© Руслан Гулевич, текст, 2020

© Издательство Кетлеров, 2020

Есть такие люди, сквозь которых проходят все водовороты истории. Наш герой стоит всегда в центре событий и, не прилагая, казалось бы, никаких особенных усилий, всегда оказывается на передовой происходящего.

Виктор Григорьевич Рыбаков – наш русский Форрест Гамп[1]. С непростым детством. Отца не знал. Мать, лишённая родительских прав. Детдом. Интернат в Магаданской области. Постоянный голод. Каждый день – урок выживания. Старт жизни не самый обнадёживающий.

Если послушать Виктора Григорьевича, который относится к себе с большой иронией, то вся история его жизни достаточно спонтанна, она проходит как бы без его воли и участия. То ли Господь ведёт, то ли случай такой. «Случайный» приход в спорт. «Случайный» выигрыш регионального соревнования. «Случайное» попадание в сборную. «Случайные» выигрыши чемпионатов Европы. «Случайное» назначение капитаном. «Случайный» промах между двух золотых медалей двух подряд Олимпиад. «Случайное» завершение карьеры боксёра. Возврат на ринг. Реванш. «Случайная» экономическая статья. Зона. «Случайное» начало жизни по возвращении, когда почти все предали. «Случайное» выживание в лихие девяностые – но тут уже и «Господь помог». «Случайное» продолжение карьеры боксёра в США. «Случайное» развитие карьеры корпоративного тренера. «Случайное» выживание и восстановление после обширного инфаркта. По ощущениям нашего героя, здесь тоже без Всевышнего не обошлось. «Случайные» любовь и уважение коллег, сотен учеников и последователей. Видимо, пришла пора «случайно» написать книгу про все эти спонтанности Рыбакова. А заодно понять, что вело рукой судьбы, когда вокруг одного человека «случайности», как жемчуг на нитке, следовали плотно одна за другой. Может быть, мне, расшифровывая записи наших интервью, сделанных после тренировок, удастся случайно узнать, что прячется за улыбкой в платиновых усах человека-легенды, озорные пронзительно-голубые глаза которого удивительно молоды и скорее бы подошли 35-летнему спортсмену, чем 64-летнему тренеру.

Мы с Рыбаковым решили не писать скучные мемуары с подробным перечислением всех ежедневных судьбоносных свершений. Нет, мы задумали эту книгу как коллекцию баек и историй из жизни Форреста Григорьевича. Вы можете верить в них или нет. Допускаю, за давностью лет что-то сегодня смотрится нелепо или невероятно, но слов из песни не выкинешь. Особенно когда песня настолько биографична.

Эта книга появилась благодаря помощи и поддержке Виталия Витальевича Баранова, Кирилла Альбертовича Кравченко и Александра Владимировича Крылова. Спасибо им за их вклад в издание, за надёжное спортивное плечо настоящих хоккеистов и… чуточку боксёров.

И если мама кричала юному Гапмпу: «Беги, Форрест, беги!», то нашему герою некому было крикнуть самую главную фразу в жизни. Поэтому он никогда не бежал. Но в отличие от своего американского двойника Виктор умел уклоняться от ударов и бить сам. Если нужно – первым. И он победил, ещё раз доказав: чтобы устоять в этой жизни, нельзя оставаться на месте. Нужно идти своим путём. Даже если порой это больно и неприятно.

Ситуация была – жизнь и смерть. Меня, человека, который раньше никогда не лежал в больнице, не болел ничем и никогда, вдруг так шарахнуло. Я тогда вернулся из Киргизии, отыграл в хоккей, зашёл в магазин рядом с домом. И вдруг в груди – горячо-горячо, и чувствую – останавливается сердце. Ну вот так просто: тук-тук-тук, потом тук– тук…тук… Паники не было, но я почувствовал полное бессилие. Увидел плитку на полу, и первая мысль – сейчас упаду и разобью лицо. Это заставило меня взять себя в руки. Хватило сил медленно выйти из магазина, прислониться к стене. И снова в груди горячо, чувствую – падаю. И ярко помню, о чём подумал тогда: неужели тёща всё-таки меня пережила?! Эта мысль моментально вдохнула в меня силы. Нет, думаю, не бывать такому – и сразу на удивление полегчало.

Дошёл до дома. Сам, полегоньку. Жены нет. Взял телефон, кое-как набрал номер скорой помощи. Привезли в больницу МЧС, она рядом. Сразу укол сделали. Какую-то проверку сердца провели. Это потом я понял, когда Гордеев[2] рассказал, наш самый главный доктор по сердечным заболеваниям. Он из клиники МЧС меня забрал и в свою клинику перевёз. Почему? Ему хоккеисты мои высокопоставленные[3] позвонили сразу, как узнали, что я в беде. Дочь приехала из Москвы, как только поняла, что я концы могу отдать.

Доктор, когда ему принесли данные моих анализов, сказал, что немедленно нужна операция. Её боялись делать, потому что у меня был обширный инфаркт – мог остаться на столе. Но не делать тоже было нельзя: всё равно с такими поражениями сердца не выжил бы. Я помню, завезли меня в операционную. Гордеев подошёл ко мне и прямо объяснил ситуацию: «Положение хреновое. Ну, держись. Нужно делать операцию, потому что иначе тебе не много осталось».

А я думаю: «А что от меня зависит? Что я скажу? Да, нет?» Конечно, да. Гордеев мне потом, через пару месяцев после выписки, звонил несколько раз со словами «Как ты выжил?» Видно, действительно совсем аховая ситуация была.

Я на операционном столе прекрасно понимал, что мне может быть конец. Но было ещё такое предчувствие, не знаю откуда, просто пришло в голову – что, если я проснусь во время операции, выживу. Вот не знаю почему. И, не поверишь, во время операции вдруг просыпаюсь. Не то чтобы вскочил и побежал, лежу трупом, но слышу: «Переворачивай!» Открываю глаза – передо мной два Дракулы, в смысле ребята в белых халатах, залитых кровью. И снова вырубаюсь. И потом, помню, когда очнулся – приступ и ощущение безбрежного счастья. Жив. Значит, всё ещё будет! И после этого, пока мой организм боролся за жизнь, увозили из палаты в последний путь одного, второго. А я просто очень хотел жить – и боролся.

Пара интересных моментов была перед операцией и после, хочу рассказать про них.

Реанимация. Лежу. Холодно. Очень холодно. Я понимаю, что сейчас усну и могу не проснуться. Подошла женщина, наверное, анестезиолог, склонилась надо мной. Я на неё смотрю и понимаю, что хочу продлить своё пребывание на земле, пусть на минуту, пусть хотя бы на тридцать секунд. И я ей говорю: «Какой парфюм у вас дорогой!» А она мне: «Дешёвый!» Без раздражения, но так как-то равнодушно. Это последние слова, которые я запомнил перед погружением в сон. Потом уже, когда выздоровел, принёс ей хороший парфюм в подарок. Она так обрадовалась! Не подарку, конечно же, а тому, что я пришёл, здоровый. «Рыбаков!» – говорит и улыбается. Операций было много, но она меня запомнила.

В реанимации, когда я проснулся после операции, первая мысль – хочу барбариску. Странно! Я ведь этих конфет и не ел никогда. Но вот сейчас хочу. Я не знаю почему. Открываю глаза – смотрю, на тумбочке возле меня две эти карамельки. Вот хочешь – верь, хочешь – нет. Спрашиваю санитарку: «Кто принёс?» А она мне: «Не знаю! Нам даже воду запрещено приносить».

Всё прошло хорошо. Всё получилось – я живой! Море, солнце, пляж! Но это был не конец моих мучений. Дальше началась борьба: умру – не умру, десять суток – сплошные качели. Сердце то останавливалось, то запускалось. Намучился я – то отлетает душа, то прилетает. Какие-то кошмары снились. Один сплошной жуткий сон: я бегу, меня преследуют. Лечу, падаю, снова бегу. Но когда сердце стало вести себя получше, меня из реанимации перевели в палату, эти сны-кошмары ушли. Только тогда я почувствовал, что стал приходить в себя по-настоящему. Когда встал в палате на ноги, понял – вот сейчас действительно выжил. Конечно, пожизненно прописали таблетки – я их пью теперь.

Ещё одна микроистория. Пусть она покажется излишне натуралистичной и интимной. Но слов из песни не выкинешь. Для меня она важна. В итоге всё закончилось хорошо и даже смешно. Мне во время операции катетер поставили. И, когда меня на коляске уже привезли в палату, его сняли. И я думал: вот оно, счастье! А на второй или третий день ночью просыпаюсь – вокруг мокро. Я думал: что это такое, это я ночью не проконтролировал себя, что ли?! Включаю свет – хорошо он удобно расположен, рядом с кроватью, – вижу, кровь. В крови лежу. Думаю: откуда? Швы разошлись, или что? Потом себя ощупал – вижу, оттуда, откуда совсем не хотелось бы, капает! У меня паника! Как же так, откуда кровь там? Мысли панические: проткнули мочевой, что ли, на операционном? Вызываю сестру. Утром меня опять отвезли в реанимацию. Доктор посмотрел, говорит: «Тебе просто неправильно катетер поставили, ничего серьёзного. Пройдёт. – И добавляет: – У тебя гастрит». Какой гастрит?! При чём тут гастрит, когда у меня там капает? Изумил меня. Наверное, вспомнил, что во время операции обнаружили. Не знаю.

Теперь я раз в полгода хожу к доктору, проверяюсь. Смотрит обычно один и тот же. Но в последний раз его не было, меня другой врач смотрел. «Сердце у вас как у бывшего спортсмена, – говорит. – Вы спортом раньше не занимались?» – «Занимался немного», – отвечаю. Ну правда же. Занимался немного.

Мне Гордеев очень хорошо операцию сделал. Я прихожу иногда к нему, стараюсь посылочку какую-то принести. Взял у «Зенита» футбольный мяч с автографами зенитовцев, футболку. Подарил ему. И принёс перчатки с автографом Поветкина. Настоящие. В которых он тренировался. Они по́том слегка воняют, его потом. В этом их ценность, пусть это звучит для некоторых не очень гламурно. Ребята из Москвы для меня привезли.

После инфаркта моё отношение к жизни в корне изменилось. Произошла переоценка ценностей. Я на многие вещи стал смотреть иначе.

Я подумал: да какого хрена я парюсь? Махнул рукой на все проблемы. Что мне думать о завтрашнем дне? О послезавтрашнем. Сегодня будет сегодня. Сейчас – сейчас. Это привело к большим изменениям в моей жизни. Я разошёлся с женой. Почти сразу. В мою жизнь вошла другая женщина, которая помогла мне реабилитироваться после больницы.

Ольга. Она мне очень сильно помогла тогда, окутала теплотой и каким-то уютом. Я чувствовал её заботу, чувствовал, что был не один. Без неё я бы, наверное, не справился. А так я живу. Радуюсь жизни. И очень благодарен ей. Мне с ней живётся очень хорошо. Каждый день как праздник. Спокойно, тихо и интересно.

А ещё я кардинально поменял образ жизни. Стал ко всему относиться иначе и думать даже стал по-другому. Начал ощущать жизнь так: каждый день прожитый – это мой день, он мне кажется радостью. Вот как сегодня: поработал с учеником – получил огромное удовольствие. Я, к счастью, сам выбираю, с кем работать. Это очень важно для меня. Мы с моими подопечными делимся друг с другом во время тренировки позитивными эмоциями, энергией. Я заряжаюсь. Мне интересно.

Мне обычно не снятся сны. Может, и снятся, но я их забываю. Было всего два случая, когда я запомнил сны. И вот один из них. Я был с женой на теплоходе. Круиз Турция – Кипр – Греция. Давно это было. Наверное, девяностый год. А ко мне как раз незадолго до этого приехал в Москву товарищ из Владивостока. Блатной парень, при деньгах, чем только там не занимался. Казино во Владивостоке открывал первые. Активный был человек. А у меня в Москве было всё в порядке, я пользовался уважением и авторитетом. Приятель приносит мне деньги и говорит: «Не хочу в банк их отдавать, пусть пока у тебя полежат». Я ему, мол, я в круиз собрался – уеду в Турцию. А он мне говорит, что деньги ему не к спеху, время терпит, наличка, мол, есть ещё. И сумку денег отдал. И уехал. Юра его звали. Я деньги оставил в квартире и сам – отдыхать. И там, на корабле, мне снится сон: Юра стоит и моет трупы. Трупы лежат рядом с ним. Много трупов. Я ему: «Юра, что ты делаешь?» А он: «О! Хорошо. Вспомнил меня. А ведь так приятно было с тобой общаться!» Хорошие слова сказал, обнял меня – я почувствовал его пальцы у себя на спине – и пошёл. Напоследок обернулся и говорит: «Мои деньги отдай…» Имя назвал и телефон продиктовал. Я проснулся. Хорошо, что записал – номер приснился абсолютно отчётливо. Думаю: что за бред такой?! Мне же сны вообще не снятся! Но записку сохранил. Хотел потом Юре показать и спросить, что это за номер такой.

Как приехали в Москву, выяснилось, что нету Юры – убили его. Блатные какие-то закопали в парке. Потом его нашли. Тогда я его и не увидел. Позвонил по записанному телефону. Попал с первого раза на нужного человека. Говорю, так, мол, и так. Приезжай за сумкой Юры, он деньги велел тебе передать. А этот приблатнённый, я даже не знаю, кто он и как его зовут, приезжает и спрашивает: «Откуда ты мой телефон знаешь?» А что мне ему сказать? Знаю, и всё. Юра сказал.

И второй сон, который я запомнил в своей жизни, других не было – про то, как внук стал чемпионом мира по хоккею. Но это отдельная история. Не для этой книги.

С какого возраста я себя помню? Наверное, лет с семи. Помню, зашёл в класс в школе. У меня сапоги были и полбуханки хлеба в голенище. Я жрать хотел, кто-то купил мне хлеба, я спрятал его. Детдом я как-то особенно не помню. Меня маленького забрали туда, мне было два или три годика – точно не знаю. Мне не с чем было сравнивать, я даже считал, что я счастливый человек. Ну нет матери, и нет – почти у всех вокруг так было.

Жрать хотелось всегда. У нас там, помню, игра была. Мы же в столовую не строем шли, а по звонку бежали. И всё решали скорость и выносливость. Я, помню, бегу к своему столу и по пути хватаю с тех, что рядом, всё, что попадается. И уже там, у себя, ем.

Нас спасало лето. Летом нас отвозили в лагерь. На природу. Мы там ели ягоды, грибы. Рыбу ловили. Мы, пацаны, уже тогда подсекали кету – она нерестилась в мелких речках – брали икру. Рыбу выбрасывали. Двенадцатилитровое ведро икры набирали за несколько часов. На вино меняли. Отъедались там за лето.

С голоду никто не умирал, конечно. Но чувство недоедания преследовало нас почти постоянно.

Мы с двумя приятелями, Банкой[4] и Помидором,[5] насшибали где-то денег, рубля два. То ли выпросили, то ли что-то продали, подворовывали. Ровно копейка в копейку хватало на торт, самый дешевый, конечно же. А для нас торт – нечто невозможное, мы его ни разу не пробовали. Это как… как сейчас BMW, наверное. Пошли и купили втихаря от остальных. Но его ещё надо принести и незаметно затащить в интернат. Увидят – налетят и вмиг сожрут, мы даже не попробуем. Так мы коробку завернули в газетку. Как будто сверточёк какой-то неприметный, ничего особенного. Оставили Помидора внизу охранять наше счастье, а сами с Банкой пошли наверх на разведку. Дошли до комнаты, убедились, что там никого, и бегом вниз, к добыче. Прилетаем, видим – Помидор ревёт, весь в слезах. Валяется отдельно коробка с потёками крема, газетка эта растерзанная. Что случилось? Помидор сквозь рыдания: «Я на секунду отвернулся, а собака… – и показывает на пса бездомного, Верный его звали, который стоит рядом и хвостом виляет, лыбится по-собачьи, – съела торт». И плачет. Ну что поделать – не повезло. Мы наш гнев пытались на Верном выместить, гоняли его по посёлку, пока силы были, но что с него возьмёшь – собака!

Мы потом через много лет встречались с друзьями в Магадане, с Каримом и Сашей. Вспомнил я этот случай, а Сашка говорит: «Не помню такого, чтоб собака торт съела». Я ему всю историю рассказал, а он упал под стол – смеётся! Да бросьте вы, не было никакой собаки, говорит, это я сожрал этот торт, не утерпел. Повисла на мгновение пауза – и потом хохот. Мы просто зашлись. Чисто детдомовская история, на уровне республики ШКИД[6].

Кого я первую помню в интернате, так это Галину Васильевну Старчак. Она была воспитательницей и вела наш класс с первого по десятый. В десятом я как раз и уехал в Магадан. Она жила на Оле́, потом в Магадане, Хабаровске, сейчас переехала в Калининград. Я приезжал к ней по возможности, помогал чем мог. У неё две дочери, внуки. Ей 86 лет. Галина Васильевна, несмотря на возраст, живая, энергичная. Я её приглашал на шестидесятилетие. Приезжала со своей дочерью. Она очень интересная женщина и многому нас учила. Сейчас она хвалит меня: лучший, мол. Но я хорошо помню, у нас в интернате хор был, и я в него попал, очень хотел петь. А думал тогда, что, чем сильнее орёшь, тем лучше. И с такой силой орал, так горланил на занятиях, что она выгнала меня из хора: «Иди отсюдова!» Любопытный момент был ещё у нас. Дружно мы жили. У кого родителей не было, те оставались на лето в лагере, нас отвозили в брошенный посёлок Барабарка. Комарьё, свобода, рыба. И жили мы там. Были воспитательницы. Но мы в основном были предоставлены сами себе – грибы, ягоды. Однажды повадился медведь ходить к нам на помойку. Были мы тогда в седьмом классе. А был у нас учитель пения, Пётр Николаевич Мишаков – до сих пор помню, как его звали. Он уникальный человек. Сидел, остался в Магадане, как многие. Он почти всегда был пьяный, но его держали у нас: уважаемый человек был. Всю войну прошёл, и с немцами, и потом кампанию с японцами. А был он разведчиком, настоящим полевым разведчиком. Посадили его за то, что он ударил политрука.

И на майские праздники он пришёл – вся грудь в наградах: медали, ордена! За отвагу, за то, за сё. Я охренел, когда увидел! Я маленький был, не разбирался в этом. Подошёл и говорю: «Пётр Николаевич… – А сам медали трогаю – в душе всё перевернулось, я ведь его всегда видел пьяненького да с гармошкой. И какую-то ерунду несу: – А как оно там, на войне? Бой, рукопашная – что самое страшное? С немцами подраться?» А он мне отвечает: «Самое страшное на войне для меня было, это когда танкисты просили чистить траки гусениц. А там были остатки человеческих тел – головы, руки». И вот это я запомнил на всю жизнь. Он про войну больше ничего никогда не рассказывал. Мне хватило и этого. Врезалось на всю жизнь.

Я после этого случая изменил своё мнение о нём. Стал защищать его, дрался за него, если кто-то из ребят обидно о нём отзывался.

Так вот, у Петра Николаевича было ружьё. А я к нему, к учителю-то, привязался с этим медведем. Он хотел его застрелить с чердака. А я: «Возьмите меня, возьмите меня! – Бойкий был. – Вместе давайте, вместе!» Упросил. Забрались мы на верхотуру. У него там бутылочка. Выпил. Покурил. А я возьми да засни и внезапно просыпаюсь от шума голосов. Я с чердака пока добежал, выскакиваю – на помойке лежит небольшой чёрный медведь, застреленный. И я: «Ну вы видели, как мы с Петром Николаевичем?!» Меня пацаны пытают: «А кто стрелял?» А я им: «Пётр Николаевич стрелял – промазал, потом я стрельнул – свалил насмерть!»

В лесу, там, в Барабарке, было хорошо – морошка, жимолость, брусника, грибы. Мы варили и жарили маслята. Рыбалка там – речка Ланковая и её приток Нильберкан, довольно мелкий, в него заходили кета и горбуша нереститься. У нас кошки специальные были – мы подсекали эту рыбу. Не было тогда понятий рыбнадзора и браконьерства. Мы наедались икрой – молодой, тут же, чуть присолив.

Директором интерната у нас был Григорий Абрамович Гольдинов. Я хорошо его запомнил – душа-человек. Мы когда толпой неслись в столовую на обед, по звонку, он стоял и ловил детишек: «Куда бежите?» Любил играть в шахматы. Мы с ним играли иногда, но он, если я выигрывал, меня на обед не пускал, расстраивался. «Обедать будешь в ужин», – говорил.

Помню, один раз стучал я на улице по стене мячом, а это была стена его кабинета. Видимо, эти удары его стали раздражать, он выбегает: «Эй, кто это?» Попытался меня схватить, но промахнулся, поскользнулся и упал. А он был тучным человеком. А встать ему тяжело. На улице зима, скользко. Он мне: «Подними меня, помоги – я тебя ударю!» Я, конечно же, сделал ноги.

Вообще, интернат заложил во мне многое. Терпение. Жрать всё время хотелось, а ты терпишь. Характер какой-то закладывался именно там. Вся еда обычно доставалась в борьбе, и я с кем-то постоянно боролся за свой кусок. За своё место.

Я хорошо запомнил: нам однажды купили два велосипеда. Человек на триста примерно. Ну как тут накатаешься?! По сто человек минимум на велосипед. Это ж столько ждать своей очереди надо! Даже если каждый по кругу проедет – ждёшь полтора-два часа. Ну я очередь занял, дождался своей, сел на велосипед и уехал. Еду себе, насвистываю. Оборачиваюсь – смотрю, за мной толпа с палками несётся. Чуть-чуть не догнали. Вечером приехал – забирайте ваш велосипед.

Дети наши после выпуска из интерната были абсолютно не приспособлены к жизни. Брошенные дети, очень многие погибли, спились, но кто-то прорвался, кто-то более устойчивым к жизни оказался. Но таких было мало.

Увлечений у нас было немного. Время было такое.

Благодаря боксу я переехал из Олы в Магадан. В Магадане было очень много интересных людей, много евреев было. Когда я начал боксировать, меня окружали Гитман[7], Гринберг, Райский, Рубинчиков, Коган Володя, мой друг. Всю жизнь дружили, любил я его, он тянулся к боксу всегда. Всевышний данных не дал ему для бокса. Но я хотел его поддержать – всегда хвалил на магаданском телевидении: мол, напоминает по манере боя американских профессионалов. Все ржали, а он гордился.

В Магадан ссылали тысячами. Поэтому там такая интеллигентная публика в моё время была. От них я черпал опыт, навыки. Они все поносили между собой советскую власть. Талантливые – художник, писатель, музыкант. Мне с ними было очень интересно.

Я сдал экзамены за десятый класс экстерном, потому что у меня в это время были молодёжные игры. Я их выиграл. И был практически постоянно на сборах. Гитман решал в основном организационные вопросы. Я ему очень благодарен. Он вообще ко мне относился отечески и потом помог с Канадой. Когда у меня был юбилей, шестьдесят лет, он ко мне приезжал. А так мы с ним постоянно по скайпу разговариваем.

Мне в Магадане предложили закончить институт. Я поступил в педагогический, на учителя начальных классов. У нас других филиалов институтов не было тогда, а меня, как спортсмена, в Москву не отпускали: всеми силами пытались удержать в городе. И партийные органы, и все остальные. В институте даже висел мой портрет – я там такой молодой и красивый. Я не был совсем бессовестным студентом-спортсменом. И как-то даже учился: читал, занимался по возможности. И, конечно же, когда приезжал с турниров, сувениры преподавателям привозил. Всегда. Отношения со всеми были хорошие. С ректором – идеальные. Ректором был Лев Александрович Лахин[8]. Замечательный человек. Верин[9], проректор, тоже ко мне хорошо относился. Но не понимал, почему я так гладко всегда отвечаю на экзаменах, причём без подготовки. Хотя я готовился. Почитывал что-то, конечно же. И вот как-то на экзамене мне Лахин сказал, чтобы я двадцать третий билет выучил, он где-то там в условленном месте лежать будет. Я и подготовился по нему. Тянусь за билетом, а Верин тормозит меня. Смешал все билеты – теперь, мол, тяни. Я взял – а там билет № 23. Я и говорю Верину: «Я готов!» – с ходу. А он мне, с печалью: «А иди-ка ты, Рыбаков, подальше». И отправил меня за дверь – с оценкой в зачётке. Я ржу, захожу к Лахину с бутылкой коньяка, улыбаюсь. А он спрашивает: «А чего ты так веселишься?» Я ему рассказываю всю историю с билетами. Говорю, мол, не понимаю, как это я так вытащил удачно двадцать третий. А он мне на полном серьёзе: «Зря ты ржёшь. Там все билеты были двадцать третьи». Вот так я учился.

Жена – а мы поженились рано, мне было лет двадцать, – меня спрашивает, помню: «Как ты госэкзамен сдавать будешь? Ты же после Олимпиады, соревнований». А я что – я готовился, в принципе, читал что надо. Она: «А у нас там в экзаменационной комиссии женщина была строгая. Давай я познакомлю тебя с ней». Я ей отвечаю, мол, уже не надо, Лахин с ней переговорил. Я в спецраспределитель ходил за товарами тогда, джинсы покупал, дублёнки, хорошую аппаратуру купил, Sharp. Подарил Лахину. Ему было очень приятно.

Для меня Магадан – самый лучший город, потому что родной. Я там жил в золотые годы. В городе в моё время было невероятное количество умных интеллигентных людей. Их так интересно было просто слушать, просто быть рядом с ними. Меня всегда поражали доброта и отзывчивость магаданцев. Они всегда пойдут навстречу. Спасибо этому городу и его людям.

А ещё Магадан дал мировому, советскому и российскому спорту много чемпионов и призёров. Даже олимпийских. Я был первым, но после меня были и Лебзяк,[10]и Вяльбе[11]. Елена уникальная спортсменка, ей нет равных. На всех мировых чемпионатах и Олимпиадах, где выступала, она выигрывала хотя бы один чемпионский титул! Её имя вписано в Книгу рекордов Гиннесса – как лыжницы, выигравшей наибольшее количество медалей на Олимпиадах и чемпионатах мира. Я с ней стеснялся даже познакомиться, такой великой она была в моих глазах.

Про Лебзяка я расскажу чуть позже, это отдельная история.

Они – уникальные и мощные звёзды в спорте. Но я в Магадане был первым. Можно сказать, проложил дорожку.

Когда меня из детдома привезли в интернат, в первый класс, из моего посёлка в Олу, на автобусе, я первый раз в жизни увидел футбольный мяч. Я не понял, что это, но сразу побежал за ним. Я лучше всех играл в баскетбол потом, в футбол хорошо играл, был одним из лучших. Что касается бокса, я, конечно же, слышал про него, но не болел им и не хотел заниматься, даже не думал об этом.

Был у меня в интернате забавный эпизод, связанный с поистине мифической фигурой в нашем боксе – с Валерием Попенченко[12]. Когда я был классе в седьмом, Валерий Владимирович был в поездке по Магаданской области и заехал в Олу. Когда он появился у нас в интернате, это было сродни визиту инопланетян к нам в посёлок или хотя бы появлению у нас в столовой отряда космонавтов. Немыслимое событие для нас. Олимпийский чемпион! Живой! Настоящий! Я помню, как только он вошёл к нам, его окружила толпа детей: каждый хотел прикоснуться к легенде, к человеку из другого мира. А я был шустрым пацаном, растолкал всех и вцепился ему в рукав, так и не отпускал до самого конца, пока Попенченко не уехал. Так было важно для меня, тринадцатилетнего пацана, хотя бы подержаться за его одежду, быть рядом, слышать и видеть, как он говорит, что делает.

Я тогда и думать не думал о боксе, а вот такой забавный эпизод. Случайность?

Потом я участвовал в турнирах Попенченко[13] и побеждал. Но этот эпизод вспомнил только сейчас. Кстати, турнир этот очень популярный, хотя и проводится в Магадане, но имеет статус всероссийского. И в 2019 году он состоялся в Магадане в 49-й (!) раз.

Был девятый класс, уже было холодно. Октябрь. И я, помню, шёл по улице без шапки – шапку упёрли, мы друг у друга воровали шапки. Было очень холодно. Ветер был. Я шёл и замёрз дальше некуда, вот и заскочил в какой-то клуб. У нас ни стадиона не было, ни спортзала. Клуб был. Смотрю – суета какая-то, жизнь, взрослые и детишки тренируются. Для меня это было так неожиданно, удивительно – я не знал, что здесь есть такое. Старший говорит (тренер это был): «Чего пришёл?» Я ему: «Холодно». Он мне: «Ну-ка стань в пару». Я – нет, мол. А он: «Ну, тогда иди отсюдова». На улице мороз. Я не отогрелся ещё. У меня выхода не было. Встал. У меня не было ничего, конечно же, ни формы, ни обуви спортивной. И я как был – снял что-то, надел перчатки. Ну и надавал по башке этому боксёру, с которым меня поставили. Это было удивительно для тренера. Он мне: «Ну что, придёшь ещё?» Я ему: «Нет, не хочу». Он: «А чего хочешь?» – «Вот мяч побросать» – показываю на баскетбольный мяч. «Ну хорошо, – отвечает, – тогда приходи мяч бросать». Так и обманул меня. Я пришёл, он меня снова в пару поставил. Вскоре, через пару месяцев, было первенство области среди юношей. Я поехал. Деталей не помню, но помню, что стал чемпионом области. Помню первый бой и своё ощущение. Это была вообще моя вторая в жизни поездка в город. До этого нас один раз в театр возили. И с полпредставления увезли обратно, потому что на ужин опаздывали.

Я так волновался перед боем, что не мог попасть ногами в штанины как следует – засовываю две в одну и всё никак не могу понять, что не так. Детали самого боя уже не важны. И других боёв. Главное, выиграл. И надо уже на чемпионат Дальнего Востока ехать. А он был в Якутске. И я единственный из команды области выигрываю чемпионат. В своей весовой категории. Практически не занимаясь боксом, надо честно сказать. Наверное, мне повезло. Кто-то из сильных не смог приехать, наверное. И я взял первое место.

Отдельно хочу сказать про моего первого тренера, тогда ещё молодого, который впервые поставил меня на ринг.

Это удивительный человек – Геннадий Михайлович Рыжиков – талантливый тренер, вырастивший не одного чемпиона. Требовательный, преданный своей профессии, хороший психолог. Влюблённый в бокс человек. Он меня уговаривал ехать в Магадан, серьёзно заниматься боксом, потому что здесь я ничего не добьюсь. В разговорах со мной он откровенничал: «Я счастлив, что нашёл такого талантливого боксёра, как ты». А на самом деле не ему повезло, а скорее мне. Сам Рыжиков со временем тоже переехал в Магадан, где воспитал олимпийского чемпиона Лебзяка. Представляете, он воспитал чемпиона и призёра Олимпийских игр! Человек из маленького посёлка Магаданской области. Поэтому я считаю, что это нам, и мне, и Лебзяку, повезло, что мы встретили на своём пути такого человека, как Геннадий Михайлович.

И, как сейчас помню, я тогда приехал в Олу, мы заканчивали девятый класс и переходили в десятый. И все, у кого были родители, разъезжались по домам, а мы, у кого не было, ехали в поселковый лагерь. Но мне сказали: ты поедешь дальше, на чемпионат России. Для меня это вообще было как в тумане всё. Позвонили директору. Он мне билет выдал: мол, езжай. Магадан. Тренер встретил меня. Молодец, говорит, что приехал. Но ты на Россию не поедешь. Поедут другие. И показал их мне: вот этот или другой магаданец. И выдал мне талоны на питание, по 2-50 каждый. Я думаю:

«Ну и ладно! Подумаешь!» И пошёл в столовую. Первый раз в жизни я видел такое изобилие. Умирать буду – не забуду. Обыкновенная столовая. «Центральная». И там яблоки, каша, компот, булочки, конфеты – для меня это было счастье, лучше не придумаешь. На эти деньги я мог жрать до отвала. С таким счастьем мне и чемпионат не был нужен. Я и не думал тогда цепляться за бокс. Что это мой путь, что выведет в свет, и мысли не было. Так повезло, думал. Ребята мои там, в Оле. Я в Магадане. Тренируюсь, мы боксируем. Но кончилось тем, что один из претендентов на поездку на чемпионат России отшиб себе палец гантелью, а второй прямо перед отъездом заболел. И в итоге выяснилось: мне надо ехать.

Чемпионат России был в Барнауле. Тренер меня сдал кому-то из тренеров местных, договорились, что, как только я проиграю – вот обратный билет на самолёт, надо только прокомпостировать билет и посадить меня, чтобы я обратно улетел. Вот талоны на питание, что-то ещё. Поселили меня. Из самых сильных воспоминаний – помидор со сметаной, в столовке. Сладкий-сладкий. Я его первый раз в жизни пробовал. Я, когда зашёл в тот буфет, подумал, что во дворец попал. Девятый класс…

Я начал боксировать. И, что интересно, у меня было столько впечатлений от города, от людей, от пищи, что бои я особо не запомнил. И я выиграл четыре боя. И я стал чемпионом России! И никому никакого интереса. Ну чемпион. Юноши. У всех свои тренеры, свои проблемы. А я по натуре своей знал заранее, что я не могу ни одного боя проиграть, я самостоятельный человек – интернат научил.

И вот нас, тех, кто выиграл, и призёров, оставляют в Барнауле на сборы. К чемпионату СССР готовиться. Гостиница, питание. Собственно, как в интернате. Только ещё и тренировки. У меня на брюках сзади были дырки, ну у нас они всегда были, мы же интернатские. И у всех спортсменов из полных семей это вызывало смех. По-хорошему надо мной смеялись, без зла: «Деревня!» – говорили. Вообще, ко мне относились тепло, по-домашнему, знали, что я детдомовец. Плюс моё поведение располагало: моё радушие, моя открытость. Никто меня не обижал. Я помню, тогда начали уже по-настоящему тренироваться. Я вставал в пару с теми боксёрами, кто давно уже занимался спортом. Помню, приехал на тренировку чемпион Союза предыдущего года, в моём весе. Уже звезда. И он приехал готовиться, меня поставили в пару с ним на тренировки. И он на ринге меня избил как собаку. Просто избил. Вот он – настоящий боксёр, профессионал. А я расстроился. Я ничего не смог сделать с ним. И не мог понять – да как это он так со мной?! А до чемпионата оставалось ещё две недели. Мы тренировались, потом начались бои.

И уже на чемпионате я выигрываю первый бой, второй. Мне приятели говорят: «Деревня, да ты понимаешь, что ты уже призёр чемпионата СССР? Ты даже боксом-то толком никогда не занимался, а будешь на пьедестале!» И я выигрываю третий бой и выхожу в финал. И вижу, что на меня все как-то по-другому стали смотреть, удивлённо. И в финале я встречаюсь с тем парнем, чемпионом, что избил меня в спарринге. И я у него выигрываю. Как – не знаю. Он классом выше, но я крутился на ринге как мог. И вот мне поднимают руку. И все прихренели. Я и сам прихренел. И тут ко мне стали все тренеры подходить. И стали приглашать: один в Москву, другой в Краснодар, третий ещё куда-то. Каждый говорит: приезжай, устроим в интернат, подрастёшь – выделим тебе квартиру, будешь жить и спокойно тренироваться. А у меня и в мыслях нет, чтобы ехать куда-то. У меня родное – мой интернат, родные стены. Куда я поеду?

Не было рядом никого, кто бы мог вразумить, подсказать, для меня всё это было дико, незнакомо. Я всем отказал со словами «Надоели вы мне все». И решил – уеду в интернат, у меня там ещё лето! Я успею. И я прилетаю в Магадан, у меня ни копейки денег, и мне нужно было доехать на автобусе до Олы. И я зайцем проехал, меня не поймал кондуктор. Это был август, все были в посёлке, я заглянул в интернат – там никого. И пошёл пешком. Через речку, через сопки. Я знал, как идти в Бараборку.

Прихожу, показываю медаль. Все равнодушны как-то, никто не понимает ценности этой штуки. Ну что твоя медаль, Виктор, читалось в глазах приятелей. Вот если бы ты знал, где велосипед своровать, вот это бы да! К чемпионству моему из нашей шпаны никто серьёзно не отнёсся. В нашем мире это было что-то чужое, причём настолько, что было совсем непонятно, в чём преимущества или возможности моего статуса. Не понимали, что я сделал.

Потом, ближе к началу учебного года, мы вернулись в интернат, а там ремонт, стены покрашены – красота. И приезжает ко мне Ракитянский[14], он был руководителем спорткомитета Ольского района, участвовал в Олимпиаде 1956 года, но что-то там провозил нелегально, его посадили, он в наших краях сидел. Он единственный понимал, чего я добился. Подходит ко мне и спрашивает: «Ты Рыбаков?» Я говорю: «Я». И у нас диалог такой:

– Ты в Барнаул куда ездил?

– На чемпионат СССР.

– И ты медаль получил без боя?

– Нет, боксировал, четыре боя выиграл.

– Четыре боя?

– Все четыре.

– Чемпионат СССР среди юношей?

– Чемпионат СССР среди юношей.

И он пошёл и купил мне костюм. За свои деньги. Ракитянский мужик неразговорчивый был. Но сказал мне: «Ты даже не представляешь, что ты сделал». Потом в Олу Гитман приехал, тренер, с которым я дальше тренировался до переезда в Москву. Говорит: «Собирайся, поехали в Магадан. Я тебя в интернат устрою, потом с квартирой помогу, буду тренировать тебя». А я наотрез – нет и всё! Какой Магадан? Я тут в интернате, всё родное, знакомое. Не хочу. Какой Магадан? Зачем?

Тогда он достаёт и показывает мне 20 рублей – две десятки. И спрашивает: «Хочешь двадцать рублей?» Я конечно же: «Хочу». А он мне: «Я тебе каждый месяц по двадцать рублей давать буду, если поедешь». И всё, я переехал и пошёл в десятый класс в магаданский интернат. И начались тренировки, соревнования. Чемпионат страны среди молодёжи выиграл. Спартакиаду народов СССР выиграл. И понеслось.

В 1974 году, после победы на молодёжном чемпионате Европы, я уже был на сборах во взрослой сборной СССР. На меня, помню, самое сильное впечатление произвели Соединённые Штаты Америки. В команде были опытные люди, например, Слава Лемешев[15], который уже бывал за границей. И я у него спрашивал на полном серьёзе, пока летели, не опасно ли вообще находиться там, где негров линчуют – такая пропаганда у нас была тогда.

И вот Нью-Йорк. Аэропорт. Огни, люди. Нас угостили колой, и я чуть с ума не сошёл от вкусовых ощущений – помню этот восторг. Мы летели большим боингом из Нью-Йорка до Лас-Вегаса. И в отеле «Гранд Палас» всё это великолепие – я даже не представлял, что это может вообще быть, – сводило с ума. Это просто убивало меня. Я был как чумной. Я не знал, что люди так могут жить. У меня не хватало слов потом рассказать Гитману, как оно там, не знал, как описать это великолепие.

Я, конечно же, не был готов к тому, что увидел в США. На наших матчевых встречах. Они были в нескольких городах: Лас-Вегасе, Чикаго, Орландо, где-то ещё. Неудивительно – мне было всего восемнадцать лет, я почти ничего не видел в жизни.

Я стал победителем в весе до 54 кг на чемпионате СССР и поехал Польшу, в Катовице, на свой первый чемпионат Европы… со сломанной рукой. Это были новые для меня серьёзные взрослые соревнования. И вот уже объявлены фамилии, и на последней тренировке перед отъездом я во время удара увлекаюсь, не сжимаю как следует кулак, бью – и… костяшка ломается. Я сначала не знал, что она сломана. Ну болит рука и болит. А чего болит – неизвестно. Но понимал, что со мной непорядок, что не успеет рука зажить до отлёта. Понятно, что, если бы я сказал о своей травме, меня сразу бы отцепили от делегации. Нет, думаю, шиш, надо ехать. Потому что, если не поеду, Магадан скажет: «Как так? Нашего не взяли!» А поехал и проиграл – ну что ж, бывает. Потом, уже в Польше, сказал тренерам. Те посмотрели – как так? А, говорю, шёл, мол, поскользнулся, упал – вот так. – А что ж ты молчал? – А я не знал, говорю. Я же левша. Но стою в нормальной стойке. У меня левая рука намного сильнее. Правая слабее. А тут такая неприятность – сломал именно левую. Тогда Юрий Михайлович[16] – главный тренер – говорит: «Хорошо бы тебе в первом бою не попасть на француза Альдо Косентино, чемпиона Европы прошлого года. Вдруг тебе повезёт – может, какой-нибудь чех достанется. Авось обыграешь «на ногах». И вот жеребьёвка состоялась, и меня поздравляют – первый бой с Альдо. Про себя думаю: «Что это за закон подлости? Как это со мной так поступают?» Что в итоге? Сорок третья секунда первого раунда. Нокаут. Словил я его – провёл по печени, он сразу дёрнулся, и я понял – попал. Упал. Лежит.

Остальные меня испугались. Я только щёки надувал, а сам ударить как следует не мог. В итоге выиграл. Все четыре боя. И получил титул лучшего боксёра Европы. Его присуждают каждые два года на чемпионатах Европы. А не было бы этой руки, может, всё профукал бы. Кто знает… В 1977-м мне снова дают лучшего в Европе, а в 1979-м в Кёльне – опять. За этот титул давали кубок специальный. Переходящий. В Тампере в 1981 году на чемпионат я приехал уже в весе 60 кг, и Лавров[17] мне говорит: «А где кубок-то?» А я его не взял. До этого всегда брал, а в этот раз он где-то застрял у функционеров спортивных. Стал выкручиваться, врать. Вот шуму-то было! Но наши ребята из делегации быстро сбегали куда-то и купили новый, фигурку какую-то типа Оскара. А я в финале опять кого-то прибиваю, и кубок снова вручают мне. Я его сразу Лаврову отдаю со словами: «На, держи. Вручай его сам кому хочешь». С той поры эта фигурка и путешествует по рукам лучших боксёров Европы. А где та, предыдущая, покрыто мраком. У кого-то пылится в коллекции, наверное. Вот так восемь лет подряд я признавался лучшим боксёром Европы.

В 1976 году была Олимпиада в Монреале. На ней я проиграл свой первый бой. В полуфинале. Бронзу взял. Там ситуация вокруг бокса неприятная случилась. Ко мне до боя подходит Треногин, председатель спорткомитета Магаданской области. И говорит: «Запиши меня тренером своим, я знаю, что ты выиграешь Олимпиаду». А я действительно всех финалистов там лупил, был самый сильный, пожалуй, в своей весовой категории. Все были уверены, что золотая медаль – моя. А я Треногину: «Как я могу вас записать, если я тренируюсь у Гитмана?» Он: «Ну придумай! Напиши как-то там». Хотел звание – заслуженного тренера. А мне нельзя было такие вещи говорить. Я наивный был парень. Это сейчас бы я промолчал, рукой махнул. А тут я воспринял всё как предательство, я же был воспитан на подвигах Павки Корчагина. Не мог я предать Гитмана. Я, когда приехал в Магадан, всё это ему рассказал. Гитман поднял бучу в Магадане.

И я подумал, что с меня хватит этих разборок. К этому моменту уже в Москву звали, и я поехал в столицу. А Гитман – в Канаду. Он потом тренировал сборную Южной Кореи. Гитман мне рассказывал, что там было такое условие: готовишь олимпийского чемпиона в сборной – получаешь миллион долларов. В итоге он воспитал двоих олимпийских чемпионов.

Я ехал на Олимпиаду в Монреале чемпионом. Все считали, что медаль моя. По всем показателям и оценкам. И я считал, что медаль моя. Я прошёл немца, Стефана Фёрстера[18], из ГДР. Он был тяжёлым и опасным соперником. Хорошо подготовленным. Я знал, что, если пройду его, первое место – моё. Я его опасался. Встречаю его во втором бою. И я побеждаю его по очкам. А в полуфинале встречаюсь с Муни[19].

Как только стал он напротив меня, всё с ним сразу стало понятно. В первом раунде я ему выдал по печени, потом ещё раз. Вижу, достаю. Во втором как врезал снова по печени – он: «Ыыы!» Я жду, чтоб соперник упал, а он всё не падает. Перетерпел. Вижу, что могу добить, но расслабился, начал думать: «Так, в финал кореец вышел, он левша, я его должен взять…» Все мысли о следующем бое. Уверен, что победа в полуфинале у меня в кармане. Немного расслабился, попрыгал, левую повыбрасывал. И не добил американца. Сейчас бы вернуть эти пять секунд – я бы его уложил, я знал точно, как его додавить. Но у меня тогда все мысли о предстоящем бое, я как-то легонько левой-левой работал и так до конца боя оставался в полной уверенности, что выиграю. Ну вижу ведь, что победил. Меня все поздравляют, всем всё очевидно, а рефери руку поднимает ему. Мы подаём протест, вся тройка судей за этот бой получает потом пожизненную дисквалификацию. Но тогда меня в финал не пустили. Я приехал как побитая собака в Магадан. Долго не мог прийти в себя. Хотя никогда такого не было, чтоб кто-то упрекнул. Бронза! Но я сам себя грыз. Очень тяжело было. Это для меня была катастрофа.

Я, помню, потом летел, когда возвращался с Олимпиады, из Москвы в Магадан. На Ил-18. Там все из Магадана сидели. Я захожу в салон, достаю медаль и говорю: «Посмотрите – вот она. Олимпийская медаль!» Такой шквал аплодисментов раздался! Первая на тот момент в истории олимпийская медаль в Магадане[20].

А история с тренером меня догнала и в Магадане. Вызвал меня второй секретарь обкома партии, фамилии уже не помню. И спрашивает так вкрадчиво про Треногина: «А вы точно всё так слышали? Ничего не перепутали?» Мол, может, вы его не так поняли, мы строим тут светлое будущее. Пойдите, мол, подумайте ещё. Я тогда почувствовал, что мне не место в Магадане, как-то всё не в ту сторону разворачивается.

Пришло время валить из Магадана. Кто-то против Гитмана, кто-то за. Мне такое не нравится. Я поехал в Москву. К Агееву Виктору Петровичу[21]. Квартиру сразу выделили мне в Отрадном. Тренировался я в ЦСКА, кадр был нужный для армейцев: молодой, перспективный, результат давал.

У нас в 1981 году была военная Спартакиада, которую проводил СКДА[22]. Я боксирую в финале с кубинцем. Эррера[23] был на тот момент уже двукратным олимпийским чемпионом. Я с ним уже раньше боксировал, знал его силу. А председателем спорткомитета Минобороны тогда был вице-адмирал Шашков[24]. И вот я боксирую с кубинцем в первом раунде. Ухожу от его атак, отвечаю на контратаках – у меня хорошо получается. В перерыве Эррере подсказали, что я его обманываю. Чтобы он за мной не ходил. И он стал как вкопанный. И мне стало очень тяжело с ним вести бой. Противник жёсткий, сильный, неудобный. Я чувствую, что не могу победить его. Бой идёт очко в очко. Я не могу его выманить на себя. Уже и руки почти опустил. И вдруг я, не хулиган, – откуда что взялось – неожиданно для себя самого показываю кубинцу язык! А судья, смотрю, не реагирует. Может, не видит. Я ещё раз. И смотрю – подействовало: Эррера как ломанулся на меня. Какая-то белая обезьяна ему язык показывает, или что-то другое его задело – не знаю. Но это было именно то, что надо – у меня вторым номером, от защиты, боксировать лучше получается. И я побеждаю. Публика мне очень аплодировала, помню. И после боя подбегает ко мне майор-посыльный: «Вас вызывает Шашков». Иду в ложу к нему. Подхожу, целую речь подготовил. Но я ж понимаю, что виноват: советский офицер, образ Родины, неспортивное поведение. Захожу, а Шашков такой здоровый сидит: «Рыбаков!» Я ему: «Вы же понимаете, там такое положение на ринге было…» А он меня прерывает: «Рыбаков, какое звание?» Он даже не слышит, что я пытаюсь сказать. А у меня на тот момент было армейское звание старший лейтенант. «Недавно старлея присвоили», – говорю. А он мне: «Досрочно капитана получишь!» Вот так я стал капитаном.

Я до сих пор считаю, что неправильно поступил. Но вот как-то так произошло. Случайно. Эррера потом подходил ко мне. Показывал язык, объяснять пытался, что так нельзя. А что я ему скажу? Он меня не понимает. Да, да, говорю, так получилось.

Я на Европе, получается, четыре раза побеждал. Один раз юношей, трижды – взрослым. А на мире ни разу. Вот так как-то получилось. Помню, в 1978 году в Сербии, на чемпионате мира по боксу в Белграде, в полуфинале проиграл югославу Братиславу Ристичу[25]. Он в финале уступил Эррере, с которым я боксировал на Спартакиаде армий дружественных стран.

На чемпионатах всегда в финальной части были все довольно понятные боксёры. Мы друг друга знали. Человек пять обычно – главные претенденты. Но всегда были одна-две чёрных лошадки – которые выстреливали на соревновании. Причём такие высококлассные боксёры оказывались! Как чёрт из табакерки выскакивали, а ведь раньше их никогда не видел. Откуда брались? Не знаю.

У меня не сложилось выиграть чемпионат. Я у Ристича до этого два раза выигрывал. Но я-то знаю, почему проиграл. Я человек увлекающийся. И перед взвешиванием пошёл гонять в футбол. И часа полтора играл. Ну вот зачем, кажется? Кому сказать – глупость явная. И что в итоге? Не восстановился. В первом раунде уже силы закончились. Сам виноват. Что теперь про это говорить – поезд ушёл. Видимо, не дано было. Хотя по данным своим, по силе, конечно же, Ристич и рядом не стоял.

У меня всегда одна проблема была с чёрными. Я стою в углу. И он стоит в углу. Поздороваться выходим на представление: в левом углу такой-то, в правом углу такой-то. А на ринге всегда освещение такое яркое. И вот вижу – стоит чёрный блестящий подкачанный мужик. Крепкий такой. Здоровый. И у меня каждый раз одна и та же мысль: «Ну, ёлки-палки, нахрена я вышел сюда? Убьёт же он меня, натурально убьёт».

А потом, когда начинаешь биться, всё проходит.

У нас однажды такая смешная поездка была сборной – в Нигерию. СССР – Нигерия матч. Денежная единица там ещё была – запомнил – найра. И вот в день матча у них какой-то там очередной переворот. Власть захватили. Нас разворачивают. А через пару минут нас нагоняет военный джип – разворачивай! Всё нормально, революционеров расстреляли, власть вернули, матч состоится. Привозят нас на открытую площадку, стадиончик, точнее, ринг. Везде свет. Море света. Организаторы говорят, что насчёт точного взвешивания они не заморачивались. Ставят в пары на глазок. И показывают нам: ты с этим, ты с этим. Ты, Рыбаков, вот с этим. Я посмотрел на своего соперника – ёлки-палки! Килограмм на двадцать больше меня весом, на первый взгляд! Я говорю: «Я не буду с ним драться. Вы что, меня в больницу хотите отправить?» И упёрся – ни в какую. Нигерийцы на своём что-то лопочут. Я сам тогда весил 62 килограмма. И организаторы меня уверяют, что мой соперник тоже 62. Я говорю им, мол, какие 62? Там все 90! Я что, больной, с ним становиться? Он на полголовы выше меня. Плечи здоровенные, кулачищи. Упёрся я: «Весы несите». Они, видя такое дело, поехали за весами, где-то на рынке купили. Притащили. Взвешиваемся – ё-моё! – он на 200 граммов меньше меня весит! А он сухой такой. Неудобно как… Ну вышли мы на ринг. Я не первый был там. И, когда идёшь, такой гул по стадиону от публики. Африканцы сидят – чёрные, глаза красные, как у волков, блестят. И этот звук: «Ууууууууууу». Жуть! Идёшь и думаешь: «Что сейчас будет?» Вышел я на ринг, почти сразу своему противнику как дал – тот брыкнулся. Трибуны загудели со страшной силой. И мне сразу бежать захотелось куда подальше из этого ада. Мы их отлупили здорово, 11:0, кажется.

Здесь у нас на спартакиаде Газпромнефти, сербы из дочки нашей, NIS[26], здорово выступили. Я их сорганизовал и привёз впервые. Начинается турнир, я судья на ринге. И вот идёт бой, у серба разбита бровь, сильно. А уже последний раунд. Я ему ранку обработал, решаю, снять его или продолжить бой, а серб мне тихо на ухо, по-русски: «Дай добоксировать». А я ему на полном серьёзе, вполголоса, наклоняясь: «Три бутылки вина». Ему больно, он в бою. Так и не оценил шутку, увы, думаю. Не до того было. Но бой закончил. Когда я потом через год приехал в Сербию, тот парень мне не то что три бутылки, три ящика вина приволок. Помнил.

На чемпионате СССР было много сильных боксёров. Проигрывать не хотелось – это и работа, и зарплата, и карьера.

И репутация, в конце концов. Как член сборной страны, я получал зарплату 300 рублей.

Даже в Магадане, ещё пацаном, я жил в достатке, плюс местные власти подкармливали. У меня всегда деньги на кармане были. Потом, у меня же была однокомнатная квартира. Что это для восемнадцатилетнего пацана? И все приятели из интерната стояли в очереди на неё, с подружками. Меня выгоняли порой, приходилось в гостинице ночевать. Ну как им отказать?

А с 1973-го я уже серьёзно тренировался. Пошли соревнования, одно за другим. Всесоюзные игры молодёжи. Чемпионат страны среди молодёжи. Я выигрывал все подряд. В 1974 году выиграл чемпионат Европы по юниорам.

Но сначала взял чемпионат страны. После этого меня взяли в сборную СССР и стали платить стипендию. Сначала 200 рублей, потом 250, а когда я уже стал чемпионом Европы – 300 рублей. Шли спортивные звания. Но я к этому был как-то спокоен. Выигрывал чемпионаты и получал звания, КМС, МС и так далее.

В 1972 году я после победы на чемпионате уже был мастером спорта. Но значок мне никто не вручал тогда. У меня был из всех регалий, помню, единственный значок – «Заслуженный мастер спорта». Затем его изъяли при обыске. Потом мне его вернули ребята, друзья мои.

Петя Галкин[27] как-то договорился через Следственный комитет. Я этот значок тут же подарил своему другу Андрею Густому[28], он рядом со мной сидел тогда за столом. Поэтому теперь уже не я, а Андрей заслуженный мастер спорта СССР.

И если поначалу для меня все бои проходили как в тумане, то с 1973 года я хорошо помнил соперников. Вот, к слову, в 1976 году решалось всё просто. Кто выиграет чемпионат страны – тот едет на Олимпиаду в Монреаль. У нас был очень классный боксёр – Давид Торосян[29]. Защищался так здорово – в него не попадёшь никак. И вот мы встретились с ним в финале. Я был настроен как следует. Он перед этим в моём весе ездил на чемпионат мира, третьим стал. Меня не взяли – я был ещё юниор. И мы начали боксировать.

А он очень чувствительный, чувство соперника великолепное. Чувство дистанции отличное, и в этом мы с ним очень похожи. Меня было тяжело перечувствовать на ринге. И идём мы очко в очко. И я делаю движение, и он тоже. Это опасно: соперник может попасть, если слишком открыто работаешь. И потом как-то столкнулись мы с ним. И я резкое движение сделал назад, потом в сторону, а локоть его придерживал, и Давид вылетел рыбкой между вторым и третьим канатом. А роста он был небольшого. Он вскипел, выскочил с большими глазами на ринг и как бросится на меня! А мне только того и надо. И выиграл я. И поехал на Олимпиаду. Вот такой случай.

Самый тяжёлый для меня конкурент был Витька Демьяненко[30] из Казахстана. Тогда он выступал за «Динамо», и динамовцев пригласили для тренировки как спарринг-партнеров для сборной страны. Хороший боксёр, левша, в моём весе. Я с ним в пару как-то стал и сразу понял: талантливый, сильный, жёсткий – опасный конкурент. После Олимпиады уже мы с ним встречаемся на чемпионате страны в Тбилиси.

1978 год. Как раз перед Европой. Я у него выигрываю в финале, 5:0. Мы с ним снова встречаемся на отборочном турнире перед чемпионатом Европы, который проходил в 1979 году в Кёльне. И я снова выигрываю у него. Но он хороший боксёр, и его взяли в категорию 60 кг. Он поехал и выиграл. А мне тоже подниматься надо, и я в следующем году перехожу в 60 кг. В 1981 году на чемпионате страны в Донецке встречаемся мы с Витькой третий раз. Стою я против него – а он такой здоровый, выше меня. Терять нечего. Думаю, побегу-ка я на него, не стану в контратаке сидеть. И побежал изо всех сил. Я быстрее был, чем он, он не успевал за мной. Он не ожидал, попросту растерялся. Я его сломал, получается, психологически. Обманул его. Он назад не умел боксировать, только вперёд. И снова я обыграл Демьяненко.

У нас с ним были товарищеские отношения. Я потом его приглашал в Киргизию. Но мы о боксе не говорили. Только однажды он водочки махнул и всю ненависть мне выговорил. В словах это выражалось так: «Ты такой противный как боксёр – такой хитрый и быстрый!» Я понял, как он меня ненавидит как соперника, как боксёра. И он ничего со мной сделать не мог, хотя всех остальных лупил. На Олимпиаде в Москве он боксировал в 60 кг, а я в 57. Он стал вторым, а я третьим. А надо было мне идти в 60, но я не пошёл – задержался в весе.

Из конкурентов был ещё один такой – Цачо Андрейковски [31], болгарин. Он проиграл в своей жизни пять боёв. На двух Олимпиадах, чемпионате мира и на двух Европах. Он проиграл все эти бои мне. Он встречался пять раз со мной. И каждый – неудачно для него. Он охреневал от меня. Он перед жеребьёвкой на Европе, помню, говорит: «Только не на тебя в первом бою». И, конечно же, попадает на меня. Вот такая судьба. Или случайность.

После уже приезжаю я как-то в Болгарию. У меня приятель был один, немного жлобоватый. Купил квартиру в Болгарии. И говорит постоянно: «Мне так здорово, так хорошо – там солнце, воздух, море. Поехали – покажу, давай».

Я поехал посмотреть. Посмотрел, и мне так не понравилось – этот город, район. Но оставалась пара дней. Я взял машину и поехал посмотреть страну. Мимо Варны, Софии, в Золотые Пески заехал. И потом добрался до Приморско – это полуостров небольшой, зелень, домики под красными крышами, а вокруг пляжи. Я еду минуту, пять, десять, а мимо меня – пляжи, пляжи, пляжи, пляжи. Мне так понравилось![32] И я понимаю – я хочу здесь жить. Тихо, спокойно так. Думаю, надо агентство какое-то срочно искать, смотреть квартиры – времени не много остаётся.

Вышел из машины. И смотрю, мимо идёт пожилой мужик с ребёнком. Видимо, дедушка с внуком. Проходит мимо, потом останавливается. Разворачивается, подходит ко мне и говорит: «Рыбаков, как ты мне надоел!» Я говорю: «Цачо!», а он: «Водку пьёшь?» И помог мне с квартирой тогда. Потом я с ним созванивался, ездил к нему. Он в своё время юниоров в Европе выиграл. Мы тогда и познакомились с ним. Жёсткий такой, но не мог со мной боксировать. Я быстрее был. Хитрый и противный, как сказал Демьяненко.

Я, когда внучка была маленькая, каждый год ездил в Приморско. Ей счастье – море, фрукты! Всё лето там.

Потом, когда подросла и я с женой расстался, ситуация стала другой. Куда едем отдыхать? В Болгарию. Снова в Болгарию? Почему? И продал я эту квартиру. В два раза дешевле, чем брал у англичанина.

Сильным был Ристич. Мы с ним дважды боксировали. Я у него выиграл на чемпионате Европы и проиграл на мире, в Белграде. Надо было быть таким дураком, чтобы тогда в футбол набегаться перед матчем!

В 1976 году, перед Олимпиадой в Монреале, я ходил в баню, сгонял вес, я тогда был в весовой категории 54 кг. Я был обезвожен, у меня пятки трескались, оттого что воды в организме не хватало. Я в бане сижу – не потею. Было так противно, и я думал: «Чтоб я ещё раз занимался этим, так себя мучал – никогда! Последний раз».

И ровно с такими же мыслями я сижу через четыре года в Москве.

Я всегда немного запаздывал с переходом в следующую весовую категорию. Надо было в 60 заходить, хотя там и был Демьяненко, но всё равно так было бы правильнее. Но меня руководство ЦСКА не отпускало в этот вес. Немцу[33] я проиграл в Москве в полуфинале. Я через год перешёл в 60 кг, и он тоже, я с ним на Европе встретился – разобрался. Я считаю, что проиграл Олимпиаду из-за того, что в неправильном весе выступал. У меня сил просто не было. Мне всё тяжело было – каждое движение.

После проигрыша немцу в Москве я тоже переживал, конечно же. Но это был уже не такой шок, как в Монреале. Я же как был подготовлен: у нас самое лучшее, самое правильное. Наши люди самые красивые, наши спортсмены самые сильные. Наша форма самая лучшая. Наше правительство – самое мудрое. Мы всегда побеждаем. И поэтому, когда я проигрывал, я удивлялся.

Мне в вину никто не ставил, что я не стал олимпийским чемпионом. Я сам себя винил. Но не дано мне это судьбой, видимо. Вообще, в Монреале мы не завоевали ни одной золотой медали в команде. В Москве – только одну. С этим история потешная была связана. Шамиль Сабиров[34] первым из нас пошёл боксировать и принёс олимпийское золото. Я пошёл его поздравлять. Иду по коридору и слышу, как по телефону Киселёв[35], тренер нашей команды, разговаривает с кем-то: «Да, конечно. Золотая. Да если такое говно, как Сабиров, выиграл, то и остальные выиграют!» Я пришёл и рассказал Шамилю, что он говно, ржали вдвоём. А больше никто ничего не выиграл.

Я про допинг ничего не слышал в нашей среде. При нас такого не было, или я не знал. Я всегда с опаской относился к медикаментам. Старался не жрать таблетки, которые давали для поддержания обмена веществ, витамины разные. Но чтобы уколы – такого точно не было. Единственное, что мне делали, это заморозку, когда руку повредил. К сожалению, не было школы у меня, как правильно бить. Как попадёшь, так попадёшь, а скорости большие – не успел тогда кисть сжать. Если сжимаешь – не повредишь руку.

Чарльз Муни, которому я в полуфинале Олимпиады проиграл, потом в моей жизни появился. В Москве, помню, сравнительно недавно это было, к нам приехали профессионалы. Они же часто дерутся. И раздаётся у меня звонок. Там кто-то по-английски говорит, а я же не понимаю. Присоединяется переводчик. Я спрашиваю его – кто это, мол. Он мне: «Чарльз Муни, которому вы в полуфинале том скандальном проиграли. Он привёз вам медаль, считает, что несправедливо её получил, хочет отдать». А я: «За поруганную честь у нас принято отдавать деньгами!» Поржали тогда. Он пригласил меня на ужин, но я не успевал – был в Питере.

Много лет я был капитаном сборной. Команда был многонациональная: русские, украинцы, белорусы, армяне, чеченцы, ингуши.

У нас был Гамзат Джабраилов[36]. Хороший боксёр, был чемпионом страны. На ринге неудержимый. Но в общении такой скромный, я даже сказал бы, деликатный. Боялся обидеть кого-то. И при этом был наивный парень. Я подшучивал над ним – клал гантели ему в сумку. Он в автобусе: «Ой, что-то сумка у меня тяжёлая». Помню, в его весе был Витька Савченко[37], из Днепропетровска, мы с ним дружили. Чемпион мира, но ему тяжело было Джабраилова пройти. Был спарринг, отбиралась команда перед чемпионатом Европы. И Гамзат выиграл бой. Нокдаун. И, когда вечером после тренировки мы ужинали, я подошёл к нему, а он творог ест со сметанкой, тихий, мирный. Я ему говорю: «Ты такой классный боксёр, ты так хорошо Савченко прошёл. Готовишься к Европе?» А он ложечку отложил и говорит: «У нас будет столько спаррингов, сколько нужно, пока Савченко не победит». Меня это так удивило! Он в 75 кг боксировал, а я тогда в 57–60 кг. Помню, когда мы в паре с ним стояли на тренировке, он старался меня не обидеть, сильно не ударить. А я приноровлюсь, как дам ему! У него глаза загораются, а я ему: «Ты такой быстрый, Гамзат! Я за тобой не успеваю». Он отходит. Я прицелюсь и опять – раз ему! Он снова наливается кровью, а я ему: «Гамзат, ты такой классный боксёр, у тебя такая техника замечательная!» Он отходит. И он покупался, наивный, добрый человек, на эти вещи.

Пиком его спортивной карьеры был момент, когда нас перед Кисловодском повезли на выступления в Грозный. Мы там проводили спарринги. Там все земляки пришли посмотреть на него. Весь Грозный, казалось, пришёл. Арена всех не вместила, вынесли дверь – столько было людей. Для Гамзата был звёздный час.

Или вот ещё. Помню, у нас в 1976 году был чемпионат страны. Это был первый раз перед Олимпиадой, когда я увидел Квачадзе[38]. Полутяж, бесстрашный, здоровый, мощный. Он встретился с Коротаевым[39] и «убил» его. Я, помню, так удивился! В Грузии не было бокса до него! А он такой эластичный, такой грамотный боксёр был.

Я ещё застал в сборной Кузнецова[40]. Это были мои первые сборы в сборной, после моей победы 1974 года на юниорском чемпионате. Сборы проходили в Кисловодске.

Он боксировал в 57 кг и выиграл в 1972 году Олимпиаду. Для меня он был – фигура, я сумку готов был за ним носить. Борис так классно, полуоткрыто, технично боксировал. Всей стране он нравился. Был тогда капитаном команды, весь на кураже. И нас поставили на тренировке в паре. Я думаю: «Как – с самим Кузнецовым! Как бы не опозориться!» Но пошла вторая минута, я его начал бить. Я меньше вешу, но так и так достаю его, попадаю! Он и хочет меня съесть, но ничего, вижу, не получается. Я сам удивился, но больше нанёс ударов, точнее, мощнее – точно сделал его! Думаю – как же так? Закончился тренировочный бой, мы в раздевалке. Я жмусь к нему поближе, молодой, первый раз в сборной. «Боря», – говорю. То ли на ты, то ли вы – уже и не помню. Спрашиваю, мол, а как вам то, как вам сё. А он на меня посмотрел, как я там выкаю-тыкаю: «А, в паре мы с тобой стояли!» Смотрит на меня – а ведь все со стороны видели, человек десять, как мы в паре стояли и как я его отдубасил, – и говорит: «У тебя такая рука левая быстрая, я с ней ничего сделать не мог. – Я стою и таю, а он продолжает: – И ноги. У тебя великолепные ноги. Я не успевал за тобой – откуда чего, не понимаю. – Я вообще потёк. А он закончил и после паузы: – А как боксёр ты такое говно…» Убил меня одной фразой. Вот это подколол так подколол перед всеми! Мастер. Это был, конечно, для меня урок.

Помню, когда пришёл в сборную Витька Иванов[41], тяжеловес. Он выиграл чемпионат страны по юношам, по юниорам, потом чемпионат Европы по юниорам. Попал в сборную. Я много боксёров видел, но более талантливого тяжеловеса – никогда. Это был феноменальный мастер боя. Всегда расслабленный, казалось, не уставал, естественно держался, бросал руки легко. Я удивлялся, как это у него так получается. На Олимпиаду-1976 планировали отправить Заева[42], Высоцкого[43]. Но выиграл у всех на отборах и поехал в итоге Виктор, который из двенадцати раундов в четырёх боях провёл на ринге максимум раунда три. Все от него просто падали. Тогда в финале нашего чемпионата Витька встречался с Заевым, известным боксёром. Я слышал разговоры тренеров перед боем: «Может, снять Иванова? Такой классный материал, не испортить бы раньше времени. Может, он не готов ещё к Олимпиаде? Вот на следующую – отлично». Заев действительно помощнее был.

А я уже выиграл своё право выступать за сборную СССР на Олимпиаде и так хотел посмотреть на то, как в других весах наши боксируют! Спускаюсь к рингу. Народу полно. Это было в Свердловске. Помню, пожали Заев и Иванов друг другу руки, судья дал гонг. А я рядом с канатами пристроился. Отвернулся не секунду, слышу – все кричат: «Ааа!», поворачиваюсь, смотрю – на ринге только один Иванов стоит. Где Заев, не могу понять – спустился, что ли, с ринга? Присмотрелся – возле моего лица ступни Заева. Брыкнулся он. Почти с первого удара.

Это ещё не всё. Поехали мы командой на сборы в Болгарию. В 1976-м. В Софию. Тренировались вместе с болгарами. Я даже помню фамилию тяжеловеса – Атанас Суванджиев. И на первой тренировке поставили их с Ивановым в пару. Иванов махнул – тот упал. Потом на Олимпиаде, в Монреале, жеребьёвка. И Иванов снова попадает на Суванджиева. И Суванджиев бьёт его. Как это так случилось – для меня была большая загадка. Сломался психологически. Он морально не готов был, на него свалилось участие в Олимпиаде. Ответственность, накачка. Министр спорта: «Вы, советские боксёры… та-та-та», – мозги нам промывал. Какие-то совещания постоянные. И – бам. После этого Витька попал в тюрьму. Из-за драки. И покатился. Всё. Вот как в жизни бывает. Одних выводит спорт, а других – нет.

Очень хорошая школа бокса была на Украине. Всегда. Я помню, в Кисловодске на сборах Михаил Михайлович Завьялов[44], тренер с Украины, собирает своих: «Так, Савченко, Ткаченко, Засыпко, Галушко и так далее – тренируемся!» А про наших, Ивановых, Сидоровых, и не вспоминали. Понятно, каждый за своих отвечал. А в Цахкадзоре тренер из Армении Рафаэль Меграбян точно так же: «Погосян, Саркисян, Хачатрян – за мной» – и ведёт тренироваться. То же самое. Но разделения на нации в сборной не было. Мы были все дружны. Помню чемпионат Европы 1979 года в Кёльне. Боксируем. В полуфинал выходит восемь наших боксёров и семь из Германии: трое из ФРГ и четверо из ГДР. Не важно, восточные или западные, важно, что мы против немцев. И накануне боя выходит их местная юмористическая газетёнка, где на карикатуре немцы побеждают нас. Ну не штыком, а перчаткой. И лежит на ринге поверженный советский боксёр, а сверху немец-победитель. И там – всех победим. Вот это нас задело, помню. И мы собрались, почитали – и все наши бои с немцами выиграли.

В Европе хорошие школы были. У немцев бокс был популярен всегда. Венгры обязательно пару человек привозили в категориях 48–67 кг, румын обязательно одного человека привезёт. Югославы всегда двух-трёх хороших, драчливых, терпеливых боксёров привозили. В сборной СССР всех понемногу было. Белорусы: Яновский[45], Дубовский Эдуард – помню. Везде были боксёры.

Вот я из Магадана, из посёлка Олы. А стал выигрывать – по моему примеру мальчики пошли заниматься боксом. Включилась селекция. Сейчас этого в Магадане нет. Закончилась популяризация, уехал Гитман – закончился бокс. Вот, к слову, в Магадане я и Гитман жили в Доме бокса. И иногда вечером я спускался, приходили детишки, и я, действующий боксёр и чемпион, проводил тренировки. Родители приходили, дети, подростки. Гитман меня всегда отправлял, чтобы я спускался к ним. Это была популяризация спорта. Самого Гитмана я считаю хорошим тренером, но ещё лучшим психологом и организатором. Но иногда я его покупал. Когда приехал в Магадан, я вначале был десятиклассником, и мне не положена была квартира, я жил в каком-то бараке. Я ему тогда и сказал, что у меня есть предложения (и перечислил) из Москвы, Киева, ещё откуда-то, предлагают квартиры и денежки какие-то – торговался я с ним. Мол, если не создадите условий, уеду. Он понимал, что надо всё это как-то организовать: первый секретарь обкома, второй. И по партийной линии добился и устроил мне быт. И квартиру, и стипендию. Помню, у меня тогда была стипендия 350 рублей. Я в деньгах не нуждался. Талоны на питание. Я своих интернатских кормил и поил. И, пока не начались склоки, о которых я уже рассказывал, я и не собирался никуда переезжать. Если бы не это, я бы и остался в Магадане. Меня всё устраивало. С другой стороны, мне было не с чем сравнивать: я никогда не жил в большом городе. Не представлял возможностей столицы. В итоге пришлось уехать, жизнь так повернулась, но я ни о чём не жалею. Хотя интересно было бы проанализировать, как бы что дальше случилось. Ну, наверное, после завершения карьеры в боксе я бы возглавил школу бокса в Магадане. Я же детдомовский, и все это знали. Не принеси-подай – патроны не подтаскивал. Я и в Москве не потерялся, не был самым последним. Но я никогда не жалею о том, что было.

Хочу отдельно про Витьку Савченко рассказать. Мы с ним много лет были в сборной. Великолепный боксёр. Вместе ездили на Олимпиаду-76, потом каждый год на чемпионатах, на сборах. И вот опять вдвоём, на Олимпиаде-80. И я как-то к нему в номер в Олимпийской деревне захожу, а он мне: «Витька, а ведь мы с тобой только вдвоём остались из того состава!» Я думаю: «Ну ни фига себе! Действительно!» И говорю ему: «А ещё через пару лет что будет?» А он: «Поживём – увидим!»

Помню, мы вместе с ним в Америку ездили в 1977 году. На матчевую встречу СССР – США. Киселёв нас возил. И я ему помогал – каппу помыть, ещё что-то. Я уже отбоксировал, и тут вышел Витька на ринг. Я рядом там стоял с тренером, меня пустили как ассистента. И Савченко выигрывал. Смотрю, Витька делает шаг в сторону – и у него подворачивается голеностоп. Мне даже показалось, что я услышал хруст. Вижу, Виктор падает и бьёт. В падении. И уже падают двое. И лежат оба, только Витька корчится, держась за ногу, а американец в нокауте. И вот Виктор кое-как встаёт, на одной ноге, ему поднимают руку.

Ну это ж надо, какой он мастер! В падении, с голеностопом! Я же знаю, что это такое, сам подворачивал – это же дикая боль. Это надо умудриться – сквозь боль ударить. Она же забирает силы – уже не до боя. Для меня это удивительно. Какую надо иметь силу воли и другие качества, чтобы ударить в этот момент! В итоге оказалось, что Витька порвал связки. Его отвезли в больницу, наложили гипс. Это был последний бой, и Витьку посадили на коляску, а я, как верный товарищ, его толкал сзади. И вот нас привезли в Нью-Йорк, в какой-то торговый центр. А денег нам немного выдали командировочных. И говорят – через час встречаемся там-то там-то, возле автобуса. Не опаздывайте.

И все бегом – в разные стороны, по лавкам. А Витька остался один и орёт нам вслед: «А я?! А я?!» Я думаю, ну тебя нахрен – сам не успею. И убежал. Оставил его с массажистом и доктором – пусть покатают по магазинам. Возвращаюсь через час – Сава на ногах, в гипсе, без коляски носится по торговому центру за покупками. Подковылял: «Вы что думали, я не встану?! Вот вам русская воля!» Мы ухохатывались.

Потом мы один раз на турнире были, в Югославии. Мне очень нравилось и нравится до сих пор приезжать к ним, теперь уже в гости. Точнее, в Сербию. Я приезжал и со сборной СССР, и со сборной Москвы – турниров на двадцать, наверное. И ни одного я там не проиграл. И вот мы на престижном турнире. Там от нас, из сборной Союза, человек шесть было, главный тренер поехал. И мы с Витькой в составе. В Белграде была жеребьёвка, и после этого нас распределяли по разным городам. И получилось, что Савченко с его 75 кг и я со своими 60 кг как раз боксировали не в Белграде. И нам пришлось друг другу секундировать[46]. Тренер остался в Белграде. А опыта у нас в этом особо и нет. Я боксирую. Витька секундант. А соперник – фуфло, эфиоп какой-то. Не боксёр. Я не стал бой быстро заканчивать. Побоксировал немного в своё удовольствие, легко. Пришёл в свой угол после гонга, с убитым, измождённым видом. Сел, глаза закатил. Витька: «Что, что?!» А я ему: «Песню…» Он: «Чего?» – не поймёт, что песню надо петь. Спрашивает: «Ты чего, охренел, Рыбаков?» А я опять: «Песню…» И он так посмотрел по сторонам, на меня – и: «Всё могут короли, всё могут короли…» Я заржал. Подыграл он мне. Я во втором раунде в хорошем настроении и закончил бой.

Потом я его секундирую. Подходит в перерыве тренер его соперника, югослав: «Ноу бой» – не будет боя, мол. А Савченко очень больно бил, от него все падали. Перед турниром тренер сказал, что задача каждого – провести не менее двух боёв. Кто меньше проведёт, того на чемпионат мира не возьмут. Практика нужна. И Сава давай уговаривать того тренера: «Ну давай, ну давай побоксируем! Я тихонько, Я его бить не буду. Просто повозимся немного». Тот ни в какую, а Витька: «Ну не буду я его бить! – И что-то руками показывает. – Ты его снимай во втором раунде, я его не буду бить в первом». Короче, уболтал югослава. Становятся они в стойку, а я в углу сижу. И Витька так двигается, красуется, на меня поглядывает – мол, как я тебе? А в боксе есть правило: если секундант выбрасывает полотенце, это значит, что он снимает боксёра с поединка. И я начинаю выбрасывать полотенце. Снять хочу Витьку с боя. А там призовой фонд был хороший – кубки красивые, медали такие приличные. А я его снимаю. И Сава, видя мои действия, мгновенно как шарахнет югослава. Тот – брык. Лежит. Его тренер в сердцах: «Пичка матерь!» – и так далее. А Сава смотрит на меня, желваки играют. Ну, думаю, шутка не удалась – прибить может. И я тихонечко так спускаюсь по ступенечкам и двигаю к судейскому длинному столу. Где рефери сидят, доктор. Стал за столиком. Ему руку подняли. Но, вижу, он злой. Смотрит только на меня. И сразу после боя – к столику, за мной. Я от него в другую сторону. Он догонять. Ну, думаю, точно убьёт сейчас! И дунул на трибуны со всей дури. Не догнал он меня тогда. Долго он после этого случая со мной не разговаривал. Но потом я подкатил к нему: «Витя, ты такой классный боксёр, такой великий. Ты самый лучший не только на Украине, но и в Союзе». И он простил постепенно. Мы с ним постоянно были рядом в сборной.

В Америке был случай. Игорь Высоцкий, тяжеловес. В Лас-Вегасе у него был поединок с американцем. Мы уже выиграли бой командный. Но в США тяжи очень в авторитете. Американцам не важно, кто в лёгких весах выигрывает, им важно, кто победит среди тяжеловесов. И Игорь тогда в этом принципиальном бою как дал сопернику – нокаутировал его. А потом, через несколько дней, в другом городе, жеребьёвка. И снова тот же американец против него. Игорь говорит: «Как так? Я же убил его пару дней назад!» А с нами Киселёв главным тренером был. И я рядом нахожусь. Идёт бой, и вдруг американец попадает в Высоцкого, тот падает. Встаёт, глаза стеклянные, рефери даёт отмашку, американец бросается на Игоря добивать, и в этот момент звучит гонг. Наш идёт в свой угол. А американец тут решил сняться: испугался или что – не хотел по башке от Игоря получать. Идёт по рингу и показывает руками – всё, мол. Игорь не понимает: что это, что он делает? Мы: «Поздравляем с красивой победой, Игорь, снялся твой соперник». А Высоцкий ему: «Стой! Негр, слышь, негр! Ты куда? Давай повозимся!» Высоцкому подняли руку. И потом, на банкете, мы все его стебали по очереди: «Игорь, великолепная победа!», «Игорь, отличный бокс!», «Игорь, шикарная техника! Убедительная победа!»

В бокс, как правило, шли те, у кого родителей нет или неблагополучные семьи. Нормальный отец своего сына в бокс отдаст, только чтоб научить его нормально на улице драться. Если понадобится. Но не в профессиональный. Чаще всего боксёр – это судьба, что ли. Позыв с детства. Решительные, стойкие, терпеливые ребята. Обычно боксёры не очень удачно выступают после спортивной карьеры. Хотя есть и позитивные примеры. Вот, например, в Казахстане, Серик Конакбаев[47] – депутат, влиятельная фигура.

Здесь у нас своё исключение – Валуев. Откровенно говоря, я его недолюбливал. Но со временем у меня произошла полная переоценка ценностей по отношению к нему. Я его сначала не понимал. Вот он депутат Госдумы. Меня это раздражало. Но после того как я поговорил с его тренером, на дне рождения у него был, потом стал сам общаться, он меня покорил. Он оказался высокоинтеллектуальной личностью. Я начал с ним общаться и просто рот открыл от изумления. Когда говорит – чётко, понятно, и становится ясно, какую мысль он хочет донести. Для меня это было так удивительно! Я его зауважал. Надо было раньше с ним поближе пообщаться.

И для себя было б больше пользы. Сейчас мы общаемся. И я горжусь, что он представитель моего цеха в политике. Не все боксёры тупые. Вот вам, пожалуйста, пример – Валуев. Работать умеет.

Скажу так: я его и как боксёра недооценивал. Вот ты посмотри сам: он не пропускает, он не пропускал ударов! Говорили, мол, он медленно бьёт. Но, ты меня извини, если такие тычки в 140 килограммов, и по голове, то этого будет достаточно. Я считаю его и его карьеру эталоном для каждого боксёра. И я говорю это искренне. У него голова светлая, с ним интересно, это в разговоре подкупает. И с юмором.

Я пересмотрел его бои и восхищаюсь его талантом.

В Кисловодске это было, на сборах. Я ещё молодой был. И мы ужинали сборной в ресторане. Грузины за соседним столиком узнали Борю: «А! Кузнецов!» И как-то разговорились, стали фокусы нам показывать, Боря разошёлся, говорит: «Я тоже фокус один знаю». Взял платок – трах-бах, поджёг. Бумс – дырка в платке, по центру. Ну не получилось. «Держи, – говорит грузину. – Дарю». Смешно было.

Был такой мировой боксёр – Мухаммед Али. Я с ним встречался перед Олимиадой-80 в Москве. Его пригласили, он приехал. Позвали, чтобы он помог с голосованием за Москву как за хозяйку игр. Но кончилось это тем, что он сказал: «Всё говно, и Москва ваша, и Советский Союз» – и уехал. Но история не про это. Он беседовал с Брежневым. Леонид Ильич вручил ему какую-то медаль, тот в ответ какие-то перчатки памятные. И тут Мухаммед Ильичу говорит: «Слушай, я бы хотел побоксировать с вашими спортсменами, советскими». Мол, не нужно по 10–12 раундов, дайте мне 3–5 человек, я с ними побоксирую по одному-два раунда. Выбрали наши трёх членов сборной: Заева, Горсткова[49] и Высоцкого. Формула боя – с каждым по два раунда. Это, если не ошибаюсь, было во Дворце спорта в Лужниках. Ажиотаж был неимоверный.

Перед боем с американской звездой я с Васькой Соломиным разогревал публику – боксировали на ринге, без счёта и объявления победы. Просто показали мастерство. И после боя я сидел в раздевалке, где разминались наши боксёры. Классные ребята. Сильные, профессиональные, смелые – великолепные боксёры. И… гнетущая тишина. Клянусь! Дело в том, что мы не знали, что такое профессиональный бокс. Мы же были тогда отрезаны от всего мира. И не было тогда ничего – ни боёв, ни информации. Ну, бывало, услышишь там что-то на вражеской радиоволне, кто где с кем боксирует и как – но это редко было. А тут Мухаммед Али – небожитель! И каждый из боксёров наших представлял: вот он выйдет на ринг, Мухаммед как шарахнет его – и насмерть. Обычно Высоцкий, он юморной такой, мог перед боем пошутить. А тут молчание. Потное лицо. Нервотрёпка. Первым должен был выходить Заев. Потом Горстков. И он Заеву говорит: «Ты сильно руками-то своими не размахивай, не зли его». А тот ему: «Ты, Игорёк, не переживай, я спокойненько на ногах подвигаюсь». И вдруг распахивается дверь в нашу раздевалку – в проёме стоит Али в халате, лицо перекошено, глаза горят, и первый ему на глаза попадается Заев. А он невысокого роста сам. И у него перед лицом Али проводит серию ударов, демонстративно и много. Орёт что-то на своём. Его потом оттаскивают его секунданты. Дверь захлопывается. Жуткая пауза в несколько секунд, и Петя Заев: «Ааа! Что это было?!»

Это сейчас мы знаем, что в профессиональных боях боксёры работают на публику – орут друг на друга, наговаривают всякое. А для нас это было всё в новинку. И Заев, которого Мухаммед напугал больше всех, – придушенным голосом: «Стул мне, стул!» Дали, усадили. Шок.

Потом слышим, объявляют: «Мухаммед Али… и Пётр Заев». И надо было видеть, как Пётр пошёл. Как в последний путь. А я в раздевалке сидел, и вдруг слышим рёв трибун. Переглядываемся – всё, вот оно! Видно – Петю понесли. Вдруг кто-то из наших прибегает и орёт: «Попал!!!» «Кто куда?» – спрашивает Горстков. «Петя – в Мухаммеда!!!» – орёт посыльный. Горстков с мёртвым лицом: «Всё, пи. ец…»

Но в итоге на ринге все немного подвигались. Всё нормально, Высоцкий там драку такую устроил – он бьющий парень. И я Игорем спускаюсь после боя, а мне ж интересно – как оно там, и я его спрашиваю: «Игорь, ну как он там, как?» А тот спокойно: «Ты знаешь, он неплохой в принципе боксёр».

Мухаммед Али, безусловно, величайший из великих. Но я почему-то уверен, что Кличко бы у него выиграл. Что бы он с Кличко сделал? Тот выше, здоровее на двадцать кг. Мне так кажется. Всему своё время.

Потом, что ещё хотел вспомнить… В Москву американская команда приехала. Матч США – СССР. 1975 или 1976 год. И мы приехали в Институт физкультуры, где был зал для бокса. А там американцы как раз его зафрахтовали и тренировались перед предстоящим боем. И там, вижу, один чёрный парень из их команды. Такой симпатичный, с грушей работает. И я смотрю на него – любуюсь! Ну как так можно по груше бить: и так и сяк, и сяк и так – та-та-та-та-та! А он увидел, что я на него смотрю восхищёнными глазами, и продолжает наносить серию ударов одной рукой – и перчаткой, и локтем, а второй рукой чуть ли не в носу ковыряет. А я знал, что он боксирует в категории до 63 кг. У нас в ней Толя Камнев[50]. Бьющий боксёр, с правой всех укладывал нокаутом. И я нашёл Толю и показал ему американца: «Видишь, Толя, – говорю, – что творит?» А Камнев мне: «Ну завтра посмотрим!» Назавтра Камня вынесли. Этим американцем был Шугар Рей[51], величайший боксёр современности. Я его тогда первый раз видел. Это уровень Али, их там трое таких было – кроме Мохаммеда и Рея ещё Рой Джонсон[52].

Я потом на Олимпиаде увидел, как Рей боксировал среди любителей и всех «убил» там. Потом стал профессионалом.

У меня хороший товарищ был, царство ему небесное. Мы с ним зашли на Ленинградском шоссе, возле ЦСКА, в бар «Спортивный». Там часто собирались спортсмены – футболисты, известные в спортивном мире люди. И не всех туда пускали. Но так как мы с Васей были достаточно узнаваемы, мы заходили без проблем. Пришли мы в бар, там всё занято – яблоку негде упасть. А мы были после тренировки. Решили взять два бокала шампанского – жажду утолить и чтоб немного в голову ударило. И тут как раз вижу, пара мест освободилась, я быстро занял их, жду Васю. Он возле стойки, заказывает.

В это время к стойке подошли два парня и, чуть попозже, ещё один – третий. И один из этой троицы толкнул случайно Василия, шампанское разлилось. Ну, понятное дело, всякое случается – но вместо прости-извини, этот парень Васе: «Да пошёл ты на х…й!»

И вот – я такого никогда не видел – на моих глазах Вася нанёс три удара, и все три парня упали. Воцарилась тишина, и в ней – только звуки падающих тел. Упали и лежат в полном молчании. А потом – аплодисменты всего зала. Вася мне: «Да пойдём отсюда. Испортили мне настроение!» А я ему, абсолютно искренне: «Вася, ты лучший боксёр в мире!» Вот после этого Тайсон, Мэйвейзер… – нет. Вася для меня – лучший боксёр мира. Троих тремя ударами уложить!

Человек, который перевернул мою жизнь. Если бы не он, то все мои первые успехи на юниорском чемпионате и закончились бы в интернате. Потому что я абсолютно не любил бокс и не хотел заниматься этим. Я приехал с чемпионата среди юниоров с медалью за первое место и тут же забыл про бокс. Шалости детские. На носу переход в десятый класс – у меня другие заботы были. И именно Гитман перевернул мою жизнь. Он объяснил, что если я останусь в боксе, то получу квартиру (и я тогда задумался: ну кто я такой? как это у меня может быть своя квартира?) и зарплату. Уболтал он меня. Он правильный ход сделал – показал мне живые деньги. А у нас же живых денег не было тогда. И первая мысль, когда я держал деньги в руках: я же могу помочь кому-то, дать денег тому, кому они нужны, сам что-то купить для себя. В конце концов, всё, что хочу. Для меня эти деньги были как бы прыжком во взрослую жизнь. Я получил квартиру в Доме бокса в Магадане, на третьем этаже, рядом с Гитманом. Я к нему часто в гости заходил.

Борис Саулович мужик темпераментный и не чужд был женского полу. Ему моё соседство порой было в тягость, потому что я девчонок водил в свою квартиру. Он смотрел в замочную скважину, а я специально, как только новенькая заводилась у меня, звонил ему в дверь, здоровался и знакомил со своей пассией: это Маша, мол. Потом с другой – познакомьтесь, Нина зовут. Он мужик с юмором, но дома жена, заслуженный учитель, и Гитману было жутко неудобно. Он только потом зубами скрипел: «Хватит уже!» Тяжело было ему, конечно же, смотреть на это.

Когда мы были с ним в Магадане несколько лет назад, он мне говорит в аэропорту: «Вот мы приедем в Магадан, а нас никто не узнает!» А я ему: «Давай на спор – узнают!» Поспорили. Едем. Спрашиваю его, где машину остановить. Гитман: «Ну давай в парке». И вот мы выходим, это март был, вокруг снег. Люди гуляют. И мы с Гитманом идём. А лет тридцать-сорок назад мы шагу ступить свободно не могли: все окликали, здоровались. Но тут мы гуляем, на нас никто внимания не обращает. Прошло несколько минут. Гитман мне: «Ну что, сдаёшься?» И вдруг нам навстречу бабушки идут, остановились как вкопанные, и одна из них мне: «Витя, это ты?!» Я говорю: «Я! – и спрашиваю: – А вы у меня бывали дома, девчонки?» Они с улыбкой: «Бывали». Говорю Гитману: «Ты проиграл! Нас узнали!» Я дам этих, правда, не помню. Но это уже и неважно. Бывали – значит, знал.

Когда я уезжал в Москву, мы с Борисом по-человечески попрощались. И контакта никогда не теряли.

Уникальный, талантливейший боксёр. Мы с ним хорошо дружили. Он был постарше меня, и ребята в сборной шутили, мол, Рыбаков, подумаешь, ты чемпионаты Европы и бронзу Олимпиады взял – это всё ерунда! Ты вот попробуй Тимоху победить! И в их словах была большая толика правды, потому что Тимоха был феноменальным бойцом. Но нам никак не выпадало побоксировать на соревнованиях друг против друга. Один раз на чемпионате, помню, мы с ним вышли в полуфиналы. И он своего соперника разделал, как котлету. Сам проиграл, а я в финале его жертву достаточно легко прошёл, потому что Женя так его отлупил, что у того ни сил, ни здоровья не осталось. Так что в той моей медали точно есть заслуга Тимофеева.

Женя замечательный человек. Он живёт в Хабаровске, но купил папе квартиру в Санкт-Петербурге, иногда приезжает в Питер или я прилетаю в Хабаровск – встречаемся.

Я чужому влиянию не поддавался никогда. У меня было своё кино в голове. Себе на уме. Я интуитивно ощущал, что мне надо. Истории разные были, но я особо ни на кого не полагался.

Друзья были, да, но в основном из детства. У меня остались друзья с интернатских времён – Карим Сулейманов и Саня Егоров. Живут в Магадане, были у меня на юбилее в Питере. В Анапе встречаемся, Карим там купил себе квартиру. У нас и шутки-то старые, которым миллион лет уже, ещё со школы. Тот же Карим – великолепный человек. Но по жизни жлоб. Я так его честно и называю. И каждый раз, когда мы встречаемся, я заставляю его в ресторане платить за всех. Он взвивается: «У меня денег нет, у меня карта…» А я ему: «Платишь!» Потом ржём, конечно же. Хотя этого его немного из себя выводит.

Вот ещё памятный случай. Был у нас в сборной Саша Кошкин[55], москвич. Я москвич уже, и он москвич. Это нас объединяло, мы в одном номере жили, тренировались, дружили. В гости друг к другу ходили, у него супруга была весёлая. А потом закончился бокс, началась жизнь: у меня тюрьма, у него быт. И как-то встретились мы с ним на очередном этапе жизни. И какой-то холод чувствую со стороны Сани. К себе холод. Ну ладно, думаю. Может, обидел я его чем-то когда-то. И мы перестали общаться. Года четыре назад – звонок. Звонит Кошкин. Привет, говорит, это я, Кошкин. Рассказывает, что ему было приятно со мной общаться. Рад, мол, что знал тебя. Извини, что так получилось, что в последнее время мы мало общались. Были, говорит, причины. А ему отвечаю, что собираюсь в Москву – я тогда уже в Питере жил. Говорю, мы с тобой обязательно встретимся и поговорим обо всём. Попьём кофе и побеседуем. И через три дня Саша умер. То есть он знал, что умирает. И вот позвонил – попрощался. На меня это произвело огромное впечатление.

Вот так и получается, что со школьных лет всего два друга осталось. Жизнь – стремительная. Как дружить со мной: я то там, то здесь. То на коне. То в тюрьме. Я там три года был. И после этого люди, которые раньше были рядом, многие, отвалились. Это сейчас такой статьи – спекуляция – нет, сейчас это бизнес. Но тогда – уголовное дело. Когда я ещё в Магадане жил, конечно же, помогал своим школьным приятелям чем мог. Деньги, ключи от квартиры. Бывало, гулял под окнами своими – не пускали. Они очередь занимали на мою квартиру, я уже умолял, бывало: «Дайте мне домой попасть!» Смешно, но так было. Время было такое. Я их понимал.

У меня был случай такой на турнире имени Феликса Штамма[56] в Польше. У поляков в то время «Солидарность»[57] была очень популярна. И очень уж сильно они болели против наших, орали против меня гадости разные. А я у них недавно стал чемпионом Европы. Меня поляки знали – и вот такой негативный приём. Я боксирую в финале с их земляком. У меня проблем в финале с поляком не было, я его легко побеждал, но каждый взмах моей перчатки публика встречала свистом и оскорблениями, а каждый его взмах перчатки воспринимала с невероятным подъёмом. Меня это бесило. Я не мог понять, почему это они так против меня. И орут всякое с трибун: мат-перемат, по-русски. И надо было мне, идиоту, когда рефери мне руку поднял, не очень приличный жест им показать! Что тут началось! Болельщики как горох посыпались со своих мест вниз, к рингу, и ждут, когда я буду выходить. Я не могу уйти, стою. Думал, разорвут на части. На эмоциях же! Мне там помогли: организовали коридор из боксёров, тренеров, массажистов, но всё равно, пока я до раздевалки добрался, огрёб: кто-то по башке дал, кто-то ногой пнул.

Потом по этому случаю было совещание в спорткомитете. Естественно, грозили оргвыводы: неспортивное поведение. Как так? Как ты мог такое показать? Советский боксёр, офицер! И я понимал, что могут быть у меня серьёзные проблемы. Но я всегда находил выходы из таких ситуаций. Прошу: дайте мне слово, пожалуйста, я скажу. Поднимаюсь и обращаюсь к главному политическому работнику нашему: «А вот если бы вас назвали, скажем, вонючий коммунист, подлый коммунист и негодяй, что бы вы делали? Вам бы в лицо плюнули, а вы бы стояли и смотрели?» И вижу, что они сдулись немного. Но лучшая защита – это нападение, я продолжаю: «Я же советский человек! Тра-та-та…. Война. Жертвы наших воинов. Генеральный секретарь сам прошёл войну… гордость… советский солдат… империалистическая пропаганда…» Все и сникли. Прошёл без потерь. Простили.

Никогда в жизни я не считал официальные бои. Всегда писал примерно. Однажды приезжаю на соревнование, кажется, чемпионат страны. Запрашивают данные для судьи-информатора. Я заполняю: «120 боёв, из них 125 побед». Когда приходит мой черёд, судья объявляет на весь зал: «Рыбаков… провёл сто двадцать боёв, в них одержал сто двадцать пя…» – врубается и сбивается. А мне смешно, и народ валяется, ржёт.

У нас был партийный работник в ЦСКА, который заведовал распределением дефицита. Я легковую машину брал в клубе. Имел право. Льготы. Пришёл к полковнику, заведующему этим делом: сказали, что он решает такие вопросы. Говорю, машину хочу взять, модель сообщил и другие параметры. Звонят через пару недель: забирай. Приехал с тестем выбирать – у него глаза на макушку: он в жизни такого не видел. Стоят машины: красные, зелёные, синие, белые. В то время это фантастика была: «Жигули», «Москвичи». Он мне: «Вот эту надо! Нет, вот эту. Нет – эту!» Всё никак выбрать не мог. Как в рай попали. Для нас это было такое счастье! Сейчас сложно понять.

Мы в ЦСКА друг друга знали. Был такой тренер баскетбольный, Гомельский[58], и сын у него был, Володя[59]. Мы тренировались на третьем этаже, и я иногда ходил смотреть, как баскетболисты тренируются внизу, в манеже ЦСКА. Там были великие – Едешко, Еремин, Белов. Они приходили тренироваться, когда мы, боксёры, а также борцы и фехтовальщики гоняли в баскетбол. И все почти, каждый второй, или чемпион мира или олимпийский чемпион, орденоносцы. Все узнаваемые люди. И баскетболисты же не скажут уважаемому человеку, тому же Славе Лемешеву: «Пошёл отсюда!» Они приходят тренироваться, а мы носимся у них в зале. А баскетболисты сидят и терпеливо ждут. Гомельский говорит главному тренеру Вооружённых сил, нашему Радоняку: «Юрий! Юрий Михайлович! Убери своих боксёров!»

И как-то я Радоняку говорю: «Надо нам поучиться всем у Гомельского, как он тренирует». Что-то зацепило меня у него. А Юрия Михайловича, наверное, задело, что я другого при нём похвалил, и он мне отвечает: «Рыбаков, завтра дежуришь по ЦСКА». А я понятия не имею, что это такое! Что делать надо? Там на вахте сидят офицер и солдат – пропускают-выпускают, телефон звонит – отвечать надо. Делать нечего, пришёл я в форме на дежурство – ещё долго форму подбирал, у меня же её до этого не было. Старший лейтенант был тогда, помню. Прихожу, смотрю – Володя Гомельский на вахте. О, думаю, хорошо, что хоть кто-то есть. Думаю, я сейчас десять минут покручусь туда-сюда и тихо слиняю. Ну я сел к Володе: «Здорово-здорово!» А Володя мне: «Побудь пару минут здесь, мне надо выйти покурить». Вышел на две минуты и тихо свалил. А я сижу, ничего не знаю, вокруг телефоны надрываются. Кто-то входит, выходит. Спортсмены знакомые – все меня подкалывают. Боксёры. Борцы какие-то с поломанными ушами: «Ой, а ты дежурный!»

И телефон трезвонит – все звонят, спрашивают: где найти вот этого, где взять проездные документы, где тот, где этот. А я понятия не имею. Сижу, не понимаю, что делать. Вижу, передо мной тетрадь, где написаны телефоны разные. Открываю. В глаза бросается фамилия – Покусаев[60]. Иван Кириллович вроде. И я каждому (хватило мозгов!), кто дозванивался, диктовал его номер: «Звоните Покусаеву. Звоните Покусаеву. Звоните Покусаеву». Я же не знал, кто это, думал, его и нет здесь. Слышу, через пару минут шаги по коридору – кто-то бежит. Врывается полковник Покусаев, а он матерщинник редкостный оказался: «Это какой урод, б. дь, мой номер всем раздаёт? – Та-та-та… трёхэтажным. – Ты кто такой?» – на меня вытаращился. А я ему: «Рыбаков, боксёр, товарищ полковник, Иван Кириллович. Я ж не специально, я не знаю как…» Тот орёт: «В Магадан тебя!» Отвечаю: «Я оттуда родом, товарищ полковник!» – «Чтоб духу твоего не было здесь!» А мне только того и надо было.

Мы с Ромкой Дмитриевым[61], олимпийским чемпионом, жили недалеко друг от друга. Часто друг к другу в гости ходили, общались. Он мне про борцов рассказывал, я ему про боксёров. Байки травили. Он рано умер, к сожалению. Якут. Земляк практически.

В 1976 году, после Олимпиады, я приехал в Магадан. С бронзой. И метра пройти не мог: все поздравляли – местный герой. Я собрался на пару дней в Хабаровск, там служил мой приятель, навестить его, за компанию взял с собой одного товарища. Прилетели, сняли гостиницу, упросил офицера, чтобы приятеля на пару дней в увольнение отпустили, и мы втроём загуляли. А одет по тем временам я был очень хорошо: безрукавка джинсовая, рубашка, кроссовки фирменные. Деньги премиальные. На меня обращали внимание. А ещё я умел поговорить, поэтому девушек снимал на раз-два. И местной братве это не понравилось. Они меня не знали.

Видят, какой-то хамоватый тип с их девчонками шалит. Решили отдубасить меня. Выходим после ужина в гостинице во двор – вижу, человек двадцать подваливают, решили меня проучить.

Я своим говорю: «Не бойтесь, сейчас я им шарахну». И подходит ко мне человечек от местных, я потом уже узнал – борец. Что-то говорит мне, втирает. Понимаю, что надо бить первым. Я уже прицелился – как дал! И… промазал. Не знаю как, ну не попал, рука пролетела мимо. И как толпа сразу же бросилась на меня. Моих двоих отдубасили, все в синяках, а в меня попасть не смогли: я в хорошей форме был, как-то отмахивался и уходил от ударов – на мне ни царапины. Потом машина проехала или свистнул кто – все разбежались, испугались милиции.

Вот, думаю, дела. Надо спасать ситуацию. Прихожу в зал бокса. У них там главный был руководитель, Евгений Егорович Тимофеев – председатель Дальневосточной федерации бокса. Я о нём уже рассказывал. Мы с ним в одном весе были. Я ему говорю: «Тимоха, я тут в гости к тебе приехал в Хабаровск, а меня побить собрались». Он сразу: «Кто?» Я: «Да я откуда знаю-то?» Он задумался и говорит: «Я всё устрою. У нас сегодня танцы в парке. Ты пойди туда, постой. Мы на тебя, как на наживку, поймаем, кто там такой у нас шустрый решил тебя проучить». Так и сделали. Пришли мы на танцы. Музыка, девушки, я стою – прикинутый пижон. И почти сразу ко мне подруливает один паренёк: «Да ты чё, тебя не добили, что ли? Э, братва, сюда!» Вдруг к нему подходят два здоровых боксёра-тяжеловеса, Тимоха с приятелем. Тот сразу: «Саша, Тимоха, здравствуйте!» А те его под ручки, хоп – и уводят. Везут в лес, Тимоха верёвку берёт, перекидывает её через сук. «Залазь!» – говорит. Тот: «Парни! Я не знал!!!» Тимоха ему: «Ты что, не знаешь, на кого руку поднял? Это наша звезда, дальневосточник». Парень: «Простите, умоляю вас!» А Тимоха: «Залазь!» Тот так перетрухнул, думал, что конец ему. Кончилось тем, что он на полусогнутых ко мне в номер ящик шампанского приволок. Извинялся.

У меня приятель как-то на Дальнем Востоке машинами занимался. Рассказывал, в Японии покупает праворульные, гонит в Москву. Навар на каждой. Я подумал: а что если не одну, а десять машин сразу притащить? Поехал во Владик, познакомился там с местным бандитом, Юра Шаламов его звали, стали дружить. Приходили с ним на рынок. Он на машину показывает: «Сколько стоит?» Хозяин, к слову: «Тридцать тысяч». Юра ему: «За пятнадцать отдашь!» И никто не отказывался. Второму: «За десятку отдашь». Загружали транспортные самолёты машинами, у Юры было всё прихвачено. И на Москву. Мы этих машин перегнали много.

В советское время это было. Мы со сборной были в Одессе. И там гостил какой-то заграничный корабль. И мы договорились сыграть с ними товарищеский матч в футбол. Французы это были, кажется. Рыбаки, что ли. Мы вышли, сборная СССР по боксу, кто в чём. Кроссовки, кеды. А французы – все в форме с иголочки, бутсы, гетры. Мы так снисходительно: мы же все чемпионы – ну что взять с этих рыбаков. А они нас – ёлки-палки! – как начали раскатывать… Мы же не умеем на большом поле играть, все индивидуалисты. И бегаем за мячом все десять человек сразу. А они – пасики на тридцать-сорок метров. И счёт растёт – 0:1, 0:2, 0:3, 0:4, 0:5! Наши матерятся – парни крепкие, бегают вроде, но бесполезно! Играть-то не умеют. И тут французы сбивают кого-то в центре поля. Радоняк (он судил тогда матч) в свисток – т-р-р-р-р! Показывает на одиннадцатиметровый. Его облепили футболисты, галдят, руками показывают, мол, далеко до штрафной было. А он неумолимо дошагал до точки, поставил мяч – и невозмутимо: «Арбитр прав!» Начали спорить, кто будет бить: я, я, нет, я! Лемешев взял мяч и говорит: «Я олимпийский чемпион – я и буду бить!» Как разбежался, как бахнул – мяч метров на сорок выше ворот усвистал. В итоге – 0:9. Смешно получилось.

Вспомнилась ещё история про Украину. Мы там часто бывали на сборах, в Конча-Заспа. Это база киевского «Динамо», олимпийская база боксёрская. И там поле огромное было, футбольное. И мы, боксёры, ходили смотреть, как футболисты тренировались: Блохин[62], Колотов, Мунтян, Онищенко, Еремеев, Демьяненко, Лозинский. Я их мог потрогать. А они нас. Они нас тоже узнали: «О, боксёры! Ребята!» Уважение было друг к другу. Футболисты, конечно же, всегда были познаменитее. Побогаче. Но боксёры тоже были не подарок – могли и в морду дать. Шучу. Мне нравилось это братство спортивное.

Мы летели в 1975 году из Катовиц в Москву, с чемпионата Европы. Я сидел рядом с доктором сборной, Виктором Ульяновым. И я – в шутку: мол, смотри, у тебя что-то на щеке осталось. Он трёт. Я говорю, не убрал, мол. Трёт сильнее. Ещё сильнее. Я смотрю, качаю головой. Он уже себе натёр щёку, принесли зеркало – смотрит, а там уже что-то красное. Он ещё сильнее тереть. Так и не понял, что я его разыграл.

У нас был комитетчик в команде. Глеб Толстиков[63]. Работал в КГБ, мы знали об этом. И мы летели в Америку. Так он в самолёте ко мне подсел. Вербовал. Ты, говорит, как что увидишь или услышишь, или кто куда вдруг соберётся, куда не надо – ты мне скажи. А я дурачком прикинулся: «А? А! Что? Кто? Куда? А кто? Чего? Кого написать? Куда написать?» Так он плюнул в сердцах: «Да ну тебя, Рыбаков! Вот дурак!» – и отсел. Больше разговор этот не поднимался.

А мне что делать-то было? Отказываться напрямую нельзя. Откажешься – в сборную не возьмут. Вот и косил под дурачка. Глеб подумал, наверное, да ну его нахрен, с таким дураком связываться.

Дело было в Москве. Я на машине, дождь, грязь. Паркуюсь, чуть сдал назад и нечаянно обрызгал девушку, она с парнем шла. А мне так неудобно! Я не видел её. Выхожу из машины, с кефиром и батоном. И к ней: «Девушка, дорогая моя!

Извините. Не видел». А её спутник, высокий такой, мордатый: «Ээээ!» – мычит мне что-то. Я ему: «Да я не с вами, я с девушкой!» Вижу, он прицеливается – и ушёл от удара. Нырком. Он потерял равновесие, замах был сильный, упал. Поднимается, вижу, с другой руки примерился. Я снова ухожу от удара, он снова падает, на другой бок, и лежит в грязи. Лежит, смотрит на меня, потом что-то смекнул и говорит: «Слушай, я не в свои сани сел!» Получается, по очкам я вчистую победил амбала этого.

Помню, меня пригласил на встречу, можно сказать, на аудиенцию, первый секретарь обкома КПСС Магаданской области Шайдуров[64]. Меня и Гитмана, тренера моего. Мы пришли, и нас там провели по коридорам к главному. Входим, Шайдуров встречает, подходит ко мне жмёт руку: «О, молодец!» – и треплет по щеке. Гитман там начинает: «Да, чемпионат, соревнования, победа! Перспектива… та-та-та», а Шайдуров кому-то из своих кивает: отведи их сам знаешь куда». И нас повели в закрытый распределитель. Где дублёнки, японская аппаратура, сапоги женские, костюмы. Кто-то суетится – выбирайте, мол, что будете покупать. У Гитмана оказываются полные карманы денег: он, видимо, знал, что это такое и чем эта аудиенция закончится. А я без копейки! Я Борису Сауловичу, пока он там набирал дублёнки, говорю: «Одолжите». А он мне, не отрываясь: «Да какие деньги! Ты потом себе ещё напокупаешь». Я себе в долг отложил тогда что-то, конечно, потом занёс.

На Олимпиаде в Москве была ситуация. Мы пришли, нам говорят, тут в зале, мол, Ролан Быков. И я ну головой крутить – где он там. А Быков нас сам увидел, или ему показал кто, вскакивает, во весь голос: «Рыбаков! Рыбаков!» – и ко мне. Я долго сидел с ним, общался. Он, оказывается, бокс любил, сам занимался. Я и не знал никогда до этого случая об этом.

Году в 1973-м или 1974-м, не помню, в Кисловодске нам в ресторане говорят: «Эй, боксёры, идём с нами, там ваш певец валяется». А там Высоцкий лежит пьяный. Вдрабадан. А я тогда понятия не имел, кто такой Высоцкий.

Одно время с Андреем Соколовым общался, который в «Маленькой Вере»[66] снимался. Я ему говорю: «Ты показал бы мне, как кино снимают. Как его делают? Приведи меня туда. Где снимаются фильмы». И он звонит мне как-то раз, зовёт. Я прихожу, Андрей меня ведёт, и я вижу – комнаты или павильоны. Где-то вокзал, где-то ресторан. Он мне: «На тебе текст, учи. Пробуйся на роль». А он снимался в фильме «Адвокат»[67], где играл главную роль. Там по сценарию я играю главного бандита, и в одном из эпизодов, который я и репетировал, моя любовница пытается уйти от меня, а я ей говорю: «Да как так? Ты куда уходишь? Я тебя сделал, я тебя ввёл в эту жизнь – ты не имеешь права!» Моя партнёрша – Алика Смехова[68], дочь того Смехова[69], который играл в «Трёх мушкетёрах»[70]. Она Андрея спрашивает: «А это кто такой?» Он ей: «Очень уважаемый человек – даже не спрашивай». И мы с ней несколько дублей отыграли, я так увлёкся, вошёл в роль. Ну сыграл. Поучаствовал, в общем. И вдруг мне звонят: «Приходите, вы прошли пробы. Будете сниматься». А партнёрша моя по пробам не прошла. Я думаю: «Ну ни фига себе! Я в кино буду сниматься!» И я в первый свой приход снимался целый съёмочный день. Я забываю текст – делаем дубли. И так весь день. Я говорю: «Андрей, есть у меня чувство, что я не стану мировой звездой кинематографа. Ты мне денег не платишь. Ну что я буду целыми днями время терять?» И мы расстались с миром. Меня в итоге один раз показали в эпизодической роли в одной из серий. Говорят, хорошо получилось. А потом меня пришлось по фильму «бить», я ж больше сниматься не хотел. Меня приятели видели в этом фильме. Я сам не видел, правда. Но точно есть.

На Украине я был в гостях у тёщи, в городе Орджоникидзе[71]. Там пришли на пляж, лежали, отдыхали, пили вино. И подходит к нам один прилично поддатый гражданин: «Дай бутылку!» Я ему спокойно: «Если надо, давай стакан – налью», а он так по-хамски как-то ответил и потянулся к бутылке. Я его опередил и первым её взял. Он мне – раз! – я даже и не видел, отвернулся, что ли, или не ожидал, – как дал мне по челюсти. Я в ответ ему дал – он брыкнулся и лежит в отключке. Чувствую, болит челюсть. Я сразу понял, что он мне её сломал. В больничку поехал, там сетку сделали, несколько недель потом жил с трубочкой. Что интересно: я таких ударов сотни получал, а тут то ли рот открыл, то ли что ещё – не был готов. И получил перелом. Был у стоматолога на днях, он снимок мой рассматривает, спрашивает: «А вы знаете, у вас ведь челюсть сломана. Где это вы так?» А я ему: «Ну, вы помните, была перестройка, перестрелка, вымогательство, бандитизм. Вот челюсть и поломана». Посмеялись вместе.

Во время матчевой встречи с американцами мы в Лас-Вегасе в одном из отелей всей делегацией пожимали руки какому-то мужику пожилому. Тот сидел в розовом костюме, за столиком и здоровался с нашими спортсменами по очереди. А я не знал, кто это. Ребята сзади мне в ухо шепчут: «Так это же известный их певец, голубой». А я тогда не знал, что значит «голубой» в отношении мужиков. Отвечаю: «Да какой же он голубой? Он в розовом!» Пожал руку и только потом узнал, что это был Фрэнк Синатра[72].

Когда мы боксировали с кубинцами, на Кубе, со мной такая история приключилась. Я разминался в раздевалке, неприметно, в сторонке. Вижу, по коридору идёт делегация – люди какие-то, толстый итальянец (почему итальянец, не скажу, но точно итальянец – запомнилось почему-то) с зажжённой сигарой и Фидель Кастро за ним. Проходя мимо, итальянец в шутку мне протянул сигару, а я, не будь дурак, взял, сделал затяжку (мол, знай наших) и выпустил полное облако дыма. Это их всех повеселило. А после боя я нашёл в раздевалке подарок – ящик сигар с автографом Фиделя Кастро. Куда этот ящик делся и сигары – убей, не помню, раздал, наверное. Ещё на Кубе.

Однажды я получил настоящую золотую медаль за свои спортивные достижения. Золотую. Из золота 900 пробы. Это было на соревнованиях в Югославии. На медали был изображён югославский лидер – Иосип Броз Тито. Медаль была приличного размера, во всю ладонь почти. Она мне потом пригодилась, помогла быстрее из поселения вырваться на свободу.

Перед спартакиадой 1981 года в Венгрии, где я потом встретился с Эррерой и показывал ему язык, чтобы победить, мы тренировались в лагере в Химках, под Москвой. В тот вечер мы были вечером вдвоём с Сашей Дугаровым[73], он был очень успешный боксёр, интересный: у него голова была как будто из дерева сделана. Его били – не могли пробить, а он всё терпел и побеждал в итоге. Решили пойти искупаться на водохранилище. На пляже познакомились с двумя смешливыми девушками, слово за слово, разговорились и повели к себе в номер. Приходим, а они нас стыдят – как так, даже вина бутылки нет на столе. Мы извиняться – в самом деле, мол, даже не подумали, кавалеры хреновы – и сами бегом в магазин. Купили вина, шампанского, и, пока шли обратно, Саша одну бутылку в себя отправил для храбрости – он был парень скромный, стеснительный с девушками.

Приходим – нет наших подруг. Но добрые люди помогли, подсказали, что их увели регбисты, у которых номера были на седьмом этаже. Я говорю Саше: «Да чёрт с ними, ушли и ушли», но он же после бутылки на кураже, настроен воинственно. Пошёл выяснять отношения. Оставлять товарища нельзя – я сопровождаю Сашу. Находим регбистов, Саша с ноги открывает дверь, залетаем. В комнате человек восемь спортсменов, все как на подбор – здоровые, высокие, атлетичные мужики. И с ними две наши подруги. А мы – что я со своими 60 кг, что Саша со своими 50 кг – пигмеи. Но Дугаров с ходу на них налетает: «Вы тут что себе позволяете?! Да я из вас мозги сейчас вышибу!» Те, амбалы, побелели и замерли – чёрт их знает, этих боксёров, на что они способны! Я с ужасом смотрю на открытое окно: сейчас их капитан, здоровый мужик с усиками, выбросит Дугарова через окно одним движением. Но регбисты сидят – не шелохнутся! Сашка подходит к их капитану – он сидя одного роста с Дугаровым – и дёргает его за усы: «Ну, пошли один на один, если кто смелый!» Те сидят, боятся дёрнуться, оторопев от Сашкиного напора. Так и не решились на отповедь. Мы ушли отмщёнными и невредимыми. Правда, девушек оставили в логове регбистов, было уже не до них. Мы, когда с Дугаровым встречаемся сейчас, эту историю часто вспоминаем и смеёмся. Вот что значит напор и удаль.

С тем же Дугаровым на армейских сборах в Таллине мы решили сбегать в город и немножко отдохнуть. И, когда мы уже выходили за ворота, нас увидел Радоняк, наш главный тренер. «Куда это вы собрались?» – спрашивает. Я ему: «В кино, Юрий Михайлович!» Тот мне: «А как картина называется?» И я первое, что пришло в голову, ляпнул: «Ждите нас на рассвете». Тренер махнул рукой. Мол, идите. Когда мы возвращались на рассвете, пьяненькие и весёлые, нас действительно ждали. Сам Радоняк.

Когда я таскал тачки из Владивостока, услышал краем уха, что китайцы себе тренера ищут. Им показали пальцем на меня. Познакомились. Надо было тренировать команду из Харбина. Договорились, прилетел я к ним. Поселили в клубе, «Волгу» с шофёром дали, переводчика. Условия хорошие, питание отличное. Начинаю тренировать – всё что-то не то.

Вижу – не воспринимают меня серьёзно. Показываю в строе у них на самого большого: «Иди ко мне!» Надеваю перчатки, он тоже. Китайцы лыбятся: маленький сейчас от большого получит. Я переводчику говорю: «Без шуток. Бой в полную силу». Как я начал бить этого китайца! Как гонял по рингу! Он, хоть и здоровый, боксёр невысокого класса. И кувыркался, и по печени получил. Смотрю, улыбочки у них сошли у всех. Потом как мыши были тихие.

Они другие, неинициативные, индивидуализма не хватает. Мне, чтобы их заставить двигаться быстро, пришлось орать со всей мочи на тренировках. А переводчик не успевает за мной. Переводит плохо. Я одного поменял, второго, третьего – всё равно плохо. Хотя их местный чемпионат моя команда выиграла. Продержался два месяца – больше не смог, чувствую, не моё это всё. К тому же семью отказываются выписать ко мне. Нет так нет. Значит, и я не смогу. Уехал. Китайцы за мной потом делегации присылали, ловили меня в Федерации, в Спорткомитете. Просили: вернись. А я не могу. Не поехал.

В конце семидесятых, в 1977-м, мы со сборной были приглашены в Вену, на праздник, который ежегодно проводила газета австрийских коммунистов «Фольксштимме». Были массовые гулянья в парке. И спортсменов наших кормили и поили бесплатно: сосиски, пиво, вино. Там были выдающиеся советские спортсмены – и Роднина, и Фирсов, и Борзов, и Яшин, и Жаботинский. Мы, боксёры, тоже там были и боксировали на открытом ринге – показательные соревнования проводили. Каждый по одному бою. Я утром взвесился и узнал, что мой соперник снялся с боя. И всё, я не боксирую, я пошёл в парк. Встретил Володю Викулова, хоккеиста из ЦСКА, и Александра Горелика, фигуриста известного. И пошли мы втроём гулять по парку и радоваться жизни. Шарики, дети, пиво, вино. Раздавали автографы, больше всего, конечно же, узнавали Горелика. И тут вдруг меня находят и говорят: «Австрийцы хотят посмотреть твой бокс, тебе нашли соперника – иди переодевайся». Я, мол, да как так – я уже напился, не могу на ринг выйти! Меня быстро на место поставили – мол, ты что тут, водку жрать приехал? Пришлось выйти на ринг. И я под допингом вышел. Это был лучший мой бой, я боксировал отлично, на подъёме. Разгромил соперника. Но вообще, конечно же, это на меня не похоже – я очень ответственно к соревнованиям относился. Но тут – не по своей воле, что ж поделать!

Н ачалась эта история с моего разговора с Лавровым[74], тренером сборной СССР. Шёл 1981 год. Мне Лавров говорит как-то: «Рыбаков, тебе надо отдохнуть». А я ему: «Может, мне вообще уйти из сборной?» Он мне спокойно так: «Ну уходи». Я ушёл. А мне было всего 26 лет. Внутри бушевал огонь, но я виду не показал. Незаменимых нет, конечно же.

Я знаю, все знали, что я был лучшим! И не сборной оказался не нужен, а тренеру – потому что имел влияние на коллектив. Я был капитаном, болел за справедливость, мог всегда на собраниях встать и сказать то, что думаю. Лаврова это раздражало. Ему моя критика была поперёк горла.

Мне в клубе предложили стать старшим тренером команды боксёров Группы советских войск в Германии. Я, конечно же, с радостью взялся за это дело. Сразу с головой погрузился в работу. Считал своим долгом вывести команду в призёры войскового чемпионата, тем более спортсмены у меня там были приличные, известные, талантливые люди.

Но внутри жило желание доказать всем, что меня рано списали в утиль. Я тренировался и заявился на чемпионат 1982 года в весовой категории до 60 кг. Там я всех прошёл, и вот на носу финал, где я должен боксировать с восходящей звездой, моей заменой, по сути, Юрием Гладышевым[75]. Он хорошо выступал как юниор, был младше меня.

Вечером бой, и мы обедаем сборной в одном ресторане. Я за столом с женой, у нас открыта бутылка шампанского, и я делаю вид, что попиваю его в своё удовольствие. Сам, конечно же, сплёвываю куда-то. А за соседним столиком сидит Юрий, мой соперник по финалу, и большими глазами смотрит на то, как я спокойно употребляю спиртное. Он в конце концов не выдержал, подходит ко мне обиженный: «Виктор, вы меня что, совсем не уважаете – перед боем выпиваете?» Я ему: «Юрий, ну что вы! Вы талантливый молодой боксёр, и я вас очень уважаю. Если бы не уважал, пил бы сейчас водку». То ли это его сломало психологически, то ли что-то другое. Объективно я был тогда сильнее его и победил в финале без особых проблем. Показал, что я в полной силе. У Гладышева же карьера в боксе не заладилась.

Ко мне тогда Лавров подходит: «Ну, готовься к чемпионату мира, поедешь со сборной». А я ему спокойно: «Нет, не поеду». И не поехал. Просто поставил точку.

Вернулся к своей работе в Германии. А там было чем заняться. Я хотел подтянуть результаты. Когда я пришёл, мы были двенадцатой из шестнадцати команд. При мне сборная сделала мощный рывок. Никогда до меня, кстати, команда ГСВГ не поднималась высоко в чемпионате Вооружённых сил СССР. Мы вторыми стали из всех шестнадцати округов. Впервые! До этого болтались всегда в конце. Конечно же, у меня поэтому были исключительные отношения с командиром дивизии, где были дислоцированы мои боксёры. Мог в любое время к нему зайти, попросить всё что угодно. Он всегда помогал. У них там офицеры не могли квартиры получить, а я своим ребятам выбивал.

И немцы меня любили, души во мне не чаяли. Я им помогал. Когда их национальная команда готовилась к чемпионату Европы, я привозил своих боксёров на спарринги – возьмите, боксируйте, тренируйтесь. На международные турниры, праздники, фестивали я всегда готов был им помочь, мы устраивали спортивные мероприятия. Народ приходил, радовался, смотрел на звёзд. Причём я ставил своих по желанию: «Ребята, кто хочет?» Ко мне очередь стояла из военнослужащих. Сабиров, Петя Галкин, чемпион Европы. Мы с ними иногда встречаемся, вспоминаем. Они говорят в один голос, что Германия – самый лучший эпизод в их жизни.

Сначала я восемь месяцев сидел в Германии в следственном изоляторе. Потом в Бресте суд, потом тюрьма в Орше и поселение в Витебской области. Всего чуть более трёх лет я провёл в этой системе.

Почему я угодил за решётку? Я бы сказал, с моей стороны это было трагичное непонимание ситуации. У меня ведь в Германии всё хорошо складывалось. У меня команда, хорошие результаты выступлений. Уважение. Комфортная жизнь.

Но был там человек один. И он очень хотел быть на моём месте главного тренера Группы советских войск в Германии. Я не буду называть фамилии. Я знаю, кто это, и он знает, что сделал. Он очень хотел занять мой пост. Всё спрашивал: «Ты когда уедешь, Виктор? А ты когда уедешь?» Он боксёром был. И всё, что нужно было сделать – подготовиться и хорошо выступить на единственном в году турнире Вооружённых сил СССР. Единственном! Все ребята сильные, хорошие, мастера спорта. И я не лез в их жизнь – что они куда возят, что продают, как зарабатывают. Казалось бы, живи да радуйся! Жизнь в Германии тогда была – лафа! Это у нас, в Союзе, все жили за железным занавесом, а у немцев по-другому – свобода. Отношения, питание, товары, рестораны.

Шверин – место действительно хорошее. Деньги хорошие платили, я мог ездить сколько угодно. Туда-сюда мотался, сам себе хозяин. Все хотели быть на моём месте, наверное.

Стал писать мой завистник доносы: так и так, мол, Рыбаков спекулянт и взяточник, торгаш. Один донос, второй. Третий. Ну какой из меня взяточник? Перед соревнованиями мы все сбрасывались по несколько сотен марок на разные товары, покупали вскладчину и на месте с помощью этих подарков гарантировали объективное отношение к себе судейского аппарата и соперников, чего уж греха таить. Не мы одни так делали. Это была целая система. Точно так же поступали все сборные – Венгрии, Румынии, Болгарии. Мы, по сути, делились своим успехом с коллегами по цеху.

И когда на следствии стали собирать доказательства по эпизодам со взятками, опросили десятки человек, целую бухгалтерию завели! Посчитали несколько раз до копейки, а в итоге выяснилось, что Рыбаков ни копейки не присвоил, себе не взял. Наоборот. Поэтому обвинение во взятках развалилось на суде.

Конечно, у меня от всей этой истории осадок остался – где и в чём я ошибся?

И вот встретился с завистью и жадностью человеческой. Конечно, я глаза мозолил своему недоброжелателю. Откуда и почему такая зависть человеческая берётся? Вроде жил легко, непринуждённо, мне всё легко давалось, само собой. Людям помогал, никого не обижал. И вдруг – ба-бах! Как кулак сверху меня ударил ни с того ни с сего. Я не делал подлости. Видать, нужно было судьбе испытать меня и посмотреть, как я жить буду в заключении.

Конечно, когда ко мне пришли с обыском и арестом, это был шок. Но я знал, что нужно терпеть и всё выдержать. Я помню все эти истории времён сталинских репрессий, когда люди до расстрела верили, что с ними обошлись несправедливо, что это ошибка, что скоро всё выяснится и их освободят. Но нет, не освободят. Я понимал, что, если попал под удар, уже не вывернешься. Поэтому первые мысли – «Это ошибка, сейчас всё пройдёт?» – я от себя отогнал сразу.

На следствии я не отпирался. Что было, то и признал.

А тот парень, который на меня доносы писал, мне потом встретился. Он рванулся ко мне, но я с ходу ему сказал: «Давай я тебя не знаю, ты меня не знаешь». Я его простил. Бог ему судья.

Считаю, всё, что ни делается – к лучшему. Я знал, кто меня подставил, но сейчас никакой обиды на этого человека нет. В тюрьме-то хорошего особо ничего нет. Жутко и страшно. Смешное порой, как и везде, бывает. Но больше плохого, естественно. Вот случай яркий. Еду в автозаке, и там парень молодой хорохорится: «Да меня не сломают, да никогда. Меня невозможно сломать! Да я там всем покажу!» Я смотрю на него, думаю: «Ты или дурной, или такой борзый». Прошло примерно полгода. Я про него и забыл, мы были в разных отрядах, я его и не видел. Но тут встречаю – петухи[76] идут в петушатник. И я его узнал.

Я человек коммуникабельный, любил пообщаться. Чемпион, боксёр. Да и рассказать мне всегда было что, ко мне люди и на зоне шли пообщаться. Иногда и вольнонаёмные приходили. В общем, мне было проще, чем другим.

Ко мне приезжали люди на свидания. Поддерживали. Петя Галкин как-то приехал. Его пропустили к нам. Я его с зэками познакомил. Они ему чифир налили. Он попробовал, говорит: «Не, пейте чифир сами». Мне помогали люди. Космонавт Попович звонил начальнику колонии лично, письма ему писал в мою поддержку. Поэтому меня не обижали особо.

В Германии в камере я повздорил с одним офицером. У него папа был высокий офицерский чин, и парень себя вёл вызывающе и немного по-хамски. Я ему дал по башке один раз, но до драки не дошло, сразу охрана прибежала: «Тихо, тихо!» Нас разняли. Меня перевели в одиночку. А оттуда – в другую камеру, где одни солдаты. Там скучно было. Я организовал секцию спорта. По утрам бой с тенью. Учил коллег по несчастью технике бокса. На прогулке показывал. Мне охранники кричали: «Рыбаков, хватит! Успокойся! Прекрати! Нигде от тебя покоя нет! Порядок должен быть!», а мы тренировались, удары отрабатывали, защиту.

Там, в Германии, во время следствия проходили очные ставки. Было интересно наблюдать за людьми. Мне-то уже всё равно было, я загремел. А они ещё нет, и каждый вёл себя как мог и умел. Мы же там чем торговали – привозили какие-то лодочные моторы. Золотишко, ещё что-то. То, что у немцев можно было хорошо продать. На эти деньги покупали джинсы, рубашки – то, что в Союзе хорошо шло. Я сам не великий коммерсант, но меня немцы знали, охотно шли на контакт. Продажей и покупкой занималась у меня жена, а я возил туда-обратно. Командировки, турниры. Я часто ездил по маршруту Германия – СССР – Германия.

Помню, как, например, Саша Дугаров – я его в Германию привёз в своё время – помог. Он оказался в высшей степени порядочным человеком.

На очной ставке у них состоялся такой диалог со следователем:

– Вы знаете, что Рыбаков занимался спекуляцией? Привозил товары, продавал.

– Да откуда я знаю?

– Ну как же, вы же лодочный мотор на продажу привезли?

– Я? Нет, я привёз его, чтобы на лодке ездить. Я его не собирался продавать.

– А второй? Тут написано, что вы два мотора привезли.

– Ну да, два. Второй – чтобы на второй лодке ездить.

Стоял на своём. Но другие вели себя не так. Они тоже со мной сдавали товары в разные магазины немецкие. Их прихватили, и они, чтобы себе выгадать привилегии, соглашались со всем: «Да, да, спекулировал Рыбаков. Да, товары сдавал, то-то и то-то туда-то и туда-то». То есть спекулянт и спекулянт, мол.

В следственном изоляторе с одним зэком поспорили, что я отожмусь сто раз. За один подход. Он не поверил: «Да ладно, ты не отожмёшься». А я отжался, хоть и тяжело было, конечно. Завоевал авторитет и уважение.

Помню, в хозчасти, где по поступлении стригут всех, выдают робу, ботинки, я уже переоделся, сижу. Заходят два мужика. Крепкие такие бугаи. На них роба сидит как приталенная, откормленные морды лоснятся. Ведут себя вызывающе. На меня показывают: «А это чё, кто такой?» Им отвечают: новенького, мол, привезли. Они мне: «Какая статья?» Я спокойно им: «Спекуляция». Один из бугаёв мне так дерзко: «Слышь ты, спекулянт! Там машина под загрузку стоит – иди, камни кидать будешь!» А я им невозмутимо, не меняя позы: «Слышь, тебе надо, ты и иди». А сам думаю: «Ну вот оно, началось. Ладно, одного я шарахну – упадёт. А второго… С другой стороны, куда деваться? Отступать нельзя. Будь что будет. Пусть и неравный бой». И они как-то так тихо, раз – и ушли. Я потом уже узнал, мне рассказали, что это был нарядчик. Они знали, что к ним поступил Рыбаков, и решили устроить проверку – пробить меня.

А люди там, в заключении, разные были. Были матёрые уголовники, со многими ходками, отпетые негодяи и подонки. А были нормальные люди. Один из минского банка. Он во время войны был партизаном: медали-ордена, герой, воевал, бил фрица. А тут при возможности упёр кучу денег. Мужик этот мне ещё в тюрьме стал говорить, что советская власть не самая хорошая. Аккуратненько так. А я искренне верил в обратное. Потом глаза, конечно же, стали открываться. Вот он, пожалуй, единственный был нормальный человек рядом.

В Бресте, куда меня на суд привезли, я в хату[77] попал, где сидел один местный авторитет, жулик или вор – не знаю. Все на «вы» с ним, по отчеству. Он уже знал про меня, ещё до моего прибытия. У него была удивительная способность. Он всем предрекал сроки, которые они получат на суде, просто на основе дел обвиняемых: «Тебе два года дадут, тебе три». И всегда попадал! Меня удивил тогда случай, когда одному человеку, который, с моей точки зрения, ничего не сделал, какая-то там история была служебная у него, этот авторитет говорит: «А ты, милый, молись, чтоб тебя не расстреляли!» Я думаю: «Ну тут-то ты загнул!» И точно – пятнашку ему припаяли. А мне этот блатной сказал: «А ты, парень, вообще случайный. Но трояк свой получишь. Они просто так не отпускают». Так и получилось: дали шесть, но потом скостили два, когда разрушилась история по взятке, которую я якобы давал. Взятка… Меня пригласили на ужин, посидели, помог товарищу остаться в Германии. Вот и взятка – ужином накормили. Осталась одна статья – спекуляция. Это был 86-й год. В итоге я отсидел чуть больше трёх.

Интернат меня научил самостоятельности. Еду я всегда себе мог найти и добыть и постоять за себя мог всегда. Пусть и не отличался какими-то данными. Детдом сформировал у меня приспособляемость. Это и на зоне потом помогло. Удивительная вещь – я везде нахожу общий язык со всеми: и с бандитами, и с ветеранами, и с авторитетами, и с пехотинцами я был на равных. Они, кстати, все покойники в основном уже.

И на зоне мне детдомовские навыки пригодились. Там все люди разные. Но чуть другие. Одним я нравился, другим нет.

Вот, помню, был там у нас нарядчик. Мама одному мальчику принесла посылку, а он, сука, сожрал её всю. «Ну что ж ты за скотина! – говорю я ему. – Ну возьми ты себе часть, ну половину, остальное отдай!» Пацан-ботаник сидит, кого-то случайно прибил. И начал меня нарядчик после этого случая прессовать. Руководство зоны – офицеры – ко мне относились хорошо, знали, что я известный спортсмен, других сидельцев такого уровня там не было. Я всегда нормально себя вёл – не алкоголик, не бузотёр. Были поэтому некоторые послабления. Я тогда работал в рабочей зоне, замначальника цеха. Начальник цеха был не уголовник. Гражданский. И я сидел там, образно говоря, на печке, ничего не делал. И вот заскакивает ко мне как-то раз под конец рабочего дня один уголовник – орёт на меня, мат-перемат. Понимаю отчётливо и моментально, что надо бить. Деваться некуда, все будут знать, как я себя повёл в такой ситуации. Не ударю – потом пойдут слухи и всё такое. А ударю – продлят срок, не отпустят на поселение. Размышлять особо некогда. И я как дал ему! Попал хорошо, он с такой силой влетел в дверь, что она с размаху открылась. А мой обидчик лежит. Я, на него не наступая, перешагиваю через него и вижу – там рядом человек пять-шесть стоят с дубьями. Как увидели, что случилось, сразу рассосались. Моментально.

Думаю, а вот не шарахни я этого – они б на меня налетели тут же и оставили на земле лежать неживого. Но мне надо было выскакивать из ситуации. Что откуда взялось, не знаю. Я даже не успел подумать, сразу, на опережение, побежал к начальнику спецкомендатуры – я знал, где он находится примерно, где кабинет на зоне. И, как был, – пока не прихватили – бросаюсь к нему в кабинет и кричу: «Что у вас творится на зоне? Бунт! – Полковник Гертман его звали, помню. – У вас проблемы будут! Что вы себе позволяете? Я на поселение собираюсь. Меня спровоцировали, я вынужден был ударить!» Тот мне: «Фамилия!» Я ему: «Рыбаков!» Он: «А, ну да, да…» Через неделю меня перевели на УДО[78], за меня вступился лётчик-космонавт Попович – он был тогда председателем Федерации бокса России.

Я потом нарядчика встретил как-то случайно на поселении, причём на спортивном мероприятии. И он меня увидел – выплясывает передо мной, заискивает. У меня руки чешутся, конечно же, но он такой здоровый кабан, пока уложишь… Но потом думаю, да хрен с тобой – живи. Так и сказал ему – кто ты есть, мол, ты сам знаешь, поэтому даже разговаривать с тобой не буду.

Фамилию его даже помню – Третьяк. Мы по одной дорожке шли, он потом тоже ушёл на УДО. Вот свела судьба. Он не ожидал.

Меня недолюбливали на зоне за то, что у меня был особый статус. Мною сложно управлять было. И было кому за меня попросить.

Поселили меня в отряд. И я не ужился с начальником первого отряда. Это те, кто не идёт на рабочую зону, а помогает администрации. Не нравился я ему. Он видел, что я могу за себя постоять, что у меня авторитет, а ему такие не нужны были, ему нужны были рабы. И меня перевели в другой отряд, там начальник отряда был, кажется, в звании лейтенанта. Но как-то я с ним сразу сдружился. Он меня слушал с удовольствием, а я его. Он помогал мне получить освобождение от работы, какие-то конфеты приносил. Однажды притащил даже бутылку водки. Умолял: «Только никому не говори, что это я тебе принёс». Не то чтобы я тогда выпивал, нет, на подарок кому-то за услуги ушла.

Когда у меня шёл суд и я должен был уходить на УДО, он мне сказал: «Витя, ну ты не уходи, ну побудь ещё немного со мной. Ты здесь один нормальный! Мне так с тобой хорошо, я тебе принесу ещё что нужно». Я смотрю на него как на идиота. Но смешно, конечно же. Ну как это «не уходи»? Детский сад!

Я после зоны был на поселении в Рубе, под Витебском. Почему там? Я работал до этого в ГСВГ, в Германии, которая была, я так понимаю, приписана к Белорусскому военному округу. Западная группа войск.

Я местным героем нечаянно там стал, в Рубе, когда пришёл. Победитель чемпионатов, боксёр. Меня начальник спецкомендатуры сразу вызвал: «Знаем мы таких спортсменов!» И отправил на стройку. Выдали мне спецовку, фуфайку, сапоги. Ну какой из меня строитель? Это смешно. Вира, майна, Рыбаков!

Что-то надо было делать. Тогда генеральным директором «Доломита», предприятия в Рубе, которое добывало минерал, была деятельная и умная женщина, Чумакова. Волевая натура. Ну мне деваться было некуда – не бетонщик я и не стропальщик совсем, я боксёр! Года полтора или год мне там оставалось тогда сидеть, я уж и не помню точно. Зашёл я к Чумаковой в кабинет – вот так прямо, в робе, – не знаю, как я к ней смог пробраться, – и говорю: «Я многократный чемпион Европы по боксу, Рыбаков. Какой из меня строитель? У вас тут детвора бегает без дела. Давайте я вам секцию по боксу организую. Людей научу. Займу их чем-то». У неё глаза загорелись. Мне дали спортзал, Чумакова построила по команде «смирно» начальника спецкомендатуры, ему деваться некуда было. Он мне и говорит тогда: «Я тебе, Рыбаков, устрою!» Но, пока он готовил, что там мне устроить, я привёл Яновского, олимпийского чемпиона, он же был из Витебска, герой в Белоруссии. Тот привёз медаль, показал кому надо, поговорил не с моим начальником, а где-то выше. Почти тотчас убрали моего недоброжелателя. Прислали молодого хорошего начальника. Он меня быстро отпустил на свободу. Но я всё-таки на прощание успел устроить матчевую встречу «Сборная Рубы – сборная Витебска». Я уже не помню, выиграли мы или нет, да это неважно. Но ажиотаж был страшный. Я там, в Рубе, организовал тренировки для детей. Очередь ко мне стояла в спортзал.

После освобождения я приехал в Москву. Ещё когда был в Рубе, я понял, что у меня с женой не всё в порядке. Прихожу, а она мне говорит: «Уходи, тут у меня всё хорошо и без тебя». Я понимаю, в жизни всякое бывает. Спрашиваю: «А мне-то куда?» Ни прописки, ничего. Уходи, говорит. Ушёл. С обшарпанным чемоданчиком и справкой об освобождении – как был, без денег и документов.

Я, конечно же, сел на телефон. Стал звонить всем, кто мог бы помочь мне начать новую жизнь. Звонил в спорткомитет, общался. И все как один вежливо или не очень отправляли меня подальше – никто не хотел с зэком связываться. Но вот был там у меня один приятель, Серафим Зорин. Скромный внешне мужик. Мы с ним раньше и не очень часто пересекались даже, но иногда разговаривали. Уважал он почему-то меня. И вот я с ним поговорил про свою ситуацию, а он мне: «Я попробую что-нибудь сделать». И в итоге устроил меня в Долгопрудный в детскую спортивную школу. Тренером. Там было общежитие. На втором этаже комната. Я приехал туда с чемоданчиком.

Меня знали как боксёра. Познакомили меня со всеми в Долгопрудном, с кем надо, с директрисой. Зарплату какую-то назначили. И всё, вперёд. Я знал, что у меня хорошие организаторские способности. И уже месяца через два я не мог никуда выйти даже на час: меня одолевали дети. Тренировки, тренировки, тренировки…

Тут и братва подтянулась. Я же для них авторитет: и боксёр известный, и сидел – идеальный материал. Одно, второе третье – все блатные у меня в друзьях. И завертелось. Пошёл бизнес. Коммерсанты стали спонсировать нашу школу, помогать. Появились деньги. Помню, я через полгода уже машину купил, Волгу ГАЗ-24, чёрную.

Жена как почувствовала – появилась на горизонте. Говорит, мол, ребёнок растёт, надо бы снова сойтись. Я вернулся. Дочь родная. Жить как-то надо. А тут вовсю идёт перестройка. Движение, блатные, разборки, рэкет, перестрелки. Я был на грани. Рядом был настоящий криминал. Я ведь человек инициативный, всегда был лидером. Вокруг меня собираются люди. И светило мне наверняка, я сейчас это понимаю, серьёзное участие в ОПГ. Я по большому счёту там фактически и был уже, в авторитете, и сам всех авторитетов знал того времени. Но Господь отвёл. Спасибо Гитману. Про это чуть позже.

Я там, конечно же, деятельность развил, в Долгопрудном. Руки чесались. Детвору я, правда, потом подразогнал. Долгопрудный – город бандитский. Все авторитеты приходили ко мне. Я и сам постепенно становился авторитетом. Отарик, Воробей – все эти авторитеты в основном бывшие спортсмены. Я откровенно с ними всегда общался – они же почти все могильщики. При этом все сами хотели жить. Я им честно и прямо говорил: «Что вы делаете? Чуть что, за ствол берётесь». Там был один, помню, погоняло Хохол, и у него мозгов как у курицы, но всё учил нас: «Вы когда пойдёте на стрелочку, возьмите хорошие машины, вы там как-то по базару…» А я ему: «Чего ты нас учишь, мы и так всё знаем». Его тоже застрелили.

А вот Отари – тот другой был. Он меня уважал. Я ему очень благодарен. Он помог мне с паспортом на выезд, когда я к Гитману собирался, в Канаду. Я был у него в приятелях. Если нужно было, я говорил, что я от него. И всё, все ниц падали. Отари был похитрее остальных, умный. Мне было проще. Мне можно было на него положиться. Один раз в Прибалтике я кипиш поднял, прикрываясь его именем. Дали мне машину, чтобы я только убрался. Чёрную такую, красивую – мотай, говорят, чтоб только мы тебя здесь не видели. Вот так, где-то на понтах проехался, где так проскочил. Но в криминал не вляпался. Есть Господь, направляет меня на правильный путь. Не знаю, согрешил, видимо, сильно, раз в тюрьме оказался. Но всё остальное-то в жизни хорошо было. Были такие моменты, ходил по лезвию. И Господь вёл меня. В самый критический момент приехал Гитман и сказал: «Ты свой потенциал знаешь хуже, чем я. Поехали со мной, пока не пропал». Я в хорошую форму вернулся, и мне это продлило жизнь ещё надолго.

Кстати, если уж речь про Бога, про Всевышнего. Я, конечно, рассуждаю по-дилетантски, но слов из песни не выкинешь. Был случай. Церковь. Я с трёхлитровой банкой захожу за святой водой. Был праздник какой-то, зимой. А там внутри очередь. И я пру мимо, мимо, внаглую, протискиваюсь с этой банкой прямо к женщине, которая наливает эту воду. И все расступаются, как будто так и надо. Никакой агрессии. И я протягиваю служительнице свою банку. Она с улыбкой принимает, ставит под струйку – и банка трескается. Женщина говорит: «Ничего страшного, там, за углом, есть пластиковые ёмкости – возьмите себе сколько надо». Я – за ними и пристраиваюсь в конец очереди, чтобы не наглеть. И – не поверите! – очередь рассасывается буквально за мгновения. Вот и думай, что это было, толкуй как угодно. Для меня это знак. Не хами, мол, Рыбаков. Уважай ближних своих, и будет тебе счастье.

Потом уже, после Долгопрудного, после США, я снова оказался в Москве. Работал в Федерации бокса. Авторитет вернулся, уважение тоже. Помню, как выбирали председателем федерации Хусаинова,[80] с моей подачи. Он был из Балашихи сам, два там таких авторитета было – Эдик и Петруха. Конкретные. А мы с ними боксировали в своё время. Они были хорошие боксёры. Но стали вот на эту дорожку. В федерации Быков тогда был председателем. Но его где-то арестовали за границей. И пост пустовал. Я Эдику и говорю: давай, мол, тебя выберем. Тебя бандитский мир знает, и этого достаточно. Время было такое. Собрались, организовали, сделали. Стал он председателем федерации. Хочу сказать, что лучшего председателя никогда не было. Мы с ним ругались, было всякое, с ножом на меня бросался – спорили. Но он болел душой за дело, умел добиваться поставленных целей, ночами не спал и другим не давал ради дела. Мы Европу взяли, мир отдубасили, у нас команда была лучшая тогда.

Я говорю ему: «Эдик, тебе нужно быть президентом Европейской ассоциации любительского бокса». Он мне: «Ты дурак, что ли, Витя? Где я – и где Европа?» Но я не отступал, лично проехал всю Европу, со всеми переговорил. Нормальные, правильные вещи говорил, меня слушали. Я даже в Албании был, нищета там была тогда тотальная. Я говорю местному: «Мы поможем, купим перчатки, билеты возьмём на соревнования». У него глаза горят – верит! На голосовании он ко мне подбегал:

«Как фамилия того, за которого надо голосовать?» Выбрали! Стал Хусаинов президентом ЕАЛБ. Правда, потом политика пошла. Олимпиада в Сочи. Нужны были голоса за Россию.

Подходило время выбирать президента AIBA[81] – Всемирной ассоциации любительского бокса. И понятно, что он должен стать президентом. Но против него был китаец Ву. У нас там от чекистов был господин Муров[82]. Он был против кандидатуры Хусаинова, потому что ему Ву обещал поддержку Сочи как места Олимпиады, если выберут кандидата-китайца. Но это уже детали. Эдик был лучшим на своём посту. У нас с ним сохранились хорошие отношения.

Всю жизнь мне помогает судьба. Когда я был на грани криминальных историй, вдруг снова появился Гитман. Мне было тогда тридцать два года. Приезжает из Канады (он эмигрировал туда), слушай, говорит, давай ко мне. Поехали боксировать, говорит. А я ему: «Ну какой я боксёр? Сколько лет-то прошло уже!» А он: «У тебя потенциал такой – ты не расплескал все свои данные». И я с ним поехал. Как я готовился тогда! Всё, что у меня было – всё отдал спорту. Боксировал там примерно год.

Я только приехал – слышу со всех сторон: «Бронсон, Бронсон…» Оказывается, это они так про меня. Я понять не мог, что за Бронсон. Потом уже кино посмотрел – точно, похож. Ну Бронсон так Бронсон. Что с ними поделаешь!

Кого-то там даже в нокаут отправил. С Бреландом, чемпионом мира, бился. Не получалось, злился, а ничего сделать не мог. Зато после такого к любому сопернику готов. Но в основном выступал как спарринг-партнёр. Борис Саулович меня везде возил – Торонто, Монреаль, Нью-Йорк, Детройт – на эти спарринги: там чемпионы тренировались, им нужен был партнёр для боя. Мне за каждый спарринг, каждый раунд платили по сто долларов. У меня в неделю тысяча-полторы долларов было.

Я знал, как они живут там. Я ведь первый раз попал в США в 1975-м или 1976-м, на матч СССР – США, из Магадана – и сразу в Лас-Вегас. Откровенно говоря, для меня это было дико тогда… Когда только прилетел, всё никак не мог понять – иду, иду… когда уже этот самолёт кончится. Я же привык по трапу – в минус 40 по Цельсию. Я уже тогда начал сходить с ума потихоньку. А когда мы заселились в Лас-Вегасе в Цезарь-Палас, там меня убило что – запах сигар и духов, такая смесь. А все вокруг играют – карты, автоматы. Пестрота эта. Огни. Я всё никак не мог сложить в голове – где это мы находимся. Пацана повезли, конечно же, совсем неподготовленного.

Восемь лет я проработал в Федерации бокса России. Ну как работа… скорее хобби и призвание. Я знал людей, они меня знали, я помогал решать вопросы спорта. Мне кажется, что у меня получалось. И боксёры так хорошо выступали. В Кремле бывал регулярно. Заходил к сильным мира сего. К Мурову Евгению Алексеевичу. Он с уважением ко мне относился. До одного момента. Он как-то на совещании предложил назначить вице-президентом Федерации бокса своего помощника, полковника. Фамилию называть не буду. И все представители боксёрской элиты, все подняли руки за. А я против. Муров так сурово посмотрел на меня, но промолчал. А потом: «Объясните». Я ему и говорю с уважением: «Евгений Алексеевич, чтобы работать в боксе, надо родиться, жить этим, надо знать людей, понимать психологию боксёров, – а потом прямо так и сказал: —Вы вот возьмёте меня к себе замом? – Он смотрит на меня с недоумением, а я продолжаю: – Я в принципе людей ваших уже немного знаю, где у кого кабинет, прихожу спокойно и нахожу ваш кабинет. Как у себя дома. Но ведь у ваших работников в органах – это целая жизнь: погоны, слежка, машины с мигалками – это другая жизнь». После этого случая всем стало понятно, что я больше не работник и в Федерации не задержусь. Конечно, глупо перечить такому высокому начальству.

Во время работы вице-президентом Федерации бокса я тренировал немного в «Академии бокса»[83] Жадобина[84]. И Олег мне говорит: «Там у меня в Сибуре есть человек. Очень интересный. Я сейчас развитием своей сети хочу заняться, мне некогда его тренировать. Давай я вас познакомлю». Так я впервые встретился с Виталием Витальевичем[85]. Поговорили с ним, обо всём договорились, у них там был зал, и я стал тренировать Баранова и ещё каких-то людей из Сибура. Меня Баранов увлёк сразу. Ну и ему, как мне казалось, интересно было работать со мной. Я нашёл общий язык со всеми. Талантливые интересные люди, потом они ушли в Газпром нефть. Позвал меня Виталий Витальевич с собой, дал работу и должность, я переехал на Профсоюзную, там огромный зал построили. Так я начал работать в Газпром нефти. Ну, естественно, какие-то соревнования, мероприятия спортивные провёл. Я натура увлекающаяся. Мне было интересно. И так сложилась судьба, что я до сих пор работаю там. Виталий Витальевич уже покинул компанию, ушёл, но мы до сих пор с ним в товарищеских отношениях. Я с большим уважением и благодарностью к нему отношусь. Он по-прежнему приходит в зал, тренируется. Мы вместе играем в хоккей. Жизнь продолжается.

У Баранова красавица жена, прекрасные дети. А ещё с ним всегда смешно было, он с юмором человек.

В командировке в Израиле мы жили в Тель-Авиве недалеко от моря. И вот рано утром мы с Барановым вышли на пляж постучать по лапам. Так ни один еврей или еврейка не прошли мимо, чтоб не дать совета: «Ви не так бьёте! Не так надо», – каждый на русском языке свои пять копеек вставил.

И ещё одна история была, когда я Баранова поставил на ринг. Это было, когда он ещё тренировался в Москве, на Профсоюзной. У нас там был обалденный зал, два ринга. Там вообще много народу тренировалось. И у меня возникла идея провести турнир, где Баранов бы побоксировал, проверил свои силы, хотя я думал, что он не согласится, он же до этого ни с кем на ринге не соревновался. Но Виталий Витальевич меня поддержал. И я пошёл по боксёрским клубам присмотреть ему соперника. И нашёл африканца, вроде бы из Эфиопии, точно уже и не вспомню, он учился в военной академии и занимал какой-то пост в то ли в президентской охране, то ли в гвардии. Сухой, 180 примерно роста, похожий по комплекции на Баранова.

И вот когда уже перед боем этот эфиоп достал для разминки нунчаки, а он ими владел профессионально, и как начал ими крутить, мне поплохело. Ну, думаю, сейчас он как даст Виталию Витальевичу – и целый заместитель генерального директора Газпром нефти ляжет. А я секундировал ему на ринге. Но отступать уже некуда. Начинается бой, и я с ужасом жду, когда соперник Баранова в него попадёт. И точно, пару раз просвистело совсем рядом. Но, смотрю, Виталий Витальевич всё-таки не зря тренировался. Способный человек. Нырнул, ушёл. Сделал шаг назад. И пару раз неплохо приложил соперника. У того аж глаза запрыгали.

Ну тут я расслабился, в перерыве говорю Баранову: «Вы уж его не добивайте, пусть живёт. Так, налегке погоняйте, чтоб знал». Я успокоился: слава богу, пронесло! Был в полном восторге от этого боя.

У Виталия Витальевича два пацана, Никита и Степан. Неплохие ребята. Но, к сожалению, совсем не уважают моих заслуг: один у меня всё время в большой теннис выигрывает, второй – в настольный.

С Еленой Анатольевной как раз была связана предыдущая история. Она болела на том турнире, где Баранов бился с африканцем. И как болела! Я такого никогда не видел – так активно, с таким азартом человек болел, она прямо кричала за Баранова. Такой темперамент! С такой страстью и так искренне! Илюхина, её голос, доминировали тогда на ринге.

А потом она у меня – я её приглашал вместе с другими коллегами – судила за столиком матчевую встречу наших с сербами на спартакиаде Газпром нефти. Блестяще справилась. Она перед встречей спросила меня, как судить надо, я в шутку ответил, что отдавать победу надо тому, кто самый красивый, у кого ноги длиннее и ровнее, форма симпатичнее, лицо более мужественное. Она посмеялась и потом всё правильно отсудила. Давала победы абсолютно правильно. Не знаю, как она там считала, но по сути всё корректно сделала.

Помню, у нас тут Патрушев тренировался. Он серьёзный человек, занимался единоборствами, боксировал хорошо. Его не сразу рассмешить можно. Я во время тренировки ему говорю, мол, тренируйся, пригодится. В парк пойдёшь гулять, хулиганы подбегут, и ты им по башке надавать сможешь. Мол, надо уметь защитить себя, и всё такое.

И через пару дней как-то разговариваем с Андреем. Говорю ему, что приходил Баранов, тренировки не получилось и в итоге мы просто пошли погуляли в парке. А Андрей с предельно серьёзным лицом: «Ну и как?»

Близко я сошёлся с Александром Владимировичем Крыловым, он ещё в Москве, на Профсоюзной, приходил ко мне в зал. В бытность нашу в Сибуре я его натаскивал, он у меня принимал участие в соревнованиях. Исключительно талантливый человек, могу сказать без всякой лести. Причём талантлив практически во всём, за что бы ни брался. Играет в хоккей как бог, в футбол лучше всех. Боксёром он был бы классным: есть скорость, понимание, чутьё – всё у него есть. Быстрый он. Зашёл как-то в зал. А там был Виталий Ползик, работник компании, подчинённый Александра Владимировича. Тренировался. Крылов собирался в баню, увидел его. Дай, говорит, я пару минут побоксирую. Мигом переоделся – и на ринг. Через тридцать секунд, стоя над поверженным Виталиком, Саша сказал: «Пойду я лучше в баню». И это с существенной разницей в весовых категориях не в пользу Крылова.

Мне интересно было наблюдать за Александром, он такие вещи иногда говорил удивительные для меня. Однажды говорит: «Вот у нас тут спартакиада компании готовится в Киргизии, а я бы хотел провести КВН». Я думаю: какой КВН – где он, и где спартакиада? Как можно сделать КВН там, из чего? Из кого? А в итоге как выстрелило. Мы все ходим сейчас на КВН, получаем удовольствие.

Или про гонки эти, где G-drive[88] выступает, наша команда. Никто не верил, а это была его идея.

А вот вам и хоккей. Я про «Авангард». Сейчас это одна из сильнейших команд, у всех на слуху. А где она раньше была? В Омске играла. Там сломался дворец. Он его строит. Это ж нужно массу времени, денег, способностей, чтобы такую арену[89] построить. И он горит делом. И направления верные выбирает. С ним рядом интересно. Он зажигает.

Когда Кирилл Альбертович вернулся из Сербии на позицию заместителя генерального директора Газпром нефти по организационным вопросам, я пришёл к нему представиться и узнать, нужен я или не нужен. Рассказал ему, что мы делаем. Кравченко внимательно выслушал и сказал: «Делать будем, всё очень интересно, всё нужно». И первое мероприятие мы с ним провели – великолепные бои тяжеловесов – летом 2017-го. Потом в Питере я проводил матчевую встречу под его покровительством, Россия – Сербия. То есть я пригодился ему и как организатор спортивных мероприятий, и, впоследствии, как тренер. В итоге у нас сложились великолепные отношения. Не первый раз обращаю внимание, что талантливые люди в моей жизни всегда понимают, что я делаю, для чего, для кого, и помогают. Мне повезло с людьми, с которыми я общаюсь.

Помню, Кирилл Альбертович был у себя, я к нему попасть не мог, он был занят. И я с девчонками-референтами в приёмной у Кравченко разговорился – рассказал им про Сербию, про то, что там сейчас в мире бокса происходит. И уехал.

На следующий день мне Кравченко звонит: «Ты в зале?» Подъезжает. Говорит: «Что ты там про бокс говорил в Сербии?» Я понял, что он в курсе, что понимает перспективу большого мероприятия. Говорю: «Ещё не знаю. Но уже готов!» Взял командировку, уехал туда. Всё организовал. За одно лето подготовил. И сербы здесь здорово выступили – наши боксёры даже уступили им.

Игорь Константинович – человек уникального чувства юмора, несмотря на свою должность, казалось бы. Всегда смотрит на мир с иронией. Готов и сам пошутить, и оценить шутку другого человека. Интеллектуал и увлекающаяся натура. Он часто судит у нас соревнования по боксу. При этом никогда сам не боксировал, насколько я знаю. И, что интересно, при этом никогда не ошибается в подсчёте очков. Хотя даже профессионалы – я сам лично видел не раз – допускают погрешности в оценке поединков. Откуда это, как? Не знаю. Антонов всегда поддерживает мои задумки и начинания по спортивной линии. Я очень благодарен ему за это, потому что его слово имеет большой вес.

Приятно поразил меня Олег Парфёнов[92]. Он ко мне ходил на тренировки. Что меня удивило: он в жизни очень добрый, мягкий, интеллигентный человек, а на ринге преображался – становился очень опасным соперником, вдумчивым, расчётливым, с быстрым точным ударом. Я бы не хотел выйти против него на бой. Что поразило? Контраст между Олегом в жизни и Олегом на ринге. Бокс показал, что в нём живёт настоящий боец.

В ДРП[93] работает Алёха Федотов, он у них отвечает за спорт, бывший штангист, по юниорам или по юношам, Союз выиграл в своё время. Квадратный такой. Я к штангистам вообще отношусь снисходительно. Перекачанные все. И голову тоже закачивают… шутка, конечно же. У меня карточка была скидочная[94] на заправки, Крылов[95] дал. Сколько-то там процентов. А Федотов её у меня увидел и открыл рот – как, откуда, мол. Дал мне, говорю, а тебе не даст. Я подкалывал Алексея, подначивал его. А Федотов мужик прижимистый, для него эта экономия важна. И через месяц примерно, встречаю – светится. Такой счастливый! Показывает мне такую же карточку. Мне так грустно стало – как же я теперь-то буду его подкалывать? И я ему: «А резину взял?» Он недоумённо: «Как? Какую резину?» Я ему: «Ну по карточке же ещё зимняя резина полагается». Он: «Где?» Ну я и говорю: «Здесь, на Профсоюзной[96], должны выдавать, по идее. На заправку подъедешь, покажешь им карточку и получишь новую резину. Один раз в сезон». Он поехал, возвращается злой, говорит, ничего они про это не знают, не выдали. Я говорю: «Странно. Наверное, всё-таки надо в Отрадном получать». И он поехал! Месяц со мной не разговаривал потом. Потом все в компании ржали над тем, как Алёха купился. Крылов сам угорал.

Как-то были в командировке в Израиле, проводили выездное мероприятие. В автобусе едем на экскурсию. Рядом со мной хлопчик шустрый сидит, что-то рассказывает и показывает. На русском на хорошем, без акцента чешет. И в конце экскурсии я поворачиваюсь к нему и говорю: «Вот хороший вы народ, евреи. Толковые, работящие. Но зачем вы Христа распяли?» А он мне: «Так я ж не из них, я ваш, из Газпром нефти, я поездки этой организатор[97]!» Но на мой вопрос так и не ответил. До сих пор я не понимаю – зачем они так.

Мне говорят многие, что я душой не старею. Я играю в хоккей с молодёжью, тренировки у нас и игры. У этих ребят столько энергии и задора! Но больше всего злит, что они все как минимум по два языка знают. Для меня язык выучить – это жуть. Я пробовал. Бесполезно. Я когда в Германии жил, немцы рядом по-русски заговорили, а я по-немецки так и не смог. А ребята наши талантливые, остроумные, энергичные, меня это подбадривает, я рядом с ними молодею. Я не хочу от них отставать, принимаю участие в их розыгрышах, шутках, прибаутках. Во всех мероприятиях. Оттого я и не старею, оттого держусь и заряжаюсь, что работаю в талантливом молодом коллективе.

Я всегда смотрю на себя с иронией. Редко встречаются люди, которые могут над собой поржать. Мне это легко. Люди с самоиронией безопасны и приятны в общении. Юмор – великое дело. Иногда что-то про меня скажут смешное, я посмотрю на себя как бы со стороны – ну ведь правда смешно же.

Без юмора я не пережил бы зоны. Во мне нет ненависти. Я оглядываюсь назад без злобы и зависти – с улыбкой и юмором.

В настольный теннис я играл. Тоже забавно получилось. Стол один, очередь большая. Проиграешь – два часа ждёшь. А мне нравилось. И я как-то приноровился, стал выигрывать, так чтобы за столом стоять столько, сколько хочу. Получалось хорошо. В итоге стал чемпионом района Ольского. Третий взрослый разряд.

А вот книжек я не читал. Книжников у нас в сборной Союза было двое. Саша Кошкин. Я к нему с Сабировым прихожу, а Саня книгу читает. Я внимательно наблюдаю, куда он закладочку положит. А потом втихаря передвигаю назад закладочку. И так несколько раз. А он читает и читает. И только на третий день: «Да что это за ерунда – одно и то же пишут!»

Про Сабирова. Вижу, читает он книгу, смеётся-заливается. Я на него смотрю и спрашиваю: «Что это ты такое, Шама, читаешь? Интересная?» Он отвечает: «Очень!» – и показывает – «Незнайка на Луне».

А мне читать не нравится. Не моё это. Я, помню, одну книгу прочитал – «Балтийское небо». Про лётчиков военных. Лунин, Серов. Вот её взахлёб быстренько я прочитал. И всё.

С театром тоже у меня спокойно. Если подруга зовёт, иду. А так очень спокоен. Видимо, охоту отбили ещё в интернате, когда с середины представления нас увезли из театра в Магадане, чтобы не опоздать на ужин у себя в Оле.

С театром был забавный случай. В Рубе, на поселении, у нас был театральный кружок. У нас же в общаге был режим, а я, как артист, – я записался, но играть не собирался, конечно же, – имел послабление. Но главный режиссёр наш и творческий руководитель имел на меня виды. И вот на очередное представление, посвящённое октябрьским событиям, я получаю роль со словами. Я был красным командиром и какие-то патетические слова говорил. А поскольку я каждый день должен быть ходить на работу, я подошёл к бригадиру предприятия, где работал, и говорю: «Я не могу каждый день работать, я участвую в репетиции представления на Седьмое ноября». Он заладил: «А кто работать будет, каждый откосить пытается…» – и так далее. А я ему: «Ты что, против советской власти? Я там такую роль играю важную, не Ленина, конечно, но тоже очень высокую, рядом по уровню». Он сдался: «Ну ладно, я приду посмотреть». А у нас когда прогон был финальный, приехал из центра главный по театрам, который за идеологическую правильность отвечал. Он сидел в зале и принимал представление. Я вышел, и у меня что-то не заладилось с голосом и ролью, я то ли опаздывал, то ли бежал – в общем, выскочил на сцену – и не в тему. А он посмотрел, говорит: «Этого нахрен убрать». Так что меня мой режиссёр оставил, но без слов. Говорит, выйдешь, постоишь и уйдёшь. Когда 7 ноября мы давали спектакль, бригадир пришёл посмотреть на меня, как и обещал. А вся моя роль – вышел да ушёл со сцены. Бригадир меня спрашивает: «Это всё?» И на том моя театральная деятельность закончилась.

Если про творчество ещё… Рисовать я могу. Я как-то представляю это, срисовываю или представляю что-то похожее. У нас был КВН между сборными по борьбе и по боксу, в Цахкадзоре, в Армении, в 1978 году. Перед московской Олимпиадой. Я был капитаном нашей сборной, а Мустафин[98] капитаном борцов. И было задание нарисовать друг друга. Конкурс капитанов. И у меня как стресс. Я не художник, но как-то нарисовал похоже. А Мустафин нарисовал фигню какую-то и очень возмущался: «Этого не может быть, это обман, он заранее готовился и нарисовал». А я в стрессе что-то приличное изобразил, очень похоже.

Надо понимать, что я не фанат бокса. Меня судьба вела. Многих вещей, которые я делаю, я не понимаю. Я вроде не готов к этому, но принимаю решение. Что касается бокса, меня ноги привели в секцию. Потихонечку стал выигрывать. А когда в Магадан приехал, это уже стала моя тропинка, с неё не соскочишь. Тот же футбол – нет. В Магадане невозможно: ни команды. ни условий. Меня Господь привёл и сказал: «Вот твоё место». Я всегда говорю, что для меня бокс не был любимым видом спорта. Есть люди, которые читают, слушают, смотрят все бои. Я и тренировался-то не как фанат. А они мне: «Вот ты смотрел вчера такой-то бой?» Я: «Да нет». А они: «Да какой ты боксёр?» Да вот такой. Но самым великим боксёром я считаю Ваську Соломина. Что касается тренировочного процесса, я себя особенно не выжимал. «Ой, рука болит!» – сел и сижу. На меня рукой махнут. Хватало запаса и таланта. У меня так бывало тогда, когда боксёр моего уровня выходил против меня на ринг и я чувствовал, что не хватает физической подготовки. Приходилось головой выигрывать. Когда ты талантливее, уходишь, обманываешь, выигрываешь.

Помню, в 1976-м, после Олимпиады, когда мы ни одной золотой медали не взяли, пришёл в сборную Алексей Иванович Киселёв. Он взял сборную, мы приехали в США. Первый бой. У меня всё ладится, я раскрепощён, зал благосклонно принимает. Вдохновлён. Левой, левой – казалось, я супермен и всё получается. А Киселёв был специфичным тренером. И вот после боёв, на разборках, когда доходит очередь до моей весовой категории, он говорит: «Рыбаков, а от таких, как ты, сборная будет освобождаться». Вот так сразу конкретно, хотя меня как следует ещё не знал даже. Мол, я не боксёр – слишком пижонистый, вертлявый. Для меня это было как по голове дубиной – неожиданно. Ну дела, думаю. Следующий бой я провёл в манере, понятной Киселёву – без пижонства. По-рабоче-крестьянски. Выиграл, но в голову наполучал. Потом играли в баскетбол – я ему пас, другой, он забивает. Смотрю, начинает теплеть ко мне. Потом в футбол играли, я ему пас голевой. Он забивает. Так постепенно изменил отношение ко мне. Стал говорить, что из Рыбакова толк может выйти, перспективный он боксёр.

Всю жизнь, сколько помню, у меня были деньги. И при этом я не коммерсант. Но не знаю, откуда приходят они ко мне. Я за ними не хожу. Мне кто-то говорил: «Они тебя любят». Вот я в Германии был, и даже не в зарплате дело, они откуда-то приходили ко мне, полные карманы. На зоне не было, жена ко мне ездила. На поселении, на стройке были – Слава Яновский мне всегда, если надо, подбрасывал. Из Канады я приехал богатым человеком. В Долгопрудном машину купил. Чтобы я занимался бизнесом – нет, наверное. Нет у меня способностей. Но деньги приходят. Когда есть – делюсь.

Я быстрый был всегда. И это не голова, мы же не задачи решаем на ринге. Это скорость реакции. Команды мозга, команды центральной нервной системы. Почему Месси бежит быстрее, чем все остальные, почему принимает решения быстрее? Природный талант плюс трудолюбие. Месси делает любое движение точнее и ловчее. У него тело приспособлено к этому. Это Господь прислал ему. Понятно, что каждый пас и передача отработаны за много лет, но он всё равно точнее и быстрее других это делает.

Я могу так сказать о себе: у меня были очень хорошие природные данные. Я выделялся среди сверстников во всех видах спорта. Во всех! Лыжи терпеть не мог, но и в лыжах тоже быстрее и техничнее других был. В настольный теннис всех обыгрывал. Стол-то один был в интернате. Я ночью вставал, чтобы постучать, так и научился.

Я никогда не думал, что могу проиграть. Когда первый раз в пару стал на ринге, стал у всех выигрывать. Я не мог понять, как я могу проиграть. На сборах, на тренировках, когда наши боксёры бежали в гору, я не понимал, зачем мне это надо. Я и так выиграю. Я всегда мог ответить остро, пошутить, посмеяться. Сачковал, но меня не трогали. Лояльно к этому относились. Тренеры знали, что, как только я надену перчатки, я изменюсь. Я любил в паре стоять. Мне вот эта острота, эта опасность очень нравились. Кураж. Я мог иногда руки отпустить, ногами что-то сделать. Попижонить. А вот штанга, гантели, выносливость, мешок – этого я терпеть не мог. На меня в этом плане снисходительно смотрели, и я, естественно, где-то недобирал чего-то. Я хорошо помню слова тренера – кто-то из великих сказал мне как-то: «Слушай, с твоими данными надо выигрывать Олимпиаду». Но не получилось. Видимо, Господь что-то дал, а работоспособность отнял. Компенсации не было. За счёт таланта выигрывал, но, когда соперники равные, ноздря в ноздрю, выигрывает тот, у кого база лучше. Фундамент. А у меня его не было. Когда я уставал, было тяжело.

Поэтому я не особо напрягался. Мог и покурить. Но насчёт выпивки был спокоен. С детства насмотрелся на это дело. Не хотел.

Когда я в сборную попал, на меня Боря Кузнецов огромное влияние оказал. Своим отношением к делу, своей дисциплиной. Отношением к таланту. Как он серьёзно подходил к тренировочному процессу, капитан сборной! Как он рассуждал о жизни! Для меня это всё было очень важно. Я на него смотрел открыв глаза. К тому же он олимпийский чемпион. Звезда!

Я-то сам левша, но, когда впервые в спортзал пришёл боксировать, меня поставили в обычную стойку. Никто не спрашивал, правша я или левша. Я так и привык. А когда Гитман разобрался, он мне сказал: «Ты так и боксируй. Не надо переделываться в левшу. В этом твоя сила». Сложно сказать, как я был левшой, каким. А так я привык и всё.

Нефти и угля в Магадане нет, так что ничего хорошего за последнее время не построили. Раньше, когда я только уехал, тосковал. Свой климат, всё своё, родное, друзья, приятели. А теперь там никого почти не осталось. Постепенно, когда переехал в Москву, перерос, прикипел. Теперь так не тянет. Я и к Москве не привязался. Для меня нет разницы, по большому счёту, где жить. Где работаю. Я так москвичом и не стал. Я и в Питер как поехал… Баранов говорит мне: «Если хочешь оставаться при работе – переезжаем в Питер». А я был-то тут до этого всего раз пять. Я как вспомню эти сосульки, этот ветрище, везде продувает… Куда ни повернёшься – в морду ветер. Господи! А тут уже все переезжать стали. Ну и я переехал. Хорошо, гостиницу оплачивали. Жил в «Англетере». У нас зал был, и стали боксёры подтягиваться, работать стал потихонечку и втянулся. Но климат тут непростой. Руки, помню, плечи ныли, болели. Думал, не выдержу – сколько я тут ещё могу продержаться? Но год-два потерпел и привык. Всё перестало болеть. Потом понравилось. Я везде привыкаю. И на зоне тоже. Там же другая жизнь. А люди вроде такие же. Но пространство маленькое, люди всё время рядом друг с другом. Там это проявляется негативно. И видно человека моментально – не спрячешься. И я адаптировался к зоне. Стал своим. Присмотрелся и как-то тихонько мутировал.

Я и на ринге так же. Когда стал профессионально заниматься, я же встал с носка на стопу. Стал жёстко бить. Мутировал. Я ж боксёр, и рядом всегда боксёры разные: тупые и не тупые, уверенные и не очень. А потом я окунулся в компанию, в «Сибур» сначала, потом в «Газпром нефть». Люди-то там другие, совсем другие! Злее, хитрее, может быть, кто-то и лучше. Но интеллект-то здесь повыше, чем у боксёров. Боксёры почти всегда недоучки, бедные родственники, из проблемных семей. Хороший отец из нормальной семьи своего ребёнка вряд ли в бокс отведёт – не надо. Несчастливые семьи поставляют боксёров.

И вот как-то я вписался в коллектив. Приспособился. На ха-ха хи-хи, с прибауточками. Я когда был на пересылке, меня из Германии везли в Оршу. Я там в хате сидел, и там были конкретные зэки. И я с ними скорефанился тоже. Они не почувствовали, что я инородное тело. Это ведь тоже о чём говорит? Не о том, что у меня мозги, а о том, что я гибко приспосабливаюсь.

Я по сути своей лидер. Но сначала об этом не знал или не думал. Причём лидер неформальный. На какую-нибудь глупость подбить пацанов – это я мог. Велосипед украсть или в столовую втихаря проникнуть – хлеб подбрить или молока бидон – это в интернате очень было круто. Вечно голодные дети.

Мы в интернате в одном классе учились с Каримом Сулеймановым по кличке Банка. Я уже о нём рассказывал. Так вот я лупил его. За что? Мы сидели за одной партой. И, когда учительница математики что-то объясняла по алгебре, у нас вечно другие дела находились, мы не слушали её обычно. Но он вечно всё знал, а я нет. Он был талантливее меня в учёбе, схватывал всё на лету. Он понимал всё, а я не понимал. Когда меня к доске вызывала учительница, Нина Ивановна, – мы её прозвали Блиндаж – высокая, худая, нескладная – решать какое-то уравнение, для меня это была не то что китайская грамота, вообще какая-то фантастика. Другая цивилизация. Я понятия не имел, что с ним делать. Почему Карим от меня по башке получал? Потому что мы оба не учили, а он знал. Я не понимал, как это так. И вот за свой интеллект Карим был у нас председателем отряда, формальным лидером. Я нет. Я был среди шпаны. А он председатель совета дружины. Ему доставалось за это от меня. И вот мы до сих пор дружим. Он в Магадане работает, в больнице. Компьютерный техник, по-моему.

Я организатором был, футбольную команду организовал, «Буревестник», мы там со взрослыми на первенство играли. На равных играли, мы, восьми-девятиклассники со здоровыми мужиками. Мы и тренироваться-то нормально не могли, у нас мяча даже не было футбольного. Был какой-то резиновый. Так мы на поляне играли с утра до вечера, сами с собой, носились. Травы не было. Земля.

Однажды меня отправили в «Орлёнок[99]», в пионерский лагерь. За заслуги какие-то. И вот, помню, в «Орлёнке», а я уже в девятом классе был, я первый раз увидел зелёное поле. Ворота. Это было такое чудо! Была б моя воля, я б оттуда и не ушёл. Жил бы там, на этом поле. Это был октябрь, помню. Купаться было нельзя, но я, конечно же, купался. Использовал возможности, чтобы сбежать.

Мне тогда казалось, что дети там, в «Орлёнке», какие-то особенные. Ну мы-то ладно, деревня деревней. Я-то считал нас немного пришибленными. А у них – столицы, родители, семья, школьные успехи всякие. А потом, когда столкнулся с ними – ничего там особенного, такие же, как и я. Мы даже интереснее были в чём-то. «Орлёнок» для меня стал событием. Помню, в интернат оттуда булку какую-то привёз, рассказывал, показывал, стал героем.

Учился-то я средне. Но в спорте был лидером, мог за кого-то вступиться. Как-то раз к Сулейманову стал приставать Головинский, десятиклассник. Он такой здоровый был! И вот где-то в коридоре я подошёл к нему и говорю: «Чего ты пристаёшь к Кариму?» Он обалдел: «Да я перекушу тебя пополам!» А я ему: «Да хрен тебе! Я тебя убью как собаку!» И он сломался: «Да ладно, ладно, ты чего?» И задний ход. А я ему по пояс. Сулейманов так удивился: «Какой ты смелый!» И Карим об этом помнит.

Я в футбол всегда любил играть, и у меня это хорошо получалось. Смотреть тоже люблю. И с футболистами я дружил. В моё время в футбольном клубе ЦСКА были такие известные спортсмены как Коробочка[100], до сих пор мне звонит, Чесноков[101], Аджем[102]. Я как-то две игры провёл за команду ЦСКА. Как это было? Они приехали в Германию на турнир, и я туда припёрся: «Возьмите меня в команду!» А у них тренер Морозов[103] был. Он мне: «Ты чего, ты ж боксёр». «Ну и что?» – Я упёрся. Ладно, говорит, где хочешь играй, только в воротах не стой. Я им игру не испортил: взял-отдал, в центре поля увидел, сообразил. Даже, помню, или обыграл кого-то, или ударил неплохо. Мимо Андрей Чесноков пробегал, говорит: «Ты можешь», – так с уважением. Коробочка до сих пор ставит меня в пример: «Вы, футболисты, играть не умеете! Вон у меня даже боксёр – и тот играет!»

Я когда приехал в Питер, мне говорят – хоккей! Играть надо, у нас Баранов играет, надо команду организовывать. Надевай форму, говорят, иди кататься. А я с детства на коньки не вставал. Но вот пришлось научиться, и я старался, учился. Я, может, и не очень хорошо катаюсь, но забивать стал. У нас в интернате была коробка, её заливали зимой, и нам очень хотелось играть. Но было нечем и не в чем. Банки там, палки, валенки. И мы у Григория Абрамовича Гольдина просили: «Купите нам форму! Купите нам форму!» Договорились, что мы летом работаем, канавы какие-то копаем, столбы ставим, провода тянем. И всё лето работали, заработали что-то. И он нам на эти деньги купил форму на команду. Не всем, конечно же. Кому-то форма досталась, кому-то нет. Мне не досталась. Ну коньки какие-то были, по очереди. Так что у меня детской практики в хоккее не было.

На Медео, помню, когда тренировались в Казахстане, я брал коньки, катался. Туда приезжали Роднина[104] с Зайцевым[105]. А вот в Питере деваться было некуда – выучился.

Шахматы мне легко давались. Один раз показали, как играть, и я как-то втянулся. Стал постепенно у всех выигрывать. Захватили они меня. Мне кажется, я обычно интуитивно хожу. Но иногда приходится думать на несколько ходов вперёд. Один раз, помню, в Москве, был в гостях у Михаила Ханиса[106]. Миша был коммерсантом. Я немного помогал ему в некоторых вопросах. Вижу, шахматы у него стоят. Я так издалека: «А что это у тебя?» Он мне: «Шахматы. Ты играть-то умеешь?» – с недоверием, конечно же, ну чего от боксёра ждать. Я ему: «Да так, ходить вроде умею». И начали игру. Ханис мимоходом играет, а сам звонит, отвлекается, и вот наступил момент – мельком смотрит на поле, на свою уже обречённую позицию: «А давай ещё». Расставили мы второй раз фигуры, начали играть. Он, когда я его прижал, смотрит на меня и на полном серьёзе спрашивает: «Откуда ты играть умеешь? Ты ж боксёр!» Для меня это было удивительно. Шахматы я люблю, они разгружают мозг, я отвлекаюсь, когда играю.

Н есколько раз я был на волосок от смерти. Я не про инфаркт, не про жизнь в заключении, там каждый день – риск. Я про другие истории, из вполне, казалось бы, мирной и свободной жизни.

Помню один случай в Москве девяностых. Время лихое было, непростое. Чем мы только не занимались! Семью кормить надо было. Выживали кто как мог. Ехали мы с товарищем по коммерческому делу, у меня в руках сумка была с деньгами. Надо было передать нужному человеку возле метро. За рулём был мой товарищ. Приехали мы на место. Я собираюсь выйти, потому что отнести деньги должен был именно я, а он мне: «Сиди, Виктор! Чего ты будешь вставать?» Взял сумку и пошёл в условное место. И там его убили. Выстрелили и взяли сумку. А я остался.

В начале девяностых мы были с тремя приятелями в Риге по делам, я тогда товарищам немного коммерцией помогал заниматься, они куда-то там деньги вкладывали, я уже не помню детали. Приехали, разместились в отеле. Мои ребята пошли в ресторан при отеле посидеть, а я поднялся в номер, думал, засну пораньше. Но что-то не спалось. Ворочался-ворочался – плюнул. Дай, думаю, пойду в бар к своим, делать нечего. Спускаюсь и первое, что вижу – моих бьют. На них троих человек двадцать наседают. Ребята уже на полу, их чуть ли не добивают. Я с ходу врубился, двоих положил, все остальные на меня. Я вижу – дело гиблое, прижался спиной к колонне, вдруг сзади сбоку кто-то меня стулом как шарахнет по голове! Стул в щепки, но я устоял, кого-то успел ещё задеть. Вдруг чувствую, что-то не то. А это, оказывается, один обломок мне попал в область правого глаза. Я не сразу понял. Он засел у меня в голове. Торчит. Кровища хлещет! Я остановился, потому что на минуту ослеп. Думаю, всё, кранты, глаз выбили. Ну все тоже остановились. Испугались. Я им представился на ходу, мол, боксёр Рыбаков, приехали от Отарика. Говорю: «Хоть мои бараны ничего про это не сказали, конечно же, вы за всё это ответите. Будете плакать кровавыми слезами». Те сразу всё поняли, устроили меня в лучшую клинику, денег дали, извинились. Всё сделали как надо, я снял претензии.

Миллиметра не хватило, потом медики сказали, чтобы обломок этот вошёл в мозг. Ладно бы глаз. Тогда мне наверняка был бы конец. Сразу. Миллиметр. Один. Отвёл Господь, считаю. Чуть не убили.

У меня с тех пор один глаз ниже другого сидит.

Потом выяснилось, что наши сами виноваты были. У местных ребят было мероприятие, мирно сидели, ели-пили. А наши их зацепили, начался конфликт, потом драка.

Один раз как-то нас, интернатских, возили на экскурсию на Камчатку, в Кроноцкий заповедник. Лазили по горам, на вулкан смотрели. И там был гейзер. И он просыпался время от времени, начинал фонтанировать кипятком. Мы, естественно, в воду залезли и купаемся. Если начинает бить гейзер, вода быстро становится горячей, и мы выскакиваем на берег. А в центре кратера стоял огромный валун. И я однажды, как вода стала горячей, нет чтоб на берег, на этот камень заскочил. А камень здоровый! И гейзер всё работает, вода всё выше. Всё вокруг заволокло туманом, кругом один кипяток. Я в ужасе – всё, думаю, сварюсь сейчас! На самую макушку валуна забрался, жарко нестерпимо, вода подбирается ко мне, камень накалился. Я стою на пятках – не так горячо. А на берегу суета – держись, мол, сейчас тебе верёвку кинем.

Зачем мне ваша верёвка – свариться, пока вы меня тащить будете? И вот, когда до моих ног остались считанные сантиметры, гейзер замолкает, и вода отхлынула от меня.

Мужичок, который там распоряжался всем в заповеднике, чуть не убил меня. Насилу вырвался от него. Помню, он орал: «Дебил!» – и носился за мной. А там такая ситуация: гейзер каждый день извергается несколько раз и каждый раз выдаёт столько кипятка, что он покрывает всё, и этот валун в центре водоёма тоже. И только один раз в неделю (!) примерно гейзер выбрасывает чуть меньше кипятка, так что он полностью не закрывает валун в центре. И это был как раз такой день. И такой раз. Но кто знал заранее?

Вот что это – везение или что-то другое?

В начале 90-х в Москве было очень неспокойно. Еду как-то на машине. Дело было зимой, метёт, снегу по колено. Еду осторожно, еле-еле. Нагоняет меня жигуль, поравнялись мы. Из окна мне сержант милиции палкой машет: остановись. Торможу. Выхожу. Ко мне двое милиционеров подруливают, но что-то в них не так. Не могу сразу понять. Один: «Документы!» Я смотрю ему прямо в глаза: «А твои документы?» Второй мне: «А ты разговорчивый…» – и сразу тычет пистолет в бок мне. Чувствую – ствол настоящий. Садятся в мою машину, на заднее сиденье. По бокам – я между ними. Требуют документы и ключи от машины. Я думаю: «Не проблема, забирайте. Но ведь застрелят всё равно, гады. Потом в снег – и меня только по весне откопают». Что-то толкнуло меня, решил поговорить с ними: «Ребята, вы же бандюганы. Давайте старшему сейчас позвоним. Я всех знаю. Графу, Отари Витальевичу…» А тот, который со стволом: «Закрой рот!» Я снова: «Ребята, ну вы же боксёры!» Они напряглись. Второй на меня внимательно смотрит: «Не понял. Кто из нас боксёр?» Я отвечаю: «Ты присмотрись. Я Рыбаков, боксёр!» Они начали спрашивать меня: «Залитуева знаешь?» Я – «Знаю!» Они: «А Баранникова?» Я сразу: «Знаю Баранникова! Улан-Удэ». Начинаю понимать – эти ребята из Улан-Удэ, буряты. Слово за слово – как-то они, смотрю, оттаяли. Отпустили меня с миром.

Через пару месяцев в «Московском комсомольце» статья: обезврежена банда, семь трупов на них. Забирали ключи и документы, хозяина убивали, тачку продавали. Семь трупов! Я мог быть тоже в их числе. Но вот отвело.

У каждого всё индивидуально, нет общего рецепта счастья. Я не помню мать особенно. Детдом отрывочно помню. И вот там мне говорят: «К тебе мама приехала». Естественно, был порыв, хоть я её и не помнил. Я был в классе третьем-четвёртом, наверное. Ну побежал, а там стоит пьяная женщина. Она алкоголичка, и её лишили родительских прав. Меня это от неё оттолкнуло очень сильно. И потом, когда я переехал в Магадан, я нашёл её – она в бараке обитала, прозябала. Ну я помог, конечно же, хотя и не было у меня к ней чувств сыновних, как в книжках пишут или в кино показывают – мать, мать… Деньгами снабжал, потом квартиру свою отдал. Содержал её. В общем, мне это не сложно было. Я это делал с удовольствием. Лечил её. Много раз в больнице лечил от алкоголизма. Она завязывала, говорила: «Всё, я больше не пью!» Ненадолго.

Могла зайти в магазин: «Я мать Рыбакова, дай выпить!» И давали – меня же все знали. Помню, в 1976 году во дворце культуры у меня была встреча с болельщиками Магадана, я там выступал перед ними. И она зашла в дупель пьяная. Мне так неудобно стало, благо её остановили, посадили, она уснула там.

У неё ещё один сын был, Вовка, от другого мужика какого-то. Брат мой. Тоже интересная история. Он был года на четыре меня старше – я в детдоме, он уже в интернате. И я, когда его увидел, к нему бросился: «Вовка, брат мой!» А он мне: «Ты мне не брат! И больше не подходи!» – как отрезал. И как-то я немножко озлобился и перестал к нему подходить. Но когда я уже стал боксировать, он приезжал ко мне. Денег просил. Братом стал. Не жалко было – давал, была такая возможность у меня. Потом: «Дай мне квартиру свою, пропиши меня». А я ему: «Нет, я там мать прописал. Пусть она там живёт. Пусть хоть в своём углу поживёт. А ты не подходи даже, а то пришибу». Она же всю жизнь по баракам мыкалась.

Свою семью я тоже не особо планировал, я, как детдомовский, был не совсем самостоятелен в таких вопросах. Всё делалось за меня или по воле Господа. Я был популярной личностью, проблем с женским полом не было. Но вот встретил свою будущую. Любовь, наверное, была. Встречаться стали. И когда я уезжал из Магадана, взял её с собой в Москву. Мы поженились. И, как только переехали в Москву, сразу ругаться стали. Она меня поджимала постоянно. За лидерство, что ли, боролась. И я как-то один раз подумал: ну чего это я, хочешь – будь лидером. И уступил. Она у меня деловая была женщина. Готовила хорошо. Много плюсов. У нас в Москве всё нормально было. Дочка родилась, Женька. Замечательно. Подросла, пошла в детский садик.

Потом мы переехали в Германию. Счастливое время было. Однако после истории с моим заключением жизнь у каждого из нас пошла по своему сценарию. Мы пробовали начать сначала, но, к сожалению, всю жизнь пройти рука об руку – не наш случай. Накопились противоречия, не было комфорта от общения. Были свои нюансы. Была какая-то постоянная борьба. После инфаркта, когда у меня переоценка ценностей произошла, я подумал: зачем мне всё это? Не моё это. Я всю жизнь семейную то борюсь, то боюсь. Когда решили расстаться, говорю: «Вот тебе питерская квартира, вот московская – выбирай». Она выбрала Москву. Понятно: дочь там. Уехала. Вот такая история.

Для меня был тяжёлый момент, я только вышел из больницы. Мне бы восстановиться, на работу надо, а я простудился, плюс тут эти дела с разводом. Но мне легче стало после расставания. Появилось ощущение свободы. Как будто легче дышать стало.

Конечно же, были и хорошие времена. Я очень признателен своей бывшей – мы с ней через многое прошли, дочь родили. Пусть у неё всё будет хорошо. И у её мамы – особенно. Она крепкая женщина, идейная, со своей точкой зрения на всё вокруг. Всё мечтала, чтобы зять был шахтёром или шофёром, а не занимался ерундой – «прыгал», как она говорила. Она искренне считала бокс каким-то недостойным для мужика занятием. То ли дело забой или горячий цех. У неё своя система ценностей была, и я в неё не очень хорошо вписывался.

Для меня очень болезненным был момент, когда я как неприкаянный ушёл от жены, с чемоданчиком, когда она меня не приняла в Москве после зоны. Я без обиды – всё давно прошло и уже отболело. Но отметина в памяти осталась. По тем временам я был никем: судимый, только вышел, со справкой. Помню, стою на остановке. И ощущение полного одиночества – не к кому обратиться… обратиться не к кому! Но выкарабкался.

Сейчас всё нормально более-менее, живу. Надо понимать, конечно, что всё получилось и потому, что люди хорошо относились ко мне, потому что в своё время я никого не обижал. Я со всеми в ровных отношениях был. Я не был скотиной. Не был подлецом. И, когда в Долгопрудном у меня дела в гору пошли, я скоро всем опять понадобился. И как-то на плаву остался.

Это не у всех получилось. Я знаю много известных боксёров. Многие сломались после спорта. Редко у кого жизнь хорошо сложилась. В моём поколении, конечно.

Единственный, кто за меня всегда был, это дочка моя. Во всех ситуациях и моментах она была на моей стороне.

И самое дорогое, что у меня есть сейчас, это внуки, Маша и Кирилл. Когда дочь была у меня, я был молодой, и она как-то росла. Но когда появляются внуки, это намного слаще. Это совсем другое. Я уверен, что Маша вырастет настоящей актрисой, а Кирилл станет чемпионом мира по хоккею. Я вожу его на тренировки, когда бываю в Москве, играем, возимся с ним. Маша-то уже большая девочка.

Моё самое первое воспоминание не самое лучшее, к сожалению. Помню ветер такой, холод. И мать валяется пьяная на улице. Я её пытаюсь поднять, а с неё валенки сваливаются, я их ей снова и снова надеваю – и кричу, кричу. Дальше не помню. Помню, что она потом дома лежала обмороженная и меня хвалила. Это ещё до школы было. Сколько мне там – четыре или пять лет, не знаю.

Потом, помню, она пьяная дома валяется, а я пью чай с сахаром. И сыплю его столько в кружку, что чай сладкий-сладкий!

Ещё помню, машины по посёлку проезжали, а я маленький лежал под деревом и кидал в них камнями: попаду – не попаду. И водитель один вычислил меня и догнал. Но не бил. Это было, ещё когда меня в детдом не отдали.

Потом помню, женщина меня собирает, уводит в детдом. А я ничего не понимал тогда. «А велосипеды там будут?» – спрашиваю у неё. Она мне: «Будут». И я так обрадовался!

А больше ничего такого не помню. Детство было не самое счастливое. Но в интернате, когда был коллектив и мы в одной комнате человек пятнадцать жили, у нас не было секретов друг от друга. Как одна семья. И мы были счастливы, хотя и не с чем было сравнивать. Это потом, когда я в первый раз в жизни поехал в город и помидор попробовал да когда в Америку попал первый раз, я уже стал сравнивать.

Время то было хреновое, хуже, чем сейчас. Я сейчас вспоминаю, анализирую – мы жили как Северная Корея. Как мы тогда вообще выживали, в интернате этом? Но люди были чище. В Магадане было много ссыльных, людей с непростой биографией, талантливейших, уникальных. С философией, опытом, высочайшей культурой, пониманием жизни. Иногда, когда они начинали говорить между собой, я заслушивался – настолько это было интересно. Это как мои университеты. Там столько криминального в разговорах было! Но мне как-то доверяли. Я объясню, что было лучше в людях в то время: не было в них цинизма такого. Верили в коммунизм. Я тоже верил. А сейчас почти любой, кто говорит с трибуны, они же конченные циники. Публичное враньё. И они знают, что закон нарушают. И тем не менее как-то оправдывают свои поступки в глазах других людей.

Забыли слова «мир», «чтобы не было войны». Я смотрю сейчас новости – каждый вооружается. Главное – война. Тут то одно, тут другое, Сирия. Я смотрю – ёлки-палки, мы готовимся к войне! Как будто все забыли, что такое война и сколько горя она принесла нашей земле.

Уходят люди моего поколения. Нет Саши Абдулова[107].Был знаком с ним немножко. Старшие ушли, Кваша[108], Леонов[109], Янковский[110]. Талантливейшие люди, на фильмах которых росли мы все. Гении. Уходят коллеги и знакомые: Юрка Александров[111], Халил Лукманов[112] – они моложе меня. Стареют друзья: Галина Васильевна, Борис Саулович.

На смену нам приходит новое поколение. Они сильнее, быстрее, выше, эрудированнее. Сегодняшний боксёр точно побил бы боксёра нашего времени. И люди меняются, меняются возле технологий, возле компьютеризации, цифровизации. Они больше знают, чем мы. Знают иностранные языки. Они более нетерпеливые. У них есть желание достигнуть всего и сейчас. И, мне кажется, они быстрее. Мы разбегались целую жизнь, а у них нет времени. Оно сжато сейчас. Они хотят получить результат сейчас, немедленно. Они работоспособнее, талантливее и умнее. Я иногда начинаю что-то говорить и ловлю на себе их снисходительные взгляды. Тогда я останавливаюсь и говорю: «Сейчас как дам по голове!» Шуткой, конечно. Они всё понимают.

Изменились базовые ценности, я считаю. И это не плохо и не хорошо. Просто жизнь ускоряется, и всё делается быстрее. Сейчас чемпионками мира уже в 14 лет становятся. Выдерживают в эти годы колоссальные психологические нагрузки. Человек совершенствуется. Мне бы очень хотелось посмотреть, что будет собой представлять человек через пятьдесят или сто лет. Кто это будет? Живой организм или человек-машина? Жаль, не дано.

Всё заканчивается. И эта книга заканчивается. Это моя жизнь. Мне шестьдесят три – возраст уже не мальчика. Понятно, что это закат моего пути. Я прожил, мне кажется, долгую, большую жизнь. В ней было много событий.

И есть две вещи, которыми я хочу поделиться с друзьями, с людьми. Первое – всегда оставайтесь собой. Не надо обманывать себя и стараться быть похожими на кого-то. Будьте собой. Только это поможет вам в жизни идти правильной, своей дорогой.

И второе: поверьте мне, хороших людей больше. Жизнь бывает непредсказуема, она порой тяжёлая, сложная, адская. Но надо верить в то, что хороших людей больше, чем плохих. Это правда. Мне разные люди в жизни встречались, но хороших всегда и везде было больше.

И я благодарен судьбе – она научила меня верить в себя, верить в людей и верить в будущее.

У нас сейчас из-за пандемии коронавируса в компании регулярно делают тесты сотрудникам. И я сдал первый раз – результат отрицательный. Сдал второй, третий, четвертый – всё ок! И так раз примерно через неделю – и с чистой совестью поехал в Тверскую область, к Ольге. Приезжаю в места самоизоляции, и через пару дней приходит мне результат второго анализа – положительный! Я чувствую – всё, снова в бой. Я про вирус читал – гадость страшная, понимаю, что это такое. А сам думаю – что это я – Ольгу заразил и всех рядом? Сел в машину, распрощался как последний раз – и махнул в Питер. С дороги позвонил врачу – мол, принимайте. Еду в изоляцию, готов к длительному лечению. За четыре часа долетел до квартиры, спина мокрая – все мысли: «Да что ж так снова! Но я не сдамся. Я буду бороться до конца!» Ехал сосредоточенный и суровый. В Питере врач рассказал о мерах лечения при появлении симптомов. Я сижу, жду. Напряжён и готов ко всему. И тут на третий день приходит из лаборатории весточка: ошибочка, мол, вышла. Извините, челом бьём, Виктор Григорьевич, не положительный, а отрицательный. И не ковид, а простуда. А положительный не у вас, а у другого Рыбакова. У меня, конечно же, отлегло. Вот пуля пролетела – и ого! А сам думаю: «Очередной раз лихо мимо прошло. Даже в такие времена».

Не болейте, друзья. Не позволяйте себе болеть. Боритесь до конца. И помните – зараза к заразе не пристаёт.

Руслан Владимирович Гулевич (р. 1969) – писатель. С 2012 года работал в ПАО «Газпром нефть», в ИТ, где руководил ведомственным ТЕЛЕКОМ-оператором, компанией «Ноябрьскнефтегазсвязь». Именно там он познакомился с Рыбаковым. До этого за плечами Гулевича, с 1993 года, работа на руководящих позициях в различных компаниях в различных индустриях – от добычи и переработки до девелопмента и управления Интернет-стартапами. Книги – хобби Руслана. В 2019 году он издал книгу детских сказок «Ящик с ушами», в 2020 году планирует продолжить издавать как детскую литературу, так и книги для более взрослых читателей.

«Фо́ррест Гамп» (англ. Forrest Gump) – драма, девятый полнометражный фильм режиссёра Роберта Земекиса. Поставлен по одноимённому роману Уинстона Грума (1986), вышел на экраны в 1994 году. Главный герой фильма – Форрест Гамп (созвучно с англ. forest gump, то есть «лесной болван») из вымышленного города Гринбоу, штат Алабама. По сюжету, жизнь проносит Форреста, как птичье пёрышко, через важнейшие события американской истории второй половины XX века. Благодаря своим спортивным способностям, хорошему характеру и привитой матерью необыкновенной жизнестойкости, он совершает военный подвиг, добивается «американской мечты» и невольно, походя оказывает влияние на политику и популярную культуру США.

Главный кардиохирург Центра, заведующий научно-исследовательским отделом кардиоторакальной хирургии, заведующий кафедрой хирургических болезней, главный внештатный сердечно-сосудистый хирург Минздрава России по Северо-Западному федеральному округу, заслуженный врач РФ, д. м. н., отличник здравоохранения, профессор М. Л. Гордеев имеет высшую квалификационную категорию врача – сердечно-сосудистого хирурга.

Виктор Григорьевич подразумевает своих коллег по нынешнему месту работы, из Газпром нефти.

Сулейман Каримов. Почему Банка, мы уже не помним. Скорее всего, Сулейман, Сулейманка, Манка, Банка.

Саша Егоров. Почему Помидор (он же Арбуз или Дыня)? Потому что один из родителей у него был из якутов и лицо у Саши было круглое.

«Республика ШКИД» – приключенческая, отчасти автобиографическая детская повесть Григория Белых и Леонида Пантелеева о жизни беспризорных детей в Школе социально-трудового воспитания имени Достоевского (ШкИД), написанная в 1926-м и изданная в 1927 году.

Борис Саулович Гитман (1934) – советский и канадский тренер по боксу. Мастер спорта СССР, заслуженный тренер РСФСР (1973). Тренировал Рыбакова в Магадане, куда перевёз Виктора из Олы.

Лев Александрович Лахин– кандидат философских наук, доцент. Ректор Магаданского педагогического института (1974–1982).

Леонид Николаевич Верин – автор нескольких работ по педагогике.

Александр Борисович Лебзяк (род. 15 апреля 1969) – советский и российский боксёр, тренер, обладатель «Большого шлема» любительского бокса, олимпийский чемпион, чемпион мира и Европы в полутяжёлом весе. Главный тренер сборной России по боксу (2005–2008, 2013–2016), сборной Туркмении по боксу (2017–2018), сборной Китая по боксу (с 2019). Заслуженный мастер спорта России (1996), заслуженный тренер России, кавалер орденов Почёта (1995), медали ордена «За заслуги перед Отечеством» 2-й степени (1999) и ордена «За заслуги перед Отечеством» 4-й степени (2001), медали «В память 850-летия Москвы».

Елена Валерьевна Вяльбе (урождённая Трубицына; род. 20 апреля 1968 года, Магадан, РСФСР, СССР) – советская и российская лыжница, общественный деятель. Президент Общероссийской общественной организации «Федерация лыжных гонок России» с 2010 года. Пятикратная победительница общего зачёта Кубка мира, четырнадцатикратная чемпионка мира (только через двадцать лет, в 2017 году, этот рекорд был побит Марит Бьёрген). Абсолютная чемпионка мира 1997 года в Тронхейме – выиграла пять золотых медалей из пяти разыгранных. 45 индивидуальных побед за карьеру на этапах Кубка мира. Трехкратная олимпийская чемпионка (все золотые медали – в составе эстафетных четвёрок на Олимпиадах 1992, 1994, 1998 годов). На Олимпиаде в Альбервиле в 1992 году выиграла медали разного достоинства во всех гонках (это достижение повторили российские лыжницы Любовь Егорова и Лариса Лазутина). Многократная чемпионка СССР и России.

Валерий Владимирович Попенченко (1937–1975) – советский боксёр, чемпион Олимпийских игр 1964 года в Токио, двукратный чемпион Европы (1963, 1965), шестикратный чемпион СССР (1960–1965).

Заслуженный мастер спорта СССР (1964). Выдающийся боксёр СССР (1964). Единственный советский боксёр – обладатель Кубка Вэла Баркера – приза, который вручается самому техничному боксёру Олимпийских игр с 1936 года по сегодняшний день. Кубок был учреждён в честь английского боксёра Вэла Баркера, который стал первым почётным секретарём Международной ассоциации любительского бокса (AIBA) в 1920 году. Кубок является собственностью AIBA и вручается на Олимпийских играх боксёру, показавшему наилучшую технику ведения боя, независимо от занятого им места.

Речь идёт о Всероссийском соревновании-мемориале класса «А» по боксу памяти олимпийского чемпиона Валерия Попенченко. Первый Всесоюзный турнир по боксу на приз олимпийского чемпиона Валерия Попенченко состоялся в Магадане 14 января 1971 года. Он сам учредил главный приз – деревянную ладью с надписью: «За мастерство и мужество» – и лично вручил её первому победителю – магаданцу Валерию Удовику. Ладья хранится в областном краеведческом музее и выставляется на всеобщее обозрение в дни соревнований. После гибели спортсмена турнир стал мемориальным, а с 1994 года – международным.

Павел Дмитриевич Ракитянский (1928–1992). В 1950 году стал первым чемпионом СССР по многоборью ГТО в личном первенстве. В 1952 году стал чемпионом СССР по современному пятиборью. Участник Олимпийских игр 1952 года в составе сборной СССР по современному пятиборью. В 1954 году получил звание мастера спорта СССР. Возглавлял районный спорткомитет в Магаданской области. Затем был инструктором в «Динамо», позднее работал в гандбольной команде «Кубань».

Вячеслав Иванович Лемешев ((1952–1996) – советский боксёр-любитель. Олимпийский чемпион 1972 года во втором среднем весе (до 75 кг), двукратный чемпион Европы, 1973 и 1975 годов, во втором среднем весе, чемпион СССР 1974 года в полутяжёлом весе (до 81 кг). Заслуженный мастер спорта СССР (1972). Выдающийся боксёр СССР (1972).

Юрий Михайлович Радоняк (1935–2013) – советский боксёр первой средней весовой категории, выступал за сборную СССР. Серебряный призёр Олимпийских игр в Риме (1960), победитель и призёр чемпионатов страны. Представлял ЦСКА и был главным тренером сборной Советского Союза. Имел звания заслуженного мастера спорта СССР и заслуженного тренера РСФСР, СССР. Награждён орденом «Знак Почёта», медалью «За трудовое отличие».

Владимир Александрович Лавров (1928–2019) – советский и российский тренер по боксу. Работал в спортивных обществах «Пищевик» и «Трудовые резервы», тренер сборных команд СССР и России, преподаватель Краснодарского института пищевой промышленности. Подготовил ряд титулованных боксёров, в том числе двукратного чемпиона Европы Валерия Трегубова. Заслуженный тренер СССР (1970).

Стефан (Штефан) Фёрстер (Stefan Förster; 1950 г.) – немецкий боксёр, победитель чемпионатов Европы 1973 и 1977 гг. среди любителей, восьмикратный чемпион ГДР.

Чарльз Майкл Му́ни (Charles Michael Mooney; 1951) – американский боксёр легчайшей весовой категории, выступал за сборную США в середине 1970-х годов. Серебряный призёр летних Олимпийских игр в Монреале, победитель крупных армейских турниров. Также известен как успешный тренер по боксу, подготовил многих боксёров-профессионалов.

Потом были медали Вяльбе и Лебзяка.

Виктор Петрович Агеев (1941 г.) – советский боксёр, заслуженный мастер спорта СССР (1967), заслуженный тренер СССР, чемпион Европы (1965 и 1967) и СССР (1963, 1965, 1966 и 1967) в среднем весе, президент Федерации профессионального бокса России (1992–2017), первый вице-президент Паназиатской боксёрской ассоциации (PABA), член исполкома Всемирной боксёрской ассоциации (WBA). Выдающийся боксёр СССР (1967). 16 октября 2002 года указом Президента Российской Федерации был награждён орденом Почёта за заслуги в развитии физической культуры, спорта и многолетний добросовестный труд.

Спортивный комитет дружественных армий – международный спортивный союз, участниками которого являлись организации физической культуры и спорта вооружённых сил социалистических стран и нескольких дружественных им стран.

А́нхель Эрре́ра Ве́ра (исп. Ángel Herrera Vera; 1957 г.) – кубинский боксёр лёгких весовых категорий, выступал за сборную Кубы во второй половине 1970-х – первой половине 1980-х годов. Чемпион летних Олимпийских игр в Монреале и Москве, дважды чемпион мира, серебряный призёр Панамериканских игр, победитель многих международных турниров и национальных первенств.

Николай Александрович Шашков (1927–2004) – советский военный деятель и спортивный функционер, вице-адмирал.

Братислав Ристич (1954) – сербский боксёр. Участник Олимпиады 1976 года. Второе место на чемпионате мира 1978 года в категории до 57 кг.

NIS – одна из крупнейших вертикально интегрированных энергетических компаний Юго-Восточной Европы. Основные направления деятельности – разведка, добыча и переработка нефти и газа, сбыт широкого спектра нефтепродуктов, а также реализация проектов в области энергетики.

Пётр Юрьевич Галкин (1958) – советский боксёр первой средней весовой категории, выступал за сборную СССР в 1980-е годы. Чемпион Европы, чемпион национального первенства, победитель многих международных турниров, заслуженный мастер спорта. Также известен как преподаватель, теоретик бокса, кандидат педагогических наук. Ныне является советником мэра Копейска по развитию спорта в городе.

В то время Андрей – заместитель генерального директора по организационным вопросам ООО «Газпром нефть шельф».

Давид Варанцович Торосян (1950) – советский боксёр, тренер, победитель V Спартакиады народов СССР (1971), чемпион СССР (1973), призёр чемпионата мира (1974) и Олимпийских игр (1976). Мастер спорта СССР международного класса (1971). Главный тренер сборной Армении по боксу (2001–2002, 2013–2015, с 2016 года).

Виктор Леонидович Демьяненко (1958) – советский боксёр лёгкой весовой категории, выступал за сборную СССР во второй половине 1970-х – первой половине 1980-х годов. Серебряный призёр летних Олимпийских игр в Москве (1980), чемпион Европы, неоднократный победитель и призёр национальных первенств. Представлял спортивное общество «Динамо», заслуженный мастер спорта, награждён медалью «За трудовую доблесть».

Цачо Андрейковски (болг. Цачо Андрейковски (1954) – болгарский боксёр, представитель легчайшей и полулёгкой весовых категорий. Выступал за сборную Болгарии по боксу на всём протяжении 1970-х годов, дважды серебряный призёр чемпионатов Европы, победитель и призёр многих турниров международного значения, участник двух летних Олимпийских игр.

Примечание составителя: общая площадь пляжей в городе составляет 1045 кв. м, также есть песчаные дюны площадью 523 кв.м.

От составителя: Руди Финк (нем. Rudi Fink, 1958) – немецкий боксёр полулёгкой весовой категории, выступал за сборную ГДР во второй половине 1970-х годов. Чемпион Олимпийских игр 1980 г. в Москве, победитель многих международных турниров и национальных первенств. Также известен как тренер по боксу.

Шамиль Алтаевич Сабиров (1959) – советский боксёр-любитель, чемпион Олимпийских игр 1980 г. в Москве, чемпион (1979) и бронзовый призёр (1981) первенств Европы, чемпион (1980, 1983) и серебряный призёр (1979) всесоюзных первенств, победитель Спартакиады народов СССР 1983 года. Заслуженный мастер спорта СССР (1980). Награждён орденом «Знак Почёта» в 1981 году.

Алексей Иванович Киселёв (1938–2005) – советский боксёр полутяжёлой и второй средней весовых категорий, выступал за сборную СССР в 1960-е годы. Дважды серебряный призёр Олимпийских игр, обладатель серебряной медали чемпионата Европы, неоднократный победитель и призёр национальных первенств, заслуженный мастер спорта. Также известен как тренер национальной команды и спортивный функционер.

Хамзат Вадудович Джабраилов (1956–2013) – советский боксёр средней весовой категории, выступал за сборную в конце 1970-х – начале 1980-х годов. Чемпион СССР, чемпион Спартакиады народов СССР, обладатель Кубка мира, победитель многих международных турниров класса «А», заслуженный мастер спорта России. Также известен как тренер, подготовил многих талантливых боксёров, удостоен звания заслуженного тренера России. Считается «Колумбом» чеченского бокса, так как первым из чеченцев добился высоких результатов в этом виде спорта. Первый спортсмен из Чеченской Республики, удостоенный звания заслуженного мастера спорта и заслуженного тренера России.

Виктор Григорьевич Савченко (1952) – украинский советский боксёр, двукратный чемпион СССР (1977, 1980), чемпион Европы (1977), чемпион мира (1978), двукратный призёр Олимпийских игр (1976, 1980). Заслуженный мастер спорта СССР (1978). Выступал в первом и втором среднем весе.

Давид Иванович Квачадзе (1951) – грузинский советский боксёр. Трёхкратный чемпион СССР, чемпион Европы. Заслуженный мастер спорта СССР (1981).

Олег Георгиевич Коротаев (1949–1994) – советский боксёр, также известен как российский криминальный авторитет. Трёхкратный чемпион СССР, призёр чемпионата Европы (1973) и мира (1974), мастер спорта СССР международного класса (1975).

Борис Георгиевич Кузнецов (1947–2006) – советский боксёр, олимпийский чемпион 1972 года, серебряный призёр чемпионата мира 1974 года, чемпион СССР (1972, 1974). Заслуженный мастер спорта СССР (1972). Награждён орденом «Знак Почёта».

Виктор Владимирович Иванов (1956–2007) – советский боксёр тяжёлой весовой категории, выступал за сборную СССР в середине 1970-х годов. Чемпион Советского Союза, участник Олимпийских игр 1976 г. в Монреале, мастер спорта СССР международного класса.

Пётр Иванович Заев (1953–2014) – советский боксёр, серебряный призёр Олимпиады 1980 г., абсолютный чемпион СССР (1975), чемпион СССР (1980). Мастер спорта СССР международного класса, заслуженный мастер спорта России (1997).

Игорь Яковлевич Высоцкий (1953) – советский боксёр, мастер спорта СССР международного класса. На международном ринге провёл 26 боёв, из которых 23 выиграл (всего 185 боёв, из которых победил в 161).

Михаил Михайлович Завьялов (1938) – советский и украинский спортсмен и тренер, заслуженный тренер УССР (1973) и СССР (1975).

Вячеслав Евгеньевич Яновский (1957) – советский и белорусский боксёр. Заслуженный мастер спорта СССР (1988).

Секундант – специалист, который помогает боксёру во время поединка качественными советами, словами поддержки, вытирает пот с лица и прочее. Во время тренировок секундант вместе с тренером и боксёром оценивает технические возможности противника, разрабатывает тактику ведения боя, принимает активное участие в тренировочном процессе.

Серик Керимбекович Конакбаев (1959) – советский боксёр и политический деятель Казахстана. Серебряный призёр Олимпийских игр 1980 года в Москве, серебряный призёр чемпионата мира (1982), двукратный обладатель Кубка мира (1979, 1981), двукратный чемпион Европы (1979, 1981). Заслуженный мастер спорта СССР (1981). Лучший боксёр планеты (1981).

Муха́ммед Али́ (настоящее имя Ка́ссиус Марсе́ллус Клей-младший, 1942–2016) – американский боксёр-профессионал, выступавший в тяжёлой весовой категории, один из самых известных боксёров в истории мирового бокса.

Евгений Николаевич Горстков (1950) – советский боксёр и спортивный арбитр. Четырёхкратный абсолютный чемпион СССР (1974, 1976–1978). Четырёхкратный чемпион СССР (1973, 1975–1977). Двукратный чемпион Европы (1977, 1979). Заслуженный мастер спорта СССР (1977). Выдающийся боксёр СССР (1976).

Анатолий Камнев (1948–1992) – советский боксёр, чемпион и призёр чемпионатов СССР, серебряный призёр чемпионата Европы, мастер спорта СССР международного класса. Выступал за «Буревестник». Участник Олимпийских игр 1972 года в Мюнхене. Во втором круге соревнований проиграл кубинскому боксёру Андреасу Молине и выбыл из дальнейшей борьбы.

Шугар Рэй Леонард (1956) – американский боксёр-профессионал, выступавший в полусредней, первой средней, средней, второй средней и полутяжёлой весовых категориях. Чемпион мира в полусредней (версия WBC, 1979–1980 и 1980–1982; версия WBA, 1981–1982), первой средней (версия WBA, 1981), средней (версия WBC, 1987), второй средней (версия WBC, 1988–1989) и полутяжёлой (версия WBC, 1988) весовых категориях. Лучший боксёр 1979 и 1981 годов по версии журнала «Ринг». Один из сильнейших боксёров 1980-х годов. Олимпийский чемпион 1976 года. Крёстный отец Хлои Кардашьян.

Рой Леве́ста Джонс-младший (1969) – американский боксёр-профессионал. Серебряный призёр Олимпийских игр 1988 года. Абсолютный чемпион мира в полутяжёлой весовой категории. Чемпион мира в средней (версия IBF, 1993–1994), второй средней (версия IBF, 1994–1996), полутяжёлой (версия WBC, 1997, 1997–2002 и 2003–2004; версия WBA, 1998–2002; версия IBF, 1999–2002), в первой тяжёлой (версия WBU, 2013–2015, 2018; версия WBF, 2017) и тяжёлой (версия WBA, 2003) весовых категориях. Американская ассоциация журналистов, пишущих о боксе, и журнал Ринг назвали Джонса «Боксёром десятилетия» в 1990-х годах. Возглавлял рейтинг pound for pound (рейтинг лучших боксёров вне зависимости от весовой категории, по версии журнала «Ринг») в 1996, 1999 и 2003 годах. Является рекордсменом по количеству побед в боях за титул объединённого чемпиона, а также обладателем самой длинной серии защит объединённого титула в полутяжёлом весе. Первый боксёр за всю историю бокса, который стал чемпионом мира в среднем весе, затем сумел завоевать титул во втором среднем, полутяжёлом и в тяжёлом весе.

Василий Анатольевич Соломин (1953–1997) – боксёр, первый советский чемпион мира по боксу в лёгком весе (1974, Гавана). Заслуженный мастер спорта СССР (1974).

Евгений Егорович Тимофеев – талантливый боксёр, тренер, спортивный функционер. Пятикратный победитель турнира памяти Константина Короткова. Был президентом Дальневосточной федерации бокса. Призёр чемпионата СССР. Старший тренер СКА КДВО. С 1994 года возглавляет Федерацию бокса Дальневосточного федерального округа. В боксе с 1967 года. Судья международной категории ЕАБА.

Александр Николаевич Кошкин (1959–2012) – советский боксёр, выступавший в полусреднем и среднем весе. Заслуженный мастер спорта СССР. Боксом стал заниматься с 1970 года, тренировался у заслуженного тренера СССР Бориса Грекова. В 1979 году выиграл чемпионат СССР и Спартакиаду народов СССР. Ему было доверено право представлять Советский Союз в категории до 71 кг на московской Олимпиаде, где он дошёл до финала, в упорном поединке уступив кубинцу Армандо Мартинесу. На следующий год он стал чемпионом Европы в Тампере (Финляндия), а в 1982 году – чемпионом мира в Мюнхене (Германия). После окончания спортивной карьеры, с 1983 года, работал тренером.

Феликс Штамм (1901–1976) – польский тренер по боксу. Много десятилетий возглавлял национальную сборную Польши, отец-основатель оригинальной польской школы бокса. Участвовал в семи Олимпийских играх (1936–1968) и четырнадцати чемпионатах Европы (1930–1969). За это время его подопечные выиграли 23 олимпийские медали (6 золотых, 7 серебряных, 10 бронзовых) и 59 медалей европейского первенства (25 золотых, 21 серебряную, 13 бронзовых).

«Солидарность» – польское объединение независимых профсоюзов, созданное в результате массового забастовочного движения августа – сентября 1980 года. С декабря 1981-го по май 1986-го действовало в подполье. Официально легализовано 17 апреля 1989 года. Являлось массовым социальным движением антитоталитарной, антикоммунистической направленности. Объединяло самые разные политические силы – от католических консерваторов и правых либералов до ультралевых социалистов и анархистов. В 1989–1990 годах осуществило мирную революцию и демонтаж режима ПОРП в ПНР. В настоящее время – профсоюз в Республике Польша. Основатель и исторический лидер – Лех Валенса.

Александр Яковлевич Гомельский (1928–2005) – советский баскетбольный тренер. Заслуженный тренер СССР. На протяжении восемнадцати лет возглавлял национальную сборную СССР, которая под его руководством становилась олимпийским чемпионом 1988 года, двукратным чемпионом мира (1967, 1982) и семикратным чемпионом Европы (1961, 1963, 1965, 1967, 1969, 1979, 1981). Член баскетбольного Зала славы с 1995 года и Зала славы ФИБА с 2007 года.

Владимир Александрович Гомельский (1953) – российский телекомментатор, журналист, писатель. Бывший советский профессиональный баскетболист, всю карьеру (4 года) проведший в ЦСКА. В 1973 году получил звание «Мастер спорта СССР международного класса». Четырёхкратный чемпион СССР по баскетболу, обладатель Кубка СССР по баскетболу. Заслуженный тренер РСФСР (1985). В 1989 году у В.Гомельского состоялся дебют в качестве спортивного комментатора. Начиная с этого времени он работал на таких каналах как ОРТ/Первый, НТВ, РТР, «31-й канал», 7ТВ и Матч ТВ.

Иван Кириллович Покусаев – начальник ЦСКА в 1976–1982 гг. Полковник, участник Великой Отечественной войны. Принимал активное участие в подготовке и проведении Олимпийских игр 1980 года в Москве. В настоящее время входит в Президиум Совета ветеранов спорта ЦСКА.

Роман Михайлович Дмитриев (1949–2010) – известный советский борец вольного стиля, чемпион Олимпийских игр 1972 года в Мюнхене, серебряный призёр Олимпийских игр 1976 года в Монреале, чемпион мира и Европы, шестикратный чемпион СССР. Один из лучших мировых борцов первой половины 1970-х годов. На клубном уровне выступал за ЦСКА.

Здесь и далее – игроки легендарного состава «Динамо» Киев, которые составляли костяк сборной СССР по футболу в те времена.

Глеб Борисович Толстиков (1930–2008) – советский спортсмен и деятель спецслужб, офицер ГСН «Альфа» и ГСН «Гром» КГБ СССР. Чемпион СССР по боксу (1954). Участник штурма дворца Амина.

Сергей Афанасьевич Шайдуров (1926–1998) – советский партийный, государственный деятель, первый секретарь Магаданского обкома КПСС (1968–1978). В 1971–1981 гг. кандидат в члены ЦК КПСС.

Андрей Алексеевич Соколов (1962) – советский и российский актёр и режиссёр театра и кино, телеведущий, продюсер, инженер-технолог по производству летательных аппаратов, переводчик, общественный деятель. Народный артист Российской Федерации (2005).

«Маленькая Вера» – советский художественный фильм режиссёра Василия Пичула. Стал одним из символов перестройки.

«Адвокат» – российский детективный телесериал производства канала НТВ и кинокомпании «Мотор Фильм Студия», впервые появившийся на ТВ в 2004 году. Андрей Соколов был сопродюсером фильма.

Алика Вениаминовна Смехова (настоящее имя – Алла; 1968) – советская и российская актриса, певица, телеведущая. Заслуженная артистка РФ.

Вениамин Борисович Смехов (1940) – советский и российский актёр театра и кино, режиссёр телеспектаклей и документального кино, сценарист, литератор, лауреат художественной премии «Петрополь» (2000), лауреат Царскосельской художественной премии (2009). Отказался от звания народного артиста РФ, которое было ему предложено к 70-летнему юбилею.

«Д’Артаньян и три мушкетёра» – советский трёхсерийный музыкальный приключенческий телефильм по роману Александра Дюма-отца «Три мушкетёра», снятый в 1978 году на Одесской киностудии известным режиссёром Георгием Юнгвальд-Хилькевичем.

Покров (до 2 апреля 2016 года – Орджоникидзе) – город областного значения, Днепровская область, Украина.

Фрэ́нсис А́льберт Сина́тра (1915–1998) – американский киноактёр, кинорежиссёр, продюсер, шоумен, певец (крунер). Одиннадцать раз становился лауреатом премии «Грэмми». Славился романтическим стилем исполнения песен и бархатным тембром голоса.

Александр Доржиевич Дугаров (1955) – советский боксёр наилегчайшей весовой категории, выступал за сборную СССР во второй половине 1970-х годов. Бронзовый призёр чемпионата Европы, многократный призёр национального первенства, победитель многих международных турниров и матчевых встреч. На соревнованиях представлял ЦСКА. Мастер спорта международного класса.

Артём Александрович Лавров (1933–2011) – советский и российский тренер по боксу, заслуженный тренер СССР и России. Как спортсмен выступал за спортивное общество «Труд», став тренером, был одним из организаторов бокса на Кубани. В 1980–1988 годах – главный тренер Госкомспорта СССР. Под его руководством сборная СССР на чемпионатах Европы 1981, 1983, 1985, 1987 гг. занимала первые места. На чемпионате мира 1982 г. – третье место, на чемпионате мира 1986 г. – четвёртое место. Руководил сборной командой СССР на летних Играх в Сеуле (1988). Однако там сборная, с учётом бойкота соревнований со стороны спортсменов Кубы, выступила неудачно, и он был отправлен в отставку.

Юрий Александрович Гладышев – чемпион мира и Европы по боксу среди юниоров. Работал тренером.

Лицо нетрадиционной сексуальной ориентации. Администрация зоны иногда собирает их в отдельные камеры или в отряды.

Камера в тюрьме

Условно-досрочное освобождение

Ру́ба – бывший посёлок городского типа в Витебском районе Витебской области, который подчинялся администрации Железнодорожного района Витебска. Расположен на берегу Западной Двины.

Эдуард Хусаинов – мастер спорта международного класса; кроме руководства Федерации бокса России он в 2006–2007 годах занимал также посты президента Европейской ассоциации любительского бокса (ЕАЛБ) и вице-президента Международной ассоциации любительского бокса (AIBA).

Международная ассоциация бокса (англ. International Boxing Association), сокращённо AIBA – ассоциация национальных боксёрских федераций, созданная 24 августа 1920 года.

Евгений Алексеевич Муров (1945) – деятель российских спецслужб, директор Федеральной службы охраны Российской Федерации в 2000–2016 гг., генерал армии. Несколько лет Муров был главой попечительского совета Федерации бокса России. В 2007 г. избран президентом Федерации бокса России. В ноябре-декабре 2009 подал в отставку с поста президента Федерации бокса России и возглавил Высший наблюдательный совет ФБР. Также является членом попечительского совета Всероссийского физкультурно-спортивного общества «Динамо».

Сеть спортивных клубов с боксёрским уклоном в Москве.

Олег Владимирович Жадобин (1978) – российский бизнесмен и общественный деятель, мастер спорта по боксу, промоутер, бывший генеральный секретарь Федерации бокса России, соучредитель сети спортивных клубов «Академия бокса».

Баранов Виталий Витальевич – занимал руководящие посты в «Сибур», «Газпром нефть», дочерних предприятиях холдинга. В описываемый момент был заместителем ГД ПАО «Газпром нефть» по организационным вопросам.

Елена Анатольевна Илюхина – заместитель генерального директора Газпром нефти по правовым и корпоративным вопросам.

Андрей Патрушев – член правления, заместитель генерального директора Газпром нефти по развитию шельфовых проектов. Возглавлял ООО «Газпром нефть шельф» с мая 2019 года. Работал в Газпром нефти до конца 2019 г.

G-Drive Racing – российская гоночная команда, трёхкратный победитель Европейской серии Ле-Ман (2016, 2017, 2018), победитель чемпионата мира по гонкам на выносливость (2015). Самый успешный гоночный проект в международных кольцевых гонках в России. Проект команды был создан в 2012 году и реализуется Романом Русиновым и компанией BW Communication Partners Group специально для ПАО «Газпром нефть» в качестве главного маркетингового инструмента в продвижении премиального топлива G-Drive, под руководством Александра Владимировича Крылова.

Новая ледовая арена для омского «Авангарда» будет введена в эксплуатацию в 2022 году. На строительство нового ледового дворца компания «Газпром» и федеральные власти выделят по 5 млрд. рублей, а правительство Омской области должно обеспечить новый спортивный объект коммунальной инфраструктурой.

Кирилл Альбертович Кравченко (1976) – заместитель Генерального директора по организационным вопросам ПАО «Газпром нефть». Профессор кафедры «Международный институт логистики и международной информатики» РХТУ им. Д.И.Менделеева, профессор РГУ нефти и газа им. И.М.Губкина, Нови-Садского университета (Сербия), преподаватель ИНСЕАД – Международной школы бизнеса – и школы IEDC, Блед, в Словении. Автор более ста книг и научных публикаций. В разные годы избирался в советы директоров крупных российских и иностранных компаний (ОАО «Славнефть», ОАО «Томскнефть», АО «Лифоса», СП «ИТСК» и др.).

Член правления, заместитель генерального директора по безопасности ПАО «Газпром нефть». Сослуживец В.В.Путина. Родился в 1951 г. в Ленинграде. Закончил Ленинградский институт авиационного приборостроения.

Руководитель службы протокола «Газпром нефть»

Дирекция региональных продаж ПАО «Газпром нефть».

Виктор Григорьевич имеет в виду карточку лояльности АЗС Газпром нефть.

Александр Владимирович Крылов – директор дирекции региональных продаж ПАО «Газпром нефть», руководитель проекта G-Drive Racing Газпром нефть. Председатель Совета директоров ХК «Авангард», Омск.

События относятся к 2011 году, когда центральный офис Газпром нефти располагался в Москве, до переезда в Санкт-Петербург.

Речь идёт о Жене Белове, который отвечает за маркетинг в ООО «ИТСК».

Фаргат Ахатович Мустафин (1950) – советский борец греко-римского стиля, заслуженный мастер спорта СССР, бронзовый призёр Олимпийских игр 1976 г. Чемпион мира 1974, 1975 гг. в полулёгком весе. Чемпион Европы 1974, 1976 гг. Серебряный призёр чемпионата мира 1977 г., чемпионатов Европы 1975, 1977 гг. Чемпион СССР 1972–1974 гг.

Всероссийский детский центр «Орлёнок» – крупнейшее в современной России из федеральных учреждений отдыха и оздоровления детей, которое ежегодно принимает около 20 тысяч мальчиков и девочек в возрасте от 11 до 16 лет. Расположен рядом с посёлками Новомихайловским и Пляхо Туапсинского района Краснодарского края. До 1991 года – Всероссийский ордена «Знак Почёта» пионерский лагерь ЦК ВЛКСМ «Орлёнок». Награждён Почётным знаком Центрального комитета ВЛКСМ.

Анатолий Васильевич Коробочка (1955) – советский футболист, полузащитник. Выступал за советские и немецкие клубы. Начальник футбольной команды ЦСКА в 1991–2000 гг. Работал тренером.

Юрий Иванович Чесноков (1952–1999) – советский футболист. Мастер спорта международного класса (1979). Нападающий ЦСКА (Москва) и сборной СССР.

Юрий Николаевич Аджем (1953) – советский футболист и российский тренер. Мастер спорта СССР международного класса (1976; лишён звания в 1981 г.). Известен своими выступлениями за симферопольскую «Таврию» и московский ЦСКА. В составе молодёжной сборной СССР дважды становился чемпионом Европы. За основную сборную страны провёл четыре матча.

Юрий Андреевич Морозов (1934–2005) – советский футболист и российский футбольный тренер. Заслуженный тренер СССР (1989).

Ирина Константиновна Роднина (1949) – советская фигуристка, трёхкратная олимпийская чемпионка, десятикратная чемпионка мира, российский общественный и государственный деятель.

Александр Геннадьевич Зайцев (1952) – советский фигурист, заслуженный мастер спорта СССР (1973), двукратный олимпийский чемпион (1976, 1980), шестикратный чемпион мира (1973–1978), семикратный чемпион Европы (1973–1978, 1980). Выступал за Центральный спортивный клуб Армии.

Михаил Ханис – президент автомобильного клуба «Ватсон».

Александр Гавриилович Абдулов (1953–2008) – советский и российский актёр театра и кино, кинорежиссёр, народный артист РСФСР (1991).

Игорь Владимирович Кваша (1933–2012) – советский и российский актёр и режиссёр театра и кино, теле– и радиоведущий, народный артист РСФСР (1978).

Евгений Павлович Леонов (1926–1994) – советский и российский актёр театра и кино. Народный артист СССР (1978). Лауреат Государственной премии СССР (1976), премии Ленинского комсомола (1978), Государственной премии РСФСР им. братьев Васильевых (1981) и Государственной премии РФ (1992). Орден Ленина (1986).

Олег Иванович Янковский (1944–2009) – советский и российский актёр театра и кино, кинорежиссёр. Народный артист СССР (1991). Лауреат Государственной премии СССР (1987), Государственных премий РФ (1996, 2002).

Юрий Васильевич Александров (1963–2013) – советский боксёр, чемпион и призёр чемпионатов СССР, Европы и мира, один из первых советских боксёров-профессионалов. Вице-президент Федерации профессионального бокса России.

Халил Хамитович Лукманов (1959–2018) – советский боксёр, советский и российский тренер по боксу. Как спортсмен выступал в середине 1970-х – начале 1980-х гг., победитель ряда крупных международных турниров, призёр всесоюзных и всероссийских первенств, мастер спорта СССР международного класса. C 1984 г. находился на тренерской работе, личный тренер титулованного российского боксёра Геннадия Ковалёва. Заслуженный тренер России (2003).