить в то страшное военное время, что кто-то из русских людей станет фашистом, палачом собственных земляков?

Дети выросли и выучились, обзавелись очаровательными дочками, кажется, живи и радуйся, все беды и заботы позади. Но война не забыла своих сыновей, и если в боях уцелел, и с неимоверными усилиями наладил гражданскую жизнь, она всё равно не отпустит своего солдата. И пусть всё, ну, или почти всё, о чем мечталось, сбылось, как пелось в его любимом «шлягере», как ныне говорят, засоряя без устали наш великий язык:

Подлая война всё равно догонит тебя и уж очень постарается задуть этот самый огонёк… Глава нашего утраченного Советского отечества, Л. И. Брежнев, сам прошёл всю войну и трепетно относился к ветеранам. Всё бы хорошо, да только импотенты-бюрократы любое самое замечательное дело способны превратить в издевательство и в унижение человеческого достоинства. Впрочем, если ты во время войны вместо пороха нюхал дорогой табачок, сидя у тёплой печки, так почему бы и не побороться за незаслуженные тобой привилегии? Но, если «живота не жалеючи», за Родину насмерть стоял, разве будешь себе что-то выбивать и выклянчивать? И уж коли одноногий солдат Великой Отечественной должен был каждые три года стоять перед ВТЭК-ом и оправдываться перед строгой медицинской комиссией, почему, несмотря на быстро отделяющие нас от войны годы, подлая нога всё никак не желает вырасти заново, нисколько не боясь гнева «начальства». Что же говорить о душевных ранах, являющихся непосредственно результатом войны!? Кто в них будет разбираться!?

Однажды папа увидел в какой-то телевизионной передачи своего приятеля, который и на войне-то толком не был: пока мог, липовые справки раздобывал, а затем ему удалось пристроиться маркитантом. Нацепив всевозможные значки с военной тематикой, он гордо рассказывал о своих боевых подвигах. Пустяк, вроде бы, мы просто посмеялись, и всё-таки папа был неприятно поражен:

— И не стыдно ведь! Всю войну в миске с кашей наблюдал, хвастался, как солдатской едой спекулировал, а нынче в героя превратился.

«Знакомства» во все времена играли большую роль, вот и его артистичная родня пихала во все дырки, да только бесполезно — уж очень ленив и легкомыслен он был, хоть и, несомненно, талантлив. Вот и пристроили его в ветераны войны, послевоенное поколение легко было обмануть, сверкая красивыми значками вместо орденов.

— Да ладно, Валюшка, что ты из-за этого клоуна расстраиваешься, — ласково говорила мама, обнимая его.

Затем у нас появился новый родственник. Он рассказывал, какое бесшабашное веселье царило во время войны в его родном многоликом Тбилиси. Мать-стоматолог долгое время «уберегала» сына от призыва, но он всё-таки попал на 2 месяца в действующую армию. Но и за это время успел устроить такой цирк, как он сам говорил, что его вскоре демобилизовали. Однако это дало ему право заполучить «звание» инвалида войны и с наслаждением пользоваться всеми мыслимыми и немыслимыми льготами. Он кичился перед папой своими мнимыми заслугами, хотя отлично знал, сколько лет тот провёл на передовой и честно сказал, что в Грузии и без всяких болезней он сразу бы получил инвалида войны. Но почему в России было не так? Однажды, не желая пережидать очереди за мороженым из двух человек, «инвалид» гордо влез впереди них. Папа покраснел и показал ему глазами на беременную женщину.

— Мне государство дало такое право, Валентин Сергеевич, я его своей кровью заслужил! — пафосно заявил наш «герой» и протянул руку с мелочью, отодвигая изумленную женщину на сносях. И потом добавил:

— Мы, кавказские люди, очень нежные, и боль, и неудобства воспринимаем тяжелее. Для меня два месяца на войне ваших девяти лет стоят!

Что на такую наглость ответишь?

— Это ему государство дало такое право, ему, не пролившему и кровинки, а отсидевшему большую часть своей двухмесячной службы в лазарете! А я за 9 лет службы на передовой и за свои ранения, видно, ничего не заслужил!

— Да разве ты бы полез без очереди, папа?

Действительно, однажды, будучи очень больным, он стоял в очереди за разливными молоком, которое крестьяне продавали прямо с машины. Я ушла пораньше с работы и увидела его.

— Ну что же ты не попросил, чтобы тебя пропустили?

— Да и просить не нужно, мы его и так уговаривали, только он не в какую, — сказал мне какой-то парень из очереди, стоявшей впереди отца. Я укоризненно посмотрела на папу, а он мне тихо сказал:

— Не могу я так, Танюха, стыдно. Вон здесь, сколько женщин и детишек! Как же это я, мужчина, вперёд полезу?».

Не льготы нужны были отцу, он не был способен ни выбивать что-то для себя у государства, ни уж тем более пользоваться чем-то за счёт других людей. Но с возрастом человек как бы подводит итоги своей жизни, и вдруг оказывается, что весь его нечеловеческий труд и утраченные года вроде бы ничего не стоят, и никем не оценены. И потихоньку весельчак и балагур стал вянуть, постепенно всё больше его поглощала депрессия. Что мы только ни делали, по каким врачам ни водили его, болезнь брала своё. Никто не дал ему инвалида войны, хоть и до сих пор лежит у меня пожелтевшая бумажка, на которой постановление военного ВТЭК-а 1941 г. об его инвалидности после контузии. Тогда не хотел оформлять, казалось, стыдно перед людьми и женой — молодой мужик, и вдруг инвалид, да и не до того было — война вокруг, а потом нужно было иметь для этого здоровье и пробивные возможности, а у него — ни того, ни другого.

Однажды отцу сообщили из военкомата, что не могут подтвердить его участие в финской войне — дивизия, к которой сапёры были формально приписаны, погибла. Кому была нужна такая бдительность? Ведь отец у них ничего не просил. Что за документ военный билет, если по нему ничего нельзя установить? Папа это очень переживал, он рассказывал, что финская война была не менее, а может, и более страшной, чем отечественная. Финны прекрасно знали русский язык, ведь тогда они совсем недавно отделились от России, и как все, кого мы кормили и учили, к русским относились с желчностью, желая угодить новым хозяевам жизни — фашистам. В ту войну было страшно промозгло и влажно, люди погибали от холода, и наше командование издало гуманный указ: кормить любого отбившегося от своей части солдата, не занимаясь бюрократическими проволочками. Финны этим пользовались — и поедят, и выпьют солдатские 100 г, и переночуют в тепле, да ещё подсмотрят и подслушают, что часто приводило к тяжёлым последствием. А иначе тоже было нельзя — и так много наших ребят замерзало в карельской тайге, закроют глаза вроде бы на минутку, лёжа на снегу, и всё. Вот так сильные мужественные люди обламывались, сталкиваясь с тупым бюрократизмом. Да ведь и нужно было отцу всего лишь элементарное уважение и внимание, но и этого у них не нашлось для русского солдата:

Родители мечтали о том, что хоть на старости лет немножко поживут друг для друга, походят по театрам, побалуют внуков, займутся своими любимыми делами: ведь тогда пенсия позволяла нормально жить. Однако интерес к жизни у папы угасал на глазах, и, словно заколдованная Марья-искусница из одноименной русской сказки, наш

Огонёк сидел с равнодушным лицом, и, наверное, вслед за ней мог бы повторить:

— Что воля, что не воля — всё одно.

Каково было маме в такой ситуации? Всею силой своей любви она пыталась «расколдовать» его, но даже её «ведь-минские» зелёные глаза, как говорила одна папина поклонница, ничего не могли сделать. Однажды моя трёхлетняя дочка, тоже Милочка, ухватила его за голову, приблизила к себе лицо деда и горестно и страстно, искренно и выразительно, как умеют только дети, сказала, пытаясь пробудить его застывшие глаза:

— Ну, полюби меня, дедуля, полюби!!!

Мама расплакалась, а он сказал с невыразимой болью: — Как бы мне этого самому хотелось! Да только я и себя-то не люблю, скорее бы умереть.

Трудно здоровым людям понять эту страшную болезнь, всем нам так хотелось расшевелить папу, и казалось очень обидным его полное равнодушие к нам, привыкшим к неуёмной заботе жизнерадостного Огонька. Иногда он вдруг ненадолго становился прежним, и пытался нам объяснить, как ему тяжело, и как он всё понимает, но ничего не может сделать с собой, но разве могли мы по— настоящему понять его бесчувственное безразличие? У меня хранится маленькая записочка, которую папа написал мне в роддом, в ней он кается в своей страшной болезни, заставляющей его быть равнодушным, и укоряет себя в том, что я чуть ли не каждый день приезжала к нему в больницу, а он и один раз не собрался. Пишет, что всю жизнь ненавидел лень, неблагодарность и равнодушие, а сам вдруг на старости лет стал именно таким. Так больно читать её! Он и мучился, и не мог ничего с собой сделать, и нам было больно и обидно: трудно понять, что это болезнь, а не папа.

Как-то, когда папа лежал в больницы, а я ждала его в холле, рядом со мной сидел маленький мальчик с таким же каменным лицом, как у нашего Огонька. Мама принесла ему фрукты, сладости, игрушки и пыталась попеременно то тем, то этим, привлечь его внимание:

— Может, что-нибудь другое принести? Скажи только, мы с отцом из-под земли достанем всё, что захочешь, слышишь? Только захоти! А хочешь, поедем куда-нибудь? Может, тебе друзей не хватает? Хочешь, заберём тебя домой на выходные? Ну, что ты молчишь, родной?

Тоненький мальчик поднял грустные глаза:

— Ничего я не хочу, ни домой, ни подарков, ни поездок, ну ни-и-че-е-го-о! Как же ты не понимаешь!?

Мама горестно расплакалась, слёзы поневоле выступили и на глазах рядом сидящих в ожидании своих близких с таким же недугом, как и у малыша.

Однажды мамино сердце не выдержало: утром, в постели, я нашла её без сознания. Серёжа, как назло, поехал из больницы по делам, тогда мобильных телефонов не было. Скорая помощь приехала, переглянувшись, медики сказали непонятное слово, которое сразу насторожило меня, а затем, не глядя мне в глаза и ничего толком не сказав, уехали, и я опять стала разыскивать Серёжу. Как только он приехал, сразу стало легче, и я с удивлением и надеждой наблюдала за ним. Хоть я и считалась «маленькой», как он меня всю жизнь называл, в любой сложной ситуации я быстро принимала решение и воплощала его в жизнь, в отличие от Серёжи, который становился совершенно беспомощным; а для меня самое страшное в трудный момент — бездействие. В этот раз всё было наоборот: я чувствовала абсолютную растерянность и не знала, куда броситься и чем помочь, а Серёжа был спокоен, собран и деловит. Он тут же поставил маме капельницу, использовав для этого лыжи, её нужно было куда-то подвесить, и он придумал такой хитрый способ: установил их рядом с кроватью и закрепил на них капельницу, он вновь вызвал бригаду скорой помощи, быстро организовал их, и работа закипела. Я впервые увидела в нём сильного надёжного мужчину, что для меня было в новинку, и хорошего доктора. Дома всегда считали, что он безрукий: не умеет ни пробку поменять, ни что-нибудь починить. А в больнице говорили, что у доктора Зверева золотые руки, вот как бывает. Так, вместе с капельницей, Серёжа и доставил маму в больницу.

Как-то мама стала в очередной раз расхваливать брату моего мужа, починившего им холодильник. Серёжа ревниво насупился и произнес ворчливо:

— А я тебя чиню. Думаешь, это легче?

Мама рассмеялась и поцеловала сразу растаявшего сына. Нужно сказать, наши родители вообще очень хорошо относились и к зятю, и невестке, всячески старались им угодить и подарками, и заботой, и во всех семейных конфликтах принимали их сторону. Уж очень хотелось им укрепить наши семьи, ведь оба поимели немало неприятностей от своей родни. Когда-то мой муж и мама настояли на том, чтобы мы съехались: я не хотела жить с ними именно потому, что они всячески баловали моего мужа, а ко мне были более требовательны и строги. Как только об этом узнала невестка, она закатила маме скандал: почему с Танькой, а не с нами? Серёжа, как и я, по той же причине не жаждал съезжаться, говорил, что его восточная жена моментально усядется на шею нашим родителям.

Никакие усилия брата уже не могли спасти нашу мамочку: у неё лопнул сосуд. Вечером он провёл меня в реанимацию, чтобы простится с ней, и я вдруг увидела, как у мамы изо рта потекла тоненькая струйка крови. Я, словно перед Богом, взмолилась:

— Серёженька, миленький, сделай что-нибудь, пожалуйста!

Он, было, отдал какую-то команду, врач и медсестры стали сосредоточенно, опустив глаза, подтаскивать к ней какой-то огромный аппарат, но Серёжа махнул рукой и тихо сказал:

— Да нет, не надо, бесполезно. Это повторный инсульт, Танюха, его уже маме не перенести. Мы будем только мучить её.

Все это и так знали, но не хотели его обижать. Они взяли нас за плечи и молча вывели из комнаты, где лежала уже не наша единственная на свете мамочка, а её бездыханное тело, а потом налили нам по полстакана разведённого медицинского спирта и молча ушли. Мы выпили его, не закусывая и продолжая дрожать, обнялись и горестно заплакали.

Наконец, брат произнес:

— Надо папе сказать, ты это лучше сделаешь, а я буду рядом.

Папа, после небольшой операции, лежал в этой же больнице, но в другом корпусе. Серёжа привёл его в ординаторскую, из которой все остальные врачи и он тут же вышли, и я сказала ему, что мамы больше нет. Папа попросил сигарету, закурил и, наклонившись, беззвучно заплакал:

— Как же так!? Я так хотел умереть, чтобы Милочку не мучить, а она меня опередила… Не думал, что мне придется её хоронить, да и моложе она меня. Ей бы жить да жить ещё, а я для неё был, словно камень на шее. Как же… без неё!? — вдруг тихо спросил он, заглядывая мне в глаза. Я обняла папу и стала говорить ласковые бессмысленные слова, и как он нам нужен, и что я без него не могу, но он вдруг побледнел и как-то весь опал. Тут дверь распахнулась, и подскочил мой брат со шприцом, сделал укол, и его тут же уложили на носилки.

— На эту ночь поместить в реанимацию, — распорядился Сергей.

— Где мама!? — испуганно спросила я.

— Да нет, что ты, в этом отделении есть своя.

Так в один день её не стало: видно, правильно говорят — деревья умирают стоя.

Когда мама так неожиданно умерла — как, кстати, и хотела, чтобы никого не озадачивать своими болезнями — она уже 8 лет как не работала, однако некролог не только повесили в институте, но и опубликовали в «Вечерке». Кроме родных и близких, на похороны из МИХМ-а приехало два Икаруса, набитых мамиными коллегами. Брат с грустью посмотрел и сказал:

— Как ты думаешь, сестрёнка, а нас вспомнит кто-нибудь хотя бы на следующий день после увольнения?

Через несколько лет после ухода мамы я как-то зашла в МИХМ и заглянула к новому проректору: захотелось побывать в её кабинете. У меня много друзей в этом Институте: я ездила от него в пионерский лагерь и подружилась с детьми маминых коллег. Практически все они закончили МИХМ, многие из них остались там работать, да и некоторые из маминых ровесников ещё совсем недавно, до уничтожения под видом реформы этого прекрасного института, преподавали там, но её приемник был мне не знаком. Я постучалась в бывший мамин кабинет, на двери которого ещё висела дощечка «Проректор Людмила Алексеевна Зверева». Меня впустил его новый хозяин, я представилась и он, поймав мой взгляд на табличку с маминой фамилией, сказал, что решили её не снимать. Он доброжелательно провёл меня в кабинет, а потом любезно предложил оставить одну. Я отказалась, мы немножко посидели, и помолчали, и поболтали, и даже оба прослезились:

— Первыми всегда уходят лучшие. Что ж, видно, хороший человек и Богу угоден! Таких людей, как Людмила Алексеевна, если сильно повезёт, можно только раз в жизни встретить. Она столько хорошего сделала, столько у неё было тепла и любви к людям, что чуть ли не каждому из нас лично есть за что её отблагодарить. И при этом её все очень уважали и одновременно побаивались. Для меня она всегда была идеалом и человека, и руководителя, хотелось бы быть таким же на её месте, да слишком высока планка.

Папа ненадолго пережил свою горячо любимую Милочку, чуть больше года. После её смерти он ещё более сник, потерял ко всему интерес, впал в полную депрессию и теперь уже совсем ничего не радовало одного из самых весёлых и оптимистичных людей, которые когда-либо встречались в моей жизни: ни я, ни моя маленькая дочка Милочка, не могли заменить ему любимую. На похоронах мамы брат сразу сказал мне и моему мужу:

— Готовьтесь, папа без мамы не сможет, как бы вы не старались. Говорю тебе это как врач: у него психологическая зависимость от мамы, ну-у, любовь, одним словом… Папа, конечно, тебя очень любит, но прежде всего потому, что ты на маму похожа.

Папа, так мечтавший о втором сыне, действительно больше любил меня. Нужно сказать, что мы с братом оба удивительным образом были похожи и на маму, и на папу, и между собой, хоть и каждая отдельная деталь наших лиц абсолютно не совпадала.

Увы, теперь уже ничего не осталось от маминого любимого института, выпускников которого с удовольствием брали и направляли в самые престижные учреждения мира. Во многом это была и её заслуга: как только мама ушла, поездки студентов, выпускников и преподавателей МИХМа за границу как-то сразу прекратились. Но до сих пор мне звонят мамины и папины друзья и их дети, и даже те же преподаватели, что когда-то натаскивали меня, совсем недавно бесплатно занимались и с моим младшим сыном. Не забылись ни их отзывчивость к людям, ни розыгрыши и песни, ни доброта и душевная чистота.

Вот уже более тридцати лет, как мои родители покинули этот мир, но они до сих пор живут в памяти всех, кто хоть немного знал их. Моя прабабушка говорила, что никто не знает, когда его лампадка погаснет. А разве может она погаснуть? Бог, история и память людская не делят людей на живых и мёртвых. И выходим мы с их портретами вместе с бессмертным полком, в котором сливается пламя наших лампадок с теми, кто жил рядом с ними, с их детьми и внуками, с неразделимыми прошлым и будущем, и мы вновь осознаем себя единым народом.

По ночам мне снится, как я вхожу в нашу уютную квартиру недалеко от Чистых прудов, до меня доносятся до боли родные голоса и аппетитные запахи, и я вижу весёлые вечно горящие озорством и любовью глаза родителей. Брат тащит меня в «детскую» послушать только что купленную пластинку. Едва игла проигрывателя замирает, как папа, словно по волшебству, повторяет на пианино основную тему этого музыкального произведения. Тогда я просыпаюсь с улыбкой, и глупо мечтаю о машине времени, чтобы хоть разочек взглянуть на них, хоть чем-то отблагодарить их за всё то тепло и нежную заботу, которыми они меня одарили. Иногда кажется — они где-то здесь, совсем рядом, вот только руку протяни… Нет, никак в голове не укладывается, что весёлый Огонёк и его задорная спутница навсегда (какое страшное слово!) ушли из жизни… Только одно радует — не пришлось им пережить страшную раннюю смерть сына, любимого и неповторимого Серёженьки.

Но иногда я благодарила Бога, что не дожили они до такого подлого времени, когда нашу Красную Армию, освободительницу всей Европы, стали называть агрессором, а Советский Союз приравнивать к фашистской Германии. Причём не где-нибудь, а на отчей земле, и не какие-нибудь там американские шпионы, а приближенные к правящим кругам отщепенцы, мнящие себя элитой: элитой, собственно, чего — разрушенной, оболганной, обворованной ими страны? И вновь, неугомонные, пытаются развязать на нашей земле очередную резню. Ну, можно ли рубить под собой сук, на котором они весьма зажиточно пристроились!? Мировой заговор или психиатрия, мания величия с комплексом саморазрушения? Да и то, и другое.

После распада Советского Союза любили устраивать душещипательные передачи про героев-диссидентов, которых коварное КГБ «упекало» в психушку, но впоследствии эту тему довольно быстро закрыли, так как выяснилось, что и за границей их, после использования, отправляли туда же, подтвердив диагноз советских психиатров. Либералы и сейчас, при любом удобном случае вопят о «сталинских» жертвам и даже хотели опубликовать списки следователей — садистов 37 года, но вдруг обнаружилось, что среди них в основном их отцы и деды…

Чем больше времени отделяют нас от Великой Отечественной войны, тем дальше отступают воспоминания о кровавом разгуле фашизма и о его бесславном конце, но прошлое никогда не кончается. Нераскаявшийся мертвец-мститель вновь незаметно восстал из земли, оскалился в своей безумной улыбке, и всё неотступнее, словно грохот неотвратимой лавины, доносится до нас его звериный вопль:

И вот фашизм уже стоит на пороге нашего дома, да нет, пожалуй, даже одной ногой в нём: разве Киев — не мать городов русских? — однако некоторые с упорством маньяка не видят этого и вязнут в заумных разглагольствованиях об аннексии Крыма. А в это время, в искусственно слепленной стране, зомби-поколение с тупой остервенелой ненавистью убивает своих же земляков, и единственной целью их жизни становится ненависть к русским, то есть к части самих себя:

Мог ли хоть на минуту предположить Владимир Высотский, что пишет эти строки о будущем, а не о прошлом!? И не об оккупантах, позарившихся на наши просторы, нет: брат идёт убивать брата, Иваны, не помнящие родства, спешат спалить родные хаты в угоду чужестранцам. И уже не секрет, кто опоил их заморской дурман-травой и кто всё решил за них. Однако это не мешает «нашим» толерантным либералам петь заискивающие дифирамбы фашистским карателям, всё настойчивее втягивая страну в бездну небытия. А потом кто-то другой будет виноват в том, что они окажутся на скамье подсудимых… И вот опять, как было уже в истории не раз, отщепенцы «перенимают чёрт знает какие басурманские обычаи, гнушаются своим языком; свой со своим не хочет говорить; свой своего продает, как продают бездушный скот на рынке. Милость чужого короля, который жёлтым чёботом своим бьёт их в морду, дороже для них всякого братства». Удивительно современен бессмертный Гоголь. Коли народ забывает собственную историю, а великое обращает в ничтожное, лишается он не только разума, но и элементарного чувства самосохранения. И никакие «ляхи» ему не помогут, тем паче, и поляки не забыли их злодеяний.

Казалось бы, все помнили о «подвигах» украинских полицаев-садистов в Великую Отечественную войну и об их карательных операциях по отношению к мирному населению. Однако это не помешало нашим властям 25 лет молча наблюдать, как зараза сеялась и разрасталась неустанными трудами запада и лживой брехнёй продажных либералов, и подпитывать их, а не своих нищих граждан, всевозможными льготами. Вывешивая флаг толерантности, «перестройщики» готовы проявлять жалость и сочувствие к убийцам, педофилам, садистам (по-видимому, извращенцы всех мастей им гораздо ближе, чем нормальные люди), но только не к их жертвам! Ничего не может быть паскуднее гнусного либерализма, навязываемого обществу западными шестёрками, упорно толкающими страну к нескончаемому потоку преступлений, нищенства, душевной деградации, извращениям, а в конечном итоге — к кровавому хаосу и полному уничтожению нации. Как тут ни вспомнить слова гениального русского писателя Достоевского: «Если России суждено когда-нибудь погибнуть, то погибнет она вовсе не от коммунистов или анархистов, а от проклятых либералов. Страшная ненависть к своему народу — вот отличительная родовая черта русского либерализма».

Их цель — затоптать в грязь великое прошлое России и стереть навсегда из памяти потомков подвиги нашего народа и его героев. Забыв элементарное приличие, о нашей Победе в войне кричали, что мы фашистов трупами закидали. Вспомнили хотя бы вместе со своими заокеанскими хозяевами слова президент США Рузвельта: «Трудно уйти от того очевидного факта, что русская армия уничтожают больше солдат и вооружения противника, чем все остальные 25 государств Объединенных наций вместе взятых». Но они слышат и видят только то, что им выгодно в данную минуту.

Сейчас мы вновь стоим на грани войны, и для всех нас особенно важно не забыть о том, какой ценой нам досталась Победа, высмеянная и оболганная либералами. С началом перестройки единственно бесспорными её жертвами как-то незаметно остались только евреи, и термин Холокост стали относить только к ним, а теперь уже и лагерь Освенцим — это, оказывается, места заточения и гибели евреев. Заживо погребённые других национальностей как-то постепенно забылись представителями одной из самых древних профессий. И дивиденды от немцев опять-таки получают только евреи, а не белорусы, к примеру, каждый третий из которых был уничтожен, сжигались целые деревни (это ли не Холокост!?). Да и русские, украинцы, татары, осетины и др. пострадали не меньше, хотя и были среди украинцев откровенные поспешники фашистов, которых великодушная Советская власть простила, и совершенно напрасно, как ныне выяснилось. А вот то, что начальник концлагерей Эйхман, ответственный и осужденный за холокост, был евреем, забыто. А сколько их ещё героически погибло в верхних эшелонах фашистской армии? Столько же или больше, чем в советской власти 1937 года? Тогда же первый президент Израиля Хаим Вейцман прикинул цену сородичей, находящихся в немецких концлагерях: «Все эти евреи не стоят одной палестинской коровы», «Они — пыль, экономическая и духовная пыль в жестоком мире…». А хоть кто-нибудь другой в это время в «цивилизованной» Европе помог евреям? Вспомните Ремарка: едва фашисты вошли во Францию, французы тут же добросовестно пристроили в концлагеря всех немецких беженцев, антифашистов и евреев. И то же было везде, по всему миру, даже в маленьком Каунасе литовцы устроили публичную расправу над евреями. Зато потом на гибели этих несчастных можно было спекулировать, требуя создания Израиля! Всё на продажу, включая соплеменников. Сионистская верхушка с помощью нацистов загоняла евреев на костры и в концлагеря, лелея мечту о создании Израиля. А напомнить Вам, кто их спасал? Красная армия, то есть мы, русские. Это мы и сербы прятали их в домах, рискуя собственной шкурой. Одна небезызвестная еврейская девочка, Олбрайт, во взрослом возрасте сполна отплатила сербам за это, усердно сбрасывая бомбы с пасхальными поздравлениями на их девочек и мальчиков.

Кто финансировал Гитлера, тот и получает ныне дивиденды. И что-то не слыхать гневных обвинительных речей, направленных против спонсоров фашизма, зверски погубившего в числе прочих и евреев. Не увидеть белому свету кающихся иуд, зато они неустанно призывают к покаянию нас, русских, за всё, даже за великие подвиги! И за ГУЛАК почему-то тоже мы, русские, должны разбивать лоб в покаянии, а не потомки тех, кто его организовывал и возглавлял (теоретик Троцкий, практики Бергман, Рапопорт, Коган, Фирин, Аперт, Кацнельсон, Финкельштейн, Шкляр и другие, осуществлявшие репрессии в 95 % лагерей ГУЛАГа!) Вот и получается, что битый небитого везёт… Принцип вечного недовольства, жестокость и непомерная жадность толкали их на уничтожение тысячи невинных, не жалея своих соплеменников и ближайших соратников— конкурентов, однако виновным за свои паталогические преступления они назначили русский народ и Сталина, никогда не имевшего абсолютной власти, что хорошо видно из фактических материалов съездов. Да и кто его «разоблачал» — Хрущёв, у которого руки по локоть в крови, Эренбург, писавший «Убивайте! Убивайте! В немецкой расе нет ничего, кроме зла; ни среди живущих, ни среди ещё не родившихся …. Растопчите расовую гордость этих немецких женщин. Берите их себе как законную добычу. Убивайте!» (Красная Звезда.13.09.1942 г.). Растоптать национальную гордость других, вот что всегда так жаждут сионисты, и для этого безжалостно и массово подставляют под пули своих соотечественников.

Говоря о русских, я, как и иностранцы, отношу к нашей собирательной нации всех тех, кто считает себя таковыми, чьи предки столетиями жили с нами бок о бок, соединялись родственными узами и делили все радости и горести, и евреи не исключение. Это нисколько не умоляет их достоинства — большинство из них так же ассоциируют себя с русскими, не забывая и о своих корнях. Не нужно городить новояз, навязывая нам ельцинское словечко «россияне»! Никто не удивляется во Франции, открывая паспорт негра и читая в нём: француз. Зато всем удивительно, что у нас ВООБЩЕ теперь нет никакой национальности! Американцев, этот сброд со всего мира, проживший вместе чуть более 200 лет, величают нацией, а нас, русских, включивших (а не уничтоживших!) в свой состав многочисленные этносы, пытаются лишить этой возможности!

Невозможно не ужасаться страшной гибели людей в газовых камерах и во рвах, но противно то, что рыдают только над одной нацией, лелея её жертвы и неустанно умножая потери. Если сложить тиражируемые ныне цифры погибших от фашизма евреев, а к ним прибавить жертвы так называемых политических репрессий, их окажется раза в два больше, чем китайцев, и эта цифра неустанно, из года в год, растёт и растёт, забыв про существование элементарной статистики. Так, по данным историка Вальтера Саннинга, во время войны погибло 300 тыс. евреев, а не 13 млн, как утверждают ныне. И это много и страшно, зачем же всё время лгать? Обычная история — побили 9 русских и одного еврея — объявляется еврейский погром. Никто не вспоминает жертвы других народов, и, прежде всего, цементирующих страну русского. Это называется профанацией, а не сочувствием евреям, и работает как раз против них. Никто не говорит и о гибели русских до 1937 г., исчисляющихся миллионами. Вспомнить хотя бы Троцкого, отличавшегося звериной жестокостью, и прозванного демоном революции, однако господам «перестройщикам» это не помешало долго, но, к счастью, безуспешно, представлять его жертвенным героем, чуть ли не агнцем божьим. Вот и получается, что только евреев нельзя убивать чужим (своим — можно), а всех остальных — сколько угодно. Этот лоббист западного капитала устроил настоящий геноцид русского народа. Зато он дал вдоволь поживиться своим стокгольмским дядюшкам Животовским, состряпавшим состояние в России во время 1-й мировой войны продажей Германии наших запасов сахара и муки и созданием дефицита продовольствия в Петрограде. Наши «гайдаровцы» оказались его прямыми последователями — они так же, как Троцкий, стремились превратить Россию в пустыню, уничтожая отечественные науку, образование, культуру. Только он крушил православные храмы, а они советские памятники, а к оплёвыванию истории и извращению русского языка и те, и другие приложили равные усилия. А кто посчитает жертвы «перестройки», унёсшие больше жизней, чем гитлеровская Германия? И кто за это ответит?

Нам упорно вбивали в голову комплекс вины, перевирая буквально каждый миг Отечественной истории, и обращая великое в ничтожное, а подвиг в преступление. «Побольше наглости!» — провозглашал Чубайс, хотя, казалось бы, куда уж больше!? И если кто-то решался заявлять о достойном прошлом России и о том, что она является великой страной, сразу попадал в разряд хамов и почему-то антисемитов, даже если он сам еврей. Да и какое отношение хазары, принявшие иудаизм, то есть наши российские евреи, имеют к семитам?

Однако события на Донбассе чётко показали, что всё человечество, независимо от национальности, делится на поддерживающих фашистских агрессоров и на неприемлющих их ни под каким соусом. И оба из этих воинствующих лагерей включают и русских, и чеченцев, и евреев, и испанцев, и т. д. Есть и такие, кто преследует свои интересы, эксплуатируя столь непростые национальный или религиозный вопросы, но при этом забывают, что и им во время смуты придётся не сладко, и не помогут тогда ни дядюшка Сэм, ни «цивилизованный» запад, как уже не раз бывало в истории. Натравить людей друг на друга просто, а остановить злобу и жестокость иногда не удаётся и веками!

А ведь национальные особенности народов, непохожесть каждого из них — это главное мировое достояние, интерес к которому зовёт нас в путешествия и очаровывает другими странами, и мы с радостью погружаемся в их быт и религию, культуру и традиции. И именно этим мы и полезны, и интересны друг другу. Каждый из нас с детства упивался приключениями мушкетёров в средневековой Франции Дюма, зачитывался произведениями Гоголя и Бабеля, наслаждаясь их колоритным местным языком, бродил вместе с героями Диккенса по туманным дорогам бесстрастной Англии. Можно долго перечислять любимых читателями всего мира национальных писателей, но только чтобы от них осталось, если бы они не представляли своими произведениями культуру, историю, обычаи и язык одной, единственной и неповторимой страны, а подчас даже местности!?

Не верьте тому, кто хочет постричь всех под одну гребёнку, независимо от национальности и даже пола, стереть навсегда память о традициях и обычаях народов — мир обеднеет и обезличится, это обокрадёт всех и приведёт к концлагерям, а в конечном итоге — к гибели миллионов невинных.

По сфере своих научных интересов, я, геолог, занимаюсь изучением строматолитов — это такие тонкослоистые породы, которые возникли при взаимодействии бактериально-водорослевого сообщества и осадконакопления. Они являются первыми жителями нашей планеты, подарившими нам кислород и многое другое, включая саму жизнь, поэтому я интересуюсь и биологией, ведь естественные науки разделены условно, лишь для удобства их изучения, а в природе они «трудятся» совместно. Как-то, открыв пособие по микробиологии*, я прочитала простые и ясные истины, без которых ни один организм, ни одна система не могут существовать. Не трудно ассоциировать их с человеком и с социумом, и тогда сразу становится понятно, зачем нам так упорно навязывают различные извращения.

«Смысл жизни — самопроизводство. Организм, не способный к самопроизводству, удаляется естественным отбором». Именно поэтому так называемое мировое правительство стремиться к разрушению семьи, смешиванию полов, замене любви на беспорядочный, а подчас и извращённый секс, заворачивая всю эту гадость в блестящую бумажку — права человека, и представляя как борьбу за такие ценности, которые у нормального человека ничего, кроме омерзенья и брезгливости, не вызывают. Повсеместное тоталитарное давление лишает потомства тех, кто убит в локальных войнах, развязанных по всей планете всё теми же борцами за демократию, и приведёт к вымиранию целых народов. Для этого же создана и ювенальная юстиция, вырывающая детей из родных семей и навсегда передающая их чужим людям, в том числе садистам и дегенератам, не способным к деторождению, но готовым искалечить и развратить нормальных детей. Вот и в нашей стране, несмотря на противостояние общества, её упорно насаждают, загрязняя эфир мерзкими грязными выдумками про семьи. Давно известно, что посеешь, то и пожнёшь. Либералов явно не устраивает заложенное с детства в нас, рождённых в СССР, святость понятий «мама и папа, любовь, дружба, семья», они упорно навязывают нам склочность и даже преступления, будто бы расцветающие в наших домах.

«Уничтожение чужеродной информации является условием сохранения самостоятельности организма, как и любой другой системы. Не обладающая способностью отторжения чужеродного — «гетерофобией» — система разрушается и перестаёт быть самостоятельной. Принцип гетерофобии прослеживается на всех уровнях организации, от кристаллизации минерала до сообщества. Гетерофобия определяет индивидуальность объекта. Смесь не представляет системы[1]».

Нужны ли комментарии!? А это лишь сухие научные факты, с которыми глупо спорить. И становится понятно вечное навязывание России разрушительных «западных ценностей» и высмеивание нашей неповторимой индивидуальности, дабы уничтожить саму систему — Россия. И если в ближайшее время мы не научимся отторгать чужеродную информацию, погибнем, так как «смесь не представляет системы».*

Прошло 7 лет с тех пор, как я начала писать книгу. За это время многое изменилось в нашем поруганном и порезанном отечестве. Затих поток клеветы на прошлое, с возвращением Крыма изменилась и политика в стране: наконец-то наши восторженные взоры и надежды устремились не на загнивающий запад (теперь мы действительно видим, что это не пропаганда, а факт), а на славную историю нашего Великого Отечества. Уничижительное отношение правительства к собственному народу и к нашей истории привело к страшным последствиям (я не делю Родину на республики, мой адрес Советский Союз, исхоженный и изъезженный мною вдоль и поперёк, и везде я встречала друзей). Свято место пусто не бывает: не захотели жить, как деды, отказались от веры отцов — не только православной, но и коммунистической — получили фашизм. Разрезанное на куски живое тело государства истекает кровью, больно наблюдать, как одни русские убивают других только потому, что те не желают говорить на этом «гнусном языке, которого и на свете-то не существует», как писал Михаил Булгаков про так называемый украинский язык.

Появились и другие, независимо мыслящие люди, желающие восстановить справедливое общество, и их количество постоянно растёт. На протяжении десятилетий страну, построенную нашими предками, и в частности СССР, в которой многие из нас родились и выучились, превратили для обывателя в пугало. Наших детей не только лишили царской и Советской историй, но ухитрились выкорчевать из программы географии бывшие республики Союза, дабы навсегда стереть из памяти даже воспоминание о Великой Державе. Хотели вырастить Иванов, не помнящих родства, но подчас добились совершенно противоположного: незнания порождают фанатизм, с таким же отвращением перечёркивающий любые недостатки, существовавшие в СССР, с каким либералы втаптывают в грязь самое лучшее в нашей истории.

Помните, как часто в девяностых годах ельцинские младореформаторы твердили о необходимости невозвратных перемен, причем любой ценой. Чубайс, не церемонясь, заявлял: «Что вы волнуетесь за этих людей? Ну, вымрет тридцать миллионов. Они не вписались в рынок. Не думайте об этом — новые вырастут». Это ли не фашизм? Обобрали и стравили народы нашего отечества, а затем «под шумок» присвоили все крупнейшие жизнеобеспечивающие предприятия страны и её собственность, и при этом не забывали покрывать её бранью, клеветой и проклятиями. Кроме физического уничтожения, они стремились убить в выживших духовность и нравственность, идеалы дружбы и любви, высмеять семейные ценности, разделить поколения и разрушить образование, науку и культуру, недаром поощрялись любые секты, насаждались наркомания, разврат, бандитизм, коррупция и всевозможные извращения, которыми ныне изобилует запад. Но и этого им показалось мало, захотелось высмеять и унизить наших отцов и дедов, дабы стереть навсегда даже память о Великом Прошлом нашего отечества. Их буквально бесило, что люди сопротивляются, даже под влиянием либерального бреда, «перестройке» самой образованной нации в бессмысленную биомассу. Это ли ни духовный геноцид России?! Министр образования и науки Фурсенко с обидой заявлял:

— Как вы не понимаете, целью советской системы образования была попытка формировать человека-творца, а сейчас задача заключается в том, чтобы взрастить потребителя.

Невольно вспоминается персонаж романа Стругацких «Понедельник начинается в субботу»: недалекий научный сотрудник Выбегайло создал желудочно-неудовлетворенного человека, постоянно поглощающего пищу. Но вскоре этот идеал рыночной экономики разорвали его же собственные фекалии.

Не кажется ли вам, что именно это уже и произошло, но не с народом, а с некоторыми «рыночниками» из-за их ненасытной жадности и желчности, и зловоние разносится по всей стране. А теперь очередных разрушительных революций жаждут их дети…

В. Катасон, профессор МГИМО, объяснял студенческой аудитории, что самый ценный ресурс в рыночной экономики — это не нефть и не золото, а дураки, производство которых у нас ныне поставлено на поток, поэтому глава образования и науки является одной из ключевых фигур в правительстве. И не важно, что очередной «рыночник» на этой должности не имеет никакого отношения ни к науке, ни к образованию, зато за короткое время он сумел внести огромный вклад в их бюрократизацию и задавить на корню свободу творчества. Взлелеянные и щедро поддерживаемые Советской властью, ныне образования и наука корчатся в предсмертных муках.

Во мне, как и во многих других, объединилась кровь белых и красных, православных и атеистов, чекистов и священников. Протекает в моих жилах и немецкая, и греческая кровь, доставшаяся от прапрадедушек и прапрабабушек, которые не по праву рождению, но по выбору соединили свою судьбу с Россией. Наши предки осваивали новые земли и защищали их, возводили храмы, развивали науку и искусство, покоряли космос, и при этом ни один, даже самый маленький этнос, не был уничтожен, в отличие от кровавого, пардон, толерантного запада! Да и Европу мы не раз бескорыстно спасали. А ныне народ-победитель, создавший Великую Державу, демонизируется всем миром, бессовестно переписывается и перекраивается наша история, повсюду сеются ложь и клевета.

Усилиями США мир утопает в огне войн и терроризма, всю свою коротенькую убогую историю они упорно истребляют целые народы. Нетрудно осознать, что за силы одержимо навязывают миру очередной новый мировой порядок и какова их идеология, достаточно вспомнить христианские догматы. В нашей стране пока ещё любой, в том числе и неверующий человек, различает как белое от черного два противоположных метафизических понятия — «добро и зло» или «Бог и сатана», как кто видит.

Что ж, раз уж некоторые из наших соотечественников так фанатично обожают запад, раскроем фрагменты их средневекового манускрипта «Катехизис послушника» преподобного отца Кристобальда, магистра ордена Святого Грааля. Даже выдержек из него вполне достаточно для того, чтобы понять, что сегодня миром пытается править сатана — отец лжи и первый обманщик, который, как известно, «обещает золотые горы, а платит разбитыми черепками», и имя ему США. «Крайняя агрессивность и чрезвычайная жестокость», так характерная для действий этой страны, «маскирующаяся под ангела света, борца за идеалы», в данном случае, за права человека и так называемую демократию. «Самые наибольшие носители греха пытаются произвести впечатление особенной святости. Дьявол (или США), поступая с другими, как с бессловесным скотом, требует к себе относиться, как к Богу». Ну, а на кого они опираются? «Первые слуги дьявола мужеложцы и лесбиянки», и мы видим упорную борьбу завистливого и ненасытного сатанинского мира против нашей страны и остального мира, борьбу тьмы против света, и с болью наблюдаем, как погибает под руководством США любимая нами без взаимности Европа. И дай нам, Боже, силы сохранить свет Истины, эту самую неугасимую лампадку в своей душе! Россия потихоньку стала открывать глаза, некогда одурманенные пепси-колами и фастфудами, и понимать, что дьявол, то есть США, «опасен только тогда, когда его не видят, но стоит его обнаружить, как он становится мерзким, смешным и жалким». Он всегда склонен не только к разрушению, но и к саморазрушению, не только к убийству, но и к самоубийству: вот и стреляют в одноклассников американские школьники. Нужно почаще вспоминать слова святого писания, этот многовековой опыт человечества: дабы «не сотворить кумира себе» из чуждого нам запада, не позволять им и их приспешникам бесцеремонно и нагло лезть в нашу жизнь и в наши души. Одним словом, избавь нас, Отче, от лукавого. Да только, как известно, на Бога надейся, да сам не плошай. Пора и нам постоять за себя да за землю русскую, а не заниматься мазохизмом под бесстыжее науськивание безмозглых самовлюбленных шестёрок.

Но как же нам бороться с этой чрезвычайно активной и злобной пятой колонной? Невольно становится понятен 1937 год — нет, мы вас не пугаем, просто оставьте нас в покое. Мы поняли, что ваш кумир дьявол — «этот троянский конь всех времен и народов, отец всех предателей и провокаторов, всех душевно неуравновешенных и вечно недовольных людей» и спрятан он в печатной краске. И мы от вас устали, вы достаточно поживились за счёт нас, уходите с миром и тявкайте на Россию из-за океана, пока вам за это платят ваши зарубежные хозяева. Атеисты ли мы или нет, нужно не забывать, что они-то точно верят в дьявола, и не скрывают этого: на каждом шагу в США внимательный человек увидит сатанинские знаки. И именно его догмы так упорно внедряются в современный мир.

Ежечасно либеральный «бомонд» под лозунгами о справедливости злобно призывает нас к свержению власти и сдачи государства, но и это мы проходили, и не забыли их «перестройку» с сатанинским лицом, и расстрел Дома Советов, и то, что власть нынешняя больше ваша, чем наша, как бы вы её не хаяли. И не надо нас запугивать, мы не забыли совета А. Галича:

Не надо, люди, бояться!Не бойтесь тюрьмы, не бойтесь сумыНе бойтесь мора и гладаА бойтесь единственно только того,Кто скажет: «Я знаю, как надо!»

Мы сыты по горло всеми вашими «знаниями» и всевозможными местечково-лавочными проектами, и не забыли, как вы, кривляясь и мерзко корчась, горланили на всю страну с экрана телевиденья: «Родина-уродина». Да разве вы способны понять, что значат для нас Абхазия и Приднестровье, Осетия, Крым и Донбасс!? Ведь Родина

Не дом городской, где я празднично жил,А эти просёлки, что дедами пройдены,С простыми крестами их русских могил.(Константин Симонов)

Это наши предки осваивали и защипали страну от врагов, а ваши всегда предавали, продавали и грабили её и нас, поэтому Матросов и Зоя Космодемьянская для нас герои, а для вас шизофреники. А ваши герои — ростовщики, безжалостно обиравшие голодавших во время войны людей, каратели-бендеровцы, вырезавшие целые деревни детей и стариков. Мы бесстрашно воевали с врагами, а вы из-за спины убивали неспособных защититься. Вы призываете отказываться от целых регионов России, вы даже готовы биться на смерть, лишь бы продолжить обрезание и разграбление нашего отечества, хотя уже и так нахапали предостаточно, но вам всегда мало, подобно скупому рыцарю. И при этом вы полны напыщенной гневной спеси, когда страна возвращает свою территорию или просто поддерживает русских на Украине, приговоренных продажными политиками к уничтожению.

Откуда такая злоба? Ну, не нравимся мы вам, да кто же вас держит? Пожалуйста, двери открыты, но открыты они и для всех тех, кто хочет воссоединиться с нами. Впрочем, кому вы на западе нужны без приданного в виде вечно бунтующей разорённой вами России? Вы очень высокого мнения о своих интеллектуальных способностях, но стоит прислушаться к вашему бредовому умничанью («на самом деле» — и дальше сплошная желчная ложь), и вы становитесь смешны и жалки, подобно вашу мерзкому рогатому покровителю.

В любом добром деле мы можем опираться только на нашу историю и культуру, и помнить слова непобедимого Суворова: «Безверное войско учить, что перегорелое железо точить». Вера в Бога, в Россию, в наших соотечественников, духовная чистота, нравственность — вот те маяки, которые выведут нас из любых кризисов. Культурный человек не позволит себе кривлянье у иконостаса, не будет создавать карикатуры на пророка Мухаммеда — нашли, с кем сводить счёты! — не позволит себе и другие надругательство над чуждой ему религией. Он не станет разрушать исторические памятники или прокладывать дорогу через трупы в игиловский рай. Неверие порождает жестокость и извращение истинных ценностей. Путь к возрождению лежит через сакральное осознание нашего прошлого с принятием, а не с осуждением его ошибок, ведь только на основе нашего исторического опыта возможно будущее. История должна стать нашей гордостью и движущей силой страны, а не проституткой, как ныне.

9 мая 2015 года многочисленные толпы наших соотечественников по всему Советскому Союзу встали с портретами отцов и дедов, матерей и бабушек, и гордо прошли по центральным улицам различных городов нашего отечества, и никто не делился там по национальностям или сословиям, по вероисповеданию или по поколениям, ведь:

Нет в России семьи такой,Где не памятен свой герой.И глаза молодых солдатС фотографий увядших глядятЭтот взгляд — словно высший судДля ребят, что сейчас растут.Регина Сорокина.

Только по Москве прошагало полтора миллиона человек, и теперь это повторяется каждый год. Среди фотографий своих близких и старики, и молодые ребята несли портреты Сталина, принимая его, как своего деда-победителя. Нет, видно не удалось нашим глумливым внутренним врагам до конца порвать «дней связующая нить», а если и удалось, то 9 мая мы её вновь воссоединили. Все были едины в этот час, коммунисты и православные, мусульмане и атеисты, все полны энергетических сил и сакральной веры в свою Родину, и даже гнусное тявканье оплаченных западом шавок, от которых уже исходит трупное зловоние, не смогло испортить нам этот светлый день.

Мы не забудем ни одного солдата Победы, ни одной семьи защитников отечества и благословим всех, кто смог объединить шестую часть света ни штыком и кровью, как хваленый запад, а добротой и любовью. Теперь, когда Крым с нами, мы вновь сильны духом и сумеем поставить на место и запад, и их заморских шестёрок, напомнив им слова бессмертного А. С. Пушкина:

Так высылайте ж к нам, витии,Своих озлобленных сынов:Есть место им в полях России,Среди нечуждых им гробов!

Поклонимся в ножки всем тем, кто, подобно моим родителям, в голоде и в холоде, в ужасах войны и в тяжких трудовых буднях завоевал для нас свободу и сумел на руинах Святой Руси воссоздать Великую Страну с глубоким неповторимым искусством и высочайшей наукой, где люди разных национальностей действительно составляли единую общность. Каждый из нас ежеминутно должен быть благодарен этому поколению, подарившему независимость нашей отчизне и жизнь нам с тобой. Спасибо вам, родные! И простите, если сможете, что не уберегли мы наш общий дом от развала, и осколки его полыхают ныне в огне инсценированных западом войн и бунтов. Родина и мать «бывшими» не бывают, и каждый уголок страны дорог нашему сердцу, каждый человек в нём нам люб и неповторим.

Но поверьте, она уже просыпается от «Москвы до самых до окраин», и доносится до нас её могучее дыхание, и ощущается сила и воля народа. Ведь мы сотворены по Образу Божьему и одарены бессмертной душой, а они — и это их выбор — потомки обезьян, научившиеся лишь вырывать у других кусок из глотки, развратничать и прятать камень за спиной. И постараемся более не путать кучку бюрократов и предателей с всеобъемлющими и святыми для большинства из нас словами — Русь, Родина, Отчизна. И пускай предстоит долгая и трудная война, прежде всего с внутренним врагом, я верю: мы выстоим, с нами Бог! Опорой нам служит Великая История нашей славной Родины, сложенной каждой семьёй в отдельности и всеми нами вместе, ведь мы соборный народ, и только вместе нам будет хорошо. Нет у нас более шанса на заблуждение и веру лживым посылам: не будет нашей страны, не будет и нас с Вами.

Давайте чаще повторять самим себе слова генералиссимуса Александра Суворова «Мы русские, какой восторг»! И какая бы кровь не текла в наших жилах, нас всех везде и всегда называют русскими, и татар, живущих веками вместе с нами, и немцев, переехавших из России в Германию, и евреев, перебравшихся в Израиль. И только от каждого из нас зависит выбор — быть или не быть русским в широком смысле этого слова, конечно же, не забывая и свою национальность. И уж коле выбрал святую Русь, служи своему отечеству, гордись принадлежностью к ней, гнушайся её врагами и тогда: «Да разве найдутся на свете такие огни, муки и такая сила, которая пересилила бы русскую силу!» (Н. В. Гоголь).

Бисмарк когда-то сказал: «Русские, даже если их расчленить международными трактатами, так же быстро вновь соединяются друг с другом, как частицы разрезанного кусочка ртути…». Пусть не сразу, но это обязательно сбудется, главное, чтобы лампадка в каждом из нас не погасла, и сохранилась бы в душах наших детей, бережна передаваемая от отца к сыну.

НЕ УГАСИ ЛАМПАДКУ, СЫНОК!