Серия основана в 2013 г.

Настоящее издание публикуется по договоренности с The Science Factory, Louisa Pritchard Associates и The Van Lear Agency, LLC

Сначала, когда я прочла отчет об эксперименте с B-19, я подумала, что это чья-то дурная шутка, пародия на взбесившихся безумных ученых. Но чем дальше я читала, тем становилось яснее: некий психиатр действительно попытался сделать гомосексуального мужчину гетеросексуалом через стимуляцию мозга, и оба, врач и пациент, искренне желали, чтобы эксперимент удался. В центр удовольствия мужчины внедрили электроды и стимулировали их, пока пациент проходил под наблюдением врачей «сеанс» с женщиной-проституткой. Каким бы невероятным — не говоря уже о неэтичности — ни выглядел этот эксперимент, исходная статья заняла семь страниц научного журнала Journal of Behavioral Therapy and Experimental Psychiatry в 1972 году. Все это было изложено там черным по белому, хотя текст и графики оставляли большой простор для воображения.

Статья была написана сдержанным научным языком, что еще больше усиливало диссонанс. «Давно известно, что удовольствие — важнейшее эмоциональное состояние, необходимое для приобретения и закрепления нового поведения у животных и человека, — буднично сообщалось в предисловии. — В последние годы значительный интерес был также вызван тем фактом, что состояние удовольствия может быть вызвано прямой стимуляцией мозга, и это позволяет надеяться, что данный метод может применяться для лечения нарушений поведения человека». Они реально изучали способ лечения сексуальной ориентации через несколько лет после того, как Стоунволлские бунты запустили движение за свободу гомосексуализма? Но научная логика была сурова и точна, а режим лечения — гибок и хитроумен. Встреча «пациента» и его «лекарства» — проститутки — была спланирована как обычный лабораторный опыт.

Тем же лаконичным медицинским языком статья сообщала сухую диагностическую информацию о подопытном. Описание начиналось так: «Пациент B-19 — белый холостой мужчина 24 лет, беременность матери и роды протекали без особенностей, ближайшие родственники — родители 55 лет и сестра 19 лет». Но это лаконичное вступление давало искаженное представление о печальных обстоятельствах жизни пациента. Мать B-19 была сущей ледышкой — действительно, B-19 не мог вспомнить, чтобы в детстве она хоть раз обняла его, но отец был еще хуже. Алкоголик, жестокий и вспыльчивый тиран, хронически разочарованный в своем испорченном сыне. B-19 испытывал теплые чувства только к сестре, единственному человеку, с которым он спокойно мог делиться тревогами и разочарованиями.

С точки зрения психиатров, B-19 обладал нормальными умственными способностями, возможно, даже выше среднего. Но с подросткового возраста у него было несколько попыток самоубийства и госпитализаций, был зациклен на прошлых ошибках и недоработках, поэтому прилагал большие усилия, чтобы привести свою психику в порядок. Он был ипохондриком и ужасно боялся боли и смерти. Он не терпел никакой критики, едва переносил общество других людей и чувствовал себя оторванным от остального мира. Более того, B-19 был апатичным, страдал от хронической скуки, ему недоставало мотивации, и в целом он испытывал глубоко укоренившееся чувство, что он неправильный, ничтожный и никчемный. Парадоксальным образом, B-19 также был убежден, что он особенный — человек, которого Бог обязательно вознаградит за столько жестоких страданий. «Масштабы его паранойи колеблются в зависимости от ситуации, но зачастую достигают истинно психотического уровня», — заключала статья.

Наконец, его сексуальная ориентация. Именно ее B-19 винил в своем желании наложить на себя руки. Он бросил высшую школу и вступил в армию, надеясь начать жизнь с чистого листа, но был уволен всего через месяц за «гомосексуальные наклонности». Следующие несколько лет он путешествовал по стране, вступая в короткие связи с различными мужчинами. Придя в лабораторию, чтобы к его голове подключили провода, B-19 рассказал психиатрам, что испытывает к себе отвращение и больше не способен ощущать счастье или удовольствие. Ни от чего.

Я была в ужасе. Но одновременно чувствовала любопытство. Он сообщал, что испытывал желание с проституткой. Как этот молодой человек согласился на неопробованный, нетрадиционный и откровенно странный метод вмешательства в мозг? Что он чувствовал, когда все это происходило? Что случилось с B-19 после того, как он ушел из той комнаты? И что именно доктора сделали с его мозгом?

Сейчас B-19 должен быть уже пожилым человеком лет под семьдесят. Как опытный нейробиолог, знакомый с условиями экспериментов на людях, я понимала, что, скорее всего, никогда не узнаю, как сложилась его жизнь. Но в центре этого эксперимента был еще один человек — ученый, который разработал лечение, сконструировал приборы, имплантировал их в мозг B-19, а затем опубликовал свои находки. О чем он при этом думал? Очевидно, он знал о страданиях своего пациента и явно хотел помочь молодому человеку, вылечив его нежелательные потребности. По стране маршировали гей-парады, а справочник по психиатрии — «Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам» (ДСР) — все еще считал гомосексуальность патологией. Врач и пациент несомненно были уверены, что имеют дело с психическим расстройством. И все же это нельзя назвать обычным лечением, которое проводит обычный врач, пытающийся помочь пациенту.

Врача звали Роберт Гэлбрейт Хит, B-19 был не единственным его пациентом, а гомосексуальность — не единственной болезнью, которую он намеревался излечить. Ссылки в его статье 1972 года говорили, что за последние два десятилетия, начиная с 1950 года, Хит имплантировал электроды для глубинной стимуляции мозга, которые он также называл мозговыми стимуляторами, десяткам психиатрических пациентов с диагнозами от шизофрении до депрессии. Мне пришлось перечитать статью, чтобы в это поверить: Хит начал свои эксперименты по стимуляции мозга за несколько лет до того, как на рынке появились первые психотропные лекарства для коррекции настроения и поведения. В 1950 году самыми популярными методами лечения пациентов в состоянии психоза были электрошоковая терапия и, в тяжелых случаях, лоботомия. Оба варианта являлись грубыми вмешательствами, применяемыми с минимальным научным обоснованием. На практике они проводились очень индивидуально, с большим разбросом методик и результатов от одного врача к другому. Печальную известность приобрели лоботомисты, которые попросту вбивали острый инструмент через кость за глазным яблоком и шевелили им в лобных долях пациента, наобум разрушая нервную ткань.

Люди отчаянно искали способ помочь душевнобольным. За четырнадцать лет до этого португальский нейрохирург Антониу Эгаш Мониш изобрел фронтальную лоботомию для лечения шизофрении. Эту процедуру сочли настолько оглушительным успехом, что в 1949 году Мониш получил за нее Нобелевскую премию. А менее чем через два года после разработки метода электрошоковой терапии в 1940 году ее уже применяли четыре из десяти американских больниц. В 1930-е годы в США было на 18 000 больше душевнобольных пациентов, чем мест в больницах. Лечение в психиатрических больницах в основном носило тюремный характер, и оттуда выходило менее 15 % пациентов. Поступление в психиатрическую лечебницу означало пожизненное заключение, а лечение было неэффективным. Некоторые пациенты получали гидротерапию, когда их насильно помещали или в очень горячую, или в очень холодную воду, иногда днями напролет, или «лихорадочную терапию», когда их заражали малярией. Предполагалось, что это успокоит перевозбужденных пациентов. Других вводили в инсулиновую кому, после которой пациенты — если выживали — якобы становились на некоторое время спокойными и отзывчивыми.

Другим вариантом лечения был психоанализ. Теория Фрейда, преобладавшая в американской психиатрии в первой половине XX века, заявляла, что проблемы психического здоровья имеют не биологическую природу, а являются результатом нарушений развития, спровоцированных событиями в раннем детстве, которые были подавлены и забыты. Так, шизофрения — это суперневроз, вызванный родительской холодностью, особенно со стороны матери. Легко представить, какое раздолье было бы в то время психоаналитикам, если бы они взялись объяснять различные проблемы пациента B-19, ссылаясь на его арктически холодную мать и прочие нездоровые семейные обстоятельства, описанные Хитом в статье 1972 года.

Тот факт, что Хит, в этот период и в таком психиатрическом контексте, решил лечить душевные болезни стимуляцией отдельных частей мозга, сделал его настоящим первопроходцем. Он видел, к какому результату приводят лоботомия и электрошоковая терапия, и счел последствия калечащими. Его особенно беспокоил тот факт, что после лоботомии большинство пациентов лишались эмоций и социальных отношений. Может быть, они и успокаивались, но их личность была задушена. В то же время Хит не признавал, что мозг не является частью тела. Как и все остальное тело, его нарушения и аномалии можно было прицельно вылечить, если знать, как работает мозг. Клиника Хита исходила из основных теорий, применяемых при лечении психических заболеваний в настоящее время: их вызывают биохимический дисбаланс и клеточные нарушения. Хит даже предполагал, что определенную роль могут играть и наследственные факторы.

С тех пор генетические исследования выявили определенное наследование таких состояний, как депрессия, синдром дефицита внимания и гиперактивности (СДВГ), аутизм, биполярное расстройство и шизофрения. Последняя рассматривается в первую очередь как заболевание, связанное с дисбалансом дофамина, и лечится дофаминергическими препаратами, а против депрессии, как правило, применяются медикаменты, поднимающие уровень серотонина. (Серотонинергические антидепрессанты приобрели популярность после знаменитого бестселлера Питера Крамера «Слушая прозак» (Listening to Prozac) и с 1980-х годов широко используются для лечения аффективных расстройств и тревожности.) Хит уже думал в этом направлении, но, поскольку нейромедиаторы, такие как дофамин и серотонин, еще не были открыты, его подход заключался в коррекции локального уровня активности мозга с помощью электрических стимулов. В этом отношении его исследования также можно рассматривать как раннее предвосхищение современных главенствующих психиатрических практик.

Но почему я никогда не слышала об этом первопроходце? Я регулярно писала о психологических расстройствах и исследованиях в психиатрии и годами не поднимала головы от психиатрических журналов. Но я никогда не слышала, чтобы кто-нибудь сослался на Хита в разговоре. Никто не упоминал его исследования на конференциях. Я искала его имя в «Истории психиатрии», исчерпывающем исследовании историка Эдварда Шортера о науке разума от Бедлама до наших дней. В основном тексте Хит не упоминался ни разу. Он возник только в списке ссылок, где его фамилия была написана неправильно. Он превратился в Роберта Херта.

Затем я обнаружила некролог на Хита, опубликованный в New York Times. Он умер в 1999 году в возрасте 84 лет, после необычайно долгой карьеры профессора и заведующего кафедрой в Тулейнском университете в Новом Орлеане. Он царствовал над кафедрами неврологии и психиатрии в Тулейне с 1949 по 1980 год. Короткая заметка признавала его революционную работу о шизофрении и сообщала, что во времена «холодной войны» он был причастен к работе на Центральное разведывательное управление. В конце неожиданно шло перечисление гольф-клубов и охотничьих клубов, в которых он состоял, и его изображение. Это была старая фотография, напоминающая портрет какого-нибудь актера времен золотого века Голливуда: густые, блестящие темные волосы, лишь слегка тронутые сединой, привлекательное лицо с серьезным, вдумчивым выражением. Его взгляд говорил о том, что он знает что-то — существенное и важное, — чего не знает его визави. Иными словами, он был непостижим.

Я нашла в Интернете еще одну фотографию, черно-белую и такую зернистую, что ее, должно быть, отксерокопировали с какой-нибудь старой газеты, а потом несколько раз с копии. На ней был изображен человек очень преклонного возраста, полностью седой, в лабораторном халате, прикрепляющий сложное металлическое устройство к человеческому черепу. Аппарат пугающе напоминал те устройства, которые в последние десять лет я видела на нейрохирургических конференциях, поскольку глубинная стимуляция мозга — новое название для техники стимуляции электродами — была внедрена для лечения множества инвалидизирующих симптомов. Чаще всего хирургическая имплантация электродов в мозг использовалась у людей с болезнью Паркинсона. Сегодня по улицам ходит более 120 000 пациентов с вживленными электродами, которые держат под контролем тремор и судороги, когда лекарства уже неэффективны.

Но я знала, что наиболее интересные события происходят в области психиатрии, где работал Хит. Здесь на глубинную стимуляцию мозга возлагалась огромная новая надежда. Научный мир взорвался отчетами об испытаниях, показывавших, как электроды могут лечить всевозможные заболевания, в том числе и те, о которых трудно даже подумать, — например, навязчивые мысли и компульсивные действия, которые мы знаем как ОКР (обсессивно-компульсивное расстройство), а также синдром Туретта, депрессия, аутизм и анорексия. Электродная терапия применялась даже к пациентам с героиновой зависимостью, злоупотребляющим алкоголем и склонным к перееданию. Там, где лекарства перестали работать или не работали вообще никогда, пациенты и врачи ищут лечение с помощью глубинной стимуляции мозга.

Ставки высоки. Компании состязаются в разработке самого точного оборудования, а маркетологи предсказывают, что к 2019 году[1] на глубинную стимуляцию мозга в мире будет потрачено почти 10 миллиардов долларов. Более того, в игру вступило Агентство по перспективным оборонным научно-исследовательским разработкам США (DARPA). В 2013 году агентство, больше всего известное тем, что заложило основу Интернета, предложило 70 миллионов долларов за разработку «следующего поколения» систем глубинной стимуляции мозга. Эти ребята из армии хотят получить электронные устройства, которые будут не только стимулировать деятельность в мозгу, но непрерывно и мгновенно считывать, что происходит у человека в черепной коробке. Они хотят иметь оборудование, которое может измерять и отслеживать мозговую активность человека, анализировать ее и корректировать еще до того, как он перейдет к действию. По мнению спонсоров из DARPA, эта дивная новая технология поможет излечить тысячи ветеранов, психологически искалеченных войной, которые принесли с полей сражений посттравматическое стрессовое расстройство или повреждения мозга из-за многократного воздействия взрывов. Новаторское электронное лечение для ран, нанесенных современной войной! После этого изменение образа мыслей у людей будет просто интересным побочным продуктом.

История о глубинной стимуляции мозга на первый взгляд звучит благодушно и симпатично. Но мне стало любопытно, нет ли параллелей между тем, что происходит прямо сейчас, и тем, что происходило в Новом Орлеане много десятилетий назад. Возможно, это даже такая история, за которой стоит что-то гораздо глубже. И гораздо больше…

В конце концов, не отражает ли наша реакция на засовывание электронных устройств в чьи-то головы наше отношение к самим себе?

Все время, сколько я себя помню, я была увлечена — нет, безнадежно одержима — вопросом, как вращаются в нас шестеренки, может быть, чтобы таким образом лучше понять и себя саму. Будь то биология, психология или психиатрия, мне всегда было интересно, что эти науки могут рассказать нам о нас. Что они могут рассказать нам о нашей глубинной сути или о том, есть ли она у нас вообще.

Что мы, по-хорошему, можем и должны делать с мозгом? Насколько можно изменить вещь, которая является настолько важным компонентом личности, и кто решает, как далеко можно зайти? Не ведет ли нас технология дальше, чем следовало бы? Не делаем ли мы все это просто «потому что можем»? Где предел, до которого можно делать людей счастливее? Или спокойнее? Если мы можем сделать кого-то нравственнее или сострадательнее, должны ли мы это делать?

Для меня в этой истории стоит на кону еще кое-что. Кем был этот самый Роберт Хит? Как может первопроходец, проделавший такую работу всего несколько десятилетий назад, оставаться неизвестным в области науки, взорвавшейся новостями о прорывах и поразительных способах применения его техники в сфере психического здоровья? Я сидела, глядя на две фотографии — молодого мечтателя и старика со стальным аппаратом — и удивлялась.

В 34 года Хит создал собственное медицинское княжество. Он безраздельно правил двумя этажами нового приземистого здания на Канал-стрит, где Тулейнский университет собрал все свои научные подразделения. Он решил обставить свою территорию в простом современном академическом стиле: у стены классическая кушетка психиатра, простые линии и бежевые тона, которые говорят о компетентности и эффективности. Лаборатории были укомплектованы самыми продвинутыми измерительными приборами, Хит имел почти неограниченный доступ к экспериментальным животным, кошкам и обезьянам, на которых он разрабатывал модели заболеваний, а операционная была адаптирована под его специфические нужды. У него даже была комната с оборудованием для видеосъемки, чтобы каждый эксперимент мог быть записан на пленку. И, что важнее всего, он окружил себя высокопрофессиональными коллегами, готовыми следовать за ним в неизведанное.

В приемной кабинета Хита его расторопный секретарь Ирэн Демпези одерживала верх над любой проблемой или административной нелепицей, оставляя Хиту свободу размышлять о новом пути психиатрии. В своем кабинете он мог откинуться в удобном кресле и взглянуть на прославленный — и печально известный — Французский квартал Нового Орлеана.

Когда он рассказал коллегам по Колумбийскому университету о приглашении в Тулейн, они восприняли это скептически. Они не понимали, как Хит мог по собственному желанию оставить непыльную должность и прекрасные карьерные перспективы в Нью-Йорке и отправиться в такую дыру. В конце концов, он принадлежал к кругу горожан, склонных думать, что на юге нет ничего, кроме копающихся в болоте фермеров, неграмотной деревенщины и коррумпированных политиков.

Хит понимал их скепсис. У него была прибыльная частная психиатрическая практика на Парк-авеню и штатная должность в Колумбийском университете. Нью-Йорк был землей обетованной для американской психиатрии. По сравнению с ним Тулейн был заштатным городишком, отсталым и без всяких научных традиций. Там даже не было собственной кафедры психиатрии. Во всяком случае, пока.

Но Хит также понимал, что Тулейн дает ему шанс осуществить свои грандиозные планы. Новый декан медицинского факультета Макс Лэпем был человеком-торнадо, стихией, которую невозможно удержать на привязи. Лэпем был одержим идеей вывести свой университет в высшую лигу. Он регулярно говорил о создании «южного Гарварда», для чего в первую очередь потребуются ученые-новаторы. Ему были нужны жаждущие молодые люди (и немного девушек), которые вцепятся в деньги, пространство и свободу ради воплощения новых идей.

Во время отпуска в Атлантик-Сити Лэпем наткнулся на психиатра из Колумбийского университета, который упомянул в качестве одной такой восходящей звезды своего молодого коллегу Роберта Хита. Хит был дипломированным неврологом, а также психиатром. Он был известен усердной работой в лаборатории. Но интерес у Лэпема вызвало сообщение о характере Хита. Психиатр сказал, что Хит обладает необыкновенной энергией и харизмой. Он тот, кто сможет зажечь людей — включая СМИ — идеей своих исследований.

Лэпем решил взглянуть на Хита лично. В Манхэттене с ним поздоровался высокий, элегантный, почти красивый мужчина, который легко прошел бы кастинг «Metro-Goldwyn-Mayer». От него исходило внутреннее спокойствие, что было нехарактерно для столь молодого человека. Психиатр быстро понял, что Хит по праву получил свою репутацию человека, который естественным образом завораживает всех присутствующих, едва войдя в комнату. А еще он был неожиданно резок. Он не только был уверен в своем знании мозга и психики, но и не боялся спорить — и убедительно, — отстаивая свои оригинальные идеи. Это был тот человек, которого Лэпем мечтал видеть у себя на факультете.

Лэпем сумел заманить Хита и его жену Элеанор с визитом в Новый Орлеан, но не успели они приехать, как на город обрушился ураган. В следующие несколько дней жизнь в городе замерла. Лэпем не мог поверить в свое невезение. Он не сомневался, что эти две изнеженных натуры с упорядоченного Севера готовы отклонить его гостеприимное предложение о переезде на растрепанный Юг. Но Хит только посмеялся и признался декану, что влюбился в это место.

Как впоследствии он рассказывал одному из своих интернов, дело было не в видах и звуках Нового Орлеана. Напротив — когда ему показывали город, его провели по аллее, напрямую соединявшей медицинский факультет и Благотворительный госпиталь, и он обнаружил то, что было для него настоящей золотой жилой: заживо разлагающихся сифилитиков в бреду, психических больных в кататонии, окаменевших, словно нескладные живые статуи, меланхоликов, полностью погруженных внутрь себя и неспособных самостоятельно встать с постели, беспокойных параноиков, которых приходилось привязывать, чтобы они не воплотили в жизнь свои бредовые видения и не навредили себе или другим. Мятущиеся, истерзанные души. И фантастический «клинический материал».

Тайной страстью Хита была шизофрения, ужасная и загадочная болезнь, которая поражала молодых людей, уродуя и омрачая остаток их жизни. «Самое калечащее заболевание, которое у нас есть, — объяснял он студентам на лекциях. — Любой, кто намерен заниматься медициной, должен интересоваться шизофренией».

Но что это была за болезнь? Никто не мог найти изменений в структуре мозга шизофреников или даже биохимических нарушений, которые могли бы объяснить ее. Действительно, возникло предположение, что это вообще не болезнь, а чисто психологическое расстройство — «суперневроз», как успокаивающе говорили психиатры. На пороге 1950-х годов психиатрия на практике была синонимом психоанализа. После Второй мировой войны учение Фрейда и небольшая армия его учеников просочились на каждую кафедру психиатрии в США. Независимые институты психоанализа без эгиды университета возникали направо и налево, и частный рынок «лечения разговорами» рос на глазах.

Психоаналитики считали галлюцинации и бред психодинамическими нарушениями, которые можно возвести к травмам детства и, в частности, к плохим матерям. Они ссылались на ужасную «шизофреногенную мать», холодную отстраненную женщину, испортившую психику своего беззащитного чада. Хит полагал, что это полная ерунда. Можно подумать, что все пациенты пережили одно и то же! «Кошка не расскажет вам об отклонениях в своем субъективном опыте, но различный субъективный опыт прекрасно может послужить ключом к пониманию психических заболеваний, — всегда заявлял Хит. — Только люди могут описать нам, что они испытали и что чувствуют».

Хит специализировался на неврологии до того, как вообще начал проявлять интерес к психиатрии, и был убежден, что болезни разума вызваны неправильным функционированием мозга. Как бы иначе они проявились? Когда во время войны Хит работал психиатром во флотском госпитале Нью-Йорка, он представлял себе, что изучение мыслительных процессов однажды объяснит расплывчатые, неясные теории психиатрии о разуме.

И вот, садясь обсуждать условия своего переезда в Тулейн, Хит настойчиво потребовал от своего нового друга и спонсора Макса Лэпема, чтобы создаваемая кафедра психиатрии медицинского факультета обязательно включала в себя неврологию, а он бы возглавил обе специальности. Хит добился своего. В 1949 году, когда Хит приехал, Тулейн был единственным в Америке университетом, предлагающим студентам-медикам подготовку по обеим дисциплинам. Не прошло и года со дня основания лаборатории, как он уже принялся разрабатывать безумную идею по вживлению электродов в мозг своих пациентов.

Новости об этих экспериментах привели меня в Маастрихт, где почти 700 нейрохирургов в буквальном смысле со всего мира собрались на три дня осенью 2015 года, чтобы обсудить профессиональные темы. Большинство посетителей были мужчинами в одинаковых антрацитово-серых костюмах, которые выглядели так, словно все были куплены в одном магазине. Возбужденный гул голосов разносился по конференц-центру, такому безликому, что, стоило на мгновение закрыть глаза, и я полностью забывала, как он выглядит.

Я чувствовала себя чужой. За годы работы журналистом я привыкла внедряться в среду психиатров, психологов и генетиков. Я освоила их жаргон, их манеру говорить о психике. Здесь же меня окружали люди, болтающие о технологии. Их глаза загорались, как только кто-то начинал рассказывать о каком-нибудь новом типе электродов, направляющих ток в разных направлениях, или об умных аккумуляторах, которые могут работать в теле пациента десять лет. В перерывах между лекциями я наблюдала, как они любовно ласкают продвинутое хирургическое оборудование на стенде — устройства, которые для непривычного глаза походили на современные орудия пыток.

Глубинная стимуляция мозга была теперь авангардом нейрохирургии, именно в этой области хотели работать самые амбициозные хирурги. В такое время казалось неправильным расточать свои силы на традиционную работу по удалению опухолей или устранению разрывов аневризм, тем более что это в любом случае не приносило престижа. Оперировать психику — вот будущее. Нейрохирург стал мастером разума.

Но что-то не давало мне покоя. Среди этого бурлящего моря обращало на себя внимание отсутствие психиатров. В литературе я подсчитала, что эксперименты с использованием глубинной стимуляции мозга проводились на людях с тринадцатью разными психиатрическими диагнозами, и во всем мире было опубликовано около сотни клинических исследований. А в Маастрихте нейрохирурги говорили мне, что не сумели убедить ни одного психиатра присоединиться к ним. Нашлось, вероятно, всего около двух десятков психиатров, непосредственно причастных к экспериментам по стимуляции мозга. Когда хирурги предлагали представить свои выводы на психиатрических конференциях, они получали вежливые отказы. Тема попросту никого не интересовала.

Я приехала послушать, о чем сейчас говорят в этой области, и сравнить ситуацию с историей лаборатории Хита, которую я извлекала на свет. Каждый раз, когда я обращалась к одному из серых костюмов, я упоминала имя Хита. Почти все реагировали с одинаковым отсутствующим выражением лица. Возможно, они приобрели его в том же магазине, что и свои костюмы. «Никогда не слышал», — был типичный ответ. У хирургов была своя история появления метода глубинной стимуляции мозга. Она гласила, что его открыл в 1987 году французский нейрохирург Алим-Луи Бенаби, получивший с тех пор много наград и всеобщее признание за свои достижения. Любой мог пересказать историю, как прорыв Бенаби стал результатом счастливой случайности.

Бенаби находился в своей операционной в Гренобле, готовясь оперировать пациента, страдающего болезнью Паркинсона. Нужно было создать небольшое повреждение области мозга, известной как таламус, что, как ожидалось, прекратит тремор. Такая операция была совершенно обычной. Как всегда, Бенаби ввел электрод в мозг пациента, чтобы выжечь ткани в нужном месте. Но в тот день он решил немного поэкспериментировать. Он воздействовал на пациента не теми частотами, которые использовал обычно. Когда он довел частоту до 100 Гц, мужчина внезапно перестал трястись.

Перенесемся в 2000 год: после почти двухсот клинических экспериментов высокочастотная электродная стимуляция одобрена Администрацией по продуктам питания и лекарствам США для лечения болезни Паркинсона и двигательного расстройства, известного как «эссенциальный тремор». Сейчас это лечение общедоступно.

В то же время оно не было официально одобрено для лечения любых психиатрических заболеваний. Психиатры застряли на экспериментах с лимбической системой, где разрешение следует запрашивать для каждого отдельного случая. По некоторым диагнозам — например, по обсессивно-компульсивному расстройству (ОКР) — результаты постепенно накопились из множества единичных экспериментов. По другим заболеваниям исследования были совершенно бессистемны, а материал малочислен — в одном месте пять пациентов, в другом три, было даже несколько отчетов с единственным пациентом в качестве подопытного кролика.

Один из таких отчетов был датирован 2012 годом. В нем немецкий хирург по имени Фолькер Штурм описывал, как имплантировал два электрода в миндалевидное тело тринадцатилетнего мальчика-аутиста, у которого была сильная тяга к самоповреждению. По заявлению Штурма, она прекратилась. С тех пор Штурм успел уйти на пенсию. Дополнительной информации по этому случаю не найти нигде. Невозможно узнать, продолжил ли кто-то другой это исследование, были ли попытки распространить этот метод и, вообще, велось ли хоть какое-то дальнейшее наблюдение за мальчиком, чтобы увидеть, был ли эффект долгосрочным.

Бродя по конференц-центру, я чувствовала парящий над плечом призрак. История Хита, его старые научные записи, его давно умершие пациенты, известные лишь по номерам, отзывались на все, что я слышала. Можно было провести параллели между эрой Хита и сегодняшним днем, и сходство было поразительным — и даже пугающим. Помимо всего прочего, Хита критиковали за использование недоказанных теорий в качестве обоснования своего метода электрической стимуляции прозрачной перегородки. А на что опираются современные ученые?

Я обратила внимание, что применение стимуляции для лечения депрессии очень близко к изначальному подходу Хита, хотя его имя так и не упомянули. Даже сейчас эту методику описывали как лечение «ангедонии», неспособности испытывать радость, с помощью активации подкрепляющей системы в мозгу. Многие нейрохирурги метили прямо в маленькое прилежащее ядро, расположенное в области прозрачной перегородки, которое Хит вполне мог затрагивать во время своих экспериментов.

Другие «мишени», как хирурги называли стимулируемые области, выбирались на основании старых психохирургических операций. Так было, например, с двумя экспериментами 1999 года, связанными с ОКР и синдромом Туретта. Еще в 1970-е годы было известно, как лечить тяжелые формы обоих заболеваний, создавая небольшие повреждения мозга. Можно было взять и убрать небольшую часть двух конкретных структур таламуса, чтобы унять чрезвычайно буйное поведение некоторых пациентов. Именно в этих областях голландский и бельгийский хирурги размещали свои электроды.

Были и примеры чистых совпадений. Так, наблюдения за пациентами с ОКР подтолкнули нейрохирургов к использованию метода стимуляции мозга в совершенно другой группе пациентов, а именно людей с алкогольной зависимостью. Идея возникла потому, что некоторые пациенты, уже проходившие лечение электрической стимуляцией из-за компульсивного поведения, ощутили «побочный эффект» в виде избавления от алкогольной зависимости. Они сообщали, что им просто меньше хочется выпивать. Исследовательские группы быстро нашли алкоголиков, заинтересованных в том, чтобы поучаствовать в эксперименте. Некоторые специалисты решили, что если можно при помощи стимуляции определенных областей мозга приводить к избавлению от алкогольной зависимости, тогда почему бы не попробовать ее при злоупотреблении героином? Зависимость есть зависимость, разные вещества влияют на одни и те же процессы, протекающие в мозге, — по крайней мере, так считалось.

На момент проведения конференции наркотическая и алкогольная зависимость были включены в «Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам» Американской психиатрической ассоциации, а компульсивное переедание нет. Тем не менее некоторые психиатры утверждали, что обжорство — еще одна форма зависимости, и многие хирурги получили разрешение провести глубинную стимуляцию мозга у пациентов с патологическим ожирением. Обоснование: области гипоталамуса, регулирующие аппетит и желание есть, подробно картированы. Супружеская пара хирургов, Алессандра Горгульо и Антонио Де Сальес из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе (UCLA), резюмировали в статье 2014 года: «Поскольку у нейрохирургов есть прямой доступ к областям мозга, контролирующим пищевое поведение, естественно стремление использовать их профессиональные навыки работы со стереотаксисом, чтобы достичь этих центров и скорректировать их». Это было веское утверждение. Их первые шесть пациентов уже прошли лечение в Сан-Паулу и находились под наблюдением.

В своей статье Горгульо и Де Сальес заявляли, что, раз появились положительные результаты в случае ожирения, логичным следующим шагом станет применение этого метода при анорексии. Эффективного медицинского лечения для этого расстройства нет, психотерапия помогает лишь небольшому числу пациентов. Половина пациентов, страдающих анорексией, становились жертвами хронического голода, уровень самоубийств среди них был пугающим. Четыре исследовательские группы, разбросанные по миру от Шанхая до Торонто, уже сообщили, что электрическая стимуляция мозга помогла более чем половине пациентов с тяжелой анорексией начать есть и набрать вес.

Все это казалось само собой разумеющимся в окружении серых костюмов и профессиональных презентаций в формате PowerPoint. Конечно же, обжорство, героиновых наркоманов и упертых анорексиков можно лечить, правильно размещая электрод для стимуляции в мозгу. Ведь проблема кроется именно там, разве не так?

Да, но только потому, что уже произошла решающая трансформация представлений врачей и широкой публики о разуме и психическом здоровье.

За последние десятилетия психика перестала быть неким эфемерным понятием, а приобрела определенную материальную основу, заключенную в сером веществе головного мозга. Болезни разума, которые, как мы раньше полагали, были вызваны обстоятельствами, условиями жизни и другими внешними факторами, теперь локализованы в тканях мозга, и их следует лечить именно там. Этот переворот вызвал изменение самого восприятия мозга наукой. Представление о мозге как о химическом бульоне было отброшено в пользу представления, что мозг является взаимосвязанной электрическими импульсами сетью. И если когда-то о неврологических и психиатрических расстройствах говорили как о выражении дисбаланса в нейротрансмиттерах мозга — таких веществах, как дофамин или серотонин, — сегодня мы все чаще описываем эти состояния как «патологии замыкания в нейронной сети». Дело в том, что сейчас стало ясно: активность «электрической сети», которую вызывают нейротрансмиттеры, при таких заболеваниях нарушается — она может быть либо слишком интенсивной, либо, наоборот, низкой, или патологической.

Я услышала такой вариант объяснения от докладчика на конференции в Маастрихте: «Мы можем изучать отдельных пациентов, когда применяем стимуляцию определенных отделов мозга, и мы движемся к пониманию того, как конкретное поведение связано с конкретными электрическими цепями и синапсами».

Электроды также совершенствуются, они намного более точные инструменты, чем лекарственные препараты. Психотропные вещества, которые заглатывают пациенты, обычно воздействуют на конкретные рецепторы на поверхности клеток мозга — рецепторы, которые порождают сигнал, когда с ними связываются определенный гормон или сигнальная молекула. Но клетки, несущие эти разнообразные рецепторы, часто рассеяны по всему мозгу, а лекарство не отличает одну область мозга от другой. Лекарство должно свободно циркулировать, чтобы подействовать. Кора мозга, таламус, любая другая зона в целом — неважно, где оно найдет рецептор, чтобы прикрепиться к нему.

Электрическое воздействие фундаментально иное, поскольку каждый электрод воздействует только на одну группу нейронов в его непосредственном окружении. Поэтому можно прицелиться в ту сеть клеток, чья активность создает проблемы, и поправить ее работу.

Как бы то ни было, теория выглядела так. Я быстро поняла: то, что на самом деле происходит в тканях мозга, все еще довольно туманно — не только для нейрохирургов, но на самом деле для всех. Даже в случае пациентов с болезнью Паркинсона, которых прооперировали десятки тысяч, хирурги не знали, какое воздействие оказывает глубинная стимуляция мозга. Эксперты не могли сойтись во мнениях, вызывают ли электрические импульсы активацию или торможение нейронов в области проводящего конца электрода. По всей видимости, высокая частота стимуляции приводит к торможению активности нейронов, тогда как низкая частота усиливает их активность. Иными словами, можно было повысить или понизить частоту стимуляции и получить разные результаты от одного и того же электрода. Эффект также зависел от того, проникал ли электрод в области, в которых сконцентрированы тела нейронов — серое вещество — или в белое вещество, проводящее импульсы в мозге и состоящее из отростков нервных клеток, объединяющихся в крупные тракты проводящих нервных волокон.

Судя по всему, о том, что происходит на микроскопическом уровне, нам известно мало. Немного информации о функционировании нейронных сетей в мозге. У ученых нет единого мнения, где лучше всего размещать электроды. Различные группы исследователей по всему миру вживляли свои электроды в различные области мозга, даже если лечили пациентов с одинаковым заболеванием и состоянием. По этому поводу даже ходила шутка: стимулируемую область мозга определяет не болезнь пациента, а его почтовый индекс. Как признал блистательный канадский хирург Андрес Лосано из университета Торонто: «Для этой области науки характерен менталитет Дикого Запада, ни одна клетка мозга не может считать себя в безопасности».

Лосано был высок и сутул, с его лица не сходило выражение хронической озабоченности. Он помрачнел еще больше, когда подсчитал количество областей мозга — сорок две, — используемых на сегодняшний день в качестве целей для стимуляции. Для лечения депрессии разные специалисты стимулировали десять разных областей мозга, при ОКР — шесть. И, что еще более поразительно, одну и ту же область часто стимулировали при совершенно разных заболеваниях.

— Мы должны скоординироваться и выяснить, что действительно работает лучше всего, — сказал Лосано переполненному залу, высветив слайд презентации, который напомнил мне карты мозга, выполненные Хитом. Лосано показал, что самой популярной мишенью его коллег было прилежащее ядро. Эту крошечную область стимулировали у депрессивных пациентов, у тех, кто страдал либо анорексией, либо болезненным ожирением, а также она использовалась для лечения ОКР, алкогольной и героиновой зависимости. Прилежащее ядро находилось точно в середине области прозрачной перегородки, с которой работал Хит.

Это явно было не просто совпадением. Но, если уж на то пошло, мы очень мало знаем о психических заболеваниях. Если достаточно долго говорить с психиатрами, они обычно признают, что их область дошла лишь до того уровня, где остальная медицина находилась сто лет назад. На самом деле, лучшее, что они могут сделать, — решать проблему общих симптомов, будь то депрессивные эпизоды или галлюцинации. У них нет биологических механизмов, с которыми можно было бы связать проблемы их пациентов.

Заболевание, нарушение, расстройство. Разумеется, диагнозы были главной причиной, из-за которой мы сидели в темном зале скучного бетонного здания и выслушивали доклад за докладом, но мой личный интерес к электрической стимуляции мозга направляло кое-что совсем иное. Меня больше занимал тот факт, что манипуляция с мозгом представляет собой манипуляцию с потаенными свойствами личности человека — тем самым «я», которое зарождается где-то внутри этой розоватой массы из сотни миллиардов взаимосвязанных нервных клеток. И эта примечательная технология поднимает самый сложный вопрос: что такое «я»?

Сколько я себя помню, это главный вопрос, к которому я возвращаюсь вновь и вновь. Возможно, корни растут из моего детства. Мои родители не подходили друг другу, и каждый хотел, чтобы другой вел себя иначе. Было много разговоров об изменении, отец в особенности верил, что можно стать кем-то другим: «все дело в организации информационных потоков в голове», — утверждал он. Но я видела, что в течение жизни он изменился очень мало. Хотя измениться хотел и свою позицию обычно аргументировал до тех пор, пока у всей семьи не начинало сводить скулы, но он просто ничего не мог с собой поделать.

Мне и самой было хорошо знакомо желание стать кем-то другим. Или, по крайней мере, другой версией самой себя — в чем-то лучшей. Как журналист я гонялась за работами, в которых исследовали пластичность мозга. Но в разговорах с психологами и генетиками, занимающимися вопросами поведения, я узнала, как наши гены определяют контуры личности, которая стремится быть вполне стабильной. Казалось, мне говорят: «Примирись с собой».

Но гены создают личность, определяя способ, которым мозг реагирует на внешние стимулы. Если зайти с другой стороны — воздействовать напрямую на мозг, — личность должна последовать за ним и измениться. Именно это и доказывала электрическая стимуляция мозга.

Возьмем историю пациента B. Всю жизнь промучившись с ОКР, этот 59-летний голландец успешно прошел глубинную стимуляцию мозга в зоне прилежащего ядра. Все прошло гладко, симптомы исчезли. А затем, полгода спустя, возник странный побочный эффект — у него развилась необъяснимая любовь к Джонни Кэшу. До сих пор пациент В. обладал неизменным музыкальным вкусом, ему нравился голландский рок-н-ролл и «Rolling Stones». Музыка в стиле «кантри-энд-вестерн» оставляла его равнодушным. Теперь он не мог жить без «Man in Black» и говорил, что действительно отождествляет себя с песнями Кэша.

Пациент B. ощутил в себе глубокую перемену, но в то же время он мог включать и выключать ее. Его страсть к Джонни Кэшу таяла, как только садилась батарея стимулятора или выдергивался провод.

Этот феномен включения/выключения применим не только к музыкальным вкусам, но и к другим чертам личности. Группа Академического медицинского центра в Амстердаме, оперировавшая пациента В., описала, как еще два пациента с ОКР преобразились после вживления им электродов для стимуляции. Стоило электрическим импульсам хоть немного превысить нужный уровень, как оба отмечали возросшее чувство уверенности в себе и невиданную ранее импульсивность.

Главным хирургом на этих операциях был Рихард Схюрман. Этот высокий худой голландец был единственным на конференции в Маастрихте, кто упомянул про личность. Он начал с описания одной голландки, которая, как и пациент B., избавилась от тяжелого ОКР после глубинной стимуляции мозга. Но вместе с болезнью она утратила и сильную предрасположенность к перфекционизму. Он был одним из симптомов ее расстройства, и женщина почувствовала, что без него ее личность стала слишком вялой. Ей не хватало ее болезни.

У другой женщины ситуация была обратной. Электрическая стимуляция превратила ее из сдержанной интровертной особы в кипучего экстраверта. В результате у нее начались проблемы с алкоголем и сложности в браке. Но, по всей видимости, ее это не волновало. Она сказала, что в восторге от своей новой личности.

В какой-то момент Схюрман спросил у зала: «Что такое идентичность?» Он не ожидал ответа — он лишь указывал, что его наблюдения и наблюдения его коллег поднимают вопросы, бросающие вызов нашему привычному ходу мыслей. Мы думали об идентичности или «эго» как о чем-то вроде внутреннего ядра. Под всеми возможными наслоениями воспитания и культуры должно лежать исконное или истинное «я», которое мы можем определить, если дадим себе труд обратить на него пристальное внимание. Если ваша жизнь покатилась в тартарары, как говорится, нужно просто «найти себя».

Концепция стабильного внутреннего ядра существует давно и прочно, но это иллюзия. Она плохо сочетается с тем, что обнаружила наука. Никто не может указать на какую-то конкретную область мозга или конкретные нейроны, которые создают личность или чувство самоидентичности. На самом деле вот этот бледнолицый Схюрман мог просто выйти и сказать: идентичность — это то, что создали он сам и его коллеги. Результаты указывали только на одно: ни у кого из пациентов не было фиксированной внутренней сущности. Каждый человек является тем, кем его формирует состояние его мозга в каждый конкретный момент времени. Постимулируйте немного эту область мозга, и еще немного вон ту, и вы уже другой человек.

Это осознание влечет за собой огромные последствия, ни одно из которых не обсуждалось на конференции, насколько я знаю. Но если мы намерены признать, что «я» зыбко и пластично, и решим исследовать, как мы можем придать ему форму с помощью технологии, мы должны подумать о допустимых границах нашего вмешательства. Есть ли предел, до которого мы можем дойти в изменении личности при глубинной стимуляции, и будут ли такие пределы очерчены в будущем?

В качестве примера можно привести психопатов. Ученые изучают их мозг на предмет физиологических дефектов — и очень медленно начинают их выявлять. Что, если можно действительно засунуть электрод в голову человеку, который в иных обстоятельствах бесчувственен, и сделать его сострадательным? Оскорбит ли это нашу нравственную интуицию — или же мы решим, что это было прекрасным лечением?

В 2012 году итальянский невролог Альберто Приори заявил, что следует воспользоваться нашими знаниями об анатомии нравственности — как мозг обрабатывает нравственные вопросы и делает нравственные суждения — для развития «стратегий лечения неврологически обусловленного аномального нравственного поведения». В том числе он предлагал использовать глубинную стимуляцию мозга для лечения агрессии и «других форм патологического антисоциального поведения, включая насильников и педофилов».

Пациент B-10 был представителем нового поколения «электродных» пациентов в Тулейне. Этот 25-летний человек являлся не классическим шизофреником, как многие его предшественники, а эпилептиком. Многие годы он страдал от так называемой психомоторной эпилепсии, сопровождающейся множеством симптомов, берущей начало в височных долях и распространявшейся оттуда. При этом у пациента наблюдались не только регулярные припадки, но и частые «короткие эпизоды импульсивного поведения», во время которых его поведение становилось психотическим. В то время, в конце 1950-х годов, еще не было лекарств, позволяющих держать это под контролем. Поэтому невролог Роя направил его к Роберту Хиту в надежде, что новаторские методы профессора могут увенчаться успехом.

Тулейнская команда прошла долгий путь с того момента, как ее участники впервые вышли из тени на печально известном ныне симпозиуме по шизофрении еще в 1952 году. Не потому, что конференция была успешной — наоборот. Не только сам Роберт Хит, но и вся команда была удивлена, насколько сильное сопротивление они встретили со стороны старших, состоявшихся коллег по поводу своего образа мыслей и проведенных экспериментов. Но это не поколебало веру Хита в перспективы проекта — ни на йоту. Нет, это придало ему сил. Он чувствовал, что движется в правильном направлении, и теперь просто нужно вывести свое творение на свет.

Вначале интерес к новой методике проявила лишь местная газета Times-Picayune, пославшая своих журналистов готовить большие репортажи о психиатрической революции, которая, похоже, прямо сейчас происходила в Тулейне. Но вскоре присоединились и крупные национальные СМИ. В 1953 году журнал TIME опубликовал профиль подтянутого, энергичного доктора Хита. Выпуск, который Хит много лет держал на виду у себя в кабинете, называл его «Грегори Пеком от психиатрии», первопроходцем, несущим психически больным людям надежду на исцеление.

Два года спустя, в 1955 году, из Нью-Йорка приехала съемочная группа популярного телесериала CBS «Искатели», рассказывавшего об избранных передовых исследователях, чтобы снять о Хите целые две серии. Эти выпуски стали гранд-финалом сезона, а кадры пациентов, которых стимулировали с помощью электродов, имплантированных непосредственно в мозг, немедленно стали сенсацией. Никто раньше не видел ничего подобного. В сериале также показали Хита, страстно доказывающего, что биологическая психиатрия стоит на пороге решения загадки: как и почему мы, люди, ломаемся от психологических расстройств. Расстройств, которые «до сих пор окружены стигматизацией и чувством вины, реакциями, которые всегда порождаются невежеством», — говорил он, пристально глядя в камеру.

Благодаря такому освещению и известности в Новом Орлеане Хиту стало незачем отправляться на поиски пациентов. Они приходили к нему сами — по собственной инициативе или через родственников и врачей. Хит держал у себя в кабинете папку, полную писем от людей с проблемами, убежденных, что небольшой электрический разряд в мозг — это именно то, что им нужно, и получал направления от коллег по всей Луизиане. Иногда даже вставал вопрос выбора из числа воодушевленных добровольцев.

Психиатрическое и неврологическое отделения превратились в отлаженный и прекрасно работающий механизм. В них было оборудование, о котором другие больницы могли только мечтать, — спасибо потоку финансирования. Там были и государственные средства, но подавляющее большинство денег поступало из частных структур и от богатых покровителей в Новом Орлеане. Сочетание харизмы и экспертных навыков Роберта Хита было невероятно эффективным при сборе средств. Он завоевывал не только фонды, но и местных богатеев, что позволяло проникнуть в самые недра их карманов. Неудивительно, что Хит быстро стал крайне востребованным врачом, лечившим в рамках частной практики целый ряд городских важных особ и их родных и близких. Он был сочувствующим, но требовательным терапевтом, и это работало как с промышленными магнатами, так и с их неприспособленными к жизни дочерями и депрессивными женами. Время от времени до его кушетки добирались даже знаменитости, примечательные фигуры американской истории. Там побывал страдавший маниакально-депрессивным расстройством Джим Гаррисон, окружной прокурор Нового Орлеана, который приобрел недобрую славу за арест местного предпринимателя Клея Шоу по подозрению в убийстве президента Джона Ф. Кеннеди (десятилетия спустя он был изображен в фильме Оливера Стоуна «Джон Ф. Кеннеди. Выстрелы в Далласе»). Роберт Хит также был тем психиатром, которого попросили посетить и осмотреть губернатора Луизианы Эрла Лонга. Хит диагностировал маниакальное расстройство — возможно, спровоцированное амфетаминами. В ответ Лонг распустил все руководство больницы, где работал Хит, и скрылся из Нового Орлеана со стриптизершей Блэйз Старр.

Вернувшись домой, Роберт Хит нашел себе идеал партнера: Ирэн Демпези, секретаря, которая прошла с ним бок о бок сквозь огонь и воду до самой отставки через несколько десятилетий. Раньше она работала стюардессой. Но в Тулейне она разместилась точно в центре административной паутины и ревностно следила за каждой нитью. Ирэн была удивительна во всех отношениях. Она была красива и элегантна, с ухоженными темными волосами, длинными ногами и фигурой, опасно приближавшейся к тогдашнему идеалу «песочных часов». А еще она была невероятно трудолюбива и всегда в курсе происходящего.

«Ирэн — таламус Боба», — шептался персонал, намекая на область мозга, через которую проходит вся информация перед обработкой в других зонах. Никто не говорил этого вслух, но порой она выступала и в роли его лобных долей, обеспечивающих холодное рациональное суперэго. Если Боб давал волю темпераменту и кричал на студента, что он «безнадежный идиот, напрочь лишенный творческой жилки», или кипятился и грозил подчиненному увольнением, именно Ирэн улаживала вопрос с ошарашенной жертвой:

— Он так не думает. На самом деле Бобу нужно, чтобы с ним спорили. Ему просто нужно все взвесить.

Эти двое стали неразделимым целым — «Боб-плюс-Ирэн». В обществе друг друга они проводили по многу часов каждый день. Обходя помещения бок о бок, они выглядели королевской четой, отправившейся в поездку по своему королевству.

Это было королевство масштабных личностей, новаторских исследований и изобильного финансирования, и оно привлекало целеустремленных и талантливых молодых людей. Тулейнское психиатрическое отделение существовало всего десять лет, но ни один другой университет в стране не притягивал столько студентов-медиков в эту специальность. Почти каждый четвертый студент на каждом курсе хотел специализироваться в психиатрии, и год за годом Роберт Хит получал звание лучшего преподавателя университета. Кроме одного случая, когда эта честь досталась его коллеге-психиатру Рут Паттерсон, что привело его в ярость и заставило приложить еще больше усилий.

Хит умел разговаривать на языке психоанализа и вести студентов через его туманные концепции и толкования — только чтобы повернуться спиной к доске и заявить, что, хотя все это очень интересно, «это просто не вылечит пациентов».

В других местах психиатрия рассматривалась как что-то почти эзотерическое, а не как настоящая профессия для самых компетентных студентов-медиков. Здесь эта дисциплина была намного реальнее. Она имела дело с мозгом и сражалась с самой нервной системой. Она была анатомией и физиологией, а потому полностью вписывалась в модель классической медицины.

— Моя работа как невролога не в том, чтобы делать людей счастливыми.

Хелен Мейберг выдержала паузу и продолжала:

— Я избавляю пациентов от страдания и не даю болезни прогрессировать. Я вытаскиваю их из дыры, привожу от уровня –10 к нулю, но дальше начинается их зона ответственности. Они просыпаются для собственной жизни и вопроса «кто я?».

Был конец февраля. На всем восточном побережье США зима выдалась необычно суровой, и хотя сейчас над Атлантой сияло солнце, было холодно. Университет Эмори — ухоженное частное заведение, построенное в сдержанном классическом стиле, с асфальтовыми дорожками, вьющимися между лужайками. Хелен Мейберг занимала в университете высокую должность, и ее кабинет тянулся вдоль стеклянного торца здания. Что-то колдовское было в ее внешности, в темных волосах, подстриженных под «пажа» и окаймлявших крупные очки. Она была поразительно миниатюрной. Но словно увеличивалась в размерах, едва начинала говорить. Ее голос был глубоким и сильным, слова текли мягким потоком, постоянно вьющимся в новом направлении.

— Мы выдвинули гипотезу, провели эксперимент, сопоставили данные, и теперь у нас есть метод, который работает для подавляющего большинства пациентов. — Она перевела дыхание и продолжала на полтона ниже: — Но для меня это всегда был вопрос о понимании депрессии.

Мейберг начала свое странствие вглубь механизмов депрессии еще в 1980-е годы — в то время, когда все сводилось к биохимии и медиаторам. Мозг воспринимался как своеобразный химический суп, а психологические симптомы возникали в результате «химического дисбаланса». Шизофрения представлялась дисбалансом дофаминовой системы, а для депрессии преобладала серотониновая гипотеза. Она утверждала, что это тягостное заболевание, очевидно, связано с низким уровнем серотонина. В поддержку этой гипотезы работал тот факт, что некоторые антидепрессанты повышали уровень серотонина в мозгу, но других обоснований у теории было немного.

Затем случилось нечто, изменившее точку зрения. Произошел прорыв в технологиях сканирования, а это означало в том числе и то, что стало можно посмотреть на активность живого мозга и сравнить, что происходит внутри у людей в различном состоянии. В 1990-е годы Мейберг начала охоту на цепи и сети, в которых вела свою игру депрессия. Другие работали в том же направлении, и различные группы исследователей указывали, что есть некие нарушения в лимбической системе, а также в префронтальной коре. Значит, задействованы и эмоциональные, и когнитивные области мозга. МРТ пациентов, страдающих депрессией, показала, что определенные области мозга слишком активны, а в других преобладает торможение по сравнению с нормальными, не страдающими депрессией контрольными субъектами, с которыми проводилось сравнение.

Вскоре Мейберг сосредоточилась на маленькой области коры мозга с неуклюжим названием «area subgenualis» или «поле Бродмана 25». Она размером с последний сустав указательного пальца и находится близко к основанию мозга, точно позади глазниц. Там она соединяется не только с другими частями коры, но и с областями по всему мозгу — в особенности с областью, подкрепляющей системы мозга и с лимбической системой. Эта система представляет собой собрание структур, окружающих таламус и охватывающих такие важнейшие элементы, как миндалевидное тело и гиппокамп — их часто называют «эмоциональным мозгом». Все это области мозга, участвующие в нашей мотивации, переживании страха, способностях к обучению и памяти, либидо, регулировке сна, аппетита — словом, во всем, что страдает, когда у вас клиническая депрессия.

— Оказалось, что поле 25 у пациентов с депрессией меньше, — рассказывала Мейберг, добавив, что создавалось впечатление, как будто оно гиперактивно. — В любом случае, мы могли видеть, что эффективное лечение при депрессии также уменьшает активность в поле 25.

В то же время это была область мозга, которая активируется у всех нас, когда мы думаем о чем-то печальном, и с ростом числа исследований усиливалось ощущение, что поле 25 — это что-то вроде «центра депрессии». Мейберг была убеждена, что здесь и кроется разгадка — не только для понимания депрессии, но и для лечения тех, кому не помогло ничто другое. Этой маленькой неподатливой прослойки пациентов, которые не просто провалились в глубокий черный колодец, но и не могли выбраться из него. Это были хронические больные, которым не помогало ничего, депрессивные пациенты, часто доходившие до того, чтобы наложить на себя руки — тот самый тип пациентов, которые пятьдесят лет назад прозябали в государственных больницах.

Если бы только Мейберг могла добраться до их поля 25!

А она могла — с помощью хирурга. На пороге XXI века, приехав в университет Торонто, она встретила одно из светил учреждения — Андреса Лосано. Он не только занимался глубинной стимуляцией мозга у нескольких сотен пациентов с болезнью Паркинсона, но и был известен как ученый, охотно идущий на риск и готовый исследовать новые территории. Здесь предстояло что-то радикальное, и Лосано был более чем заинтригован. Так что оставалось лишь найти пациентов. Несколько месяцев партнеры распространяли информацию, читали бесчисленные лекции скептически настроенным психиатрам, и наконец к ним начали направлять больных. Одна из них, до болезни работавшая медсестрой, оказалась в числе первых, кто подал заявку на участие в проекте. Она перепробовала все и не ожидала, что какой-то электрод что-то изменит. Но чем черт не шутит?

Операционная была зарезервирована на 13 мая 2003 года, и все было готово для великой проверки гипотезы Мейберг и ее научного нарциссизма.

— Я ощущала раскол между собственным любопытством и пациентом, — говорила она с тревогой, разводя руками. — Если бы что-то пошло не так, это произошло бы потому, что я попросила хирурга сделать нечто на основании непроверенной идеи.

Но хирург похлопал ее по спине и сказал, что она, Хе-лен, знает о депрессии больше, чем кто-либо в мире. Сам Лосано нимало не сомневался, что сможет ввести электрод в мозг пациентки по весьма надежным протоколам.

— Он сказал мне: «Спроси себя: если бы это была твоя сестра, ты бы это сделала?»

Мейберг сделала бы, и они продолжали. Сама операция шла как по нотам. Пациентке сказали, что ничего особенного не ожидают.

— Никто не знал, что произойдет. Так что пациентка получила инструкцию говорить мне абсолютно все, что она наблюдает. Вне зависимости от того, кажется ей это важным или нет.

Хирурги начали с контакта, расположенного ниже всех, и напряжения в 9 вольт. Ничего не произошло. Они повысили напряжение, но ничего по-прежнему не происходило. Тогда перешли к следующему контакту, на полмиллиметра выше. Хотя напряжение было всего 6 вольт, пациентка вдруг заговорила и спросила, делают ли с ней что-то прямо сейчас.

— Почему вы так решили? Скажите, что вы чувствуете.

— Внезапное ощущение невероятного покоя.

— Что вы понимаете под покоем?

— Трудно описать, это как объяснять разницу между улыбкой и смехом. Я вдруг ощутила какой-то подъем. Я чувствую себя легче. Как если бы была зима, и холод уже надоел, и вот выходишь на улицу, видишь первые маленькие ростки и понимаешь, что наконец пришла весна.

Затем электрод был отключен. И как только ток исчез, пациентка сообщила, что ее весеннее настроение пропало.

Сейчас, через много лет, Мейберг закатала рукав свитера и показала мне предплечье. Она до сих пор покрывается мурашками, рассказывая о том первом случае. А когда я спросила, как она чувствовала себя там, в операционной, она без колебаний призналась, что была готова расплакаться.

— Это же был чистый эксперимент.

Впоследствии стало понятно, что такая реакция не уникальна — другие пациенты испытывали такой же «подъем». Для одной женщины это выглядело, как будто пыльное облако, окружавшее ее, исчезло, другие вдруг осознавали, что в комнате больше красок и света. После того как они ощутили этот немедленный эффект, была немалая вероятность, что депрессивные симптомы у них начнут ослабевать в первые месяцы после операции. Но долгосрочный эффект наступал постепенно и не имел никакого отношения к эйфории или счастью.

— Пациенты понимают, что я не дала им что-то, а, наоборот, убрала что-то, что им мешало, — сказала Мейберг. Она любила аналогии и предложила мне еще одну: — Это как давить одновременно на газ и на тормоз, а потом убрать ногу с тормоза. Теперь можно ехать.

Это была основа понимания депрессии в Эмори. Здесь ее воспринимали не как нехватку чего-то позитивного — удовольствия и радости, а как активный негативный процесс. Здесь также не верили, что можно просто «впрыснуть позитив» в пациентов. Скорее нужно было убрать постоянно терзающую их негативную активность мозга.

Все это выглядело само собой разумеющимся, но стимуляция работала не у всех. Хотя Хелен Мейберг и ее команда психиатров отобрали из более чем 1000 заинтересованных потенциальных пациентов 27 человек, которые были прооперированы на тот момент, они не каждый раз срывали джек-пот. Судя по всему, в руках Мейберг и хирурга Роберта Гросса 7 из 10 пациентов ощутили результат, продлившийся дольше двух лет. Это означает, что их симптомы депрессии уменьшились, по крайней мере, наполовину. Более свежая статистика говорит о 8 из 11, причем многие ощутили не просто улучшение, а то, что можно назвать нормализацией. Их состояние аналогично тому, что было до болезни, и они смогли вернуться на работу.

Теперь команда подолгу разбирала результаты своей деятельности, ища источник сдвига в эффективности. Оказалось, что отчасти дело в микроскопически точном размещении электродов. «Это не просто стимуляция поля 25», — заявила Мейберг. С помощью трактографии — специального сканирования, отображающего пути и соединения нервных волокон — они тщательно проанализировали группу пациентов и сравнили тех, у кого наблюдалась положительная реакция, с теми, кто так и не почувствовал изменений. Результат был опубликован в журнале Biological Psychiatry в 2014 году. В статье утверждалось, что недостаточно попасть электродами в поле 25. Решающим фактором было попадание в конкретную точку, где пересекались три пучка нервов. Предположительно, дело было в том, что эти три линии связи должны были активировать лобные области мозга одновременно.

— С этим пониманием мы смогли вернуться назад и заново прооперировать шестерых пациентов, не отреагировавших в первый раз. Теперь они ощутили эффект, — сказала Мейберг.

Словно внезапно вспомнив что-то, она достала книгу, и ее вид слегка ошеломил меня. Это был небольшой томик в обложке цвета дубленой кожи с белыми буквами, которые гласили: «Исследуя взаимоотношения разума и мозга», автор — Роберт Хит. Я слышала о монографии Хита, но добраться до нее мне не удалось. Это работа, которую он опубликовал за свой счет в 1996 году, за три года до смерти, с намерением объяснить свой научный проект и что из него вышло. Книга никогда не поступала в продажу, а издатель свернул деятельность.

— Она меняется с каждым прочтением, — сказала Мейберг, ткнув в обложку указательным пальцем. — Я немного слышала о его работе на младших курсах, но, когда я читаю эту книгу сегодня, я не уверена, был ли он провидцем или сумасшедшим. Я могу думать о нем и так и этак, в зависимости от того, как я на это смотрю и через какую призму воспринимаю.

В итоге Хит получил ярлык этически запятнанного ученого. Хотя, как говорила Мейберг, это могло быть связано с разногласиями между двумя мнениями, как ученым следует воспринимать мозг. С одной стороны, были те, кто воспринимает мозг как основу для всего человеческого, а значит, как ключ к пониманию всего человеческого. С другой стороны — те, кто убежден, что есть некоторые вещи, с которыми просто не стоит заигрывать.

У самой Хелен Мейберг были проблемы из-за последней точки зрения. Когда ее эпохальная статья была опубликована в Neuron в 2005 году и она стала давать интервью крупным газетам, блогосфера взорвалась негодующими опусами. Доктора перешли черту! Это возвращение лоботомии!

— Этот конфликт возникает каждый раз, когда наука достигает новой границы. И как только исследования хоть как-то касаются мозга, кто-то начинает нервничать, не будет ли это использоваться для его «доработки».

Это был знак. Я захотела услышать, что Мейберг думает о радости, об удовольствии — о гедонии. Я знаю, что некоторые группы исследователей лечат депрессию через стимуляцию областей в подкрепляющей системе и «инъекцию позитива», как не без насмешки выражалась она. Это касалось, в частности, тандема из Боннского университета — психиатра Томаса Шлепфера и хирурга Фолькера Кёнена, которые буквально потоком выдают статьи, сообщающие о впечатляющих результатах.

В комнате возникла некоторая напряженность. Мейберг несколько раз подчеркнула, что Шлепфер — «друг и коллега», но она убеждена, что он ведет с ней какое-то странное соревнование. Как будто не может принять тот факт, что она была первой.

— На свете может быть множество людей, которые страдают ангедонией и могут получить очень многое от электрода, введенного в их подкрепляющую систему. Но если вы не испытываете психологического страдания, я не думаю, что это депрессия. Если жизнь просто недостаточно хороша, снижение активности поля 25 ничего вам не даст.

Мейберг рассказала мне историю одной пациентки. У этой женщины в прошлом были проблемы с алкоголем, и после установки электродов она отправилась домой и стала ждать, когда они дадут ей чувство опьянения или эйфории. Эти ожидания полностью парализовали ее, и Мейберг пришлось объяснять, что ждать тут нечего. Процедура лишь пробудила эту даму к реальности ее жизни. Симптомы заболевания были уменьшены, но теперь ей самой предстояло заменить их чем-нибудь, чтобы заполнить свою жизнь.

— Наша нервная система настроена на то, чтобы хотеть больше и выходить за рамки, с которыми мы сталкиваемся. Вы же не хотите иметь всего одну пару обуви, правда? Я глубоко убеждена, что мы лезем людям в мозги, именно чтобы починить что-то сломанное, и есть что-то очень странное и наивное в желании стимулировать подкрепляющую систему. Спросите любого эксперта по зависимости. Дело кончится тем, что пациенты будут требовать все больше и больше тока.

Я подумала, как сильно это мнение отличается от мнения Роберта Хита. Для него удовольствие было само по себе лечением или, во всяком случае, ключом к лечению, в то время как Хелен Мейберг, казалось, воспринимала гедонию как нечто подозрительное. Внезапно она встала из-за стола и вышла из комнаты; повисла тишина, пока она не вернулась с небольшим рисунком. Белое полотно, на котором несколько раз повторялись поставленные друг на друга слова «ПОЛЕ 25», написанные жирными черными буквами. Это была работа одного американского художника, которого вдохновила целеустремленность Мейберг. А еще где-то на свете была группа, которая по той же причине взяла название «Area 25[4]».

— Я никого об этом не просила, но, раз уж это все случилось, буду объяснять как могу.

Хелен Мейберг пару раз коснулась поверхности рисунка, и я обратила внимание на ее руки. Рабочие руки, с коротко остриженными ногтями и без лака.

— Мораль в том, что ты герой до поры до времени. Это и случилось с Робертом Хитом. Лучшее, что мы можем сделать, — учиться у истории, чтобы не повторять его ошибок.

Ее слова о подкрепляющей системе и зависимости разожгли мое любопытство. Я нырнула в литературу и нашла статью 1986 года, описывавшую случай зависимости от глубинной стимуляции мозга. Журнал Pain описывал так называемый клинический случай одной американки средних лет. Для облегчения невыносимой хронической боли ей внедрили единственный электрод с правой стороны таламуса. Ей также дали самостимулятор, чтобы она могла пользоваться им, когда боль слишком сильна. Она могла даже регулировать параметры тока. Вскоре она обнаружила, что в стимуляции есть что-то эротическое, и оказалось, что ей реально хорошо, когда она включала почти на полную мощность и продолжала снова и снова давить на кнопку.

И действительно, ей было так хорошо, что она игнорировала все остальные источники дискомфорта. Несколько раз у нее развивалась мерцательная аритмия из-за избыточной стимуляции, и за следующие два года ее жизнь во всех отношениях пошла псу под хвост. Муж и дети совершенно не интересовали ее, она часто пренебрегала личными потребностями и гигиеной ради электрической самостимуляции днями напролет. В конце концов семья вынудила ее обратиться за помощью. В местной больнице, среди прочего, сообщили, что у женщины образовалась открытая рана на пальце, которым она всегда настраивала ток.

Это звучало безумно и дико. Женщина, у которой раньше были серьезные проблемы с алкоголем, вела себя как одна из тех лабораторных крыс в эксперименте Олдса и Милнера, которые забывали обо всем, давя на педаль подкрепления. Или как люди, готовые на все ради нового укола героина или дорожки кокаина. Но, конечно, сходство было неизбежно. Если можно прийти в состояние экстаза с помощью наркотиков, воздействующих на мозг, то, разумеется, можно добиться того же эффекта прямой электрической стимуляцией.

Мне нужно было отправиться в Бонн и посмотреть, что делают Шлепфер и Кёнен. Я знала, что они занимаются стимуляцией «новой» области мозга. Эта область, медиальный пучок переднего мозга, находится глубоко внутри мозга, и ученым давно известно, что она играет ключевую роль в подкрепляющей системе у грызунов. Кёнен составил первую хорошую карту этой области у людей. Он обнаружил, что она интегрирована с эмоциональными лимбическими структурами в центре мозга, а также обладает проекциями в префронтальную кору. Кроме того, новые исследования показали, что нервные волокна этого пучка тоньше у людей, страдающих ангедонией.

Теперь два немца утверждали, что стимуляция медиального пучка переднего мозга борется с депрессивными симптомами быстрее, чем что бы то ни было другое.

Но было в этом и что-то еще. Он не вполне понимал, почему демонстранты так разозлились из-за B-19 и его лечения. Это было опубликованное научное исследование в рецензируемом издании: классический случай стабилизации поведения и попытка перенаправить невротическое поведение, с которым у пациента были большие проблемы. В-19, со своей смесью шизофрении и глубоких расстройств личности, точно не был легким пациентом, и они прошли через множество проблем, чтобы помочь ему. Многие месяцы он участвовал в программе лечения, и команда потратила бесчисленные человеко-часы, разговаривая с ним и планируя лечение при помощи вживленных электродов. И на какое-то время это действительно помогло. После выхода из больницы B-19 имел длительные отношения с женщиной.

Несомненно, у Хита вполне могло сложиться ощущение, что появятся вопросы, но именно поэтому он так тщательно получал все согласия и разрешения. Он прошел все согласования с окружным прокурором Джимом Гаррисоном, чтобы получить разрешение на проститутку, и проблем не было — прокурор сам был в этом заинтересован и даже помог найти подходящую женщину. Порно тоже согласовали с Гаррисоном и доставили из пригородного склада полиции, где хранились конфискованные нелегальные товары. Попадались весьма горячие сюжеты, с сексом втроем и всевозможными извращениями. В том и была задача — наблюдать за показателями, чтобы точно узнать, что именно заводит B-19 и можно ли повлиять на его предпочтения.

По сути, это был продвинутый и крайне интересный эксперимент, указавший дальнейшее направление движения во многих сферах. Хит несколько раз говорил об этом в СМИ. Он объяснял, как прямая стимуляция центра удовольствия в мозгу, по всей видимости, обладает величайшим потенциалом для воздействия на невротическое поведение. Два года назад в популярном журнале Medical World он писал:

Я понимала, о чем говорят эти двое ученых. Но мне было трудно согласиться с их однобокой оценкой. Я задавалась вопросом, не смотрят ли они на Хита через призму современности, после того как в прошедшие годы сформировался, так сказать, этический ландшафт. В конце концов, представление о том, что дозволено в медицинских исследованиях, сильно изменилось.

Сам Алан Баумайстер действительно указывал, что ни один из коллег, собравшихся в Новом Орлеане в 1952 году, которые были в целом так критически настроены, ни разу не поднял вопроса об этике. Все вращалось вокруг науки. И даже мне было трудно увидеть нарушение этики с точки зрения того времени. Да, операции были рискованными, но они проходили в те годы, когда людей подвергали лоботомии направо и налево, во времена, когда все считали совершенно приемлемым вырезать лобные доли у душевнобольных пациентов, даже если многие оставались искалеченными на всю жизнь.

Не лучше было и «лечение» гомосексуальности. Примерно в то же самое время, когда Хит проводил свои эксперименты, для семей в Новом Орлеане не было ничего экстраординарного в том, чтобы подвергнуть своих сыновей-гомосексуалистов «лечению» электрошоком. Они получали до сорока сеансов электрошока, чтобы «стереть» нежелательные шаблоны поведения, что позволит выстроить здоровую и естественную сексуальность. Это называлось «регрессивным электрошоком». В других местах «пациентам» показывали изображения обнаженных мужчин с одновременным электрическим разрядом в области паха.

Стимуляция электрическими импульсами обычно использовалась для таких целей, что сегодня мы бы только неодобрительно покачали головой. Алан Баумайстер рассказал мне — по собственной инициативе — как в бытность студентом психологического факультета в конце 1960-х годов он помогал «отучать» умственно отсталых детей от самоповреждения через удары током. Я, конечно, спросила, чувствовал ли юный Баумайстер себя «чудовищем» в то время и в той обстановке — он ответил «нет».

А как насчет меня самой? Встреча с критиками Хита заставляет меня задаваться вопросом: не воспринимаю ли я его предвзято уже с противоположной стороны?

Потому что, честно говоря, я не могу сказать, что мне не нравится противоречить. Когда я впервые услышала о Роберте Хите, эта история меня захватила, откликнулось что-то в глубине души. Основой моего воспитания было высокомерное отношение к условностям. В нашем доме повторяли, как мантру: никогда не следует беспокоиться, что думают о тебе другие. «Делай, что хочешь делать, а не что другие хотят, чтобы ты делала», — говорил иногда мой отец. Соглашательство было одним из худших возможных грехов, а восхищались в моей семье теми, кто держался в стороне.

Я до сих пор немедленно проникаюсь сочувствием к чудакам, к тем, кто не просто следует общим путем, а делает что-то новое. Когда считается хорошим тоном быть против генетически модифицированных культур, мне необходимо изучить эту позицию и разложить по полочкам рациональные и иррациональные аргументы, на которых она основана. Когда модно говорить, что биологических гендерных различий не существует, я чувствую себя обязанной указать на многочисленные и разнообразные отличия, которые на самом деле обнаружила наука. И самое худшее: когда объявляют хорошей новостью, что датские политики поставили задачу обеспечить образование всем молодым людям, я пишу статью о самом ненавистном на сегодняшний день исследовании, сосредоточенном на наследственных и врожденных различиях в уровне интеллекта.

Я не против быть носителем непопулярных мнений. Наоборот, я не выношу, когда политическим соображениям или культурным нормам позволяют отравлять наши отношения со знанием и наукой, так что информацию придерживают или игнорируют, потому что это выгодно. Неприятные явления этого мира не исчезают от того, что мы скрываем их, но с ними легче иметь дело после того, как они изучены под микроскопом.

Тогда, возможно, моя собственная неприязнь влияет на восприятие Роберта Хита?

Пока во мне поддерживают интерес к этой истории, я продолжаю смотреть на Хита не столько как на чудовище, сколько как на одаренного любознательного ученого. Люди, которые знали его и были знакомы с его обстоятельствами — вот эти старики, — не давали моему любопытству угаснуть.

Вначале были Фрэнк Эрвин и Чарльз О'Брайен, и оба говорили о человеке с гуманистическим мировоззрением. О человеке, который, как они свидетельствовали, был не лишен ограничений и слабостей, но к его проекту и таланту они испытывали уважение и даже определенное восхищение. Впоследствии я нашла многих других и бесчисленные часы слушала воспоминания юности. Чем больше я говорила с людьми, тем труднее было совместить их свидетельства с образом некомпетентного ученого в глазах Кристины Фраделос или беспринципного чудовища в глазах Алана Баумайстера.

Можно ли изгнать демонов насилия и подавить неконтролируемые порывы электронным чипом в шее?

Роберт Хит был убежден, что это, конечно, возможно, поскольку он сделал одно открытие. Он обнаружил до сих пор неизвестные связи в мозгу и понял, что существует взаимодействие между внешним слоем мозжечка и центрами эмоций глубоко внутри лимбической системы. Именно теми, на которых Хит фокусировался с самого начала.

Сама идея противоречила всему, что писали в учебниках. Мозжечок традиционно считался лишь своего рода придатком, обеспечивающим такие телесные нужды, как контроль движения и равновесия. Предполагалось, что эта маленькая структура координирует бесчисленные сенсорно-моторные сигналы от всего тела и регулирует силу, ритм и точность наших движений.

Но теперь Хит обнаружил возможность найти прямую связь телесных ощущений и эмоций. Он был уверен, что может воздействовать на центральные области эмоций — прозрачную перегородку, гиппокамп и миндалевидное тело — стимулируя легкодоступный мозжечок. Это было намного проще и безопаснее, чем пытаться внедрить электроды глубоко в мозг, и его уже влекли новые великие возможности. Это попросту был пропуск, позволяющий получить результаты и пробиться к пациентам, с которыми у него пока ничего не получилось, и он представлял признание, которое должно — обязано! — за этим последовать.

Исследования в этом направлении начались в 1972 году после телефонного звонка от старого друга и коллеги. Он был психологом в Национальном институте здоровья ребенка и развития человека в Вашингтоне и хотел понять, как и почему у детей развиваются тяжелые эмоциональные проблемы. Он заполучил несколько обезьян, которые, как он полагал, могли быть ключом к некоторым разгадкам, если бы только Боб согласился ему помочь. Это были пять макак-резусов, того же вида, который уже был в лабораториях Хита, но эти малыши были не такими. У них полностью отсутствовало социальное поведение, они вели себя так, как будто страдали аутизмом или даже психозом. Может быть, Боб сумеет засунуть в их маленькие мозги электроды и выяснить, что с ними не так?

Друг из Вашингтона прекрасно знал, что привлечет внимание Боба словом «психоз», и он был прав. Роберт Хит видел, как можно записать активность мозга у животных с нарушениями и сравнить с его собственными нормальными макаками-резусами, у которых были постоянные электроды. Он задал лишь один вопрос: «А это не макаки Харлоу?»

Это были они. Этих социально неприспособленных животных многие хотели заполучить. Они были результатом печально известных экспериментов, которые проводил психолог Гарри Харлоу из Висконсинского университета в Мэдисоне. Двадцать лет Харлоу занимался картографированием «природы любви», по его выражению. Он исследовал, как обстоятельства в раннем возрасте формируют дальнейшую психологию личности. И использовал радикальные средства.

В начале 1960-х годов Харлоу и его жена Маргарет проводили эксперименты по полной социальной изоляции, в которых забирали новорожденных макак-резусов от матерей и оставляли одних в клетках без каких-либо игрушек или предметов на период от трех месяцев до двух лет. Через шесть месяцев животным уже был нанесен непоправимый ущерб. И чем дольше длилась изоляция, тем более аномальным было их развитие.

Нарушение поведения начиналось почти сразу. У малышей развивалось так называемое стереотипичное поведение, они, как роботы, бродили взад-вперед по клеткам. Или весь день сидели в углу, раскачиваясь взад-вперед, наподобие детей-аутистов в учреждениях того времени — было известно, что они ведут себя так.

Когда макак наконец вернули в группу, изолированные животные так и не научились социальным сигналам и не могли поладить с сородичами. Некоторые были так угнетены, что отказывались есть и умирали в течение нескольких дней — от «эмоциональной анорексии», отметил Харлоу. В целом наблюдалась ситуация, когда психологически искалеченные животные находились в постоянной тревоге и приходили в ужас от любого прикосновения или приближения других. У многих наблюдалось самоповреждение, некоторые были склонны к внезапным вспышкам агрессии. Без всякой видимой причины или провокации они могли яростно атаковать случайных особей или предметы. Даже такая базовая вещь, как брачное поведение, была разрушена. Изолированные самцы так и не преуспели в спаривании, поскольку были к нему неспособны и явно не заинтересованы в привлечении самки. Ученые могли заставить самок спариваться, привязывая их к конструкции, которую Харлоу прозвал «стойкой изнасилований». Но, когда появлялось потомство, они были к нему безразличны. Самки после изоляции игнорировали детенышей или плохо обращались с ними.

Эти исследования и их ужасающие результаты отозвались во многих областях. Общественность была возмущена самими методами. Предположительно, это и послужило началом движения в защиту животных. Однако в научном мире больше смотрели на результаты, и их особенно оценили психоаналитики. Наконец-то, наконец-то ученики Фрейда могли указать на очевидное свидетельство в пользу классической теории, что причину шизофрении стоит искать в воспитании холодной и отстраненной «шизофреногенной матерью».

Но воодушевление продлилось недолго. Харлоу провел дальнейшие эксперименты, где дал обезьянкам расти без матери, но в обществе друг друга — и при таких условиях психологические и поведенческие проблемы у них были едва заметны. Это говорило о том, что не мама и ее холодность, а социальное взаимодействие влияет на психологическое развитие.

Но не полностью. Коллега Харлоу, Уильям Мейсон, обнаружил, что дело не только в социальности. У него было чувство, что свою роль играет и доступ к сенсорной стимуляции, и в конце 1960-х годов он провел эксперимент, чтобы это выяснить. Он сравнил макак-резусов, выросших в трех разных вариантах окружения. Детеныши находились с матерями или помещались после рождения в клетку с механической суррогатной матерью в форме большой пластиковой бутылки. Эта «приемная мать» либо была покрыта приятным мягким мехом и неподвижно стояла в определенном месте, либо без меха, но была моторизована и в постоянном движении.

И произошло кое-что интересное. Макаки в обоих случаях висели на «матерях», но получали от этого совершенно разные последствия. Те, кто рос с неподвижной «матерью», развивались совершенно так же, как классические изолированные макаки Харлоу, и в итоге имели тяжелые нарушения. С другой стороны, детеныши с подвижным «суррогатом» проявляли гораздо более слабые и не столь поразительные отклонения. Мейсон был вынужден признать, что движение в раннем детстве оказывает в некотором роде ключевое влияние на нормальное психологическое развитие. Но почему и, в частности, как?

Роберта Хита посетила еретическая мысль о связи с мозжечком. Казалось очевидным, что эта структура, ориентированная на движение, развивается аномально, если не получает достаточной двигательной стимуляции. И разве это не связано с тем фактом, что аномальный мозжечок порождает аномальную психику, потому что на самом деле мозжечок связан с лимбической системой и тем самым воздействует на эмоциональную сферу?

Это и была идея, которую он поддерживал с самого начала. Он обсуждал ее с коллегами. Но так и не получил анатомического подтверждения.

— Посмотрите на малышей, — говорил он Чарли Фонтане. — Они обожают висеть вниз головой, им не надоедает, когда с ними возятся и вертят их — по-видимому, стимуляция идет напрямую в центр удовольствия!

Он с нетерпением ждал пять макак, которые должны были дать им кое-какие ответы. Как только они прибыли из Вашингтона и освоились в Тулейне, началась серьезная работа. Животным дали привыкнуть к новым условиям — насколько возможно, учитывая их темперамент — а затем имплантировали некоторое количество электродов. Там были все привычные варианты — например, соединенные с прозрачной перегородкой, гиппокампом и миндалевидным телом — а затем появились новые, соединенные с несколькими слоями мозжечка.

Первые замеры уже были понятны. Удивительно понятны. Хит взглянул на Фонтану через голову макаки Харлоу, пристегнутой к маленькому креслу:

— Точно как наши пациенты-шизофреники в разгар психоза, — возбужденно прошептал он. У психически больных макак наблюдалась та же мощная активность в прозрачной перегородке и в тех частях миндалевидного тела и гиппокампа, которые у пациентов связаны с болезненными и неприятными переживаниями. Кроме того, у них была отчетливо аномальная активность в мозжечке. Полоска ЭЭГ походила на изломанный горный пейзаж.

Все выглядело именно так, как он надеялся. Теперь началась большая работа с обезьянами, кошками и в конце концов в ход пошли крысы. Роберт Хит хотел точно выяснить, как там, в темноте, соединены различные области мозга, а следовательно, как они воздействуют друг на друга. Он стимулировал все закоулки мозжечка и измерял результаты по всему мозгу, прослеживая путь сигналов через ткани. И что же произошло! Активность распространялась с очень короткой задержкой на области в лимбической системе. Действительно, так быстро, что между областями мозжечка и центрами эмоций обязательно должна была существовать самая прямая связь — возможно, всего в один синапс.

Но интереснее всего был возникший эффект. Когда Хит посылал ток в маленькую червеобразную область, именуемую червем мозжечка, он получал одновременно два противоположных результата. Активность в прозрачной перегородке, характерную для удовольствия, он СТИМУЛИРОВАЛ, а части гиппокампа и миндалевидного тела, связанные с неприятными ощущениями, ПОДАВЛЯЛ. Мало того, он эффективно останавливал эпилептическую активность, распространяющуюся из гиппокампа, с помощью стимуляции мозжечка. Все это выглядело идеальным лечением глубинных эмоциональных проблем.

Казалось, все, над чем он работал все эти годы, с щелчком встало на место, и это были дни экстаза от своей работы. Карьера Роберта Хита пришла к завершению, на горизонте виднелся выход на пенсию, но он снова чувствовал себя молодым. Он снова был собой из 1950-х годов, когда его впервые посетило ослепительное видение — подключить целительный электрический ток к человеческому мозгу.

В самый разгар опьянения от новых свершений появились Меррики со своим неуправляемым сыном — настоящий дар небес. Чем больше подробностей выслушивал Хит, тем больше росла его уверенность — чутье не подвело, здесь намечается прорыв. Дэвид был просто идеальным кандидатом для новой процедуры.

Мальчика привезли в Благотворительный госпиталь, где Хит провел с ним детоксикационную программу и начал собственное исследование. По клиническим наблюдениям и многим ярдам ЭЭГ он убедился, что, помимо небольшого повреждения мозга — видимо, связанного с нехваткой кислорода при родах, — и отставания в развитии, мальчик страдал тяжелой психомоторной эпилепсией.

Именно эпилепсия вызывала у него почти психотические припадки ярости, и все опыты Хита на обезьянах и кошках показывали, что эти припадки следует подавлять, подавая ритмичные разряды тока в мозжечок. И все же это было рискованное предприятие. Прецедентов не было, а Хит уже и так обрел недобрую репутацию из-за странных экспериментов. Несколько ближайших коллег настоятельно советовали даже не думать об этом, но Меррики заваливали его тревожными письмами, умоляя помочь им, а его уверенность была слишком сильна, чтобы упускать шанс.

Хит решил рискнуть.

Вместе с Чарли он соорудил стимулятор. Теперь, когда прошло более 20 лет с момента, как они начали работать вместе, им уже не нужно было делать устройства в собственной мастерской. Они могли попросту заказать детали в фирме, как комплект для сборки. Там была маленькая пластинка с электродами и сопутствующими антеннами, приемник, помещавшийся под кожей груди, и сам стимулятор с батареей размером с сигаретную пачку, который нужно было носить отдельно.

Запланированная операция чудом не сорвалась. И не из-за сопротивления специалистов, а потому, что какие-то местные «Свидетели Иеговы[9]» прознали о проекте и попытались остановить его. Это же дьявольские козни — проникать в самые священные и глубинные части человеческого существа бездушной электроникой! Они отправились в суд и вызвали Джона Меррика как ответчика. Они хотели судебного запрета. В то самое утро, когда была зарезервирована операционная в Благотворительном госпитале, нервничающему отцу пришлось явиться в здание суда в центре Нового Орлеана и защищать то, на что он дал согласие.

Несколько часов спустя, когда обе стороны представили судье свои аргументы, Меррик позвонил в Тулейн и сказал, что суд отказал в иске. Сообщение немедленно передали хирургу, тот схватил скальпель и взялся за дело. Операция шла дольше, чем он планировал, поскольку процедура была новой. И все же на второй день пациент вставал и немного ходил. Родители аплодировали, мать пронзительно восклицала о «Господнем чуде», а Роберт Хит и Чарли молча переглядывались. Они знали, что пройдет еще одиннадцать дней, прежде чем они включат стимулятор, чтобы посмотреть, действительно ли случилось чудо.

А пока было ясно, что Дэвид все еще страдает — он просто лежал на койке и ничего не делал, но был замкнут и некоммуникабелен. Его тело непроизвольно содрогалось, извивалось и корчилось от дискинезии, вызванной годами существования под огромными дозами антипсихотических препаратов.

Но все это постепенно заглохло, когда стимулятор начал передавать постоянный сигнал. Дискинезия исчезла последней, но создавалось впечатление, что Дэвид немедленно воспрял. Всего за несколько дней постоянно тлеющая в нем ярость уступила место общительности.

Теперь Дэвид без проблем мог жить дома, и о больнице не было и речи. Психологические тесты и измерения IQ показали, что через несколько месяцев после операции его интеллект существенно вырос, и он впервые поступил на профессиональную подготовку. Мальчик хотел научиться садоводству, и все выглядело безоблачно.

Ровно до того момента, когда он начал ввязываться в драки с другими учениками, швырять в них садовыми инструментами и вообще вести себя ужасающе. Опять. Придя домой, он крикнул помахавшему ему соседу, чтобы он «пялился на что-нибудь другое» или убирался к черту. Однажды за ужином он вскочил, схватил мать и бросил на пол, а потом стал бить ее по лицу и пинать в живот, пока отец не оттащил его.

Родители боялись, что операция прошла впустую, а семейный врач охотно заверил, что ничего другого от столь безумного эксперимента и ожидать не приходилось. Дэвид был и будет «плохим мальчиком». Но обследования в Тулейне показали нечто иное: провода, соединяющие электроды с приемником, переломились, и стимулятор не получал питания. Его починили, и приступы буйства немедленно исчезли.

Так Дэвид Меррик провел сам с собой контрольный эксперимент. Когда стимулятор работал, с ним все было в порядке. Когда стимулятор выключался, он впадал в неистовство. Трудно представить более наглядное доказательство, что дело именно в токе, направленном в мозжечок, а не в каком-нибудь эффекте плацебо или гипнотическом внушении. Роберту Хиту достался звездный пациент. Теперь, на закате карьеры, в разгар усиливающихся проблем с изменившимся духом времени, у него наконец был случай, который можно предъявить всему мире. И он, и Меррики привлекли внимание СМИ. Теперь о новом мозговом стимуляторе и его потенциале писали не только местные газеты, но и Los Angeles Times.

Статьи привели новых клиентов. За следующие несколько лет Хит установил свой стимулятор еще десяти пациентам с «тяжелыми поведенческими или эмоциональными нарушениями». Эти люди охотно приходили к нему. Обычно их направляли отчаявшиеся врачи, которые уже ничего не могли для них сделать, или они приходили, потому что их близкие услышали рассказы или прочитали статьи. Клиенты были разными. У троих проблемы напоминали случай Дэвида Меррика, еще было две женщины с тяжелой депрессией, которым не помогали ни препараты, ни электрошок. И, наконец, было пять шизофреников.

С ними Хит вернулся к своей базовой группе — к людям, которые интересовали его сильнее всего. У него были на них планы еще с тех пор, когда все это держалось лишь на нескольких перспективных исследованиях мартышек в психозе. Например, тот молодой человек, которого к нему направил коллега-психиатр из Алабамского университета. Это был сложный и трагический случай. Молодой человек имел ученую степень по физике, какое-то время он участвовал в космических проектах NASA, но бредовые идеи и тревожность годами не позволяли ему выйти из дома и привели к неспособности вообще хоть что-то делать. Томясь в четырех стенах, он несколько раз нападал на жену, потому что этого требовали голоса внутри его и антипсихотические препараты не помогали.

Стимулятор сработал. Он убрал и голоса, и тревожность, что позволило мужчине выбросить ненавистные нейролептики со всеми побочными эффектами. К собственному изумлению, он ощутил поразительную способность чувствовать радость и планировать жизнь. Он начал говорить о том, чтобы наконец завершить диссертацию, которую так и не удалось довести до конца, и делиться своей мечтой о Нобелевской премии по физике когда-нибудь в будущем.

И все же в 1977 году Тулейн был вынужден собрать пресс-конференцию. Причиной тому послужило не просто недовольство «Свидетелей Иеговы». Один местный журналист описал последний проект Хита как «нацистские исследования». Теплым июньским днем Хиту пришлось явиться вместе с Мерриками и объясниться. В частности, четко обозначить дистанцию между его работой и психохирургией, по поводу которой в то время было столько шума. Он тщательно дистанцировался от лоботомии. В отличие от старой операции, объяснял он, его мозговой стимулятор не делает пациентов эмоциональными калеками, а сохраняет весь спектр их чувств в неприкосновенности. Все, что он хочет от своего лечения, — дать пациентам свободу, убрав ограничения, налагаемые на них болезнью. И, прямо намекая на одержимость контролем разума, царившую в то время, он заверил, что стимулятор «не может переломить свободную волю человеческого существа».

Однако сопротивление продолжалось. К Меррикам раз за разом приходили желающие убедить их, что их сын стал подопытным кроликом у безумца. Слухи о преследовании дошли до Роберта Хита, кроме того, он слышал, как его поливают грязью младшие коллеги в Тулейне. Но он делал то же, что и всегда, пренебрегая критикой. Так, несмотря на то что на исследования выделялось намного меньше средств, чем в старые добрые времена, его захромавшая было программа стимуляции мозга пережила в конце 1970-х годов возрождение. В период с 1976 по 1979 год стимулятор был установлен в мозжечок 38 пациентам. В процессе Хит разработал улучшенную версию, которая уже не нуждалась в антеннах, а обладала незаметной батареей, внедрявшейся под кожу, — ее нужно было только заменять каждые пять лет.

Многие годы он наблюдал за пациентами, у которых развились депрессия или психоз в результате шизофрении, повреждений мозга или эпилепсии с приступами буйства. Он регулярно представлял свои результаты на научных конференциях и несколько раз публиковал их в респектабельном журнале Bioligical Psychiatry. В последнем его докладе говорилось: более чем у половины пациентов наблюдалось значительное улучшение состояния, тогда как у остальных эффект был слабым или отсутствовал. Хит снова был вынужден признать, что с шизофрениками трудно иметь дело — кто-то достигал определенных результатов, но многие через какое-то время предпочли выключить стимулятор. Они чувствовали себя слишком больными и дезориентированными. Но что касается больных с хронической депрессией, борющихся с ангедонией, — они стабильно достигали успеха, то же касалось и пациентов со склонностью к насилию.

Да, признавал Хит, с самим оборудованием были проблемы, но и они принесли кое-что важное. Пациенты стали сами себе контрольной группой — сам он из этических соображений не мог бы намеренно осуществить такую проверку.

Уж на этот раз должна быть хоть какая-то реакция. Хоть какой-то ответ.

— Дэвид был прав, — сказал Ричардсон, когда мы встретились через три недели. Всего через несколько дней после нашей поездки в Харви ему позвонила сестра Дэвида Барбара, и она была в отчаянии. Дэвид напал на одного из соседей по интернату и пытался его задушить. Пришлось вмешаться персоналу, прибежавшему сразу же, как только они услышали шум. Дэвида держали несколько человек, а он вопил, что хочет кого-нибудь убить. Вызвали полицию и «скорую». Дэвиду Меррику ввели седативы и госпитализировали его под охраной. Ричардсону пришлось объяснять, что это, вероятно, из-за того, что мозговой стимулятор разрядился. Он договорился с интернатом о визите Дэвида и замене батареи.

— Все как в старые времена.

В свои 83 года Дональд Ричардсон, со стройной фигурой и серебристо-белыми волосами, казался хрупким. Но он все еще работал нейрохирургом и мог часами стоять в операционной. После многих лет в крупнейших больницах Нового Орлеана его поле деятельности сузилось до частной клиники на северном берегу озера Пончартрейн. Пациенты приезжали туда из отдаленных уголков США, потому что у Ричардсона была репутация не просто хорошего специалиста, а нетрадиционного и готового экспериментировать.

Я сама нашла его благодаря эксперименту. В статье 2010 года в Journal of Newrosurgery Ричардсон описал установку мозгового стимулятора очень юной девушке, страдавшей тем, что в учебнике по психиатрии называется «синдром эпизодического нарушения контроля». Интересно, что это не только то самое состояние, которое описал его старый коллега Фрэнк Эрвин в начале 1960-х годов, — но и болезнь, которую в 1970-е годы трудно было представить как излечимую электродами.

Я спросила Ричардсона, как ему удалось осуществить такое вмешательство и опубликовать статью, не вызвав бунт среди коллег. Ответом был низкий раскатистый смех.

— Ха! Большинство нейрохирургов не любят думать. К сожалению, инновации и желание попробовать что-то новое их тоже не очень интересуют.

Ричардсон выглядел увядшим, и очень скоро в общении с ним обнаружилось, что он всегда говорит то, что думает, и в высшей степени безразличен к любым формам политкорректности. Да, я вполне могла представить, как он успешно работал с Робертом Хитом.

— Боб был мыслителем, и некоторых это очень притягивало, — в какой-то момент сказал Ричардсон. — Люди думают, что он наобум стимулировал пациентов своими электродами, но он неделями сидел над атласами мозга и научной литературой, прежде чем вообще взяться за что-то экспериментальное. И когда все это наконец складывалось, он давал нам — хирургам — очень точные координаты и инструкции.

Ричардсон был включен в тулейнскую команду еще студентом и помогал оперировать первых «электродных» пациентов. В частности, он вспомнил, как его поразило, когда пациентка в терминальной стадии рака, страдавшая страшными болями, освободилась от них и стала вполне бодрой и радостной после небольшой стимуляции прозрачной перегородки. Юный Ричардсон был покорён.

Позднее, уже как состоявшийся хирург, он сам работал с глубинными электродами в 1970-е годы для лечения хронической боли и обнаружил, совместно с коллегой, что стимуляция определенных областей мозга высвобождает массивные дозы собственных анальгетиков организма. Ричардсон также был одним из первых, кто использовал электроды при ОКР и синдроме Туретта, и его часто называли отщепенцем и бунтовщиком.

— Сейчас меня интересуют насилие и агрессия, — сказал он. Началось это десять лет назад, когда, листая журнал Science он наткнулся на статью, утверждавшую, что насилие связано не столько с мелкими психическими или социальными проблемами, сколько с функционированием мозга. Ричардсон вспомнил Дэвида Меррика и зарылся в книги. Он прочел все, что было связано с агрессией и мозгом, и заметил, что все изученные и описанные случаи насилия в чем-то схожи, а именно в крайне низкой активности орбитофронтальной коры, т. е. части коры мозга, находящейся непосредственно над глазами.

Британский нейропсихолог Адриан Рейн наблюдал то же явление и описал его в работе 2013 года «Анатомия жестокости: биологические корни преступности». Среди прочего Рейн сравнивал функционирование мозга у различных убийц: тех, кто точно планировал преступление, и тех, кто просто утратил контроль над собой и сорвался с цепи.

— И что же это показало? — риторически вопросил Ричардсон.

— Ну, — ответила я, — у спонтанных убийц, которые не могли контролировать себя, были ослаблены функции в правой части префронтальной коры головного мозга. А у контролирующих себя убийц, заранее планировавших преступление, это было не так.

— Именно, они просто психопаты, — подтвердил Ричардсон и начал что-то искать в компьютере. Пока я ждала, меня снова поразил контраст между прошлым и настоящим. Десятилетия назад Фрэнка Эрвина смешали с грязью за утверждение, что агрессия отчасти имеет биологические основания, а сейчас эта идея стала общепринятой. Когда Адриан Рейн назвал свою книгу «манифестом нейрокриминологии», обозреватели отреагировали словами «свежая струя». На самом деле это произошло не потому, что базовые данные стали настолько лучше — сменился дух времени. Три фунта трепыхающегося вещества у нас между ушами — уже не святая святых, а лишь еще один компонент нашей телесной машины.

— Вот, — наконец сказал Ричардсон, показывая мне нарисованную им траекторию насилия. Выделены были три структуры: префронтальная кора головного мозга, лежащий глубже таламус и маленькое миндалевидное тело, соединенные между собой. Миндалевидное тело регистрировало моменты опасности и дискомфорта и передавало свои тревоги в таламус, работающий чем-то вроде двигателя, выбирающего реакцию «бей или беги». Третьей шестеренкой была префронтальная кора головного мозга. Ее задачей было изучить и преобразовать срочные сигналы от таламуса, чтобы они соответствовали реальным обстоятельствам.

— Левая часть префронтальной коры работает как педаль газа, а правая — тормоза, — подытожил Ричардсон и рассказал об одной буйной пациентке.

Сейчас Никки — так ее зовут — двадцать два года, и для меня она выглядела обновленным вариантом Дэвида Меррика. С детства у нее случались регулярные приступы неконтролируемой ярости. Когда она стала старше и сильнее, эти симптомы превратились в неразрешимую проблему. В подростковом возрасте она чуть не убила бабушку ножом, и начался долгий период госпитализаций в различные психиатрические лечебницы. Там были седативные препараты, физические методы ограничения и перспектива прожить всю жизнь в качестве пациента закрытого отделения.

Тогда бабушка Никки обратилась к Дональду Ричардсону, о котором была наслышана. Он просканировал мозг ее внучки, и сканирование показало небольшое повреждение мозга и сниженную активность в правой части префронтальной коры. Ричардсон получил необходимые разрешения, чтобы имплантировать один электрод, который будет воспроизводить сигналы из поврежденной области, и операция прошла гладко. Следующий год состояние Никки было неустойчивым, пока Ричардсон не нашел нужные параметры. Тогда она стала спокойной, перестала нуждаться в лекарственной терапии и теперь может, приходя на проверку каждые три месяца, жить своей жизнью без приступов неистовства.

— И Никки здесь не единственный случай, — заметил Ричардсон. Он думал обо всех ветеранах, вернувшихся с различных войн на Ближнем Востоке с серьезными проблемами. — Мы снова и снова слышим о людях, которые убили свою семью или себя. Больше сотни тысяч покончили с собой, и хотя отчасти это связано с психическими травмами, я думаю, что многие получили какие-то повреждения мозга.

Согласно убедительному рассказу Арнольда Мэнделла, встреча была бурной. Ирэн слушала разговор из головного офиса через синтетический фильтр интеркома. Сначала Хит не давал воли ярости и пытался сохранить преимущество, говоря сдержанным, но настойчивым тоном. Коэн, пришедший сразу из лаборатории, был спокоен и расслаблен, словно всего этого он ожидал и был к этому готов. Что Боб имеет в виду под «кто он на самом деле такой»? Какая вообще разница — разве его работа не говорит сама за себя? Наука подобна искусству в том плане, что частная жизнь творца не важна для работы. И не он ли обеспечил команде самое значимое на данный момент открытие?

— Но другие не могут воспроизвести результаты, — негромко возразил Хит. — Несколько групп попытались это сделать, но стабильно получали отрицательные результаты. И они не были некомпетентны.

Коэн улыбнулся и сказал, что вполне понимает проблемы коллег, так как он опустил ключевой шаг в сложном процессе очистки, описывая его в их статье в American Journal of Psychiatry.

— Что? — крикнул Хит странным фальцетом. — «Опустил»?

Весь смысл описания методики вплоть до самых невыносимо тривиальных подробностей в том, чтобы каждый мог воспроизвести ее. Воспроизводимость — это сама основа науки!

— Вполне возможно, — спокойно ответил Коэн и продолжил, сказав, что для него его маленький секрет — это страховой полис. Пока существует одна техническая хитрость, которую знает только он, Хит вряд ли избавится от него, даже если выяснит, кто он такой на самом деле.

Замечание Мэнделла пробудило смутное воспоминание и заставило меня по возвращении зарыться в мой архив научных материалов. Из беспорядочного вороха я вытащила статью, озаглавленную «В поисках эндогенного шизогена: странный случай тараксеина». Она была датирована 2011 годом, и в ней Алан Баумайстер, профессор психологии, с которым я встречалась в Батон-Руже, разбирал эксперименты Хита и разносил по кирпичику свидетельства о сенсационном белке. Но, как он писал в конце, «даже если это маловероятно, все же не исключено, что Хит сделал важное, но пока не признанное открытие». И добавлял: «Тараксеин, возможно, существует, но только в подгруппе пациентов при очень специфических обстоятельствах».

Я изучила иммунологические исследования по шизофрении и увидела, что Арнольд Мэнделл был прав. Это область, идущая на подъем. «Возвращение иммунопсихиатрии» было темой специального выпуска журнала Lancet Psychiatry в 2015 году. Что же до шизофрении, в литературе встречаются доклады о пациентах, у которых наблюдалось хроническое воспаление, перепроизводство некоторых цитокинов и в целом нарушенный иммунный ответ. Эти находки побудили исследователей к экспериментам с добавлением противовоспалительных средств к обычным антипсихотическим препаратам. Испробовали старый добрый аспирин, равно как и другие НПВП, а также фактор роста эритропоэтин (ЭПО) и антибиотик «Миноциклин». В некоторых из недавних обзоров содержится мысль, что результаты пока можно считать предварительными, но перспективными, особенно в части улучшения когнитивных симптомов. В то же время можно найти текущие клинические испытания более специфических препаратов, таких как «Сильвант» или «Силтуксимаб», нацеленный на цитокин интерлейкин-6 (IL-6).

Я обнаружила, что этот интерес возник благодаря датскому архивному исследованию 1999 года. В то время Пребен Бо Мортенсен из Орхусского университета изучал массив данных почти по двум миллионам датчан, родившихся в период с 1935 по 1978 год. Он обнаружил, что риск развития шизофрении в течение жизни различается в зависимости от времени рождения. Выше всего он был у людей, рожденных в феврале и марте, в то время как меньше всего риска было у тех, кто появился на свет в августе и сентябре. Это выглядело полным безумием. Но гипотеза Мортенсена заключалась в том, что это связано с подверженностью беременной женщины инфекциям, в том числе от вируса гриппа. Вторжение патогенов могло оставить след в иммунной системе эмбриона, что впоследствии играло свою роль в развитии шизофрении.

В 2009 году генетические исследования указали на иммунную систему. Три команды исследователей почти одновременно обнаружили очень прочную взаимосвязь между мутациями в так называемых генах ГКГС и повышенным риском шизофрении. Белки ГКГС (что означает «главный комплекс гистосовместимости») — одни из ключевых белков в иммунной системе. Они находятся на поверхности наших клеток, где взаимодействуют с частями свободных вирусов и бактерий и тем самым борются с инфекциями.

Кроме того, появились наблюдения, предполагающие, что свою роль в шизофрении играет аутоиммунитет. Когда иммунная система человека атакует саму себя, может развиться ряд заболеваний (включая ревматоидный артрит). В 2013 году Мортенсен с коллегами указали на поразительную взаимосвязь, найденную в реестрах населения Дании. Данные показали, что больные шизофренией почти в три раза чаще остального населения страдали аутоиммунными заболеваниями, такими как волчанка, псориаз и диабет I типа. Более того, аутоиммунное нарушение проявлялось до того, как начиналась шизофрения, что могло указывать на причинную связь.

В том же году в Journal of the American Medical можно было прочесть об открытии особых антител у шизофреников в острой фазе — антител против некоего белка в мозгу. Он затрагивал так называемый NMDA-рецептор, активирующийся нейромедиатором глутаматом, и играющий центральную роль в высших психических функциях мозга, таких как обучение и память. Немецкие ученые из Магдебургского университета протестировали образцы крови 459 пациентов с шизофренией, депрессией или пограничным расстройством личности и сравнили с 230 контрольными образцами, взятыми у нормальных людей. И только у шизофреников они нашли повышение уровня антител к NMDA-рецепторам, причем увеличения числа антител к другим рецепторам не было выявлено. Немцы были не единственными, кто исследовал этот вопрос. В 2014 году мета-анализ девяти работ в журнале Schizophrenia Research привел к выводу, что разные массивы данных с высокой достоверностью указывают в одном и том же направлении.

В 1967 году, почти 50 лет назад, Роберт Хит и его коллега Айрис Крупп нашли аутоиммунные антитела, связанные с тканью мозга, у шизофреников, но не у контрольных объектов. В то время их наблюдения не привлекли большого внимания. Напротив, связь между антителами к NMDA и психозом назвали «одной из горячих и даже обжигающих тем сегодняшней нейропсихиатрии». Она стимулирует дискуссии, как и где измерять уровень антител — в плазме или спинномозговой жидкости, — и споры, являются ли антитела причиной или лишь маркером общей неврологической уязвимости. Дискуссии, пугающе похожие на давно забытые дебаты о тараксеине.

Для формирования общего понимания проблемы я опиралась на следующие источники:

1. Delgado, JosO M. R. Physical Control of the Mind: Toward a Psychocivilized Society. New York [etc.]: Harper & Row, 1969.

2. Ferber, Sarah. Bioethics in Historical Perspective. London: Palgrave Macmillan, 2013.

3. Fradelos, Christina Kathryn. «The Last Desperate Cure: Electrical Brain Stimulation and Its Controversial Beginnings.» A dissertation submitted to the faculty of the division of humanities in candidacy for the degree of doctor of philosophy. University of Chicago, 2008.

4. Heath, Robert Galbraith. Exploring the Mind-Brain Relationship. Baton Rouge, LA: Moran Printing, Inc., 1996.

5. Studies in Schizophrenia: A Multidisciplinary Approach to MindBrain Relationship. Cambridge: Harvard University Press, 1954.

6. Heath, Robert Galbraith, ed. The Role of Pleasure in Behavior: A Symposium by 22 Authors, xiv, 271 illus. Includes bibliographies. New York: Hoeber Medical Division, Harper & Row, 1964.

7. Hooper, Judith, Dick Teresi, and Isaac Asimov. The Three-Pound Universe. New York: Dell, 1986.

8. Mandell, Arnold J. Psychosurgery. — 1954.

9. Mohr, Clarence L, Joseph E Gordon. Tulane: The Emergence of a Modern University, 1945–1980. Baton Rouge: Louisiana State University Press, 2001.

10. Salvaggio, John E. New Orleans' Charity Hospital: A Story of Physicians, Politics, and Poverty. Baton Rouge: Louisiana State University Press, 1992.

11. Valenstein, Elliot S. Brain Control: A Critical Examination of Brain Stimulation and Psychosurgery. New York: Wiley, 1973.

12. Winter, Arthur. The Surgical Control of Behavior; a Symposium. Springfield, IL: Thomas, 1971.