© МБФ «Окно в мир», составление, 2019

© Издательство Кетлеров, оформление, 2019

Что бы ни творилось в нашем мире, в нём всегда останутся вечные ценности: милосердие, доброта и любовь – всё то, что помогает жить человечеству в целом и каждому человеку в отдельности.

Мы благодарны всем нашим партнерам, нашим волонтёрам и тем, кто поддерживает нас, в особенности администрации городского округа Королёв и главе города Александру Николаевичу Ходыреву. Без вашей помощи мы не смогли бы реализовать наши проекты.

В естественных науках существует понятие «эффект бабочки», когда под влиянием незначительных воздействий возникают большие и непредсказуемые последствия, в том числе в другом месте и в другое время.

Размах крыльев нашего фонда измеряется количеством счастливых людей, которые после участия в наших проектах реализовали идеи, изменили собственную жизнь, помогли другим и получили помощь. Эти люди придумывают классные проекты, находят ресурсы для воплощения, знакомятся с единомышленниками и постоянно ищут новые профессиональные и творческие инструменты. Эти активисты не сидят на месте, а делают мир добрым, приветливым и комфортным.

Я благодарю всех причастных к работе фонда – доноров, для которых благотворительность не пустой звук, а инвестиции в людей, в сообщества. Я благодарю активистов, способных вспыхнуть от идеи и гореть до полного её воплощения. Я благодарю волонтёров, которым иногда приходится решать нетривиальные задачи. Я благодарю каждого сотрудника фонда за работу, инициативу и за ощутимый результат.

Верю в то, что нас ждут ещё более амбициозные и полезные проекты.

Международный благотворительный фонд помощи детям-инвалидам с ограниченными возможностями здоровья «Окно в мир» создан в 2015 году с целью оказания помощи семьям с детьми-инвалидами, инвалидам 18+, семьям с детьми, попавшими в трудную жизненную ситуацию, а также детским домам, коррекционным школам и СО НКО.

Благотворительные направления, по которым реализуется благотворительная программа фонда:

– улучшение качества жизни людей с инвалидностью;

– развитие профессионального образования и содействие в трудоустройстве семьям, воспитывающим детей-инвалидов, и инвалидам 18+;

– програма «Активный город»;

– создание единого культурного пространства Подмосковья и развитие технологии благотворительных фестивалей «Рождественский дар» в Российской Федерации;

– содействие развитию корпоративной благотворительности, укреплению сотрудничества бизнес-структур и НКО;

– финансовая помощь.

Фонд проводит ежегодные благотворительные акции:

– «Подари радость на Рождество»

– «Благотворительный марафон»

– «Собери ребёнка в школу»

– «Дети вместо цветов»

– «Баночка варенья».

Президент Международного благотворительного фонда

«Окно в Мир» Е.В. Зеленцова

У вас неправильная анкета. Глупая. Особенно этот вопрос: «Расскажите о себе». Что рассказать? Как меня зовут и сколько мне лет?

Зовут меня Женя, мне пятнадцать, и что с того? Могу описать свою внешность – хватит трёх слов: скучная, худая, в очках. Или вам интересно, о чём я думаю? О школе, о заброшенных танцах, о туфлях, которые жмут, но других всё равно не купят. Пустые слова, они ничего не значат.

Сама не знаю, кто я. Никто. Старшая сестра. Только у меня не просто брат, нет. Это необыкновенный ребёнок, центр вселенной.

А я – довесок, полезный родителям и Дане. Дане нужно то, Дане нужно это – всё для Дани. Даня, Даня, Даня! Слово «хочу» страшнее ругательства, есть только «надо». Дане.

Но я-то хочу, очень хочу! Иногда после школы захожу в разные магазины, чтобы потрогать модные вещи. Тонкие паутинчатые рубашки или узкие платья с модельными изгибами. Ненадолго надеваю их в примерочной, а ночью, перед сном, представляю, что они мои. Воображаю, как иду, парю в них по длинному школьному коридору и все удивлённо смотрят вслед. Если много мечтать, появляется ощущение, что это и правда было.

Но было другое. Например, пару лет назад меня увезли больницу с перитонитом, потому что родители до последнего отмахивались, ведь болеть может только Даня. Он и болеет. Из-за этого мы не живём, а покрываемся пылью в тёмно-коричневой комнате брата.

В настоящем мире ходят нормальные весёлые люди, едут машины, самолёты летят в удивительные страны. Мне всего этого нельзя: руки прочь, воровка, твоё место возле Дани.

Нет, я бывала в других городах, даже на море, когда Даню возили в санаторий. Это ещё хуже, потому что люди смотрят. Там я стараюсь делать вид, что сама по себе и не имею отношения к скрюченному мальчику в коляске, что он мне тоже не нравится. Стыдно за него и за маму – расплывшуюся, неопрятную, всегда озабоченную и раздражённую. А потом стыдно за себя, потому что я предательница. Ведь Даня хороший мальчишка.

Это другие младшие братья могут вредничать, скандалить и злиться. А мой только улыбается. Он умный и ласковый. Он пытается дотронуться до меня вывернутыми судорогой пальцами, дотягивается и гладит по щеке или по волосам. Даня не может кому-то помешать. И всё-таки мешает.

В тот раз из санатория мы возвращались поездом. Папа с нами не ездит: он всё время работает. Я бы тоже осталась дома, но маме надо помогать, потому меня и взяли. И вот мы ехали домой.

Хоть уже начался сентябрь, жара стояла такая, что все задыхались и обливались потом. Не люди, а рыбы в аквариуме, который поставили на плиту и медленно подогревают. Даня тяжело, со свистом втягивал воздух. У него бронхи слабые, чуть что – сразу отекают.

С опущенным окном стало бы прохладней, но сквозняк. Нельзя.

Поэтому мы открыли дверь. Вагон сонно покачивался, шторы в коридоре колыхались белыми флагами, Даня дремал.

В поезде скучно, выручают придуманные дела: сходить в тамбур, постоять у каждого окна по очереди, выучить наизусть время стоянок, что расписаны на плакатике у выхода. К проводнику тоже приходится обращаться по сто раз в день: чай, кофе, «у вас титан не работает» – мало ли какие ещё трудности у пассажиров.

И все эти пассажиры сновали мимо нашей открытой двери, заглядывая внутрь. Не нарочно. Просто голова человека так устроена, что бездумно поворачивается ко всякой незапертой комнате.

Это как моргать или сглатывать – само получается. И взгляды у таких прохожих людей рассеянные, тусклые. Только один дядька из соседнего купе смотрел цепко. И всё ходил, ходил.

Я его сразу запомнила. Невысокий, седоватый, тёмный от загара.

На коричневую перезрелую грушу похож, особенно с этим рыхлым животом, нависающим над резинкой спортивных штанов. Шлёпанцами шварк-шварк, потом пауза у нашего купе, и опять – шварк-шварк. Запах липкий, несвежий. И тесно рядом с ним. Могу поспорить, что даже на огромной пустой площади тесно, будто он локти в стороны расставил, пузо выпятил и давит, давит. Поэтому я старалась спиной загородить Даню от прохода. Но не очень помогало.

Вечером на станции мама вышла купить воды и возле киоска столкнулась с дядькой. Я в окно видела. Он что-то сказал, полез в карман, она вскинула голову, ответила. А когда вернулась, села на край Даниной полки, сгорбилась и застыла, будто замороженная.

Так и держала бутылку с минералкой, пока я не взяла. Она только пальцы молча разжала. Поехали. Станция мигнула фонарями, многоэтажки – окнами, потянулись гаражи, дачи, тоскливый чёрный лес. Тут я не выдержала.

– Что он сказал? – спрашиваю.

– Кто?

– Этот. Из соседнего купе.

– Ничего.

– Я видела. Что ему надо?

Мама ссутулилась ещё сильнее.

– Денег предлагал.

«Не может быть, – думаю, – не похож дядька на душевного человека, не станет помогать. Или ошибаюсь?».

– Зачем? – спрашиваю.

– Чтобы мы дверь закрыли. А то ему на Даника смотреть неприятно.

Вот же гад! Гнилая груша!

Мама вздохнула, повернулась к брату и начала поправлять простыню. А та сползла краем на пол, открыв тонкие детские ноги – мелкие птичьи косточки, только колени торчат острыми бугорками. Руки тоже невесомые, скрещенные на узкой груди, а кисти запрокинулись ковшиками в разные стороны. Кожа у Дани гладкая, прозрачная, голубеет венками на шее и у впалых висков, глубоко темнеет под глазами. Зато в глазах тихая сила. Ровная, серьёзная уверенность. Мы и не заметили, что Даня проснулся. А он почувствовал нашу обиду и лежал тихонько.

– Ты знаешь что, принеси кипятку. Кашу разведу, – не поворачиваясь, попросила мама.

Поезд разогнался, болтало так, что приходилось держаться за стены. Дёрнуло, толкнуло в соседнее купе, но я устояла, только глянула косо. У заваленного едой стола сидели четверо мужчин. Шумно жевали, глотали, причмокивали. Остро пахло копчёной колбасой.

Я шагнула дальше по коридору, когда один из них что-то коротко сказал, а другие засмеялись.

И внутри у меня бабахнул взрыв. Прямо в затылке. Я даже ослепла на пару секунд. Злоба обожгла щёки, сжала горло, швырнула меня в чужое купе, к тошнотворному столу, к лоснящимся самодовольным людям.

– Как вам не стыдно?! – закричала я дядьке. – Вы никто! Вы и мизинца моей мамы не стоите! Даня в сто раз лучше вас! Он маленький! Он болеет! Это на вас смотреть противно! Развалились тут, жрёте, пьёте! А он болеет! Ему всю жизнь будет плохо! Мерзость вы!

– Эй, эй! Ты чего?! – испуганно привстал бородатый дядькин попутчик.

Но я даже не повернулась, захрипела в ненавистное лицо:

– Засуньте свои деньги знаете куда?! Знаете?! Да чтоб вы!.. Да чтоб вам!..

Тряслась, хватала ртом душный воздух и не могла подобрать слова. В коридоре обеспокоенно загомонили. Наверное, сейчас придёт мама, наверное, сюда бежит проводник. Надо уйти. Но я не могла пошевелиться и отвести взгляда от обидчика. Из коричневого он стал серым, весь как-то съёжился и одряхлел. Подбородок у него дрожал, глаза сузились.

– Я просто попросил закрыть дверь, – глухо отчеканил он. – Вежливо попросил. А ты – невоспитанная соплячка. Знать не хочу, видеть не хочу ваши болезни. Имею право, ясно? У меня племянница такая была, ясно?

Это «ясно» будто камнем упало. Глыбой. Я молчала. Он молчал. Остальные молчали. Только ложка позвякивала в стакане. Дили-дзынь, дили-дзынь. И мы все как стеклянные были. Дили-дзынь.

Не больно, не обидно – никак. Долго, целую жизнь. А потом мама тронула меня сзади за плечо:

– Хватит. Пойдём.

– Простите, – сказал ей один из мужчин.

– И вы простите, – ответила мама.

А я сказала дядьке:

– Так нельзя. Всё равно нельзя…

Он не ответил, уставился в непроглядное окно, будто спрятался.

Больше мы не виделись. Даже утром, когда выходили из поезда.

А если бы встретились, я бы, может, извинилась перед ним. Или сказала бы что-то приветливое, чтобы он понял – я не злюсь. Потому что всё неправильно вышло. Сложно объяснить, но я вроде права… и в то же время виновата. И непонятно, что с этим делать.

Нет, не надо меня утешать.

На самом деле я всё вру. Я вообще не хотела к вам приходить, это классная руководительница заставила. А мне никакие психологи не нужны… и анкеты ваши. Всё равно вопросы в них глупые, ничего вы про меня не узнаете.

Я домой пойду. Мама переживает, если задерживаюсь. И печенье не буду, спасибо. Но возьму. Для Дани.

Гул нарастал постепенно, от монотонного бормотания до громкого жужжания танцующих пчёл вперемежку с хихиканьем и шумной вознёй.

Лариса Ивановна повернулась к источнику гула:

– Данила, Кристина, Артём, к Анне Дмитриевне на аппараты. Настя, подойди ближе, я тебе заклейку прилеплю. Берём окклюдеры, закрываем правильный глаз. Никита, поменяй сторону, у тебя сегодня правый. Виталик, помоги Маше.

Гул прекратился, и через мгновение группа запестрела чёрно-голубыми тряпочками – окклюдерами на очках малышей. Начался новый день.

Соня разлила какао по чашкам и с интересом наблюдала за суетящейся ребятнёй.

«Какие же они самостоятельные», – подумала она, разглядывая детей, тщательно протирающих стёклышки очков. Раньше Соня понятия не имела о таких странных словах, как окклюдер, засветы, синоптофор, в отличие от маленьких очкариков, применяющих их каждый день. А теперь искренне радовалась вместе с Данилой, когда при лечении косоглазия у него получалось на синоптофоре загнать машинку в гараж, а цыплёнок Артёма наконец-то оказывался в яйце. Или подбадривала Кристину, если раскачивающийся шарик на нитке никак не хотел попадать в отверстие на линейке. А с Виталиком рассматривала через лупу нарисованных динозавров. Соне хватило одного дня, чтобы детские личики с закатывающимися или косящими из-под полуприкрытых век глазами стали для неё не чужими.

Это было полгода назад, в начале сентября. Соня как раз летом школу закончила. На дневное поступить не удалось, и она, подав документы на заочное отделение «Реклама и связи с общественностью», готовилась к работе фасовщицей в местном супермаркете.

Вечером Соня хвалилась оформленной медицинской книжкой подруге матери, забежавшей к ним в гости после работы:

– Тёть Ларис, смотри, всё прошла! А Дашку окулист на дообследование послал. В школе стеснялась очки носить, и на тебе, близорукость прогрессирует.

– Ну и зря стеснялась. А если бы она, не дай Бог, ногу сломала? Костылей тоже стеснялась бы? Очки больным глазам, как костыли хромому. Так ей и передай. Ладно, домой побегу. Мне в две смены опять – Елена Александровна заболела. И ещё нянечка уволилась…

Лариса Ивановна на секунду задумалась.

– Сонь, а может ну его, это твой супермаркет? Давай к нам в детский сад, помощником воспитателя.

– Ты чего, тёть Ларис? Какая из меня нянечка? Я, конечно, посуду мыть и пыль вытирать могу. Но с детьми возиться… тем более с такими. Даже не знаю.

– Вот и узнаешь. Приходи завтра, нам помощь всегда нужна.

У тебя же с медкомиссией всё в порядке? Ну не получится, пойдёшь в свой магазин.

На следующий день, пообщавшись с заведующей детским садом для детей с нарушением зрения, Соня вошла в среднюю группу.

– С пополнением! – Следом за ней заглянула тифлопедагог Татьяна Николаевна. – Сколько в этом году?

– Двое, – оглянулась Лариса Ивановна, гладя по голове Дениса, который ни на шаг не отходил от воспитательницы и крепко цеплялся за подол её платья.

– Что ж, будем привыкать вместе. Правда, Софья Михайловна? – Татьяна Николаевна вопросительно посмотрела на Соню. – Мне кажется, что Денис потерял свои волшебные очки. Вы их, случайно, не видели?

Рядом на стуле лежали очки. Соне сначала показалось, что это игрушка, настолько они были малы. Она подняла их и невольно взглянула через стекло. Очки были необычные. Толстая линза на правом глазу растягивала изображение вширь, а левая вытягивала по высоте, как в кривом зеркале.

«Неужели он так всё и видит наперекосяк?» – подумала девушка и протянула очки малышу. Тот, наклонив голову, внимательно наблюдал за ней.

Лариса Ивановна собрала детей:

– Ребята, сегодня нам будет помогать Софья Михайловна. Давайте с ней поздороваемся.

Соня приготовилась к групповому «Здравствуйте, Софья Михайловна», но то, что произошло дальше, поразило её до глубины души.

Малыши обступили её со всех сторон и, обхватив руками, прижались к ней маленькими тельцами. Тоненькие пальчики скользили по Сониным рукам и коленям, от их прикосновения у неё останавливалось дыхание. Казалось, что дети дотрагиваются до её сердца, а широко раскрытые глаза с расходящимися в разные стороны зрачками пытаются заглянуть глубоко в душу. Она в ответ нежно гладила их тёплые ладошки и улыбалась, сдерживая подступившие слёзы.

– Соня, пойдём, я покажу, где раздатка, – позвала Лариса Ивановна, когда тифлопедагог увела детей на зарядку. – Будем готовиться к завтраку.

Они спустились по лестнице на первый этаж и направились к кухонному блоку.

– Тёть Ларис, а они всегда так? – спросила Соня, проходя мимо кабинета ортоптического лечения.

– Всегда. Это мы можем лишь одним взглядом выразить и любовь, и раздражение. А у нас детки по-особенному видят. Вот для Маши всё как в густом тумане, она только контуры различает. Лиза вообще ничего не видит прямо перед собой, только боковым зрением. Артём попеременно то одним, то другим глазом. Тимур плохо видит при ярком свете, а Виталик смотрит как будто через тонкую трубочку. Все по-разному. Этим деткам прикосновение важно. Им надо почувствовать человека, чтобы довериться ему. Знаешь, обычно дети с нарушением зрения видят мир глазами того человека, который находится рядом с ними. И они поверить должны, почувствовать, что не одни во вселенной, даже если последняя искорка света погаснет в их глазах навсегда. Есть и такие. Тотальная слепота. Слышала про такое?

Соня заканчивала мыть посуду, когда привели Ромку. Он стоял возле моечного отсека группы, переминаясь с ноги на ногу, и подёргивал плечами. Татьяна Николаевна что-то негромко сказала и тихонько дотронулась до его руки. Ромка повернулся в Сонину сторону и дотянулся до подоконника раздаточного окна.

– Ты не Алла Степановна, – замотал головой мальчик, – от неё пахло пряниками, а от тебя клубникой.

Соня от неожиданности проглотила лежащий за щекой леденец и смутилась при виде движущихся белков незрячих глаз ребёнка.

– Меня Соня зовут, – ответила она, с непривычки забыв про отчество.

– Я Рома Егоров, мне пять лет. – Мальчик протянул руку c растопыренными пальчиками.

Соня наклонилась и осторожно взяла маленькую ладошку.

– Мне очень приятно.

– У тебя добрые руки. – Ромка обеими руками ощупывал Сонины ладони. – Ты будешь давать нам обед?

– Да. Ты какой суп любишь?

– Никакой. Он всё время из ложки выплёскивается. – Мальчик отдёрнул руку и опять замотал головой.

Вообще, Соне его поведение казалось странноватым. Ромка был старше других детей, но выглядел неуклюже для своих лет. Все движения его были скованы и некрасивы. Он мотал головой, резко откидывая её назад, судорожно закатывал глаза или потряхивал кистями рук. И лишь когда подходила Татьяна Николаевна, затихал и прислушивался к её голосу. Она нежно гладила мальчика по спине, постепенно снимая напряжение.

– Я фасоль люблю, её руками есть можно, а горох не люблю – он пахнет невкусно, – вдруг сказал Ромка. – Пойдём покажу.

Девушка растерянно осмотрелась. Татьяна Николаевна, наблюдая за ними, одобрительно кивнула, показывая жестом на красный таз.

Ромка, едва касаясь стены, направился в игровую, Соня пошла за ним. Вот он дотронулся до края тазика и запустил в него руки.

– Смотри, смотри! – Он повозился в тазу, достал оттуда фасолину, поднёс её к носу, а потом вытянул руку вперёд. – Это фасоль. Она гладкая и больше горошины, а горох – он шершавый и круглый.

Другой рукой мальчик нащупал Сонину руку и положил ей фасолину на ладонь.

– Мы такую же с ребятами в тряпочке замочили. Когда росточки вылезут, в ящик с землёй посадим. А сейчас мы фикус мыть будем. Ты пойдёшь с нами?

Соня кивнула, потом опомнилась и громко сказала:

– Да.

Лариса Ивановна с Татьяной Николаевной сдвинули столы, а Соня расстелила большую клеёнку. Вместе они поставили на стол комнатные цветы и распределили детей на группы. Ромка встал рядом с Соней. Татьяна Николаевна налила в таз тёплой воды и стала вместе с детьми обмывать листья, проговаривая каждое действие.

Ромка бросил в таз тряпку и взял Сонины руки в свои.

– Вот, возьми тряпочку, намочи её и хорошо выжимай, – повторял он за Татьяной Николаевной заученные фразы. – Потом расправь её, а листочек положи себе на ладонь. Теперь аккуратненько протирай, от стебелька до самого кончика.

Мальчик учил Соню обмывать листья, проговаривая движения, как будто не он, а она была слепым ребёнком.

Через окно пробился солнечный лучик, осторожно вынырнув из-за тучи, пробежался по лицам детей и вновь спрятался за осенними облаками.

– Солнышко купается в облаках! – бурно отреагировали дети, а Ромка напряжённо застыл, не понимая, о чём идёт речь.

Тогда Соня взяла опрыскиватель для цветов и брызнула вверх водяным облачком.

– Мы тоже умеем гулять в облаках, – сказала она, нажимая на курок распылителя.

Дети радостно завизжали, подставляя ладошки пылинкам воды.

Ромка оживился, кожей ощущая щекочущую влагу, и уже через мгновение хохотал вместе с детьми, задрав кверху голову.

– Пойдём я покажу тебе, где живёт ёлочка, – неожиданно дёрнул он Соню за рукав, когда все понемногу успокоились. – Только это секрет.

Соня вопросительно посмотрела на тифлопедагога и, получив одобрение, пошла с мальчиком в раздевалку.

Ромка осторожно передвигался, ощупывая выпуклые картинки на шкафчиках и, дотронувшись до объёмного изображения грузовика, остановился. Открыл дверцу шкафчика и достал еловую шишку.

– Вот послушай! – Мальчик поднёс её к уху и начал трясти, потом протянул Соне. – Там семечко спит. Оно пока ещё маленькое и никогда не выходило из своего домика. Весной я его посажу в землю на даче. Мама говорит, если о нём хорошо заботиться, то из него вырастет большое красивое дерево.

«Как будто про тебя», – подумала Соня, но ничего не сказала.

Она присела на корточки и обняла Ромку. Мальчик тут же обхватил Соню за шею и прижался губами к её щеке.

Вечером, по дороге домой, Лариса Ивановна спросила у Сони:

– Ну, что решила, Софья Михайловна? Куда завтра?

– Я с вами, тёть Ларис, – улыбнулась девушка. – Ромка мне ещё не всё показал.

Невидимая: Привет, у тебя прикольная аватарка.

Ихтиандр: J.

Невидимая: На каком сайте можно такие картинки скачать?

Ихтиандр: Ни на каком. Я сам нарисовал.

Невидимая: Правда? Круто! А почему ты Ихтиандр? У тебя жабры, и ты собираешь жемчужины?

Ихтиандр: Нет. Просто плаваю хорошо. И море люблю. А тебе точно четырнадцать?

Невидимая: Точно. Как и тебе. А почему ты спрашиваешь?

Ихтиандр: Девчонки сейчас редко читают старую фантастику.

Невидимая: Мальчишки тоже. И рисуют, как ты, не все.

Ихтиандр: Просто люблю рисовать, давно этим занимаюсь.

Невидимая: А я погуглила картинку на аватаре и нашла другие твои работы. Ты, оказывается, юный талант. В конкурсах побеждаешь. Я теперь знаю твоё настоящее имя – Иван Хохлов. Если взять первые буквы, будет начало имени Ихтиандр. И ты правда живёшь у моря.

Ихтиандр: А почему ты Невидимая? И почему нет фотографий на страничке?

Невидимая: Твоих тоже нет. Только друзей. И целая куча фоток красотки какой-то в бальных платьях.

Ихтиандр: Не люблю фотографироваться. А девчонки любят.

Невидимая: Не все. Невидимые не любят.

Ихтиандр: Так почему Невидимая?

Невидимая: Потому, что никто меня не видит.

Ихтиандр: Ты инопланетянка? Или «человек в чёрном»?

Невидимая: Не угадал. Я Неуловимый Джо из старого анекдота. Которого никто не ловит. А меня никто не хочет видеть.

Ихтиандр: Почему?

Невидимая: Хватит об этом. Теперь твоя очередь отвечать на вопросы. Красотка в бальных платьях – твоя девочка?

Ихтиандр: Всего лишь друг и партнёрша по бальным танцам.

Невидимая: Ну ты жжёшь по всем направлениям! Картины, плавание, танцы!

Ихтиандр: Зато не скучно.

Невидимая: Что-то не верю, что ты умеешь скучать.

Ихтиандр: Этому учиться не надо.

Ихтиандр: Эй, что замолчала?

Ихтиандр: Невидимая, я тебя вижу!

Ихтиандр: Почему не отвечаешь? Я тебя обидел?

Невидимая: Нет. Я просто ошиблась. Ник и аватарка сбили.

Ихтиандр: В чём ошиблась?

Невидимая: В тебе. Ладно, проехали.

Ихтиандр: Нет уж, продолжай.

Невидимая: Я думала, ты синий.

Ихтиандр: Что???

Невидимая: Синий кит. У тебя на аватарке он тоже вроде есть.

Невидимая: Теперь ты молчишь?

Ихтиандр: Не знаю, что писать. Синие киты – это те, что играют в самоубийства?

Невидимая: Да. Только их не так-то просто оказалось найти. В Википедии пишут, что это вообще легенда.

Ихтиандр: Зачем тебе это?

Невидимая: А ты не понял?

Ихтиандр: Догадываюсь, но хочу убедиться.

Невидимая: Правильно догадываешься.

Ихтиандр: Почему?

Невидимая: Тебе не понять, любимец публики.

Ихтиандр: Я постараюсь.

Невидимая: Всем на меня наплевать. Я пустое место для всех.

Ихтиандр: Ты сирота?

Невидимая: То есть ты только сирот жалеешь? Нет, не сирота. И мама и папа имеются. Даже в двойном размере. Развелись, когда мне пять было, организовали мне новых «мамочку» и «папочку». И братиков с сестричкой. Так что семья сверхполная, могу поделиться.

Ихтиандр: Не стоит. Если тебе полегчает, мой отец из семьи ушёл, когда я родился. И домик тут, на берегу моря, для нас с мамой приобрёл взамен доли в московской квартире. Можно сказать, откупился.

Невидимая: Не полегчало. Думаешь, я совсем больная на голову, что из-за предков буду с собой кончать? В нашем возрасте родители вообще нужны только как источники бабла, а с этим у меня всё нормально.

Ихтиандр: А с чем не нормально?

Невидимая: Не поверишь – практически со всем. Я жирная тупая уродина, у меня нет друзей, у меня нет талантов, у меня вообще ничего нет, кроме комплексов.

Невидимая: Опять замолчал?

Ихтиандр: Думаю.

Невидимая: О чём?

Ихтиандр: О том, что ты дура.

Невидимая: Ну в этом я сама призналась. Дура и уродка, никому не нужная и не интересная. Балласт для таких как ты и твоя партнёрша. Для красивых, умных, талантливых, которыми все восхищаются и которых все любят. Ладно, пора завязывать. Обойдусь без синих китов и ихтиандров.

Ихтиандр: У тебя есть скайп?

Невидимая: Скайп? Это ещё зачем?

Ихтиандр: Надо. Так есть или нет?

Невидимая: Есть. Хочешь на меня полюбоваться, что ли?

Ихтиандр: Будем считать так.

Невидимая: А мне это зачем?

Ихтиандр: А ты что, боишься?

Невидимая: Чего мне бояться?

Ихтиандр: Ну, может, боишься влюбиться в меня… Влюбишься и раздумаешь кончать с собой.

Невидимая: Ты совсем дурак, что ли? Идиот с манией величия. Высылай адрес в скайпе, нечего тянуть.

Ихтиандр: Адрес высылаю, но в скайп заходи не сейчас, а завтра, в это же время, идёт?

Невидимая: Высылай, а там посмотрим.

Она, презирая себя, всё-таки надела новые джинсы и свитер, скрадывающий полноту. И подвела глаза, хотя знала, что делает это неумело и будет выглядеть смешно. Специально зашла в скайп на пять минут позже. И чуть не взвыла от оскорбления, увидев по ту сторону экрана знакомую по фотографиям на странице Ихтиандра девчонку, Ксюшу. Правда, в жизни она смотрелась совершенно иначе. Видимо, костюмы для выступлений делали её старше и намного красивее. А так – просто симпатичная худенькая девчонка со светлыми, стянутыми в хвост кудрявыми волосами.

– Привет! Меня зовут Ксюша.

– Знаю. Но я вроде не с тобой должна разговаривать.

– Да. Но Ваня, ну Ихтиандр, попросил меня прийти.

– Это ещё зачем? Чтобы ты сразила меня своей неземной красотой? Тогда бы платье бальное надела, что ли, и накрасилась.

– Зачем ты так? Платье и макияж – для выступлений…

– А мне плевать. Не я тебя приглашала.

– Не ты, – Ксюша кивнула, – а он.

Ксюша отошла от экрана, и Невидимая смогла разглядеть небольшую комнату и кресло. Инвалидное. В кресле сидел мальчишка со странно вывернутыми ногами. А лицо у мальчишки было обыкновенное, даже симпатичное. Он молча рассматривал Невидимую серьёзными серыми глазами.

– Ваня говорит, но с непривычки его трудно понять. Вот он и попросил меня…

– Что с ним? – Невидимая перебила Ксюшу.

– ДЦП. Ваня не любит об этом… Считает, что на свете есть более интересные темы для разговора. – Ксюша впервые улыбнулась.

– А как же плавание? Картины? Танцы? Он всё врал?

– Ваня, по-моему, вообще никогда не врёт! – Теперь в Ксюшином голосе звучало возмущение. – Он отлично плавает. Картины, как мне известно, ты видела в Интернете. Кстати, ни на одном конкурсе, где он побеждал, жюри не знало о его инвалидности, так что всё по-честному.

– А танцы?

– Танцы – тоже правда. – Ксюша почему-то замолчала, словно смутившись. Ваня нетерпеливо дёрнул её за руку. – Танцами Ваня стал заниматься три года назад. Когда сюда переехали мы. Я, мама, папа и брат. Это мои родители организовали в городе секцию танцев для ребят, в том числе и для тех, кто не может ходить. Никогда не видела: танцуют двое, один – на ногах, а другой – в инвалидной коляске?

– Видела.

– Ну вот. Мой папа офицер. Он … он ноги потерял. В горячей точке, много лет назад, ещё до моего рождения. И, знаешь, он тоже не хотел тогда жить. Как ты.

– Не как я. – Невидимая опустила глаза. – Не как я. А что было дальше?

– А дальше папа познакомился с мамой. Она врач, работала в госпитале, куда привезли папу. А ещё она занималась бальными танцами. Так что дальше, наверное, рассказывать не стоит.

– Не стоит, – согласилась Невидимая. Немного помолчав, она наконец подняла голову и посмотрела прямо в глаза Ване:

– Знаешь, может, права Википедия. Может, всё это легенды, про китов. Но ты – самый настоящий дельфин.

– Дельфин? – удивилась Ксюша. – Какой ещё дельфин?

– Тот, кто спасает, – ответила Невидимая и почему-то провела рукой по глазам.

Действие повести происходит в детском костно-туберкулёзном санатории.

Ладно, я не сказку расскажу, а легенду. Только я её немного по-своему расскажу. Слушайте.

– В незапамятные времена в одном далёком городе, в Древней Греции, жили-были отец и сын. Сына звали Икар. Попали они в плен к одному богачу. С утра до вечера работали они на виноградных плантациях, скот пасли и вообще занимались всякой тяжёлой работой.

– Да, на виноградникэ тяжэло работать! – поддакнул Джем.

– У сэли завжды тяжка праця, – добавил Миронюк. – Да ладно вам! Давай, Анька, дальше.

– Местность была гористая, и, если забраться на высокую гору, можно было увидеть далёкую, прекрасную и свободную страну. Задумали отец с сыном убежать от хозяина. Стали они размышлять, как им выбраться. Отец придумал – сделать крылья и улететь. Стали отец с сыном ночами делать крылья. Они собирали перья больших птиц и скрепляли их пчелиным воском. Большие, широкие делали они крылья.

– Не может человек летать на крыльях, в смысле махая крыльями, – вставил Славик. – Это наукой доказано. Ему силы не хватит.

– В сказке – хватит! – возразила Маша. – Увидишь!

– Сделали они крылья и собрались лететь рано утром, – продолжала Анька. – Отец говорит сыну: «Смотри не забирайся высоко к солнцу, а то воск может не выдержать, и крылья твои растают!» Сын пообещал.

Вот настало утро, вышли отец с сыном на вершину высокой горы и полетели. Тут наступил рассвет. Побежали по небу первые лучи солнца, и появился солнечный диск – сияющий, прекрасный!

Всё забыл сын! Красота солнца заворожила его. Ему показалось, что он всё может, что он всесилен… что не просто может вырваться на волю, а может и до самого солнца долететь. Стал сын забирать вверх, к солнцу. Кричит-кричит ему отец, а он не слышит. Чем ближе к солнцу, тем мягче становился воск. Стал воск мягким, стали крылья хуже слушаться. Сын всё равно пытается – всё вверх, вверх!

– Ось трэба батька слухаты! – прокомментировал Миронюк.

– Колька, замолчи!

– Если бы дальше сын продолжал лететь, крылья бы у него растаяли, упал бы он вниз и разбился бы о скалы…

– А ведь оно так и было! Я легенду эту знаю! – Это уже Серёжка вставил слово.

– Все знают! Разбился, бедняга, когда воск растаял!

Анька лежала на кровати, заложив здоровую, правую руку за голову. Всё, что она рассказывала, живо стояло перед глазами. Она точно знала, что хочет сказать.

– Я обещала одному человеку, что не будет в моих сказках плохих концов, – сказала она. – На самом деле всё было так: там, внизу, стоял могучий богатырь. Видит он, что один беглец правильно летит и вот-вот пересечёт границу свободной страны. А второй почему-то летит вверх. Подумал богатырь: «Ведь этот, второй, если взлетит ещё выше, разобьётся насмерть! Надо спасать беднягу». Взял он свой огромный лук, вставил стрелу, и… – Анька набрала воздуха. – И… стрела попала Икару прямо в руку. Если хотите, то в ногу.

Хуже, конечно, если в спину. В позвоночник. Но стрела поразила Икара не насмерть. Стал он падать, ушибся сильно и упал к ногам богатыря. Стонет, бедняга, корчится! Богатырь поднял его и говорит:

«Очень уж ты высоко собрался взлететь! Спас я тебя. Но я не хочу, чтоб ты снова в плен попал. Сейчас я отнесу тебя к себе, вытащу стрелу, залечу твои раны…

– Полежишь – три месяца до операции, месяцев пять – после! – таким же тоном, как Анька, подхватила Нинка.

– В гипсовой кроватке полежишь!

– На костылях побегаешь! – Народ сразу понял, в чём дело.

– Да, так. Вы точно догадались. Так оно и было, – подтвердила Анька. – Стал его лечить богатырь. Может, и в гипсовую кроватку положил. Лечил его богатырь, лечил и учил при этом, как быть сильным.

И как не быть дураком. Когда время пришло, сделал Икар себе новые крылья и вырвался наконец на свободу. Отца увидел…

С тех пор в Греции есть поговорка «Стрела, что ранит, может и спасти».

– Что, правда в Греции такая поговорка есть? – спрашивает Славик.

– Наверно, есть. Такой поговорки не может не быть. А вообще-то, я её придумала, – призналась Анька.

– Да, – задумчиво протянул Джем. – Я вышэ всэх хотэл – хотэл чэмпионом СССР быть!

– И я высоко хотел, – вздохнул Славик.

– И я.

– А я хотела, чтоб всё правильно было! – сказала Анька.

– А я – свободы. Свободы, блин! Я и сейчас хочу! – Нинка развела руки в стороны. – Свободы!

– Вот и лежишь тут, в ногу раненная! – Маша тоже знала, куда, в какое небо неслась она сама на своих восковых крыльях.

– Хорошо, что не в голову раненная! – Это Наденька, которая уж точно не знала, за что ранена.

– Нет, наша Нинка точно в голову раненная!

– Или в ж…!

– Летел подстреленный Икар, упал на коечку… – запел Костик.

– И… кар-р!.. кар-р! – закаркала Нинка, взмахнув руками, как крыльями и логически завершив песню.

– Эх вы, такую сказку опошлили! – заступился за сказку Серёжка.

Не все смеялись. Задумчиво смотрел в потолок Славик. Молча лежал Джем. Юрка тоже притих.

Так, постепенно, все и затихли – закончилась сказка.

– А за что же Светик наш? – повернувшись к Аньке, почти шёпотом спросила Маша.

– Я не знаю. Помнишь, Люба говорила: «Отмучилась за мать свою непутёвую…»

– А что, бывает так, что один человек мучится за другого?

– Не знаю.

– Можно ли вообще знать, кто и за что? – спросила Маша. Этот вопрос она частенько себе задавала, но не получала ответа. – Не знаю.

Наверняка каждый из лежащих, задавал себе такой или похожий вопрос. Разве можно представить человека, который хоть раз, хоть один-единственный раз, не крикнул бы в небо со своей больничной койки: «Почему? За что?!»?

Только вот ответ… ответ…

Суть сказки словно мелькнула тенью, которую хотелось поймать, схватить, рассмотреть.

Но она, эта суть, была лёгкой, как Икар. Она взмахнула крыльями, покачалась на волнах смеха, потом наклонила голову набок, будто спрашивая: мне побыть ещё или уже пора улетать?

Красиво развернувшись, суть, или истина, если хотите, взмыла вверх, оставляя за собой мерцающий свет, капли которого маленькими звёздочками, как блёстками, покрыли волосы, руки, ноги и одеяла всех сидящих и лежащих на веранде. Все потихоньку угомонились, даже Нинка с Костиком перестали пересмеиваться. Маша сладко сопела, укутавшись до самого носа.

Только Аньке не спалось.

Нет, не спалось, никак не спалось! Анька села на кровати. Потом она тихонько встала и подошла к краю веранды. В чёрном небе сияли неправдоподобно огромные звёзды. Ветреная южная ночь протянула к Аньке свои нежные прохладные руки.

Небо не было полностью чистым. Налетающий порывами со стороны моря тёплый ветер нёс по небу белые рваные облака.

Это были неплотные и быстро бегущие облака. Поэтому звёзды спокойно смотрели сквозь них.

Порывы ветра налетали на тополя, шевеля их гибкие ветви, быстро перебирая их дрожащие листья. Шелест листьев напоминал песню, звучащую то сильнее, то слабее, уплывающую, переходящую в тихий шёпот.

Издали же, как могучий, но далёкий хор, сопровождающий песню листьев, доносился шум моря.

Сердце Аньки разрывалось. Ей хотелось раскинуть руки и вместить в своё сердце всё, что сейчас здесь происходило… вернее, всё, что находилось… всё, что было… всё, что существовало…

Ей хотелось раскинуть руки, взлететь вместе с порывом ветра и взмыть туда – в тополя, в облака, в звёзды…

Всё это стало само собой складываться в слова. В слова… в слова… Анька вернулась к кровати, вытащила из тумбочки тетрадку, приготовленную для писем, и вырвала из неё листок. Потом взяла ручку и стала быстро, почти не задумываясь, записывать плывущие из глубины сердца слова.

В звёздном свете почти не видно строчек. Но, несомненно, к Аньке прилетели стихи. Вот они:

Вот к кровати слетаются звуки —Шелестящие, тихие звуки,Словно чьи-то шершавые рукиОбнимают меня слегка.В облаках укрываются звёзды,Серебристые, тихие звёзды.Очень просто, всё очень просто,Только видно – издалека.Не дотронуться, не измерить…Не найти ни окна, ни двери…Кто заставил ветра проверить,Как у тополя ветвь гибка?Облака с тополями да звёздыЗарезвились, как малые дети!Кто собрал воедино этиЗвёзды,ветви и облака?

Анька подумала немного. Чего-то не хватало… Чуть-чуть, самой малости – не хватало… Она прочитала скошенные по листку строчки ещё разок, потом перевернула листок на другую сторону и написала быстро и почти вслепую:

Кто собрал воедино этиДуши,звёзды и облака?

Звёзды, ветви и облака… Души, ветви и облака… Души, звёзды и облака…

Анька сунула листок в тумбочку и откинулась на подушку. Теперь всё в порядке. Она обняла почти всё, что хотела обнять.

Она улетела… почти улетела туда, куда стремилась.

Всё в порядке. Анька заснула незаметно. Её ровное дыхание сплелось с дыханьем всех, кто спал на веранде.

Всё в порядке. Дыхание спящих уносилось вместе с ветром. Вплеталось в ветви тополей, шевелило листву на ветках и улетало к облакам. Сначала – к облакам, а потом… потом к звёздам, к звёздам…

А души? Души…

Анька очнулась от того, что Маша теребила её за плечо:

– Анька! Что это ты разоспалась сегодня? Вставай, пора уже!

Ещё не совсем проснувшись, Анька открыла ящик тумбочки. Листок с летящими строчками был на месте. Анька засунула его в тетрадку, а тетрадку положила на самое дно ящика.

«Потом почитаю, потом», – подумала она.

Начинался новый день.

Кира не спал, он просто свернулся калачиком и сильно зажмурился. Наверное, никто тогда не заметил, как из-под одеяла он смотрел в маленькие щёлочки сквозь ресницы. Не было слышно ни криков, ни ругани, только беззвучно плакала мама. Она сидела на краешке дивана и тихо раскачивалась взад-вперёд, взад-вперёд, и длинная прядь волос, как маятник, повторяла за ней движение. Отец с большой сумкой стоял посередине комнаты. Потом его тяжёлые ботинки, как два маленьких бегемота, медленно двинулись к двери. Шаг, ещё шаг, бух, бух, бух… Хлопнула входная дверь, лязгнул замок. Стихли в подъезде ботинки-бегемоты.

Десятилетние двойняшки Маша и Аня стояли прижавшись к матери. Кучерявые темноволосые девочки с глазами Мальвины, так казалось Кириллу, ласково гладили маму по голове, по плечам.

– Мамочка, не плачь, мамочка, ты не виновата, – тихо прошептали губы мальчика, так тихо, что даже он сам не мог бы разобрать слов. – Это я, это из-за меня. Наверное, папа хотел себе другого сына, как Марк или его друг Саня.

Лицо пылало, в груди и животе было горячо, будто внутри горел миллион лампочек.

Душно, как душно!

Хотелось откинуть одеяло, хватать ртом воздух и кричать. Но слабые тонкие пальчики лишь щипали ткань пододеяльника.

– Идите спать, девочки. Утро вечера мудренее.

Мама наклонилась над Кирой, поправила одеяло, нежно поцеловала в крепко зажмуренные глаза и выключила свет.

Марк злился.

– Мама, я не повезу его. Опять парни засмеют. Что я, нянька ему? Вот Машка с Аней придут из школы, пусть сами и выгуливают.

– Марик, зачем ты так? Опять? Ты же обещал! Кира ведь не собака. Я очень спешу. Пожалуйста, побудь с ним до девчонок. Взрослый же, понимаешь, что на работе и так еле терпят мои бесконечные опоздания. Не всё можно домой на ночь взять – документация.

Марку пятнадцать, он, конечно, всё понимает, не дурак. Талантливый мальчик, учится на отлично в лучшей математической гимназии. В шесть лет сам поступил по конкурсу. «Гордость и надежда семьи», как говорит бабушка.

Кира в свои шесть пока только мечтает о школе. Затаив дыхание, смотрит на сильного, красивого с большими карими глазами парня и не понимает, почему брат сердится на него. Марк часто кричит и закрывается в своей комнате. Он старший, и потому у него своя отдельная территория, вход для Киры туда заказан. Только иногда, когда брата нет дома, ему удаётся заглянуть за запретную дверь.

В четыре года он научился ползать. Сначала было трудно передвигать непослушное тело, с трудом подтягивая ноги, которые волочились сзади, как тряпичные. А сам он был похож на гусеницу. Но вскоре Кира так наловчился, что мама иной раз теряла его в квартире. В такие моменты он непременно норовил заползти в комнату брата, где много интересных мальчишеских вещей. Больше всего ему нравилось рассматривать дипломы и грамоты Марка, которые гордо красовались в рамочках на отдельной полке. Наверное, будь Кира здоров, они с братом жили бы в этой комнате вместе.

Зато к девочкам вход всегда свободен. Вот уж где раздолье! Здесь можно смотреть и брать всё. Игрушки, книжки и конструкторы. Но у девчонок не как у Марка. Всё слишком яркое, в цветах и бабочках, даже рисунки на стенах такие же пёстрые. От их красок слепит глаза.

Сначала Кира путал сестрёнок – совсем одинаковые. Но очень быстро научился различать голос Маши – тонкий и звонкий, как звук флейты. Он был ещё маленький, но хорошо запомнил белокурую малышку, которая играла на удивительной дудочке. «Это флейта», – тихо сказала ему мама. На благотворительный концерт их пригласила тётенька из фонда. Из какого такого фонда, Кирка не знал, но поехали они туда все вместе, только Марк остался дома, сказал, что у него есть дела поважнее. С того времени Кира больше не путал девочек.

Маша много возится с Кирой, она добрая и чуткая. Если мамы рядом нет, но есть Маша, ему ничего не страшно. Аня тоже добрая, но строгая, и голос у неё твёрдый и требовательный. Она как учительница: поучает, объясняет, старается рассказать Кирке интересное про птиц и зверюшек, про то, что растёт в лесу и на поле, какого цвета радуга и океан. Даёт ему задания и потом строго спрашивает, что он понял. По каждой карточке спросит, ничего не пропустит.

Иногда ему кажется, что сестра похожа на Викторию Михайловну из специального центра развития для таких детей, как он.

Два раза в неделю мама возит его на занятия.

Кира пока не знает, когда пойдёт в школу, но учительница говорит, что он обязательно будет учиться как все, в обыкновенной школе.

– Голова у Кирилла светлая. Поверьте, столько детей перед глазами прошло. Он у вас способный и усидчивый. А терпеливый какой! Поставить бы только его на ноги.

– Время нужно, время и, конечно, деньги, – сокрушается мама. – Сами знаете, нам и люди помогают, и фонды, мы всем благодарны. Если бы не помощь, остался бы сын растением, как нам пророчили врачи ещё в роддоме. Крошечный родился, слабенький, раньше срока.

Марк продолжал злиться.

– Мам, ну вот так всегда – Марк то, Марк это! Коляска эта ещё, опять колесо слетает. Да и вырос Кира из неё. Когда уже нормальная будет? – возмущался он.

– Марик, пожалуйста! Вы что, сговорились? Девочки бабушке звонили, жаловались, вызвали её срочно. Потерпи, приедет, всем станет легче.

– Хорошо, я с ним посижу, но на улицу не повезу. Пусть только не мешает. Полугодовая скоро, и математическая олимпиада на носу, буду готовиться.

– Мамочка, я подожду Машу, иди, не волнуйся. Я как мышка буду, – еле слышно прошептал Кира, снизу вверх разглядывая брата. «И чего он так щёки раздувает? Вчера колесо у коляски починил… Думает, я не заметил».

– На, играй! – Марк сунул пульт от любимого паровозика в руку брата.

Кнопки на пульте слушаются плохо, тонкие пальцы Кирюши ещё не окрепли.

– Помоги включить, пожа-а-алуйста!

Побежали весело по рельсам паровозик и вагончики – синий, красный, зелёный, чёрный…

Запах блинов и клубничного варенья щипал нос. Он заполнил комнату, и она от этого словно надулась. Малыш помнит сладкий запах клубники – это приехала бабушка. Летом на даче они вместе варили варенье. Кира с нетерпением ждал, когда же она заглянет в комнату и скажет: «Ну, здравствуй, моё солнышко».

Теперь не нужно ждать девочек, теперь они с бабушкой сами поедут встречать двойняшек из школы. По берёзовой аллее, мимо хоккейной коробки. И тётя Люба опять будет шептать на ухо соседке с колючим взглядом и смотреть им вслед.

– Ну надо же, трое, и куда она ещё рожала? Недоношенный, вот и мучается теперь.

Мальчик не слышал их слов, только видел, как бабушка отвернулась и сильнее толкнула коляску.

Для Киры бабушка – главная опора, так говорит мама. Куда же ему без неё? Огорчает только одно: раз приехала его дорогая Галина Васильевна, значит, скоро снова ехать на реабилитацию. Так мама называет больницу, где Кира учится правильно сидеть и даже немного стоять у специального станка. Ему страшно. Но доктор говорит, если очень стараться, то его мышцы окрепнут и он научится ходить сам.

И Кирка терпит. Терпит и старается.

Он сжимает зубы от боли, когда черноволосый массажист с узкими глазами тянет его ноги и руки в разные стороны, перебирает цепкими сильными пальцами рёбра на спине, будто играет на пианино.

Кира только сильнее зажмуривается, но иногда не выдерживает, и слёзы сами начинают бежать по щекам.

– Пусть отдохнёт, – на плохом русском языке говорит бабушке массажист. – Сейчас разотру согревающим составом, укутайте. Может, даже поспит немного.

Кира расплывается и тает от тепла, боль начинает медленно стихать. Он чувствует свои ноги – будто сотни иголок впились в них. Ему хочется бежать. Это придаёт силы. Краешком глаза он видит, как бабушка часто моргает белёсыми ресницами, отворачиваясь к окну.

Кира не хочет её огорчать и начинает выбираться из блестящего, шуршащего одеяла, как цыплёнок из скорлупы.

Больше всего Кире нравится костюм космонавта, в котором он сам может стоять – его держат специальные верёвочки-канаты, и дух захватывает от мысли, что он идёт… ему кажется, он идёт…

Теперь это его самая заветная мечта – ради папы. Кира научится ходить, и тогда папа больше никогда не уйдёт. Не уедет надолго, и мама не будет плакать. А ещё они все вместе пойдут кататься с горки, и Кира будет крепко держать отца за руку.

Кира совсем проснулся, прислушивается, различает тихий, дрожащий голос мамы:

– Не знаю, говорил, на полгода вахта. В этот раз на дальнее месторождение закинули. Звонил, обещает к Новому году. Заказал Кирюхе какой-то велотренажёр.

– Вижу, дети скучают, ждут. Марк совсем повзрослел.

– Да, отец его за старшего оставил. Он хоть и проявляет характер, но мне очень помогает. Девочки со школой не всегда справляются, не успеваю за их уроками присмотреть, но за младшего спокойна – и покормят, и погуляют.

Кира не заметил, как открылась дверь. Бабушка вкатила инвалидное кресло.

– Ну, здравствуй, моё солнышко. Проснулся? Вставать будем. Блинчики стынут.

Жила-была одна девочка. Она появилась на свет в обыкновенном роддоме, но сама была необыкновенная. Про таких детей говорят, что они солнечные. Маме объявили об этом сразу, как только девочка родилась, и предложили оставить её. Потом таких детей отправляют в Дом малютки. Мама поплакала, но отказалась и забрала дочку домой. Дома их ждал папа, который не очень обрадовался маминому решению, но ничего не сказал. И девочка стала жить с мамой и папой. Мама много занималась с ней, всё время разговаривала и ласкала. Девочка росла и стала сама ходить и даже понемногу разговаривать. Они разговаривали с мамой, потому что папа всё меньше подходил к дочери, а однажды не пришёл вечером домой, и мама всю ночь проплакала.

Потом папа исчез совсем. Девочка не обиделась – она не умела обижаться.

Часто мама и дочка ходили к морю. Дорога шла через дюны, через высокий сосновый лес, мимо озера. Потом путницы выходили на песок и брели по нему к воде. На берегу тут и там лежали высохшие деревья – их выкинуло море. Мама с девочкой садились на одно из этих деревьев и сидели. Это были счастливые минуты. Часто мама начинала плакать.

Тогда девочка брала её лицо в свои ручки и прижималась к маминым щекам.

Однажды к ним пришёл мужчина. Он был весёлый, только совсем не смотрел на девочку, которая пыталась заглянуть ему в глаза. Она уже любила его всем своим золотым сердцем, потому что с его приходом мама совсем перестала плакать.

Жизнь изменилась. Они уже не ходили вдвоём с мамой к морю.

А однажды мама исчезла. Пришла какая-то женщина, она кормила и укладывала девочку спать. Девочка молчала. У неё очень щемило сердце. Через несколько дней мама вернулась, но не одна. На руках у неё был свёрток. Мама положила свёрток на диван и раскрыла его. Там оказался маленький ребёнок. Девочка заулыбалась и протянула к ребёнку руки. Но мужчина перехватил их и не дал ей дотронуться до малыша. Мама не заметила этого. Она смотрела только на ребёнка.

Дни потекли тускло. Мама совсем перестала говорить с девочкой, теперь она разговаривала только с ребёнком.

Девочка любила уходить в дальний конец сада, где в заборе не хватало двух штакетин. Она пролезала в эту дырку и стояла на тропинке, глядя на дорогу, по которой когда-то с мамой ходила к морю.

Однажды из кустов выскочил пушистый белый щенок. Он стал прыгать вокруг девочки и лизать её лицо. Это было так замечательно, что она рассмеялась.

Вдалеке, на дорожке, показался человек. Он приветливо помахал девочке рукой и позвал:

– Хеми, Хеми!

Щенок стремглав бросился к хозяину.

Теперь девочка каждый день ждала нового друга. И тот обязательно прибегал. Она брала его морду в свои ладошки и прижималась к ней лицом, как когда-то прижималась к маминым щекам.

Шло время. Хеми рос и превратился в большого пса, очень похожего на белого медведя. Только девочка не понимала этого, ведь она никогда не видела белых медведей. Она знала только Хеми. С ним теперь можно было играть и разговаривать. И ласкать его.

Зима наступила неожиданно. Как-то утром девочка вышла на порог и увидела, что на дворе белым-бело. Она пробралась к забору, но там вырос целый сугроб. Что делать? Ведь сейчас прибежит её друг! Как же она обнимет его? А вот и он. Хеми быстро разрыл снег, но пролезть в дыру девочка не могла – мешало толстое пальто на ватине. Тогда пёс схватил её за полу и вытащил наружу.

Наступило время прощания. Хеми убежал, лизнув подружку напоследок. Она попыталась пробраться обратно на участок, но противное пальто не пускало. Девочка беспомощно стояла, пока из дома не вышла мама. Увидев дочь на тропинке, она выбежала в калитку, схватила её за руку и увела домой.

На следующий день девочка не нашла дыры в заборе: на её месте красовались две свежие штакетины. Как защемило сердце! Прижавшись лицом к холодным деревяшкам, она тихо позвала:

– Хеми, Хеми…

А Хеми был тут как тут. Он схватил зубами одну из штакетин и аккуратно выдернул её вместе с гвоздём. То же самое он проделал и со второй доской. Они опять были вместе – девочка и собака.

Это случилось осенью. Мама уехала и вернулась с какой-то другой девочкой. Обыкновенной.

А через несколько дней нашу девочку одели, мужчина взял её за руку и повёл к машине. Она обернулась. На пороге стояла мама, одной рукой прижимая к себе новую дочку, а другой обнимая мальчика.

Мама плакала. Это было так удивительно и так напоминало ту маму, с которой они сидели на сухом дереве у моря, что опять защемило сердце. Ведь только так солнечные дети понимают чувства.

А дальше всё превратилось в один длинный серый день. В новом доме шла своя жизнь. Рядом были дети. Некоторые играли, остальные сидели молча, один мальчик всё время плакал. Девочка выполняла всё, что требовалось: ела, умывалась, ходила со всеми во двор гулять. Но не улыбалась. И молчала. Так прошёл год.

В этот день было сильное солнце. Детей собрали в большой комнате.

– Знакомьтесь, ребята. Это Хемингуэй. Он очень добрый, его не нужно бояться. Вы можете подойти погладить его.

Хеми?! Сердце защемило сильно-сильно.

– Хеми!

Пушистая белая шерсть попадает в уши, в глаза. Тёплый язык слизывает со щёк слёзы.

Солнечные дети, солнечные собаки! Ваши сердца помнят только добро!

Море было относительно спокойным. Волны неторопливо накатывали на берег, облизывали сапоги и убегали назад, в глубину. Лёгкий ветер приятно освежал лицо. Антон брёл по пустынному берегу. Тишина. Да и кто вздумает купаться или загорать в начале ноября? В это время сюда приезжают, наверное, лишь такие как он – астматики, чтобы подышать солёным морским воздухом.

Каждое лето родители возили его в Турцию. Там море тёплое.

Антон радовался таким поездкам. Осенью или зимой он приезжал сюда, на Балтику. Останавливались они в небольшом посёлке рядом с гостиницей. Снимали комнату у бабы Кати. После этой поездки Антон действительно чувствовал себя некоторое время значительно лучше: не задыхался и не просыпался по ночам от изнурительного кашля. Ради этого стоило немного потерпеть скукотищу.

Антон считал себя несчастным человеком. Ну почему эта проклятая астма привязалась именно к нему? Никто в их классе не страдал от неё. Он остановился. Увидел, что к пляжу со стороны гостиницы подошли двое – женщина и девчонка примерно его возраста. Они сели на скамейку, о чём-то тихо поговорили, и женщина ушла. Девчонка осталась. Она была в тёмных очках, в руках трость.

«Воображала с тростью, – усмехнулся про себя Антон. – Наверное, тоже пришла подышать воздухом».

Он подошёл ближе. Девчонка не шевельнулась, не повернула головы, только повертела в руках тросточку и затихла.

Подумаешь, задавака! Очки нацепила. Зачем? Солнце и так тусклое, а в очках его совсем не видно. Антон отвернулся. Не хочет разговаривать, и не надо.

Но оказалось, он ошибся. Девчонка вдруг сказала:

– Что встал столбом? Садись. На скамейке места хватит.

Она отодвинулась на самый край, но головы при этом не повернула, всё так же не отрываясь смотрела на море.

«Странная какая-то», – подумал Антон, но на скамейку сел.

Некоторое время они молчали. Потом девчонка спросила:

– Ты астматик?

– А ты нет? – В голосе Антона прозвучала обида. Он не любил, когда его так называли. В школе он из-за этого всегда устраивал драку. И неважно, что от неё часто становилось плохо. Пару раз даже приходилось вызывать скорую.

– Не обижайся. Это же правда, – сказала девчонка. – В это время года к нам приезжают только астматики. А я тут живу. Я не астматик. Кстати, меня Соней зовут.

– Антон, – буркнул Антон. – Живёшь? Что-то я тебя в деревне не видел.

– Я и не говорила, что живу в деревне. Я живу тут, – Соня кивнула в сторону гостиницы. – Мама работает горничной, у нас своя комната. А в школу езжу в Светлогорск. Меня наш дворник дядя Миша каждый день возит.

Антон хотел посмеяться. Врёт, небось! Что это её, как принцессу, в школу возят? Но не успел. Соню позвали:

– Сонечка! Пора ехать! Мне сегодня раньше надо!

От гостиницы к скамейке шёл пожилой мужчина. Соня встала.

– Пока! Если хочешь, приходи в гости. Меня в гостинице все знают.

Девчонка неторопливо обошла скамейку и пошла навстречу мужчине. Он взял её за руку и, как маленькую, повёл к машине, стоявшей у ворот. Там их ждала женщина с портфелем в руках.

За обедом Антон не удержался и спросил у бабы Кати:

– Баб Кать, ты Соню из гостиницы знаешь?

– А кто ж её не знает? – вопросом на вопрос ответила женщина. – Её у нас все знают. И не только у нас, во всей округе.

– А правда, что её каждый день на машине в школу возят в город?

– Правда. В нашей-то школе она не может учиться.

– Почему? – удивился Антон.

Баба Катя переставила на столе тарелки и внимательно посмотрела на Антона.

– А ты сам не понял? Она слепая. Михаил возит её в школу для слепых.

– Как? Совсем? А я думал, почему она в тёмных очках…

– Совсем, конечно. Разве можно быть слепым наполовину?

Баба Катя нахмурилась, отвернулась к окну, делая вид, что её там что-то заинтересовало. Мама отложила в сторону журнал, который по привычке рассматривала за обедом, подняла голову и спросила:

– Она слепая от рождения, или что-то случилось? Я краем уха слышала в магазине, что для неё деньги соседи собирали. Зачем?

– Деньги на операцию нужны. Мы собрали, сколько смогли, да всё равно ещё не хватает. Ходили к Лужину, а он, крохобор, сказал, что на всех не напасёшься. Так мы на всех и не просили. А Сонечке грех не помочь. Отец её всегда всем помогал.

– Кто такой Лужин, и сколько не хватает? И что с её отцом? – заинтересовалась мама.

– Два года назад это случилось, – стала рассказывать баба Катя. – Родители Сони возвращались из Светлогорска, ездили по делам. Гостиница-то им принадлежала. Дел хватало. Темно уж было, дождь, скользко. Авария! Андрей сразу погиб, а Наталья полгода по больницам. Сонечка от неё не отходила. Если б не она, не выжила б Наталья. Ради дочки только и осталась в этом мире. Наталья встала на ноги, а Сонечка ослепла. Врачи говорят, что от нервов это у неё. Ещё бы! Досталось девчонке! – Баба Катя вздохнула, помолчала. – Наталья, как оправилась, сразу повезла дочку в Москву, в глазную клинику. Врачи сказали, что нужна операция, поставили на учёт. Только операция платная. Наталья продала дом, гостиницу. Себе оставила только маленькую пристройку при гостинице. Сама устроилась на работу горничной. Через неделю уже пора ложиться на операцию, а денег не хватает. Если сейчас очередь пропустить, придётся ещё несколько лет ждать. А там уже и операция не поможет. Останется бедняжка слепой на всю жизнь. А Лужин – это нынешний хозяин гостиницы. Наталья работает на него день и ночь почти бесплатно, а ему для неё каких-то пары тысяч жалко.

Баба Катя снова вздохнула и стала убирать со стола. Мама молчала. Антон тоже. Ничего себе, думал он. Это похуже, чем астма! А он ещё считал себя самым несчастным в этом мире.

На другой день Антон долго стоял на берегу возле пустой скамейки. Не увидел он и знакомой машины. Уехали раньше, чем он пришёл на берег? Или совсем не поехали в школу? Не пришла Соня и на следующий день. Непонятно почему, но ему очень хотелось ещё раз увидеть девчонку. Не хотелось уезжать, не попрощавшись. И Антон решился. Она же приглашала. Почему бы не сходить в гости?

Гостиницу окружала высокая живая изгородь из аккуратно подстриженных елей. Калитка заперта на щеколду. Антон нажал на ручку и вошёл во двор. Асфальтированная дорожка вела к главному входу. Слева и справа от дорожки зелёный чистый газон и несколько беседок. Вдоль стен – клумбы. Несмотря на глубокую осень, на них всё ещё цвели астры, хризантемы и что-то ещё – Антон в цветах не особенно разбирался.

– Эй, пацан, ты что-то хотел?

Антон повернулся на голос. Возле одной из беседок стоял пожилой мужчина с большими садовыми ножницами в одной руке и букетом астр в другой. «Садовник», – догадался Антон.

– Я к Соне, – нерешительно произнёс Антон. – Она в гости приглашала.

– К Соне – это туда, – садовник указал вправо. – С той стороны есть ещё одна дверь, там их квартирка. Заодно и букетик для неё отнесёшь.

Антон взял астры и пошёл.

Дверь он увидел сразу. Постучал и услышал:

– Входите, не заперто.

Соня стояла у стола. Брала вещи и укладывала их в большую коробку. Делала она это неторопливо, но безошибочно. Видимо, точно знала, где что лежит.

– А я тебя там ждал, на берегу, – сказал Антон.

– Это ты? – обрадовалась Соня. – Я тебя сразу не узнала. Хорошо, что пришёл. Поможешь мне вещи уложить, а то мама ещё не скоро придёт.

– Я вот… цветы принёс… садовник во дворе…

– Цветы? – Соня не удивилась, как будто ей каждый день цветы дарили. Может, так оно и было, а может, она просто взяла за правило ничему не удивляться. – Если тебе не трудно, поставь их в вазу. Вода там, на кухне.

Они укладывали вещи. Сначала со стола в коробку, потом из шкафа в чемодан. Соня объяснила:

– Представляешь, вчера нам какая-то женщина принесла деньги. Сказала: «Это вам на операцию» – и сразу ушла. Мы даже не узнали, как её зовут. Дядя Миша говорит, что видел её в посёлке. Она комнату у бабы Кати снимает.

– Комнату у бабы Кати? – удивлённо переспросил Антон.

– Ты её знаешь? – Соня резко повернулась к Антону, будто хотела рассмотреть его получше, тронула рукой очки и отвернулась.

Антону стало не по себе. И маму не хотелось выдавать, и Соню обманывать тоже, поэтому вместо ответа он поинтересовался:

– И теперь ты едешь в Москву?

– Да. Сегодня вечером дядя Миша отвезёт нас с мамой в аэропорт. – Соня снова повернулась к Антону: – Можно я тебя потрогаю? Хочу представить, какой ты.

– Можно.

Антон подошёл ближе, хотел взять Соню за руку, но не решился.

Прикосновения были мягкими и нежными. Антону это даже понравилось. Стараясь не выдать своих чувств, он попросил:

– Можно я буду тебе звонить?

– Конечно. Я сейчас.

Соня взяла со стола листок бумаги и карандаш, аккуратным почерком написала номер телефона.

– Вот возьми, я буду рада.

Через неделю Антон с мамой уезжали домой. Перед отъездом он пришёл на берег, посидел на Сониной скамейке. Море было таким же спокойным, как в день их знакомства. Антон посчитал это добрым знаком. Завтра у Сони операция. Пусть всё будет хорошо.

Уже сидя в самолёте, Антон спросил:

– Мама, как ты думаешь, Соня будет видеть?

– Обязательно будет. Можешь не сомневаться. – Она обняла сына и добавила: – И твою астму мы тоже прогоним.

Хорошо бы, подумал Антон, но ничего не сказал. Сейчас для него важнее было зрение Сони.

Лишь только я вышел на улицу, меня тут же встретил порыв холодного октябрьского ветра, швыряя в лицо мелкие колючие снежинки. Подняв воротник пальто, я направился в сторону автобусной остановки. Ну и погодка! Уж поскорей бы ударил морозец и выпал настоящий снег. Сырость и промозглый ветер окончательно ухудшили моё настроение, и без того подпорченное разговором с сыном, который состоялся десять минут назад.

Точнее, разговором это можно было назвать с большой натяжкой.

Сын лишь изредка вбрасывал в мой монолог слова, типа «ага» или «нормально». При этом он не отрывал взгляда от своего смартфона.

Я тщетно пытался узнать, как у него дела в школе. В итоге такая «беседа» вывела меня из равновесия. Я накричал на него, отобрал телефон и заставил сесть за уроки. При этом я пообещал, что если мне придётся краснеть на родительском собрании, то вечером состоится серьёзный разговор.

По пути к остановке я корил себя за то, что не сдержался и перешёл на крик. Что касается учебы, здесь жаловаться на сына было бы несправедливо. Он был одним из лучших учеников в классе. Но вот эти смартфоны, компьютеры и отсутствие других увлечений…

Подошедший автобус отвлёк меня от тяжёлых мыслей. Запрыгивая в заднюю дверь, я поскользнулся. Ещё мгновение, и растянулся бы на грязном полу автобуса, но чьи-то сильные руки поддержали меня.

– Осторожней! Так и шею недолго свернуть, – услышал я детский голос.

Я поднял голову. Голос принадлежал худенькой курносой девушке лет тринадцати-четырнадцати. Обладательницей крепких рук оказалась она же.

– Спасибо большое! – удивлённо сказал я. Весу во мне было килограммов девяносто, и слабому человеку, пожалуй, не удержать меня. – Если бы не вы, я бы тут весь пол собой протёр.

– Всегда рада помочь! – весело ответила девушка и повернулась к окну.

Она была в бело-синей куртке с надписью «RUSSIA» на спине. Через плечо перекинута спортивная сумка. Только сейчас я заметил, что девушка опирается на трость. Должно быть, получила травму во время тренировки и сейчас едет к врачу.

– Оплачиваем проезд, показываем проездные! – по салону, проталкиваясь через толпу пассажиров, как ледокол сквозь льдины, шла грузная женщина-кондуктор. Когда «ледокол» приблизился, я предъявил проездной. Женщина кивнула и посмотрела на девушку. Та достала из внутреннего кармана какую-то справку розового цвета. Кондукторша внимательно изучила протянутый документ, затем недоверчиво осмотрела девушку, задержала взгляд на клюке и, удовлетворённо кивнув, отправилась в другой конец салона.

Девушка стала сворачивать справку, а я любопытства ради осторожно заглянул в неё. Лучше бы я этого не делал. Беглый взгляд выловил из документа одну лишь фразу. В моей голове эти слова прозвучали как приговор: «выдаётся инвалиду». Выходит, у девушки не какая-то лёгкая травма, а что-то гораздо серьёзнее.

Автобус остановился, двери распахнулись. Девушка шагнула к выходу. Опомнившись, я спустился на тротуар первым и протянул ей руку. Девушка оперлась на мою руку и поставила на асфальт левую ногу. Затем перехватила клюку и, помогая себе рукой, спустила правую.

«Протез», – с грустью догадался я.

– Спасибо! Вы очень любезны, – улыбнулась девушка и, постукивая тростью по мостовой, медленно захромала в сторону бассейна. Я ещё постоял с минуту, глядя ей вслед, и зашагал в противоположном направлении.

– С контрольной почти все справились… – Классный руководитель сына уже больше получаса что-то говорила, но я слушал вполуха. Голова была занята другими мыслями. Я думал, что же приключилось с девушкой из автобуса. Авария? Травма? Болезнь?

В каком возрасте она стала инвалидом? Как тяжело ей, наверное, было осознать это. Я помню, как переживал, когда на МРТ выявили, что у меня разрыв мениска и требуется операция. Уже почти год её откладываю. Всё успокаиваю себя, что не так уж часто и болит. И не очень сильно.

Когда я вернулся к восприятию родительского собрания, выступала уже учительница физкультуры.

– … я пытаюсь их пристыдить. Говорю, вы ведь будущие защитники! Как же вы будете защищать свою семью – жену, детей! – очень эмоционально говорила она. – А они только посмеиваются. Им нисколечко не стыдно. Вот взять хотя бы подтягивания на последнем уроке. Только двое подтянулись на четвёрку. А остальные…

Учительница стала называть фамилии учеников и рассказывать, кто сколько раз подтянулся. Я не мог поверить: ведь были парни, которые выполнили упражнение всего один-два раза. Это в восьмом-то классе! Я отлично помнил, что в этом возрасте подтягивался двенадцать раз. И это был средний результат. Тут я услышал свою фамилию. После неё прозвучало: «Три раза». Я вздрогнул. Показалось, что все родители посмотрели на меня. Как будто это я подтянулся всего лишь три раза. Стало стыдно.

После преподавателя физкультуры выступали учителя физики и истории. Они моего сына даже отметили как хорошего ученика.

Но легче мне от этого почему-то не стало.

К остановке я шёл очень медленно. За полтора часа, что я провёл на собрании, на улице существенно похолодало и стало скользко.

Я опасался, как бы не навернуться.

– Только попробуй не выздороветь до субботы! – послышался знакомый голос. Девушка с тростью разговаривала по мобильнику. – Ты что же, хочешь, чтобы мы вылетели в полуфинале?

Она заметила меня и, прикрыв рукой телефон, сказала:

– Семнадцатый только что ушёл.

– Спасибо! – кивнул я.

– Да это я не тебе, – продолжала разговор девушка. – А ты бери себя в руки, то есть в руку, закидывай ударную дозу арбидола – и чтобы к субботе была как огурчик. Поняла? И жидкости больше пей! Да, и чтобы все шутки как от зубов отскакивали! Совята в этом году должны победить! Ясно?!

Мне было неуютно оттого, что я стал невольным слушателем чужого разговора, хотя и мало что понимал из него. Какие совята?

Я отошёл чуть в сторону. В этот момент из кустов выскочил парень лет семнадцати и пробежал мимо. Можно было подумать, что он спешит на автобус, да только никакого автобуса не было. Резко обернувшись, я увидел, как подросток толкнул девушку. Она вскрикнула и упала. Клюка отлетела в одну сторону, телефон в другую, спортивная сумка упала на дорогу. Парень подхватил сумку, мобильник и рванул по тротуару.

– Стой, подонок! – закричал я и бросился за ним, даже не подумав, что сейчас важнее оказать помощь девушке. Беглец свернул со скользкого тротуара, перепрыгнул через низкий заборчик и побежал по припорошённым газонам сквера. Это было его ошибкой. Тут я не боялся поскользнуться и, как обладатель более длинных ног, стал сокращать расстояние. Заныло колено, но я стиснул зубы и продолжал погоню. Когда до малолетнего преступника оставалось каких-нибудь три метра, он развернулся и швырнул в меня сумку. От неожиданности я споткнулся и грохнулся на снег.

Колено пронзила резкая боль. Я закричал и схватился за ногу. Приподняв голову, я увидел, как подросток убегает из сквера. С похищенным телефоном девушки.

Я осторожно поднялся и, прихрамывая, подошёл к сумке. Молния на ней порвалась, и на снег выпали резиновые шлёпки, очки для плавания, журналы. Значит, девочка шла из бассейна. Я аккуратно сложил всё в сумку и захромал в сторону остановки.

– Это надо же быть таким подонком! – проговорил я вслух.

Меня трясло от злости. Разве это человек? Надо же догадаться – напасть на инвалида! Да он сам не кто иной, как инвалид! Существо с ампутированной душой.

Когда я доплёлся до остановки, то увидел, что девушка сидит на лавке и рыдает, склонив голову.

– С тобой всё в порядке? – встревоженно спросил я. Девушка подняла глаза, и я, к величайшему изумлению, понял, что она не плачет, а смеётся.

– Вы смеётесь?! – От удивления я перешёл на «вы».

– Да я просто представила себя со стороны. – Девушка говорила сквозь смех. – Растянулась как корова на льду. Ха-ха-ха… клюка на несколько метров отлетела… ха-ха… хорошо хоть никому в лоб не угодила.

Сперва я решил, что у девчонки шок от случившегося. Но её заливистый смех был настолько искренен, что я понял: этой девочке жуткая ситуация на самом деле показалась смешной. В этом ребёнке чувствовалась такая внутренняя сила, что падение и пропажа мобильника неспособны были расстроить её. Она хохотала в лицо неприятностям. Тут девушка заметила у меня сумку.

– Ой, вы смогли догнать этого храбреца?

Храбрец? Она ещё и шутила! Действительно, каким нужно быть «храбрецом», чтобы толкнуть девушку, которая не может передвигаться без трости.

– К сожалению, не смог, – вздохнул я. – Сумку он бросил, а вот телефон… но мы сейчас же обратимся в полицию…

– Да ну его, – махнула рукой девочка, непонятно, имея в виду парня или телефон. – Давно стоило новый купить. У этого экран треснул. У меня и деньги уже накоплены на новый. А вот за сумку огромное спасибо! Там очень ценные вещи.

– У неё молния порвалась, – сказал я, усаживаясь рядом, поморщился от боли и схватился за колено.

– Ой, с вами всё в порядке?! – взволновано спросила девушка, заметив мою перекошенную физиономию.

– Ничего, потерплю, – ответил я, – Ты сама-то как, не ушиблась?

– Пустяки, – весело сказала она, заглядывая в сумку. – Я привыкшая. Каждый день хоть раз, да шмякнусь, а уж в гололёд и не по одному разу.

– В бассейн ходишь?

– Да, раз в неделю. Хотелось бы чаще, да у меня ещё пинг-понг и армрестлинг.

– Ничего себе! – удивился я. Оказывается, ещё есть дети, для которых спорт не пустое слово. – А учишься как при такой загруженности?

– Физику и химию нужно подтянуть, а по остальным четвёрки-пятёрки.

– Прости моё любопытство, случайно услышал, что ты говорила по телефону про каких-то совят. Что это значит?

– Я капитан детской команды КВН «Дети СОВ», – улыбнулась моя собеседница. – Мы в команде зовём друг друга совятами. В субботу полуфинал, а девчонка одна заболела.

– А почему дети СОВ?

– Дети с ограниченными возможностями, – пояснила она и, вдруг спохватившись, добавила: – Ой, не одолжите телефон, пожалуйста? Нужно ведь симку заблокировать.

Я протянул свой мобильник.

– Мама, привет! Только не ругайся, пожалуйста. Я свой сотовый потеряла, – затараторила девушка в трубку. – Заблокируй симку на всякий случай. Я скоро буду. Журналы с моим рассказом из редакции забрала. Сейчас привезу. Всё, пока!

Весь разговор не занял и минуты.

– Спасибо, огромное! – сказала девочка, возвращая мне трубку.

– Не за что, – ответил я. – А ты ещё и рассказы пишешь?

– Пытаюсь. Вот в журнале «Про школу» опубликовали одно из моих творений. Кстати, возьмите на память! Мне десять авторских экземпляров дали.

Она достала из сумки журнал.

– Спасибо. С удовольствием почитаю! – сказал я и попросил: – Только тогда уж, пожалуйста, с автографом творца.

Девушка улыбнулась, взяла ручку и написала что-то на одной из страниц. В это время к остановке подъехал автобус номер семнадцать.

Вместо запланированного серьёзного разговора с сыном я рассказал ему об этой удивительной встрече.

– Вот попросил для тебя подписать, – сказал я, протягивая сыну журнал. На странице с рассказом девушки, кстати, довольно забавным аккуратным почерком было выведено: «Герою нашего времени от совёнка Кати Голубевой».

– Какой же я герой? – удивлённо спросил сын.

– А это уж ты сам реши для себя какой, – улыбнулся я. – Надеюсь, что всё-таки станешь положительным героем.

– А почему совёнок?

Я пожал плечами. Мне не хотелось расшифровывать аббревиатуру. Для меня Катя навсегда осталась Девушкой с Неограниченными Возможностями.

А мой сын, к слову, с декабря записался на бокс. А ещё начал писать стихи.

то история о Дусе Кропоткиной, которая живёт на Васильковой улице, дом номер шесть, вход со двора, квартира с отбитым подоконником. На улице совсем нет васильков. Ни одного. Но это неважно. Цветы ведь всегда есть в душах тех, кто про них знает. Или помнит.

Или поверил тому, кто сумел достучаться сквозь осязаемую тьму: «Цветы существуют».

Входная дверь квартиры Кропоткиных обита коричневым дерматином. Но Дуся знает только, что дверь шершавая. В том месте, где дерматина касались ладошки растущей девочки, он стал более мягким и нежным.

Сосед Кропоткиных справа – отчаянный балагур. Самая любимая его затея – свесившись с балкона, прокричать в полтретьего ночи:

– на голос соседа наплывает «Queen».

Дусе наверняка понравился бы голос Фредди Меркьюри. Особенно теперь – на четырнадцатом году её жизни. И не только он…

Ей приятно, когда ритмичные пульсации музыкальных альбомов балагура отдают в спину, если прислониться в стене. Тогда Дуся смеётся.

Как она смеётся? Как застывшая во льдах река, как окаменевшая лава, как статуя фонтана – запрокинув голову и открыв немой рот.

Иногда в комнате раздаётся клокотание – это самый счастливый смех.

Дуся очень жалеет свою единственную подругу, которая ходит на протезах. Ей объяснили, что подругу зовут А-аня, что она старше Дуси на го-о-од (это значит: холодно, тепло, жарко, снова холодно). Дусины пальцы бегают быстро (самое быстрое после сердца, что есть у Дуси), ресницы, наоборот, временами замирают. Анины ноги не такие, как у Дуси: они тверды и не пульсируют. Иногда Анины руки оканчиваются длинными палками-ходунками, тогда Дуся совсем теряется. Но это происходит не часто. Мама Ани по волонтёрским делам навещает маму Дуси, девочек сажают рядом, и тогда пахнет чем-то сладким, но его нельзя ни съесть, ни потрогать.

Однажды девочек устроили на солнечной стороне лужайки, прямо на жужжащей и шевелящейся траве с шариками клевера.

Конечно, взрослые сидели рядом – это было понятно по ароматам духов, доносившимся с их стороны, и особому, неизвестному и малоизученному запаху мужского одеколона: папа у Ани был, а у Дуси – нет. Никто не мог бы сказать, сколько времени прошло в увлекательных для взрослых разговорах (пахло свежей газетой, табаком и кофе из термоса). У девочек был свой пикник: яблоки, почти такие же груши, сок, печенье (у Ани ещё и планшет с модным сериалом про подростков, но Дуся этого не знала и доверчиво поворачивала к подруге пылавшее на солнце лицо).

И вдруг появился он! Немыслимый, известный только по полузабытому занятию, прошедшему несколько лет назад, когда слепоглухонемых детей знакомили с животным миром; шальной, несущий сотню неизвестных запахов, мягкий, слюнявый, сопливый, тёплый и урчащий.

Это был потерявшийся щенок.

Когда-то давно (холодно-тепло-жарко, снова холодно-тепло-жарко, снова стужа, морозно – холода в этой жизни больше; снова тепло, хорошо, тепло); когда-то давно в интернате, куда иногда мама была вынуждена отдавать Дусю для её адаптации к окружающему миру и корректировки поведения, дети гладили собак. Это были вышколенные овчарки и лабрадоры, служившие в МЧС. От них шло сильное тепло, чётко и ритмично стучало внутри, мощное и пульсирующее растекалось по лапам; жёсткая шерсть, упругая на лопатках и мягкая между ушей, пахла особым шампунем, а короткие когти, которыми оканчивались презабавные шершавые пальцы, походили на разгрызенные концы круглых палочек от леденцов.

Но этот вибрирующий ком, виляющий всем маленьким тельцем, был совсем иным. Сначала он появился на противоположной парковой дорожке, за кустами акации, от которых волнами шли мёды и шорохи, сосредоточенное жужжание и шёпот… но никто из зрячих, никто из слышащих его не заметил. Может, потому, что щенок прятался, может, просто не до него было: и так столько славного случается в погожий летний день.

А Дуся уже уловила: сейчас её жизнь изменится. Так и произошло. Мерцающий тёплыми волнами комок перелетел через суетящуюся пешеходную дорожку, не останавливаясь, пронёсся стремительным корабликом сквозь травяное море и с разбегу плюхнулся на Дусины колени.

А-аня задвигалась, засветилась рядом, но Дуся «видела» только своего внезапного гостя. Он бросался к её лицу, горячим, мягким языком слюнявил щёки и губы, тыкался мокрым носом в подставленные ловящими сачками ладони, дрожал от перевозбуждения и от того, что сам нашёл свою хозяйку.

В жизни по воле Божией случаются такие встречи: двое находят друг друга и с первой секунды, даже ещё раньше, всем телом, разумом, всем нутром становятся неким новым организмом. Их верность – смысл жизни. Служение и жертвенная любовь – их пульс и дыхание.

Но тут подоспели взрослые… «Скалы» отодвинули солнечное тепло, вырвали щенка, новым, неведомым образом согревающего Дусину душу…

Дуся задохнулась и попыталась встать. Сильно пошатнулась.

Руки «скал» подхватили её с разных сторон. Щенок был несогласен с позицией людей и бросался, старательно и ловко минуя «скалистые рифы», к ногам слепой и глухой девочки. Эту возню прервал высокий женский голос:

– Ах вот ты где, беглец! Литавр! Ко мне, бесёнок!

Дуся не слышала этого, но, инстинктивно почувствовав, что им с другом грозит неминуемая разлука, раздвинула «Сциллу и Харибду» и, словно маленькая лодочка, отважно поплыла вперёд – в неизвестное бушующее море. Лёгкая балетка слетела с её ноги…

Взрослые забыли, что они взрослые. Растопырили пальцы на руках, как делают малыши в сильном удивлении. Раскрыли округлые рты.

Над сценой отчаяния, борьбы и изумления пролетела, шумя моторчиком, божья коровка.

Дуся шла сама, выставив красивые длинные руки вперёд. Ей пришлось преодолеть только три шага, как в настоящей сказке, потому что верещащий Литавр сам кинулся под ноги, но уже деликатно, застыв у насторожённых щиколоток. Присела, как парус спустила: где, где – руки-вёсла воздух тревожат. Литавр подставил бок. И они застыли, боясь снова потерять друг друга… Потом Дуся медленно, очень осторожно подняла щенка к груди, прижала, снова замерла. Литавр старался сопеть тише, подстраивал своё сердце под Дусино, выравнивал прерывистое дыхание девочки. Наконец они оба дышали ровно. Сердца их, конечно, не могли биться в одном ритме: если бы сердце девочки застучало в нормальном для детёныша собаки темпе, это было бы слишком быстро для человека.

Взрослые – родные и незнакомые – молча смотрели на девочку и щенка, сами не зная почему боясь пошевелиться и потревожить чудесное «настоящее».

Дама с высоким голосом боком придвинулась к Дусиной маме и зашептала:

– Вообще-то, он отбраковка, хотя и с паспортом… даже имя – из букв имён родителей, всё как положено… бордер-колли… всё равно не продам… берите! Ох, деньги на прививки зря потратили…

– Мы отдадим… – машинально ответил за Дусину маму Анин папа, слышавший «секретный» монолог.

– Да не надо! – Дама махнула рукой. – Может, зачтётся… там…

И она быстро сошла с солнечной полянки в свою привычную жизнь, растворилась в толпе.

Дусю долго гладили по голове, так что тропинка в её вьющихся волосах порозовела. Мама быстро-быстро двигала пальцами в напряжённой Дусиной ладошке, та перебирала в ответ бугорки и неведомые другим точки на маминой ладони – двое самых близких людей разговаривали. И Дуся поверила. Она ослабила вторую руку, всё прижимавшую сопящего Литавра, и разрешила маме погладить его. Потом аккуратно спустила четвероногого друга на землю, позволила помочь поднять себя и, чувствуя лодыжкой лёгкие касания шерстинок, послушно пошла домой.

Вот и вся история. Может быть, для нас это ерунда, рядовой случай в городском парке, который, вероятно, кто-то заснял на видео и разместил в одной из многочисленных социальных сетей.

Но Дуся-то живёт не в сетях. Она просто живёт. У неё есть дом на Васильковой улице, любящая мама и настоящий, преданный до самой последней своей косточки и жилки друг. Дуся так и не научилась выговаривать вслух замысловатое и непонятное «Литавр» (хотя на азбуке пальцев прекрасно выписывала его), не приняла и предложенных мамой компромиссного «Лита» и тем более монастырского «Аввы». Она звала его «Ыся», а он был этому рад и даже – по-собачьи – счастлив.

Го-о-ол! – эхом прокатилось по двору.

Удар был таким неожиданным, что вратарь Петька даже прыгнуть не успел к левой штанге.

Прозевал! Обидно!

Мяч полетел к огромной клумбе. Рядом с цветником на лавочке одиноко сидел мальчик в чёрных очках. Мяч последний раз подпрыгнул и замер почти у самых ног парнишки.

Петька уныло побрёл за мячом, стягивая на ходу вратарские перчатки. Досадно! Вели два тайма, счёт сравнялся в конце – и так глупо проиграть! На последней минуте! Из-за него! С такими мыслями, не дойдя нескольких шагов до лавочки, Петька буркнул:

– Эй, пацан! Буцни мяч!

Сидящий на лавочке не шелохнулся. Петька опешил и возмутился:

– Ты что, глухой, пацан? Я тебе говорю!

– Я? – уточнил мальчик.

– Ну не Пушкин же! – зло отпарировал Петька.

– Нет, я не глухой! – всё так же спокойно ответил мальчик, продолжая сидеть.

Петька и так был не в духе, а тут ещё этот тихоня издевается. «Наверное, видел, как я позорно мяч пропустил», – подумал горе-футболист и потребовал:

– Буцни мяч, говорю! Ты что, к лавке приклеился? Встать не можешь?

– Могу! – ответил мальчик и встал.

– Ну-у! – зашипел на него Петька. – Теперь мяч перед собой не видишь?

– Не вижу!

Петька начал терять самообладание. Он и сам давно мог бы сделать несколько шагов и взять мяч, но стоял на месте уже из принципа. Петя был крепышом и любому во дворе мог накостылять хорошенько.

– Не вижу! – еле слышно повторил мальчик.

– Так разуй глаза!

– Как это?

– Как это! Как это! – передразнил незадачливый вратарь. – Очки сними!

Мальчик послушно снял очки. Его голубые глаза были широко раскрыты. Но он смотрел не на Петьку, а куда-то выше Петькиной головы и совсем не щурился от слепящего солнца. Футболист, вращая перчатки как пропеллер, подошёл к лавочке. Мальчик надел очки, сел и тихо сказал:

– Я слепой.

Петькина злость мгновенно улетучилась. Он растерялся. Поднял мяч и сел рядом.

– Как слепой? Что, совсем-совсем слепой? – промямлил вратарь.

– А можно быть слепым наполовину?

Петьке стало стыдно за глупый вопрос. Он что-то невнятно пробормотал себе под нос, а потом спросил:

– А как тебя зовут?

– Василий. Вася.

– А меня Петька.

Петька схватил руку мальчика и пожал её. Он не знал, как вести себя и что говорить дальше.

– А этот футбольный мяч – мой собственный. Только вчера подарили. Посмо… – осёкся он на полуслове. – Потрогай.

– Мяч круглый. Я знаю. Когда я был маленьким, у меня был красный мяч. Я помню. А потом я заболел и потерял зрение. А твой мяч красный?

– Голубой! Ты что не… – чуть опять не ляпнул глупость Петька и, спохватившись, закрыл ладонью рот.

– А я забыл, какой это цвет, – вздохнул Вася, – красный помню, а голубой забыл.

К лавке подбежали остальные футболисты.

– Петька, ты чего тут расселся? – спросил Витька. – Мы же на речку собирались.

– Этот хлюпик каждый день тут со своей бабулькой загорает, – проинформировал Гена, – и с нами в футбол никогда не играет.

– Как девчонка. Не умеет! Размазня!

– Он не не умеет, а не может! – защитил Васю Петька.

– Вот я и говорю, что он валенок сибирский! – расхрабрился Гена, видя молчаливую реакцию незнакомого мальчика.

– Не смей обзывать моего друга! Он слепой! – пояснил Петька и показал Генке кулак.

– Ты чё-ё-ё? Правда слепой? – не поверил Юрка и стал корчить рожи.

Гена крутил нехитрые комбинации из трёх пальцев и махал руками перед Васей, а Андрей и Витька хохотали. Петька вскочил и начал раздавать тумаки направо и налево. Вася заволновался – он не понимал, что происходит.

– Эй, петухи! А ну-ка прекратите! Сейчас всем вам уши надеру! – пригрозила драчунам Васина бабушка, подходя к лавке.

Мальчишки бросились врассыпную. Один Петька не сбежал. Он обнял Василия за плечи и заверил:

– Не бойся, друг! Я тебя в обиду не дам.

– Василёк, пойдём домой, – ласково позвала бабушка, – обедать пора.

– Бабушка, бабушка! Разреши ещё хоть чуть-чуть погулять! – взмолился внук. – Я только что с другом познакомился.

Петьке было приятно, что этот слепой беззащитный мальчик назвал его другом при бабушке. Он несколько смутился, даже покраснел.

– Ну, раз друг, тогда приглашай его к нам на обед, – с улыбкой предложила бабушка.

– Спасибо, – поблагодарил приглашённый, – я только домой заскочу на минуточку и приду.

Дома Вася чувствовал себя гораздо уверенней, чем во дворе. Это была его территория. Здесь всё было знакомо. Мальчик безошибочно нашёл дверь в детскую и без чьей-либо помощи подошёл к полке с игрушками.

– Петя, иди сюда! – позвал он друга и руками нашёл на привычном месте медвежонка. – Потрогай моего любимого мишку. Он такой добрый и мягкий!

– Ага, мягкий! – согласился Петя и взял с полки самолёт. – Ух ты! Какой классный у тебя голубой самолёт!

– Самолёт голубой? И он тоже? А какой он, этот голубой цвет? Расскажи.

– Ну… какой-какой! Как твои глаза! – выпалил Петька. – Тебя же не зря бабушка Васильком называет. Как цветок.

– А васильки красивые?

– Ага! Голубые-голубые!

– Больше всего на свете я хотел бы увидеть эти цветы! – мечтательно произнёс Василёк и затараторил: – Доктор говорит, что я всё-всё увижу… обязательно… только после операции.

– Операция? – испугался Петька. – А когда она будет, эта операция?

– Не скоро. Доктор сказал, что это стоит дорого. Нужно много денег. Мама и папа уже собирают…

Петька решил сменить печальную тему. Подошёл к пианино.

Откинул крышку.

– А я в музыкальной школе учусь, – похвастался он, – во втором классе. А в обычной школе в четвёртый перешёл. Я мечтаю стать известным пианистом… или композитором. Учительница по музыке говорит, что у меня определённо талант есть. Хочешь, я тебе сыграю?

И Петя подобрал несложный этюд, который помнил наизусть.

– Ну как? Понравилось?

Вася тоже подошёл к инструменту. Ласково поводил руками по клавишам. Петя освободил место за инструментом. Василёк сел. Его пальцы забегали по клавишам. Он сыграл тот же этюд, но без запинок, плавно и нежно. У Петьки челюсть отвисла.

– Вот это да! Но как ты можешь? Ты же не видишь нот! И клавиш тоже. Кто тебя научил?

– Мама. Она играет. Я слушаю, а потом стараюсь повторить. На слух. Левой рукой поначалу очень трудно было.

– Здорово! – восхитился Петька.

Потом бабушка пригласила мальчишек к столу. Петька за секунду проглотил тарелку супа, а Василька бабушка кормила с ложечки.

С осени Петька уже реже встречался с Васильком. Только по воскресеньям. После школы музыкалка, потом домашку надо делать и гаммы учить… Так незаметно промчался учебный год.

Снова наступило лето. Вася теперь не сидел с бабушкой на лавочке. Целыми днями мальчишки гуляли вместе. Петя стал Васиными глазами. Василёк знал уже всех ребят во дворе… по голосам. Никто не смел обидеть мальчика в чёрных очках – рядом был друг!

В дождливый день друзья сидели дома у Василька. Им нравилось музицировать в четыре руки. Это было весело! Новые мелодии рождались сами.

Как-то раз Василёк вышел из детской, дверь осталась открытой.

Петька совершенно случайно услышал разговор Васиных родителей. Вскоре предстояла операция, но денег не хватало. Нужна была ещё небольшая сумма.

После обеда Петька сбегал домой и притащил целую кипу своих любимых книжек. Он читал Васильку сказки до самого вечера, пока не пришли с работы Васины родители. Петька вспомнил, что и ему пора домой.

Родители его уже были дома. Мама, конечно, поинтересовалась, где Петьку «черти носили». Папин взгляд вообще не предвещал ничего хорошего.

– Та-а-ак! – многозначительно протянул отец. – И как это понимать, сын? Нас посетили инопланетяне?

Это было вступление в папином духе. Петька только моргал и не мог понять, к чему клонит отец.

– Инопланетянам компьютер нужнее? Почему копилка разбита вдребезги? Где деньги?

Петька напомнил родителям о том, как год назад познакомился с мальчиком из соседнего подъезда, и рассказал об операции, так необходимой другу.

– Я подумал, что обойдусь без компьютера… – заключил Петька.

Он ожидал упрёков. Два года уже копил. И даже от мороженого отказывался в пользу копилки. Но папа не стал ругать Петьку. Подошёл, пожал руку и серьёзно сказал:

– Это поступок, сын! Ты всё сделал правильно. Без компьютера можно обойтись, а без зрения – нет. Только иногда с родителями советуйся, ладно?

Операция прошла успешно – Василёк видел! Ещё совсем плохо, но видел! Пока только свет и контуры предметов. Процесс лечения будет поэтапным и долгим, как сказал доктор. Но теперь появилась надежда!

Петька еле дождался выписки Васи из центра с трудным названием «Оф-таль-моло-гический». Он с раннего утра гарцевал на крыльце больницы. Вышел Василёк, опираясь на папину руку. Вторую руку он держал над бровями, как козырёк, и щурился от утреннего солнца.

Петька подбежал к другу.

– На вот! Это тебе! Твои именные цветы.

И Петька смущённо сунул Васильку букет.

– Так вот они какие! Васильки… голубые.

– Ага! Как твои глаза.

С того дня друзья не расставались ни на минуту. Петька только ночевать домой прибегал. В начале августа предстояла разлука.

Мама взяла путёвки на горную турбазу. Мальчишки думали, что расстаются на пару недель, а оказалось…

Беда в горах приходит нежданно. Камнепад – явление нередкое.

Погибших хоронили в закрытых гробах. Людей на похороны пришло много. Никто не обратил внимания на мальчика, стоявшего у гроба друга. Он тоже никого не видел вокруг: мешали слёзы. Василёк беззвучно шептал:

– Господи! Я согласен снова быть слепым, только верни мне друга!

Время летит быстро. Сорок отрывных календарей потеряли свои листочки.

На кладбище только беззаботные воробьи нарушали тишину.

Две старушки, проходя по аллее, остановились передохнуть в тени берёзы.

– Смотри-ка, опять здесь этот седой мужчина. Каждый год приходит. Кажется, уходить собрался уже. Пойдём глянем, кто там у него!

Старушки подошли к могиле. С фотографии на памятнике на них смотрел улыбающийся мальчишка. У подножия в вазочке стоял букет голубых цветов.

– Гляди, рулончик на лавочке оставил!

Старушки развернули плакат. Крупные буквы они смогли прочесть и без очков:

КОНЦЕРТ

ПАМЯТИ ДРУГА, ПЕТРА СТРЕЛЬЦОВА

КОМПОЗИТОР – ВАСИЛИЙ АНТОНОВИЧ ГАЛЬЧИНСКИЙ

ПАРТИЯ ФОРТЕПИАНО – ПЁТР ВАСИЛЬЕВИЧ ГАЛЬЧИНСКИЙ.

Упрямая девчонка. Она сидит не шелохнувшись и слушает меня, боясь пропустить хоть слово. Да что там слово – она не упустила ни одной буквы, ни одной запятой ни разу за полгода. Вот уже полгода я прихожу сюда поговорить. Странные это разговоры. Непростые.

– А солнце какого цвета?

– Ты же сама знаешь. Жёлтого.

– Жёлтого, как что?

– Жёлтого, как золото. Жёлтого, как цыплёнок. Жёлтого, как новая монетка. Разное бывает солнце. Смотря какое у него настроение. Бывает даже оранжевое или розовое. На восходе солнце иногда выплывает из-за земли огромным оранжевым шаром, таким ярким, что на него больно смотреть. А на закате оно иногда розовое и даже малиновое или красное. Это значит, что завтра будет ветер и погода поменяется.

Её глаза распахиваются. Она долго молчит, обдумывая, не шучу ли я про розовое солнце. А потом просит:

– Расскажи ещё.

И я рассказываю. Ещё и ещё. Про солнце, про небо, про цветы, про зонтики, про слякоть. Про космос, про дома, про котят, про витрины в булочной.

Про асфальт, про снег, про лыжи, про книги. Тысячи ответов на тысячи вопросов. Я прихожу сюда разговаривать.

– А дождь какого цвета?

– Сегодня серебристого. А вчера был серый, тёмный, плотный и, по-моему, очень сердитый. И тучи вчера были пепельно-чёрные, всё небо закрыли, и днём было темно.

– А сегодня?

– А сегодня не тучи. Сегодня облака. Светло-сизые.

– Поэтому дождь серебристый?

– Наверное, поэтому.

Мы молчим.

– А сизый – это какой цвет?

– Сизый? – я задумываюсь. – Сизый… как голубь, как… – Я тщетно пытаюсь подобрать слова и в конце концов жалобно прошу: – Послушай, может, ты всё-таки передумаешь?

Она снисходительно смотрит на меня и отрицательно мотает головой:

– Нет. Нельзя.

– Но почему?! – Я не понимаю. – Почему нельзя? Ты же можешь заниматься спортом, стать олимпийской чемпионкой или просто любить физкультуру.

– Я люблю физкультуру, – успокаивает меня она. – А чемпионом будет Павлик. И Вера.

– Ну, может быть, тогда музыка? – хватаюсь я за последнюю соломинку. – Ты же играешь на фортепиано, у тебя так хорошо получается.

– Играю, – соглашается она. – Получается хорошо. Но это не то.

– Что не то? Ну почему нельзя заниматься чем-нибудь другим?

Книгу написать или вообще алфавит создать, как Луи Брайль?

– Это не моё, понимаешь? У каждого есть своя мечта. У меня – моя. У тебя – твоя. У Антона мечта стать астрономом, как Галилео Галилей. Ира мечтает петь как Диана Гурцкая. Или как Арт Тейтум, или как Рэй Чарлз, или как Стиви Уандер, или как Андреа Бочелли – я не знаю, как она хочет петь. Но она внутри себя слышит музыку, она чувствует – и поэтому она поёт. Вера чувствует спорт, и она добежит до своей медали, вот увидишь. У каждого есть мечта. Вот ты о чём мечтаешь?

– Я? Ну не знаю…

Теперь уже не понимает она. Как можно не знать, чего ты хочешь? У каждого есть мечта. У всех. Я судорожно вспоминаю и никак не могу вспомнить. Хоть какая-то мечта должна же у меня быть.

Пусть не огромная – не олимпийская медаль, не в космос полететь, но о чём-то же я мечтаю? Что я хочу сделать особенное в жизни?

Я задумываюсь и не замечаю, как она дёргает меня за рукав. Всё сильнее.

– Чего тебе?

– Ты не расстраивайся, – успокаивает меня она. – Ты обязательно найдёшь свою мечту.

В такие моменты мне не хочется приходить сюда больше никогда.

– Расскажи мне про Лизу Фиттипальди, – просит она.

– Может, лучше про Хелен Келлер? – Я всё ещё не теряю надежды внушить ей более разумные мечты.

Но она упряма, она точно знает, чего хочет.

– Нет. Сегодня про Лизу. Расскажи, как она начала рисовать.

– Может, аудиокнигу послушаешь?

– Я уже сто раз слушала. Расскажи ты.

И я рассказываю. Про Лизу Фиттипальди, про Дмитрия Дидоренко, про Эшрефа Армагана, про Джона Брамлита. Я рассказываю про слепых художников. Я рассказываю и вижу, как сияют её глаза, и иногда… иногда у меня внутри всё обрывается. Слова как будто повисают в безвоздушном пространстве. Хочется глубоко вздохнуть или всхлипнуть, но нельзя. Она услышит и всё поймёт. И будет меня утешать. И рассказывать, как она вырастет и станет художницей. И поэтому ей обязательно надо знать, какого цвета солнце, а какого цвета дождик.

Первый раз мы пришли сюда классом полгода назад. Нас привели познакомиться с особенными детьми. С детьми, которые не видят. Потом мы пришли сюда половиной класса. А теперь мы ходим вчетвером – Надя, Кирилл, Саша и я. Надя занимается с музыкантами, Кирюха со спортсменами, Саша у нас по интеллектуальной части. А я вот мучаюсь с этой врединой. Ну как мучаюсь? Вообще-то, я ею восхищаюсь. И, может быть, даже ей завидую. У неё внутри будто встроен компас, и она точно знает, куда идти. Она может запнуться в комнате, но по жизни идёт прямо. А я, если честно, не знаю, кем мне быть. Странно, правда? Она видит, чего хочет, а я живу на ощупь. Я прихожу сюда учиться у неё. Учиться делать невозможное. А она слушает меня и рисует пальчиками на бумаге.

Она выбирает краску по запаху, подносит баночку к лицу, нюхает и отставляет в сторонку или открывает и начинает рисовать. Не понимаю, как она это делает, но она всегда выбирает правильный цвет. Сегодня она рисует закат розовым.

Иногда я не хочу сюда приходить. Потому что знаю: разговор будет трудным. Мы будем смеяться, беседовать, она будет выпытывать разные подробности, как будто у неё в голове крохотный шкафчик, в который она складывает все мои слова, складывает бережно и аккуратно, чтобы потом когда-нибудь достать. И нарисовать. Мы всегда болтаем о чём-то и ни о чём, шутим или серьёзничаем, но каждый раз наступает миг, когда у меня внутри всё обрывается и слова будто застревают в горле. Как подобрать слова, чтобы объяснить цвет человеку, который его никогда не видел? Я не знаю как. Каждый раз мне хочется глубоко вздохнуть или всхлипнуть. Но нельзя. Услышит не только она, услышит весь интернат, вся школа. Они здесь знаете какие слухачи, они же как слепые музыканты в блокадном Ленинграде, которые слушали небо и предупреждали наших зенитчиков, кто летит. И я знаю, что обязательно будет простой вопрос, на который сложно ответить: какого цвета солнце?

Не могу, не пойду, не выдержу! А потом думаю: «Но если я не приду и не расскажу ей – как она его нарисует?» И я прихожу. И рассказываю. И она рисует.

А потом мы идём гулять.

– Знаешь что? – Я понижаю голос, чтобы никто, кроме неё, не слышал. – У меня, кажется, появилась мечта!

– Вот видишь! Я же говорила, что у каждого есть мечта.

– Знаешь, что я сделаю, когда вырасту? – У меня внутри словно загорается тысяча лампочек, мне становится светло и тепло. Это моя мечта такая сильная. – Я сделаю все светофоры говорящими!

– Все-все? – удивляется она.

– Все! Ты пойдёшь ко мне в гости, или на выставку своих картин, или ещё куда-нибудь, а светофоры все будут говорить тебе, когда переходить. Ты только представь – все светофоры в мире!

Она долго смотрит мне в лицо и кивает:

– Да. Мечта что надо. Не для себя хочешь. Для всех.

Мне почему-то делается неловко, и я стараюсь перевести разговор на другую тему:

– А потом я ещё что-нибудь придумаю. В смысле, мечту. Только пока не знаю, что именно.

– Поживём – увидим, – соглашается она. И успокаивает меня: – Ты обязательно придумаешь что-нибудь очень хорошее.

И тут её глаза загораются, будто у неё внутри тоже зажгли тысячу лампочек, и она просит:

– Расскажи мне про светофоры! Какого они цвета?

Маленький Вовка очнулся в палате и не увидел своих ног. Вернее, на их месте находились две подвешенные вверх культи с проступающей через бинты кровью. – Где мои ножки? – горько заплакал Вовка.

В палате молча и сочувствующе смотрели на маленького ребёнка солдаты.

– Тихо, Вовочка! – Красивая молодая медсестра Аллочка гладила мальчонку по голове. – Ножки устали, ушли лечиться. Потом вернутся. Всё будет хорошо.

Перед Вовкой начали всплывать картины произошедшего. Теплоход. Бомбёжка. Сбитый советский самолёт. Эвакуационный поезд.

Дикая боль в ногах и его крики: «Мама, сними мне мешки с ног!»

Носилки. Санитарный поезд. Операционная с огромной лампой и игрушками. Вдумчивое лицо хирурга Николая Богораза.

И вот сейчас лежит этот четырёхлетний малыш в военном госпитале казахского города Кзыл-Орды среди солдат, мучимый болями.

А рядом нет мамы, которая могла бы утешить и пожалеть.

«Мама, мама!» – хватает Вовка руку Аллочки и прижимает к своей щеке. Рука у Аллочки тёплая, родная, напоминает о маме. И становится не так страшно, что рядом все чужие, что ножек больше нет, что впереди неизвестность.

И дальше за те два года проживания в госпитале у Вовки останется привычка брать Аллочкины руки и целовать их.

Иногда мальчишке снится сон, как мама стоит на площади и держит его на руках. Мимо них проходят люди, играет военный оркестр. И мама, показывая на дирижёра, пытается перекричать шум парада: «Смотри, Вовочка, это твой папа!»

Вовка во сне радостно смеётся и … просыпается в слезах. Больно, что родителей нет рядом и то время больше не вернётся.

Но родители остались в Вовке. Он такой же талантливый. Позже, в детском доме, мальчик будет играть и в драмкружке, и на домре в оркестре, петь в хоре, декламировать стихи, писать заметки в стенгазету.

В госпитале Вовка был единственным ребёнком. С боевым и весёлым характером, как у настоящего солдата. Когда раны зажили, малыш сел в коляску. Вначале коляска не хотела подчиняться Вовке. Он не знал, как пользоваться колотушками, не мог вовремя повернуть в нужную сторону, притормозить. Поэтому первое время Вовка падал, набивая шишки. Но идею передвижения на коляске не оставлял. И достиг виртуозных результатов! Гонял по коридорам так, как фашисты на мотоцикле, которых он видел в кино.

Всем сердцем он ненавидел тех, кто лишил его мирной жизни, оставил без родных людей, сделал инвалидом.

Вовка быстро понял, что ножки больше не придут, он с ними расстался навсегда. И твёрдо решил для себя жить дальше с тем, что у него есть.

Вовка – всеобщий любимец в госпитале. Его тумбочка полна вкусных гостинцев от врачей, медсестёр, рабочих. Солдат так не баловали. Их тумбочки были пусты, и они часто смотрели на Вовкины гостинцы, но брать у ребёнка не смели.

Однажды малыш проснулся от дикой боли. В его культи кто-то запустил башмаком. Оказалось, что сосед по палате, Хасан, не выдержал и решил ночью поживиться едой из Вовкиной тумбочки.

С добычей он залез под кровать мальчика и приступил к трапезе.

Но был замечен другими солдатами. Запущенный башмак предназначался Хасану, а по ошибке попал в Вовку.

Солдаты хотели устроить вору взбучку, но его защитил малыш.

«Не трогайте, не трогайте!» – кричал, плача, Вовка. Он очень полюбил Хасана, немного смешного, плохо говорящего по-русски, за то, что тот показывал Вовке театр теней. С замирающим сердцем мальчик смотрел, как на стене оживали тени людей, животных, сказочных персонажей. И начинал ощущать себя настоящим ребёнком, с маленьким островком уютного мирного детства.

После случившегося Вовка стал делиться своими гостинцами с солдатами в палате. Голодные глаза Хасана до глубины души потрясли малыша. Он понял, что и взрослые мужчины, измученные войной, голодом, тоже нуждаются в помощи и сострадании.

Через два года после ампутации ног Вовке из Алма-Аты привезли протезы. Научиться ходить на них было непросто. Но Вовка и с этим справился.

* * *

Тысяча девятьсот сорок первый год давно позади. С тех пор минуло семьдесят восемь лет.

Владимир Михайлович Канцын – уважаемый человек. Он тренер по шахматам, писатель, журналист. У Вовки большая дружная семья.

– Дедушка, где твои ножки? – с состраданием в голосе спрашивает правнук Сашка.

– Я без них маленьким мальчиком остался.

– И сколько тебе лет было?

– Столько же, сколько тебе сейчас.

– Бедненький, – говорит Сашка, гладя культи деда, – не плачь, я тебя пожалею.

Вовка, четырёхлетний непоседа, с огромным нетерпением ждал появления на свет братика Женьки. Имя он выбрал сам. Уж очень ему нравился двоюродный брат отца – дядя Женя, который служил охранником в банке и носил шикарную чёрную форму с орлом на рукаве.

Вовка прижимался ухом к маминому животу и пытался привлечь внимание находившегося там, внутри, брата Женьки. Хотел уговорить его побыстрее «родиться из мамы», чтобы тут же начать играть вместе с ним.

Маму увезли в роддом ночью. Вовка сквозь сон почувствовал прикосновение маминых губ к щеке и такой родной её запах. Наутро радостный отец отвёл мальчика в детский сад и сказал, что через несколько дней Вовка получит наконец-то своего братика.

Вечером папа пришёл за Вовкой, но невесёлый, от него пахло вином. Позже приехала бабушка – мамина мама. Они с отцом закрылись на кухне и о чём-то долго разговаривали.

Так продолжалось все четыре дня, пока не вернулась мама. Вовку привели из садика, когда мама уже была дома, и он тут же изъявил желание познакомиться с братом. Каково же было его разочарование, когда Вовка увидел беспомощного младенца! Вовка не обратил внимания на то, что в квартире вместо радостного настроения царила тишина и во всём ощущалась какая-то безысходность.

Тут нужно уточнить, что Вовкина мама во время беременности не особо утруждала себя посещением женской консультации.

Так на свет появился мальчик Женька. И не просто мальчик, а, как сейчас говорят, особенный ребёнок. Ребёнок с синдромом Дауна. Все четыре дня до выписки из роддома Вовкины родители жили как в аду, боясь принять неправильное решение. А кто знает точно, какое оно, правильное решение? С одной стороны, врачи роддома, посвятившие их во все предстоящие трудности, с другой – опыт американских и российских родителей, воспитывающих таких детей. Женьке повезло – у его родителей любовь победила все расчёты и доводы, и он стал равноправным членом семьи.

Время шло, рос Вовка, а значит, рос и Женька, и только родители да специалисты отмечали, как отстаёт он и в росте, и в развитии.

Вовка же тряс перед братом погремушками, громко смеялся вместе с ним и с удовольствием катал его в коляске по улице.

– Мама, а что такое «дун»? – спросил как-то, вернувшись с прогулки, Вовка, торопливо снимая кроссовки. Этот вопрос он задал спустя два года после рождения Женьки.

– Что? – не расслышала с кухни мама.

– Я спрашиваю, что такое «дун», – повторил Вовка, появившись в проёме кухонной двери. – Мне мальчишки во дворе говорят, что мой брат дун.

Мама торопливо и сбивчиво стала рассказывать Вовке о том, что Женька просто не совсем такой, как все дети. И что его надо принимать таким, какой он есть, просто любить и помогать…

Потом мама почему-то расплакалась и быстро ушла в комнату к Женьке. Семилетний Вовка понял только одно: его брат действительно не такой, как все мальчишки, и его нужно просто любить.

С последним было сложнее. Женька в свои два года почти не ходил, практически не разговаривал, но очень шустро передвигался по полу на четвереньках и обладал достаточно большой для своего возраста силой. Большинство Вовкиных игрушек уже нашли бесславный конец от сильных Женькиных рук. Вовку начали раздражать и требовательное мычание малыша, и его чрезмерная неопрятность в еде, и необходимость сидеть с ним в детской, вместо того чтобы играть с друзьями на улице. Несмотря на все воспитательные меры, принимаемые родителями, Вовке всё труднее было скрывать от них раздражение, которое стал вызывать у него младший брат. Тайком от родителей он сильно толкал Женьку, когда тот тянулся к его игрушкам, бил по рукам, щипал. А когда беспомощный малыш заходился в плаче, Вовка кричал прибегавшей маме, что он не просил такого брата – «дуна», что пусть она отдаст его обратно и возьмёт другого – нормального.

Так прошло ещё три года. Десятилетний Вовка посещал спортивные секции, средне учился в школе и старался меньше бывать дома, где каждый вечер его с нетерпением ждал Женька.

Младший по-прежнему выговаривал только отдельные слоги, довольно бойко бегал по квартире, снося всё на пути, так же неаккуратно ел за столом и рвал Вовкины учебники, пытаясь читать их на свой лад. Иногда родителям нужно было куда-нибудь выйти, и тогда Вовку заставляли присматривать за Женькой. Женька не отходил от брата, несмотря на все тычки и подзатыльники, которые получал от него. Он не спускал со старшего брата преданных глаз и мычал что-то своё, пытаясь разными способами привлечь Вовкино внимание.

Но самым страшным для себя Вовка стал считать необходимость гулять с Женькой. И если прогулка всё же была неизбежна, то крепко хватал малыша за руку и пулей нёсся с ним по улице, стараясь не слышать ни окриков приятелей, ни плача едва поспевавшего за ним брата…

Это был как раз один из тех дней, когда родители, оставив Женьку под присмотром старшего брата, срочно уехали по делам. Вовка закрылся у себя в комнате и не обращал внимания на Женькино громкое сопение под дверью. Телефонный звонок привёл его в сильное возбуждение: мальчишки со двора звали в лес кататься на санках с горок, а это было одно из любимейших Вовкиных зимних развлечений. Он неприязненно покосился на Женьку, недолго думая, кинул ему зимнюю одежду, обувь и стал быстро одеваться сам.

От его внимания не укрылось то недовольство, с которым его встретили приятели, увидев, с каким «хвостом» он вышел на улицу. Вовка просто толкнул Женьку на санки и, не дожидаясь, пока тот удобно сядет, пошёл со всей толпой мальчишек в сторону леса.

В тот раз на горке почти никого не было. Санки со свистом летели вниз. Вовке и в голову не пришло хоть раз прокатить братика. Женька же, счастливый только оттого, что Вовка взял его с собой, радостно мычал, махал руками и ни разу не заплакал, когда санки нечаянно сбивали его с ног.

Неожиданно на горе появились подростки на чёрных санях-самокатах.

– Эй, уберите от меня кто-нибудь этого дурачка! – закричал один из них, отталкивая Женьку.

Тот, привлечённый красотой саней-самокатов, пытался потрогать полозья. Толпа подростков расхохоталась. Тут стали посмеиваться и Вовкины приятели.

Красный как рак, Вовка грубо и больно схватил Женьку за руку и потащил вглубь леса, на другую горку. Малыш, всхлипывая, семенил за ним и не понимал, за что брат на него так рассердился.

Дойдя до горки, Вовка оставил Женьку на вершине, а сам стал кататься на санках. Он вновь и вновь скатывался и взбирался, не обращая никакого внимания на замерзающего братишку…

Вовка не сразу понял, что произошло: всего секунду назад он нёсся на санках вниз под крутой уклон, и вот маленькая ямка, рывок в сторону, пронзительная боль – и темнота.

Очнулся Вовка от того, что кто-то сопел и всхлипывал прямо над ним и тёплые капельки падали ему на щёки. Он открыл глаза и увидел заплаканного, всего в соплях Женьку. Вовка попытался привстать, но тут же вскрикнул от сильной боли в левой ноге и снова опустился на снег.

Зимой дни короткие, и уже начало темнеть. Замёрзший и зарёванный Женька тянул брата за рукав куртки.

– Да больно же мне! Подожди ты! – прикрикнул на него Вовка. – Иди лучше позови кого-нибудь на помощь. Понимаешь ты меня? Иди позови на помощь тётю, дядю… кого увидишь по дороге, позови сюда.

И только сейчас до Вовки дошла вся серьёзность ситуации, в которой они оказались: быстро темнеющий лес, безлюдная горка, крепчающий под вечер мороз. Глаза Вовки наполнились слезами, он понял, что Женька не сможет никого привести – он просто сам заблудится в лесу. Вовка застонал от бессилия, схватился за ветки и попытался подтянуть тело по снегу, в сторону дороги. Ветки кустов с хрустом надломились и остались у него в руках. В отчаянии Вовка размахнулся и хотел отбросить их в сторону, и вдруг его осенило.

– Женечка, слушай меня внимательно! Видишь, я втыкаю палочку в снег, теперь другую… Видишь, они хорошо стоят, крепко. Теперь ты попробуй… Слушай дальше, Женечка, и смотри на меня. Сейчас ты пойдёшь вот по этой тропинке в ту сторону – там люди, тёти, дяди… ты будешь идти и всё время вот так втыкать в снег палочки.

Вовка с надеждой смотрел вслед удалявшейся фигурке младшего брата. А тот, воткнув в снег очередную палочку, оборачивался к Вовке и, мыча, махал ему. Вовка смотрел на маленькую фигурку, уходившую по тропинке в сумерки темнеющего леса, и шептал:

– Женька, я же не знал, что ты такой… Ты только дойди, приведи кого-нибудь…

Женьке повезло – на смену лыжникам в лес на прогулку потянулись любители собак со своими питомцами. Замёрзший малыш, появившийся из зарослей, стал, мыча и плача, тянуть за штаны владельца чёрного водолаза. При этом он ухитрялся втыкать в снег вокруг себя веточки и всё показывал рукой в сторону леса. По этим веточкам люди и нашли Вовку.

Спустя полгода специалисты, наблюдавшие Женьку, отметили колоссальные улучшения в его развитии. Мальчик начал разговаривать, сам правильно одевался, хорошо поддавался обучению.

А однажды летом маму и папу мальчишек попросили прийти в сообщество родителей детей с синдромом Дауна и поделиться опытом воспитания особенного ребёнка.

– Не волнуйтесь за нас. Идите, раз надо. Всё будет хорошо, – сказал Вовка. – Сейчас мы с Женькой комиксы полистаем, потом поедим и посмотрим «Черепашек-ниндзя».

Женька, сидел на полу, крепко обняв старшего брата за ногу, и смущённо улыбался.

Дождь шёл мелкий-мелкий, как пыль. Но стекло было полностью залито. Напрасно Виталик протирал его тряпкой, дышал, надеясь хоть что-то увидеть. Струйки дождя стекали, оставляя причудливые зигзаги. Виталику стало совсем тоскливо. Почти каждый день он наблюдал из окна своей комнаты за спортивной площадкой. Там, на площадке, была совсем другая жизнь. Там носились на здоровых ногах мальчишки и девчонки с мячом, там кипели нешуточные баталии и просто было весело.

Особенно Виталику нравилось наблюдать за Любкой. Это была высокая девочка с русыми волосами, собранными в хвост. Длинная чёлка закрывала глаза, поэтому Люба постоянно мотала головой, как нетерпеливая лошадка. На площадке Любу звали Дылдой. Как только начинался матч, с площадки неслись крики: «Дылда, пас! Дылда, лови!» И Люба ловила, отбивала и забирала мячи, ловко впечатывая их в корзину. Виталик всегда волновался во время игры. Из окна не очень хорошо было видно правый угол площадки, и, если девочка играла на той половине, Виталика начинала пробирать нервная дрожь. Он до боли в пальцах сжимал ручки инвалидной коляски, лоб покрывался испариной. Хорошо, что кто-то постоянно выкрикивал счёт.

Однажды мама тоже присела рядом у окна. Игра ещё не началась. Ребята только подтягивались к площадке. Сердце Виталика радостно забилось, когда он увидел Любу. Девочка шла ссутулившись, размахивая спортивной сумкой, и смешно волочила ноги в огромных нелепых кроссовках.

– Какая несуразная девочка, – вздохнула мама. – Даже страшненькая.

– Кто? Люба? – У Виталика перехватило горло.

Мама, увидев, что сын переживает, засмущалась и пробормотала:

– Ну, может, мода такая – носить непонятную обувь. – И, помолчав, добавила: – И причёску.

Виталик схватил маму за руку и зашептал:

– Ты не уходи, подожди, пока начнётся игра. Вот увидишь, никто лучше не играет!

Мама осталась. Она увидела, как преобразилась девочка. Во время игры Люба стала похожа на большую сильную птицу. Исчезла сутулость, появилась лёгкость, длинные ноги быстро переносили девочку с одного края площадки на другой. Мама тихонько наблюдала за сыном. За сыном, который уже два года был в инвалидном кресле. Она видела, как внимательно он следит за игрой, как нервничает и какими глазами смотрит на эту странную девочку.

Мама поцеловала Виталика в макушку и сказала:

– Она и правда красивая, твоя Люба.

Но сегодня шёл дождь. А значит, ребят на площадке не будет. Мальчик отъехал от окна и включил телевизор. Неожиданно сквозь шум дождя он услышал крики ребят и глухой стук мяча. И вдруг…

Бамс!!! Оконное стекло треснуло и разлетелось на кусочки.

А в комнату влетел оранжевый мяч. На улице повисла тишина. Виталику показалось, что даже дождик замер на мгновение. Потом послышались быстрые шаги, и в разбитом окне появилась голова Любы.

Девочка оглядела комнату и столкнулась взглядом с Виталиком. Она словно не замечала его инвалидного кресла. Безуспешно дунула на мокрую чёлку, которая падала на глаза, и сказала:

– Привет.

– Привет, – улыбнулся парень, подъехал на коляске к мячу и взял его в руки.

– Ты… это… – Люба снова дунула на чёлку. – Не сердись. Родаки дома? Сейчас ребята стекло новое принесут.

– Да я не сержусь, – снова улыбнулся Виталик. – Ты давай, залезай в комнату. А мамы дома нет.

Девочка ловко подтянулась на руках и перекинула ноги через подоконник.

– Меня Люба зовут, – сказала она.

– А меня Виталий.

Люба огляделась по сторонам:

– Здорово у тебя здесь. Ты что, баскетболом занимался? – Девочка разглядывала кубки и награды, которые стояли на полке.

– Да. До аварии.

Люба внимательно посмотрела на Виталика.

– Слу-ушай, – протянула она, – а ты судить умеешь? Нам судья срочно нужен на соревнования.

– Да какой из меня судья! – раздражённо крикнул Виталик. – Ты что, не видишь?

Он застучал ладонью по инвалидному креслу.

Люба удивлённо подняла брови:

– Ты дурачок? Нафига судье бегать? Подумаешь, кресло инвалидное. Было инвалидное, станет судейское. Мы на него ещё мантию какую-нибудь накинем. Знаешь, как здорово будет!

Виталик ничего не понимал. Два года прошло после той аварии. Два года бесконечной тоски и боли, жалеющих взглядов и неискренних улыбок. А тут стоит перед ним какая-то дылда и вообще не обращает внимания на инвалидное кресло. Парень даже закрыл глаза. Но, открыв, понял, что всё происходит наяву. Вон разбитое окно, капли дождя на подоконнике и мокрые следы на полу. А перед ним стоит Люба и подбрасывает на руке оранжевый мяч.

Виталик неожиданно для себя рассмеялся.

– Какая ты красивая! – воскликнул он.

– Кто? – Девочка даже огляделась по сторонам. – Я?

– Ты, конечно.

– Издеваешься? – Люба резко бросила мяч в Виталика.

Парень поймал мяч и снова сказал:

– Нет, не издеваюсь. Ты правда очень красивая.

Девочка замерла. Неуверенно провела рукой по волосам, потом стала тереть невидимое пятнышко на рукаве, а потом вдруг захохотала:

– Ну ты шутник! Я? Красивая? Ой, умора!

Виталик подъехал к Любе и молча взял её за руку. Люба перестала смеяться и удивлённо смотрела на парня.

Под окном послышались голоса. Люба подскочила к окошку.

– Ребята, я нашла нам судью!

Через пару минут в комнату вошли друзья Любы, стало шумно и весело. Стекло вставили, вскипятили чайник, сбегали в магазин за батоном и сыром. И когда пришла мама Виталика, она увидела большую компанию ребят, которые сидели за столом в гостиной и что-то горячо обсуждали. Она увидела, что её сын снова стал похож на прежнего весёлого Виталика, каким он был два года назад.

А утром в дверь позвонили. Виталик открыл и ахнул. Перед ним стояла Люба. Длинной чёлки и «конского» хвоста не было, русые волосы цвета перезревшей пшеницы красиво рассыпались по плечам. На ногах вместо огромных уродливых кроссовок – отличные кеды.

– Привет! Ты готов?

– К чему?

– К труду и обороне! – Люба шагнула вперёд. – Там ребята уже трон тебе соорудили. Сегодня последняя тренировка перед соревнованиями. Живей собирайся!

Всего пару дней назад Виталик думал, что его жизнь – это сплошная тоска и боль. Всего пару дней назад Люба думала, что она – некрасивая дылда, на которую никто из мальчишек не посмотрит как на принцессу. Всего пару дней назад мама Виталика и не думала, что снова увидит сына счастливым… А нужно было всего лишь… разбить стекло!

Хотя нет. Нужно всего лишь быть рядом.

Серёга, выручай! Побудь вратарём, а? Наш Колька Никодимов умудрился схлопотать сразу несколько двоек. Так ему родители предъявили ультиматум: пока не исправит, клюшку в руки не возьмёт. Будь другом, а?

Сергей вздохнул. Ну какой из него хоккеист? На коньках толком стоять не умеет, а тут ещё с клюшкой надо как-то управляться, шайбы отбивать. Да и клюшки у него нет.

Но Гошу не так-то просто смутить. Конопушки у него на лице пришли в движение, рот растянулся в ободряющей улыбке.

– Не дрейфь! Клюшку найдём, а на коньках стоять не обязательно. Главное ворота. По сторонам не глазеть, ворон не ловить. Замётано! Встречаемся в три в соседнем дворе. Там позавчера каток залили. Классный! Мы с ребятами уже его обкатали. Смотри не опаздывай!

Команда встретила нового вратаря недоверчивыми смешками:

– Слышь, Гош, друган твой точно хоккеист? В смысле, не подкачает?

Гошка подмигнул приятелю: прорвёмся!

– А у вас есть варианты? Не профи. Но не подкачает. Пацан проверенный… Давай, Серёга, становись в ворота! Всё путём!

Час пролетел, как одна минута. Коньки игроков со скрежетом чиркали лёд, выписывая на нём замысловатые вензеля. Шайба, то и дело ударяясь о заградительные бортики, стремительно меняла траекторию полёта. Секунду назад мелькала в противоположном углу катка, взмах клюшкой – и вот она летит к воротам.

От напряжения немели ноги, в глазах мелькали чёрные мушки.

Сергей вытер рукавом разгорячённое, потное лицо.

«Ну же, давай, моя хорошая, не подкачай!» – рывком выставил вперёд клюшку, отразив очередную шайбу. Пока везло. Ликующий Гошка поднял вверх обе руки:

– Серёга, так держать!

Доигрывали уже при уличном освещении. Домой возвращались шумной ватагой.

– Два ноль! Супер! Серёга, мы по выходным в физкультурном комплексе тренируемся. Приходи, не пожалеешь. Поднатореешь, на коньки тебя поставим. Мышечную массу нарастишь шутя. Тренер – мужик понимающий, без всяких там нравоучений. Знаешь, какая у него любимая поговорка? Мы её девизом команды сделали. Ну-ка, вытяни руку, сожми пальцы… – Мальчишки сомкнулись в кольцо, соприкоснувшись кулаками, проскандировали: – Завтра будет лучше, чем вчера-а-а-а! – Руки в едином порыве взметнулись вверх. Отзвуки возбуждённых голосов вихрем пронеслись по бетонному дворовому кольцу и, вырвавшись в арку, растворились во всеобщем звуковом хаосе вечернего города.

Беседующие неподалёку старушки замолчали и с подозрением покосились в сторону шумной компании. Одна из них не выдержала:

– Хулиганы! Ни днём ни ночью покою от вас нет!

Кто-то из ребят поправил:

– Не хулиганы, бабуль, а спортсмены. Вон у нас клюшки, коньки.

Другая посоветовала:

– Так и тренируйтесь себе на здоровье. Чего на всю улицу орать, народ баламутить?

Мальчишки рассмеялись. Громко переговариваясь, подошли к дому. Гоша протянул Сергею руку:

– Выручил, дружище, спасибо! В общем, ждём тебя на следующей игре, ладно? Чего дома киснуть!

– Постараюсь! – Сергей пожал новым приятелям руки, кивнул Гошке и скрылся в подъезде.

Некоторое время шли молча. Потом ребята спросили Гошку:

– Слушай, а ты часом не приврал про Серёгу? Нормальный парень. Даже и не скажешь, что какие-то проблемы у него.

Гошка ответил не сразу. Помолчал некоторое время и с несвойственной ему злостью рубанул:

– Это у нас с тобой, Тёмыч, бывают разные там проблемы. Даже не проблемы, а так, мелкие проблемки! А вот у Серёги проблемище, настоящая беда. Его три года назад снарядом покалечило. Из родных только бабушка с дедом остались. Из Донецка сюда перевезли. Ни дома, ни отца с матерью, ни братьев-сестёр…

Друзья остановились. Кто-то выдохнул:

– Ничего себе…

Гоша продолжал:

– Вот именно: ни-че-го хорошего! Представляете, через что ему пришлось пройти и каково ему живётся сейчас? И ни разу, сколько я его знаю, не пожаловался, не рассказал, как ему тяжело. Вы же его в игре видели. Упёртый! Даже виду не подал, что ему больно или устал – подвести боялся. Знаете, какая у него сила воли? Потрясающая! Только вот в себе замкнулся – не достучаться. Чтобы из дома вытащить, пришлось про Кольку Никодимова выдумать.

Ребята переглянулись:

– Кто такой?

Гошка усмехнулся.

– Так я и говорю, что выдумать пришлось. Мифическая личность. Наш воображаемый вратарь и закоренелый двоечник. За то и был на неделю отлучён от тренировок воображаемыми родителями. Якобы пока не исправится.

– Вот врун! – присвистнул Тёмка. – Хотя одобряю. Иногда, для нужного и хорошего дела, можно и приврать.

– Тогда надо придумать новую вескую причину для отлучки нашего Никодимова от хоккея до конца сезона. Главное, чтобы Серёга втянулся в коллектив. А там что-нибудь ещё придумаем…

Сергей остановился в пролёте второго этажа. Гулко стучало в висках. Прислонившись к стене, закрыл глаза и перевёл дух.

Стиснув зубы, прихрамывая на левую ногу, двинулся дальше. Он чувствовал, как в протезе набухает от крови поролоновая прокладка. Опять натёр.

Значит, опять в руки костыль – и вперёд, как кузнечик в чистом поле. И скакать ему по квартире до тех пор, пока не подживёт и не затянется рана.

Нестерпимо болела ступня, которой давно уже нет. Но он её до сих пор чувствовал. Каждой мышцей, каждым нервом…

Третий этаж. Ещё немного… Он загадал: осилит без лифта пять этажей, значит, всё у него в жизни обязательно наладится. Самое главное – ребят не подвёл. До конца игры выстоял и до подъезда нормально дошёл. Четвёртый этаж. Осталось чуть-чуть!

А боль он со временем научится контролировать. Самое страшное, наверное, уже позади. Выдержит и в этот раз. Пятый. Дошёл-таки!

Сегодня его день. А завтра? А завтра – как там Гошкин тренер сказал? – завтра будет лучше, чем вчера!

Ириша делала вид, что проснулась. Реснички щекотали щёки. Мама часто восхищалась длинными Иришкиными ресницами. Сквозь них Ириша следила за мамой. Мама, стараясь не шуметь, аккуратно положила большую коробку на стул и вышла из комнаты. Иногда мама становилась смешной и загадочной. Случались такие дни. Они были редки и отличались от других. Окружающие становились крупнее, наливались радостью и громко звучали. Желали много хорошего. Собирались за большим столом в гостиной.

После таких дней у Ириши появлялось много новых вещей.

Вот и сегодня снова пришёл такой день. Вчера мама готовила разные вкусные и сложные блюда: паштет из курочки, рыбные котлеты, салаты. Потом мама хлопотала над высоким тортом с красной цифрой пять из пластичной вкусной пасты. Ириша помогала маме: мешала сахар и муку, чистила мандаринки. Оторвала кусочек от красной пасты, похожей на пластилин, вкусный, как конфета. Большая ложка с остатками крема была облизана с двух сторон. Ириша устала и заснула прямо за кухонным столом. Мама отнесла её в постель. Ночью Ириша проснулась, попила воды из стакана и увидела, как мама всё ещё колдует над тортом.

Утро настало быстрее, чем обычно. Ириша не смогла сразу вся проснуться и решила просыпаться по частям. И комната сегодня просыпалась по частям.

Здесь, в Иришиной комнате, на полочке, два года назад поселились три ангела. Их подарили в такой вот особенный день. С тех пор они и обитали на полке, притворялись куклами, а на самом деле были живыми. Двое юношей: один повыше, с тёмными волосами, другой пониже, с очень светлыми, почти белыми, и их подруга – прекрасная девушка. Они стали верными друзьями Ириши.

Мама вошла свежая, праздничная, словно и не трудилась всю ночь над тортом. Поцеловала Иришу, наговорила много слов, от которых стало горячо внутри и приятно, положила рядом большую коробку.

Ириша открыла, а там платье – как у принцессы. Ириша прижала его к себе, обняла, как живое. Платье было лёгким и мягким.

Мама сказала, что праздник уже начался, но надо сходить в центр реабилитации на занятие, это не долго.

По дороге в центр реабилитации Ириша с мамой шли через большой парк. Ириша уже была однажды в этом центре: мама относила важные бумаги, для того чтобы Иришу приняли на занятия. Сегодня весь парк был в светящихся лампочках. Ангелы сопровождали Иришу, успевая посидеть на деревьях, потанцевать на дорожках, покататься на качелях и вдоволь подурачиться. Мама шла по какому-то другому парку, без ярких лампочек и весёлых ангелов.

Ириша видела, что мама не замечает ангелов, и, скорее всего, не знает об их существовании.

Сейчас мама думала о чём-то сложном. Лицо стало старше и бледнее. Ириша почувствовала себя какой-то брошенной, забытой.

И даже потерявшейся. Она взволнованно тронула маму за рукав.

Мама очнулась, взяла Иришину ладошку в свою, горячую и сильную. Так они шли до самого центра – впереди ангелы и мама рядом с Иришей.

В центре Иришу и маму встретила высокая женщина с бледным лицом, неприступная, как массивный серый дом рядом с домом Ириши. Она произнесла ледяным тоном, кивнув на Иришу: «Аутисты, вам туда», – и, стуча каблуками по кафельному полу, быстро зашагала к огромной двери, распахнула её и застыла в проёме. Она не моргая, осуждающе смотрела на Иришу и маму, как будто Ириша и мама сделали что-то очень плохое и ничего исправить уже нельзя. Высокая женщина резко закрыла дверь. Мама вздрогнула.

В большом классе стояли тихие дети. Звучала приятная музыка, в ней были слышны колокольчики и нежные дудочки. В классе было тепло. Дети двигались под музыку кто как хотел, не обращая внимания ни на воспитательницу, ни друг на друга. Мама переодела Иришу в белые колготки, чёрную футболку и накрахмаленную белую пачку, как у балерины. На всех девочках были такие же костюмы. А мальчики были одеты в белые футболки и чёрные шорты.

Воспитательница поставила Иришу между высокой рыжей девочкой и худеньким бледным мальчиком. Ириша внимательно изучала первых других детей в её жизни.

Рыжая девочка медленно водила руками по воздуху, как будто плавала. Мальчик смотрел себе под ноги и делал два шага вперёд, а потом назад, много раз повторяя эту фигуру.

Ириша захотела пить и уже подумала вернуться к маме, но перед ней появились три её ангела. Они играли – кто первый не выдержит и улыбнётся. Первая улыбнулась Ириша. Ангел-девушка начала танцевать – очень медленно, плавно исполняя пока только одно движение. Ириша заинтересованно повторила. Она уже забыла, что хотела воды. Второй ангел, юноша с тёмными волосами, показал новое танцевальное па. Ириша старательно проделала то же самое.

А третий ангел – юноша с почти белыми волосами – повторил эти два движения вместе. Ирише так славно танцевала в окружении своих ангелов, повторяя несложные красивые движения, что забыла обо всём. Пить захотелось сильнее, Ириша вспомнила о маме и заспешила к выходу. Воспитательницу Ириша не успела рассмотреть.

Мама переодела Иришу, и они должны были выйти из центра, но мама вдруг повернула в сторону. Открыла дверь, которую захлопнула перед ними высокая женщина, и уверенно пошла навстречу прекрасной музыке. Всё громче слышен был строгий женский голос: «Раз, два, выше, тяни! Носок!» Мама остановилась у приоткрытой двери. Заглянув туда, Ириша увидела девочек и мальчиков в чёрных трико. Дети были намного старше Ириши. Почти взрослые. Они слаженно повторяли движения друг друга, отражаясь в огромных, во всю стену, зеркалах. Это было так прекрасно, что Ириша застонала. Мама сказала шёпотом:

– Тише, Ириш, пожалуйста.

Сейчас она словно совсем ушла от Ириши. Ириша удивилась, как быстро в груди стало холодно, смутно и что-то множеством колючек впилось в самое сердце. Мама выглядела так, будто увидела счастье, а Ириша её к нему не пускала. И те дети были лучше, были настоящими, а Ириша была неправильной. И мама рядом с Иришей никогда уже не сможет стать настоящей, как мамы этих детей. Всё это и ещё так много нового Ириша поняла в себе, что испугалась. Что-то быстро нарастало у неё внутри. Этого Ириша не могла остановить словами, мыслями. Она не знала этих слов и мыслей, чтобы понять их и успокоиться. И эта сила вырвалась из неё – Ириша закричала так страшно, что сама испугалась. Мама обняла её, но Ириша оттолкнула маму. Мама сейчас не защищала, не могла помочь. Ириша задыхалась. Ей нужно было просто не мешать. Дать этой силе, озвученной криком, уйти, уплыть. Пусть пройдёт скорее, как стихия. Этот поток ужаса исчезнет, а Ириша останется. Только нужно не мешать, не заслонять выхода этой силы.

Мама поняла Иришу. Она сидела на корточках перед дочкой и ждала.

Появилась высокая женщина, закричала на маму:

– Я же вам сказала как людям – нельзя сюда! Вам – где аутисты, а здесь нормальные дети! Уходите быстрее!

Взрослые дети высыпали из класса с зеркалами. Обступили Иришу и маму. Высокая женщина кричала:

– Уходите! Сорвали урок! Что вы за люди такие!

Дома было весело. Пришли гости. Целовали и тормошили Иришу.

Ириша так устала, что задремала и оказалась в большой незнакомой тёмной комнате. Посередине стоял её столик с неразрезанным тортом и тремя чашками. Единственная лампа с высоченного потолка освещала столик. За огромным окном был виден вечерний парк.

Взрослые дети усердно танцевали. Ириша обрадовалась, увидев их. Она стучала в окно, звала их к себе в гости, на свой праздник. Но взрослые дети не слышали Иришу. Она кинулась к большой двери, точно такой, как в центре реабилитации. Потянула за холодную ручку, но дверь не поддалась. Ириша стала изо всех сил стучать, кричать, чтобы кто-то снаружи поскорей отозвался. Но дверь оставалась неприступной. Тогда Ириша стала стучать ногами. Взрослые дети могли уйти. Ириша из последних сил стучала по враждебной двери. Вдруг дверь открылась, и на пороге появилась та самая высокая женщина из центра. Сейчас она была в костюме модной современной ведьмы – узкий чёрный жакет, красная рубашка, чёрная юбка с воланами из крепкой ткани. Высокая причёска с чёрными розами в волосах.

Высокая женщина зашипела на Иришу:

– Это снова ты, противная девчонка! Нечего стучать, тебе там не место! Сиди здесь и не смей шуметь!

Ириша сделала шаг вперёд, чтобы было видно, что она очень хорошая и славная девочка. Даже улыбнулась, как учили ангелы, полуоткрытой улыбкой, но высокая женщина пронзительно закричала:

– Знай своё место!

От этого крика у Ириши задрожали коленки. Она упала. Высокая женщина с силой захлопнула дверь. Тотчас же появились ангелы. Они подняли Иришу на руки, затанцевали с ней, закружили, но Ириша не могла развеселиться. Ангелы вернули Иришу на пол. Она подошла к окну. Взрослые дети ушли. И вместо парка за окном колыхалась тёмная вода и плавали осколки айсбергов. Ангелы растерялись. Ириша стояла с закрытыми глазами, по щекам её катились слёзы.

И тут в комнату вошла мама. И принесла с собой свет и покой. Поправила одеяло и подушку. Прижала к себе Иришкину руку, поцеловала каждый пальчик. Ириша поняла, что мама может то, чего не могут ангелы. Но как это назвать, Ириша ещё не придумала. Она тихо сказала:

– Мама…

И стало уютно и хорошо.

Мама прилегла рядом, они обнялись. Ириша подумала: «Вот и закончился мой особенный день, но ни капельки не жалко. Ни капельки».

Дима Яковкин родился очень больным. Его недуг состоит из трёх больших слов: детский церебральный паралич. Он их слышит иногда, но не обращает внимания. Зато сокращённое название Диме хорошо знакомо – ДЦП. Время от времени его произносят мама Виктория Юрьевна и папа Илья Владимирович.

Врачу по лечебной физкультуре Вере Павловне Бурутиной Дима порой хвастается:

– Я ДЦП!

Из его уст это звучит, будто он – супергерой. Собственно, так оно и есть, ведь пятилетний Дима Яковкин отлично ползает.

Сегодня на очередном занятии по лечебной физкультуре у Димы ничего не получается. Он пробует поднять правильно ножки, как показывает врач Вера Павловна, однако скованные ДЦП ноги слушаются плохо. Вообще не слушаются, можно сказать.

И Дима сперва кряхтит, потом ворчит, а потом вопит из последних своих силёнок, хватает себя за волосы и больно тянет их вверх.

– Я плохой! – в слезах кричит Дима. – Я чудовище! Я ничего не умею! Я ничего не могу! Я чудовище! Изверг!

Он плюётся словами и визжит. Обескураженная Вера Павловна хватает слабые кулачки ребёнка, локтями прижимает их к своим бокам, а ладонями обхватывает тёмно-русую пушистую головку и ласково-ласково причитает, будто родная бабушка:

– Тише, тише, родной! Что ты такое говоришь?! Никакое ты не чудовище! И не изверг! Кто тебе такую ерунду сказал?!

Дима прячет заплаканные глазёнки.

– Папа сказал, – отвечает он дрожащим голосом. – Он сказал, что я чудовище, потому что больной. Потому что я ДЦП.

ДЦП – это чудовище…

Теперь содрогается Вера Павловна. Она прижимает Диму к себе, гладит по волосам, по спине.

– Никакое ты не чудовище! – твёрдо уверяет она. – Ты красивый, милый, хороший ребёнок! Просто отличный! Смотри, какие у тебя смородиновые глазки! Какой симпатичный носик! Весёлые ямочки на щеках! А улыбка! Такая солнечная, потому от неё тепло и светло! Ну-ка, глянь в зеркало, Димушка! Глянь же! Ну где ты там видишь чудовище и изверга?

Вера Павловна подносит пятилетнего Диму Яковкина к зеркалу и показывает ему его отражение.

– Посмотри, какой мóлодец! Богатырь! Царевич Димитрий! – расхваливает она. – Любо-дорого смотреть! Ну? Разве похож ты на какое-то там чудовище с клыками, когтями и ведром на голове?

Насупленный Дима, сидя на мягких надёжных руках врача, долго рассматривает своё отражение в поисках клыков, когтей и ведра на голове. Так ничего страшного в себе и не найдя, поневоле соглашается:

– Кажется, нет.

И наконец-то улыбается.

– Пойдём заниматься, – велит он решительно.

Четверо больных ДЦП детишек вернулись один за другим с занятий по лечебной физкультуре и стали играть. Дима Яковкин посмотрел на них исподлобья. У него не было никакого желания заниматься. Он придумал, что надо делать!

Стоя на четвереньках, мальчик ждал, когда откроется дверь в группу и покажутся знакомые коричневые туфли без каблуков.

Вот, показались! Дима тут же начал крутиться на месте, будто хотел поймать свой воображаемый хвостик, и пыхтеть, как медвежонок.

Он вертелся, перебирая по полу руками, и бубнил:

– Что бы такое придумать? Что бы такое придумать?

Врач по ЛФК Вера Павловна Бурутина присела перед ним и спросила: – Димушка, а что ты хочешь придумать? Дима, не задумываясь, ответил: – Пакость. Вера Павловна изумилась: – Кому? – Вам. Вера Павловна улыбнулась: – Зачем?

Дима надулся и ничего не сказал, отвернулся обиженно и независимо. Вера Павловна тихонько вздохнула и покаянно попросила:

– Дима, прости меня, пожалуйста!

У Димы от неожиданности распахнулись глаза и открылся рот.

– За что?! – не понял он.

Вера Павловна, понимая, что мальчик мечтал отделаться от лечебной физкультуры, пояснила:

– Прости, что я не смогу сегодня с тобой позаниматься. Но не потому, что не хочу, а потому, что опаздываю – просто катастрофически! – на работу в другой детский садик, где меня ждут больные малыши. Но я обещаю тебе, Дима, что завтра утром я возьму тебя на занятия самым первым. Договорились?

Дима, как ни старался, не мог сдержать горячего – просто горяченного! – ликования. Его чистенькая физиономия так и светилась!

– Договорились, – солидно пообещал он и пополз на четвереньках к играющим ребятам.

На следующий день Вера Павловна действительно первым взяла на занятия лечебной физкультурой Диму. И вот во время пассивных упражнений врач спросила:

– Дима, скажи, пожалуйста, у вас в семье бывает, когда денег нет?

Дима посерьёзнел:

– Бывает.

– А это хорошо или плохо?

Дима нахмурился:

– Плохо.

– Знаешь, я получу за вчерашнюю работу меньше денег, чем обычно, – сказала Вера Павловна.

Дима Яковкин вскинул на неё глаза.

– Почему?!

Вера Павловна, улыбаясь, разъяснила:

– Так ведь вчера я с тобой не успела позаниматься. То есть я не потрудилась. За что же тогда мне платить? Правда? Платят ведь только за ту работу, которую сделал. А за невыполненную работу кто будет платить? Как думаешь?

Мальчик промолчал. Вера Павловна завела разговор о другом.

А назавтра, когда врач пришла за своими пациентами, Дима первым и с радостью откликнулся на её вопрос «Ну, кто со мной?»:

– Я пойду!

И пополз к ней, глядя в лицо. Она присела перед ним, он обнял её и прошептал в ухо:

– Пакость убежала навсегда.

Пятилетний Дима печален и хмур и заниматься лечебной физкультурой ну никак не хочет.

Вера Павловна присела рядом с мальчиком, погладила его по пушистой головке, тихо спросила:

– Ты почему такой грустный сегодня?

Но Дима не расположен отвечать. Он отвернулся и загляделся в окно на падающий снег.

– Какая цепкая грустинка в твоё сердечко попала, – печально вздохнула Вера Павловна. – Что же это за горе у тебя, Димушка?

И вдруг Дима Яковкин, избегая смотреть на неё, тихо сказал:

– Папа маму вчера бил.

– Как – бил? – ахнула Вера Павловна.

Для Димы вопрос взрослого – буквальный, и отвечает он тоже буквально:

– Он её бил головой о розетку.

Вера Павловна помолчала.

– Маме было больно. Правда? – тихо спросила она.

Дима кивнул, собираясь плакать.

– Тебе её жалко?

Врач положила руку на маленькое мальчишеское плечико. Плечико вздрогнуло и опустилось.

– Жалко, – пробормотал малыш.

Сердце Веры Павловны не выдержало. Она притянула к себе мальчика, покачала на руках, приговаривая нежные слова. Наконец прикорнувший к ней Дима освобождённо вздохнул и отстранился. Бодрым голосом Вера Павловна предложила:

– Давай наперегонки до кабинета ЛФК?

В Диминых глазах вспыхнули азартные искорки.

– Давай!

– Отлично! – обрадовалась Вера Павловна. – На старт!.. Внимание!.. Марш!

И они побежали… то есть поползли на четвереньках так быстро, как только мог Дима. Занимаясь с ним в кабинете лечебной физкультурой, Вера Павловна думала: «Ну вот, отвлёкся… а когда снова окажется один – опять вспомнит. А как сделать, чтоб не помнил? Чтобы папа маму не бил?»

ПРИМЕР

– На зарядку! На зарядку! – зовёт подготовишек детского сада Ирина Игоревна – педагог по физкультуре. Белые футболочки и чёрные штанишки спешат в спортивный зал.

– Раз-два-три-четыре, раз-два-три-четыре, – сосредоточенно командует Ирина Игоревна и, нахмурившись, делает замечание:

– Олег Скулкин, ты, как всегда, ленишься! Бодрее давай, бодрее!

Олег старается, но почему-то Ирина Игоревна опять недовольна и журит мальчика.

– А теперь – новое упражнение! Раньше мы его не делали, а теперь попробуем, – сообщает Ирина Игоревна, и ребята оживлённо переглядываются: что же это за новое упражнение?

Ирина Игоревна показывает на разноцветные обручи, прислонённые к стенке, и велит:

– Разбирайте по одному обручу и становитесь на кружочки, наклеенные на полу!

Счастливые малыши с обручами встают куда положено. Ирина Игоревна показывает, что надо делать. Конечно, ни у кого не получается, но почему-то больше всего у Олега Скулкина. Ирина Игоревна немедленно и красочно расписывает вслух все его недочёты.

Она не замечает, что в спортзале появляется врач по лечебной физкультуре Вера Павловна Бутурина, которая после лечебных занятий в другом садике, для больных детским церебральным параличом, приходит сюда проводить профилактическую работу со здоровыми детьми.

Вера Павловна некоторое время наблюдает за проводимой Ириной Игоревной зарядкой. При каждом замечании, которое та делает Олежке Скул-кину, она морщится, но ничего не говорит.

С обручем у Олежки ничего не получается. После очередного замечания Ирины Игоревны он молча уходит с кружочка на полу, оставляет обруч у стенки, а сам усаживается на гимнастическую скамейку спи-ной к группе и смотрит в окно. Только Ирина Игоревна открывает рот, чтобы разобраться с непослушным мальчуганом, как в зал заглядывает старенькая дежурная и зовёт её – срочно, очень срочно – к телефону. Дети остаются с Верой Павловной. И та говорит:

– А теперь Олег Скулкин покажет нам, как правильно делать это упражнение. Олежек, бери обручи и иди ко мне.

Мальчик недоверчиво оборачивается, но, похоже, Вера Павловна не шутит. Удивлённый, он берёт обруч и встаёт рядом с доктором. Она показывает, он повторяет, и вся группа повторяет за ними. Олежек радостно улыбается: как же, он показывает всем упражнение!

Заканчивается занятие. Тут возвращается Ирина Игоревна, смущённая, что так долго разговаривала по телефону. А Вера Павловна рапортует бодро:

– У нас все прекрасно занимались! И особенно я хотела бы отметить Олега Скулкина. У него отлично получались все упражнения, и даже трудное новое, с обручем. Молодец, Олежек!

На лице мальчика улыбка. Ирина Игоревна тоже улыбается и повторяет:

– Молодец, Олег! Не ожидала, что ты у нас такой спортивный!

ПЕРВЫЙ ПОЦЕЛУЙ

Однажды после занятий Вера Павловна обняла Диму, чмокнула в прохладную щёку и похвалила: – Какой ты сегодня молодец, Димушка! Так здорово занимался!

А у Димы глаза округлились, рот раскрылся. Поднял он к щеке ручку, потёр пальчиками.

– А что это такое ты сделала, Вера Пална? – прошептал он недоумённо.

– Поцеловала тебя. Это поцелуй, – растерялась Вера Павловна и пристально посмотрела на пятилетнего мальчика. – Тебе не понравилось?

Дима Яковкин подумал и честно признался:

– Понравилось. А зачем он такой?

– Затем… чтобы показать свою любовь.

Дима потрогал поцелуй на своей щеке и сказал задумчиво:

– Здорово…

А в глазах изумление. Вера Павловна с не меньшим удивлением воззрилась на малыша и спросила:

– Димушка, тебя мама целует?

– Не-а… – ответил он.

И, когда притихшая Вера Павловна спустила его с высокой кушетки на пол, пополз в группу.

На следующее утро врач специально пришла в детский сад для больных ДЦП пораньше и оказалась рядом с Димой Яковкиным, когда его привела мама, Виктория Юрьевна. Мальчик, как обычно, неспешно переоделся с помощью мамы и пополз себе в группу, оставив её разбираться с одеждой. Вера Павловна окликнула его:

– Дима, стой! Ты куда собрался?

Мальчик повернул голову и изрёк:

– Куда-куда! В группу, конечно.

– Как это в группу? – не поняла Вера Павловна. – Разве ты ничего не забыл?

Дима подумал:

– Ничего, вроде.

– А по-моему, забыл, – настаивала Вера Павловна.

Дима по-настоящему заинтересовался.

– Что забыл? – подался он к ней, глядя чёрными любопытными глазками снизу вверх.

– Ты забыл поцеловать на прощанье маму.

Мама Виктория Юрьевна сперва забыла моргнуть, а потом заморгала часто, ошарашенно переводя взгляд с врача на сына и обратно. Подобного предложения никто из них и не слыхивал ни разу.

Дима не сразу, но развернулся и направился к маме. Та приподняла его и, косясь на Веру Павловну, зорко наблюдавшую за действом, быстро прикоснулась губами к щёчке своего ребёнка. Затем вернула сына на ковровую дорожку и уткнулась в шкафчик – перебирать и складывать его одежду. Озадаченный Дима, пытаясь разглядеть на щеке первый в его жизни мамин поцелуй, пополз наконец к игрушкам.

Мама, наскоро попрощавшись с доктором, выскользнула из раздевалки. С тех пор врач по ЛФК старалась приходить в детский сад пораньше, чтобы Виктория Юрьевна и Дима не забыли поцеловаться на прощание.

Так пролетел месяц. Как-то после полдника Вера Павловна зашла в группу Димы и незаметно встала за шкафчиком. В раздевалке, ожидая сына, стояла Виктория Юрьевна. И вот показался Дима. Он весь светился от радости. Увидев маму, он попытался быстрее работать ручками и ножками. Мама подхватила его на руки и, поцеловав в обе щёки, прижала к себе.

– Ну, сынок, здравствуй, – тихо сказала она. – Теперь уж точно здравствуй. Как ты тут без меня?

– Я тебя тоже люблю, – солидным баском ответил Дима и прижался губами к маминой щеке. – Мам, давай ещё поцелуемся! И тогда уж точно пойдём домой.

– Давай.

Они снова расцеловались. Вера Павловна отступила в коридор.

Зимний вечер зажигал фонари.

В тот день последняя капля упала в чашу её терпения. Этой каплей стал брат. Обычно она не обращала внимания на его ехидство, но сегодня, когда он привычно стал отбивать ложкой такт: «Соня-трусиха, глупая слониха!», девочка встала и сказала: «Замолчи, а то получишь!»

И брат от удивления замолчал. Хотя обычно молчала Соня, уткнувшись носом в тарелку с кашей.

Соня и сама не поняла, почему осмелилась ответить брату, но почувствовала, что с этой минуты её жизнь изменилась. Как именно, она ещё не знала.

Есть уже не хотелось, Соня пошла в школу. В школу идти тоже не хотелось. В своём шестом классе Соня была новенькой и ни с кем не подружилась. Она не любила телефонные игры, поэтому на переменах оставалась одна. Сидела и читала. Ребята дразнили: «Соня-тихоня». Но девочка никогда не отвечала.

В её классе было ещё двое новеньких. Они жили в одном доме.

Миша с первого дня пытался стать своим среди мальчишек. А другой, как и Соня, был всегда один. Он был инвалидом, ходил немного криво и не всегда понятно говорил. Соня от нечего делать наблюдала за этими двумя мальчиками. Она знала, что они соседи и что мама Вани, мальчика-инвалида, ещё до первого сентября просила Мишу помогать её сыну в школе. Соня видела, что Мише не нравится это поручение. Он хотел общаться с лидерами класса, а не опекать инвалида. Ваня чувствовал, что приятель тяготится его обществом, и часто говорил Мише, что хочет остаться на перемене в классе и доделать задания.

Так прошло первое полугодие.

Соня на переменах читала, Ваня сидел над тетрадками. Они не разговаривали. Девочка была слишком застенчива и боялась начать разговор, боялась случайно обидеть Ваню. А Ваня думал, что никто не захочет дружить с инвалидом.

Так было всегда, но сегодня Соня сделала то, чего никогда не делала – ответила брату.

В классе было шумно. С приходом учительницы гул голосов будто спрятался под парты, но не затих. Елена Николаевна постучала указкой по столу и почти крикнула:

– Господа! – Она почему-то всегда называла ребят господами. – Прошу внимания. Сейчас я раздам анкеты и выйду на десять минут. Всё понятно?

Ваня поднял руку:

– Можно?

– Да, Ваня. Что такое?

– У меня сегодня день рождения. Я хотел бы угостить ребят.

На задней парте громко захихикал Петька:

– Сегодня двадцать девятое февраля. Уроды родятся раз в четыре года.

Соня видела, что соседние парты затряслись – ребята смеялись, но она не расслышала, в чём шутка.

Елена Николаевна обрадовалась:

– Конечно, Ваня! Пусть Миша тебе поможет.

И вышла из класса.

Ваня вопросительно посмотрел на друга, но тот сидел опустив глаза. До него уже докатилась шутка «Уроды – раз в четыре года», и Миша думал, что, если поможет Ване, станет, как он, посмешищем.

Кажется, и Ваня это понял. Он встал и сам пошёл раздавать конфеты. Когда он дошёл до Петьки и дал ему несколько конфет, Петька опять гадко захихикал:

– Конфеты с троллями-уродами! – и высоко поднял конфету с гномом на фантике.

Соне казалось, что она сейчас встанет и ударит Петьку учебником. Что она сможет это сделать. Но новая жизнь была ещё совсем не изведанной, и девочка никак не решалась переступить её порог.

И тут случилось то, что случилось. Ваня отошёл от Петькиной парты и упал. Петька начал орать:

– Это не я! Честное слово! – Будто незаметно, но так, чтобы все видели, он скрестил пальцы.

Конфеты рассыпались по полу.

– Ребята, хватай!

Это закричал Петькин друг, Вадик. Все мальчишки и некоторые девчонки бросились собирать конфеты.

Миша всё сидел за партой.

– Ты что сидишь? – крикнул Вадик. – Или ты не с нами?

Соня видела, как Миша улыбнулся криво, будто ему наступили на ногу.

– С вами, конечно.

– То-то же, – кивнул Вадик и кинул ему несколько конфет.

Мальчишки раздали часть конфет девочкам, остальные быстро съели сами.

В шуме никто, кроме Сони, не обратил внимания на Ваню, который с трудом поднялся и дошёл до своей парты.

– Эй, тихоня! – крикнул Петька. – Ты конфету хочешь?

На минуту Соне показалось, что она сможет ответить что-то вроде «Подавись ты, дурак!», но вышло только «У меня аллергия на сладкое».

– А, – протянул Петька, – тогда сиди читай. – И сунул в рот десятую конфету.

Соня сидела и чуть не плакала. Ей казалось, что с сегодняшнего утра она больше не «дура» и не «тихоня». Что новая Соня не побоится отвечать на несправедливость. А это оказалось непросто.

Новая Соня не боялась ответить, как боялась прежняя, а просто не могла. Это как прыгнуть с тарзанки или пойти на укол – нужно решиться хотя бы раз.

Вошла Елена Николаевна. Заметив на партах фантики, она улыбнулась:

– Я вижу, вы уже угостились. Спасибо, Ваня!

Класс сидел в напряжении, дети ждали, что кто-нибудь пожалуется учительнице. Но все молчали. Ведь все ели конфеты. К тому же по классу полз Петькин шёпот:

– Уроды в четыре года…

И никто не хотел быть заодно с Ваней.

Елена Николаевна сказала:

– Тогда начнём урок!

Соне казалось, что если она скажет хоть слово, то рухнут стены или, по крайней мере, погаснет свет. Но она понимала, что если промолчит, то провалится сквозь пол до самого первого этажа.

Как во сне она подняла руку и сказала громким шёпотом:

– Елена Николаевна, мне плохо видно. Можно пересесть?

Учительница с удивлением посмотрела на Соню. За шесть прошедших месяцев по своей воле Соня не произнесла и трёх слов.

– Да, конечно, пересаживайся.

Соня собрала вещи и пересела к Ване. Все потрясённо молчали.

Когда Елена Николаевна начала урок, Ваня написал на листке и передал Соне:

Не надо меня жалеть.

Соня написала в ответ:

Я не жалею, просто они свиньи.

Ваня: А ты молодец! Я думал, ты трусиха.

Соня: Я сама так думала, но сегодня всё изменилось.

Ваня: Почему?

Соня: Видно, день такой.

Ваня: Ты что читаешь?

Соня: Сейчас «Хроники Нарнии».

Ваня: Я давно читал. Сегодня в «Олимпе» «Племянник чародея». Я хотел пойти. Пойдём вместе?

Соня: Здорово! Это же премьера! А билеты?

Ваня: Я заказал неделю назад два. Но Миша сказал, что не сможет пойти.

И Соня ответила:

Идём.

Урок продолжался, все писали, и Соня тоже. Но это было где-то далеко и будто не с ней. Она сидела рядом с Ваней и удивлялась, что смогла сказать что-то перед всем классом. Радость новой жизни росла, и Соня подумала, что, наверное, уже никогда не сможет смолчать, если рядом станут кого-то обижать.

А за нею сидел Миша. Он катал во рту конфету, которую дал ему Вадик, и не понимал, почему леденец не сладкий, а солёный.

В атаку! – сказал Димитров, и наши ребята выскочили на поляну, навстречу немецкому отряду. Эти люди захватили Болгарию, наши города и леса. Мы и без насилия легко сдались в их руки. Венское соглашение. Мы пригласили гостей в дом, а они обезумели в своей власти.

Но мы не сдаёмся. Мы сохранили в себе здравый смысл и человечность.

С тех пор, как врачи сообщили мне, что требуется операция, я начинала каждое утро одинаково: пробуждение, завтрак, зачем-то делала лёгкую зарядку, пожалуй, по старой привычке спортсменки.

Изнемогшая от несложных упражнений, я ещё час не могла подняться с кровати.

Позже я садилась за компьютер и какое-то время кликала по страницам социальных сетей – просматривала фотографии одноклассников и легкоатлетов из клуба. Они ездили в Питер, сжигали Масленицу, пекли куличи, целовались, заводили детей и кошек.

Со скуки или от любопытства я принялась разбирать антресоли в нашей старой квартирке. Среди хлама я упорно искала воображаемое сокровище: вбила себе в голову, что если произойдёт такое чудо, то я с этим талисманом выживу. Родители собирали деньги и искали клинику уже за границей, а я жила чужими жизнями.

И вот повезло! Я нашла старую жестяную коробку от печенья.

В изрядно истёртой жестянке аккуратной стопочкой лежали конверты. Но на них не было адреса. Взволнованная, я не сразу решилась открыть эти письма.

Почему тебе пишу? Кому мне ещё писать, повзрослевшей, нет, постаревшей в один год девчонке? Моя мать всегда дома, а отец с братьями не вернулись домой в прошлом году.

Только ты у меня теперь есть. Я помню тот день. Я тайно доставала лекарства для наших ребят и приняла тебя за работника госпиталя. Ты не поднял тревогу, а помог мне, не сказав ни слова упрёка.

“Забудь меня”.

Но я помню.

Уже приготовившись читать, я раскрывала чуть сырые конверты, разворачивала потемневшую от времени бумагу. Мои глаза споткнулись о незнакомые слова, самой каплей схожие с русскими.

– Пап, – тихо позвала я, но он меня услышал и выглянул в коридор. – Я нашла письма, но… они написаны не по-русски.

Папа взял у меня один листок и внимательно вгляделся.

– Я этого языка не знаю, но твоя прабабушка Николина родом из Болгарии, возможно, это она писала. – Отец задумчиво почесал подбородок.

– Эти письма не отправлены. – Я показала ему чистые, запачканные только ржавчиной металлической коробки конверты. – Хочу понять, что же здесь написано.

Папа только коротко кивнул и вышел. Родители были на пределе: устали от поисков. Я поняла, что со своей находкой была совсем не к месту, но послания… они ведь кому-то адресованы, кто-нибудь мог их прочитать и, может быть, ответил бы на них.

Даже не пытаясь искать болгарско-русский словарь, я стала искать профессионала. Один из переводчиков откликнулся и сказал, что хорошо владеет языком. Я аккуратно отсканировала каждое письмо. Последние два отличались от остальных: будто их вложили в коробку не так давно.

№ 3

Наверное, мне нужно тебе всё объяснить. В тылу мы всеми силами тайно противостояли германскому врагу, вели борьбу скрытно. Мальчишки шли в партизаны, девчонки обучались медицинскому делу. Я проводила отца и братьев в неизвестность и с тех пор их не видела. Сама убегала из дома, чтобы помогать партизанам.

Лекарств мало. Не хватает настолько, что парнишки умирают от простого заражения крови. Я стащила из дома все тряпки, какие могла. В убежище, на базу. В наш штаб и мини-госпиталь.

Телефон мигнул, и появилось сообщение:

Дмитрий: Я переведу их быстро, письма короткие.

Николина: Спасибо, у меня не так много времени.

Дмитрий: Ко Дню Победы готовишься? Я уже глянул письма, они о войне.

Когда спустя пару дней я получила переводы, моему удивлению не было предела.

Николина: Благодарю, начну читать прямо сейчас. Сколько мне нужно вам заплатить?

Дмитрий: Николина, ничего не нужно, я всего лишь практикую язык. Но, если вы согласитесь сделать кое-что, я буду вам очень благодарен. Хочу пригласить вас поучаствовать в шествии «Бессмертный полк».

№ 4

Я пишу, но моя рука дрожит так, что буквы прыгают снизу вверх.

Я услышала одну историю, и мне на сердце тревожно. В том госпитале, где я повстречала тебя, расстрелян врач – за подвиг, который сейчас считают преступлением. За помощь партизанскому отряду.

Моё беспокойство растёт от мысли, что тебя могли обнаружить.

Мне должно быть это безразлично? Я каждый день теряю товарищей, осталась совсем одна у матери. Но я молю Бога, чтобы ты был жив.

«Бессмертный полк»?

Толпа, невыносимая жара, тяжёлая табличка с фотографией прабабушки Николины. Боюсь, я не выдержу такой прогулки. А моё новое инвалидное кресло точно смутит Дмитрия. Но можно ведь пойти с родителями. И, если он скроется, я одна не останусь. Мы вместе пройдём на шествии в память о героях войны.

Николина: Я пойду. Но на инвалидной коляске. По-другому просто не могу. Пусть сразу обо всём узнает.

Дмитрий: Тебе нужна помощь?

Николина: Нет, не нужно, спасибо, родители меня проводят.

№ 5

Той ночью я снова пришла к нашему месту. Звёзды ярко сияли, и тропа была как на ладони. Наши из отряда знали, что я пойду здесь.

То, что я собиралась сделать снова – украсть эти лекарства, без которых умирали мои товарищи, – подло, я знаю. Но я взяла на себя этот страшный грех, потому что больше некому. Я больше ничем не могла помочь отряду, который уже вырос до батальона.

Но я шла сюда на свой риск, чтобы увидеть тебя живым. Нет, мне не нужна помощь. Может, когда ты увидишь меня во второй раз, вызовешь караульных. А может, я тебя не встречу, потому что ты будешь спасать кому-нибудь жизнь. Может, и нет у тебя уже той жизни. И я напрасно буду искать тебя глазами.

Я как можно выше подняла табличку с фотографией прабабушки Николины. Папа привязывал к коляске условленные красные шары. Я даже привстала на ноги, воодушевлённая праздничным настроением людей. Дети носились взад-вперёд – маленькие человечки в старой советской форме. Дмитрия всё не было. Когда я уже отчаялась увидеть его, родители проявили настойчивость и попросили ещё подождать. Я опустилась в кресло:

– Поехали, – сказала я, показывая рукой на толпу. – Он не придёт.

Папа молча похлопал меня по плечу и показал куда-то в сторону. Люди расступались, и к нам приблизилась не совсем обычная компания молодых людей. Парни и девушки широко улыбались, каждый из них держал по табличке с фотографией. Красные шары, привязанные к инвалидным коляскам, парили над головами ребят.

№ 6

Спустя годы, когда уже родился наш дорогой внук Лёшенька, я стала забывать всё. Не хотела вспоминать о лишениях и страхе быть пойманной. О той ночи, когда я, крадучись, шла по тропе в больничку. Когда я ещё не знала, что ты настоящий доктор и хотел быть в нашем отряде, но больше всего на свете ты хотел снова увидеть меня.

– Привет, Николина! Это Лиля, Вика и Стас. А я Дима, – представился мой тайный помощник.

Я оторопело смотрела на них, на их коляски, но в то же время их светящиеся лица вовсе не говорили о том, что они страдают или просто смирились со своим положением.

– Это шутка?

– Если бы, – посерьёзнела Вика, девочка моего возраста.

Её волосы выкрашены в иссиня-чёрный цвет, сама она одета в советскую военную форму, а вся коляска обклеена названиями рок-групп.

– Нет, мы бы так ни за что не пошутили. Какое совпадение, что ты написала именно мне! Инвалиду-колясочнику. Я работаю дома, с переводами, но иногда мы с компанией выбираемся в город.

– Я могу ходить, – возразила я.

– Значит, тебе крупно повезло, – сказала Лиля и поджала губы. – Тогда зачем тебе коляска?

Тут вмешались мои родители:

– Николина очень больна, она не может долго находиться на ногах.

– А чего не хватает, денег? – спросил Стас.

– Деньги есть, – поспешила ответить моя мама, – но мы не можем найти клинику, где бы её вылечили. И оперативно. У нас каждый день на счету.

Стас выудил из сумки-планшета блокнот и что-то написал.

– Вот, это телефон нашего фонда. Мы обязательно найдём клинику для Николины.

– Спасибо большое! – воскликнула мама.

– Мам! – многозначительно сказала я, и она быстро смахнула слёзы.

№ 7

Я нашёл эти письма, когда ты уже уходила. Я ничем не мог тебе помочь в тот час. Я позабочусь о наших детях и внуках. Ты как-то говорила, что не заслуживаешь той награды, что тебе вручили под конец войны. Ты сказала, что только я могу называться героем – потому что спасал жизни в операционной, экономя силы и средства и в то же время уделяя их достаточно каждому больному. Но ты, моя маленькая девочка, ты спасала людей. Именно ты рисковала жизнью, доставала редкие лекарства.

Ты очень совестлива. Ни одна пропажа из нашей больницы не была критичной! Я тебе говорил об этом не раз. Но я благодарю судьбу, что когда-то та тёмная тропа привела тебя ко мне и у нас родились Иван и Андрей. Что у нас есть прекрасные внуки. И ещё, спустя несколько дней после того, как ты ушла, родилась прекрасная девочка, наша правнучка. Мы назвали её Николиной. И я только сейчас узнал, что имя переводится как “победа людей”. Твоё имя – мой личный талисман.

№ 8

Почти десять лет прошло с тех пор, как я нашла письма.

Я тогда угасала и мысленно уже положила себя в гроб и скрестила руки на груди. Не было никакой надежды на спасение, да я её и не искала. Только родители верили в меня. А я сдалась. И вот я думаю, что было бы со мной тогда, почти восемьдесят лет назад? Я бы сдалась тогда, в тылу невидимой войны в Болгарии? Я бы плакала ночами, жалея себя? Или боролась бы – как ты, моя прабабушка Николина?

Ты – моя героиня. Твоим ангелом был твой муж, мой прадедушка Никифор. А моим ангелом стал Дима, который сейчас, несмотря ни на что, живёт полной жизнью и верит в чудо. Спустя годы, когда я вижу, как наша дочь делает первые шаги, я тоже начинаю верить.

Мне не нужно было искать какой-то знак или талисман. Он всё время был внутри меня. Эта сила – в моём имени. И в моих родных и близких.

Когда я бываю в гостях у бабушки, моё настроение сразу становится радостным, потому что она умеет сделать или сказать что-нибудь такое, отчего становится хорошо.

И вещи у бабушки необычные: добрые и весёлые.

Особенно их много на кухне. Там прямо музей какой-то. На столике, занимая почти весь его, стоит пузатый самовар. Он кажется огромным ещё из-за того, что сама кухня маленькая-маленькая. Самовар не электрический – настоящий, древний. На нём даже есть дата и круглая печать, правда, стёртые и еле видные: год 188… какой-то. Весёлое занятие – смотреться в самовар. Отражение искажается, словно в кривом зеркале. Если глядеться в середину, лицо растягивается вширь, глаза превращаются в чёрточки, ноздри расползаются в стороны. Если ловить себя ниже середины, лоб становится огромным и выпуклым, а подбородок вытягивается в узкую ниточку и уползает под нижнюю часть самовара. Прямо умора! Бабушка, конечно же, самовар не растапливает, просто заливает внутрь кипяток.

«Для удобства, – говорит она, – чтобы не вставать лишний раз».

Мне смешно. Зачем вставать? Она может брать всё, сидя на одном месте, такая у неё малюсенькая кухня.

Мебель тоже крошечная, как игрушечная, и, что самое главное, в небольшой тумбе и узких навесных шкафах хранится куча всяких больших интересностей. Бабушка, словно волшебница, начинает извлекать из нижнего шкафчика лубяной бочонок с мукой (что такое «лубяной» она мне объяснила давно – это значит сделанный из внутренней части берёзовой коры), сито с нарисованными по бокам ягодами, с золотыми листиками (роспись «хохлома» – это она мне тоже сто раз говорила). Ещё достаёт скалку и мясорубку, тяжеленную!

Я взвешиваю её на двух руках, а бабушка с гордостью говорит:

– Старинная, чугунная, прочная, таких давно нет. Вся эта кухонная утварь – наследство, оставленное моей бабушкой. В этих старых вещах – душа и особая энергетика.

Я не верю, что у вещей есть душа, но спорить с бабушкой не хочу, чтобы не обижать её. Просто киваю, и мы начинаем колдовать: сеется мука, летит белая пыль… Бабушка разрешает мне прокручивать мясо. Кажется, что мясо прочнее чугунной мясорубки, оно никак не хочет крутиться и пропускаться. Мне тяжело.

Бабушка подбадривает:

– Давай, давай! Старайся! Тебе нужна силушка в руках.

И я чувствую, как копится эта сила, накачиваются мышцы. Уф, тяжело делается фарш. Зато потом получается вкуснотища.

Чай я люблю пить из старинной пиалы. Она большая, глубокая и неразбиваемая, прямо из кого-то волшебного небьющегося стекла. Я раз двести ронял её на пол, а на ней даже трещинки не появилось. По выпуклым бокам пиалы вьются запутанные узоры, бабушка называет их «узбекский орнамент», а мне в переплетении линий видятся волны и разные рыбки. Чай в пиале долго остаётся горячим. Я дую на него и, остужая, вижу – бегут волны, бьются о скалы, то есть о стенки пиалы. Чай – море, а я – шторм.

– Я – шторм! – говорю бабушке.

– Скорее, ты – бриз, – смеётся она.

– Бриз? – переспрашиваю и чувствую, как это слово во рту щекочет язык, лопаясь мельчайшими колкими пузырьками. Оно напоминает шипучий лимонад. Мне нравится называться словом «бриз», но я не знаю, что оно означает. – Что такое бриз?

Бабушка объясняет:

– Это лёгкий береговой ветер, который дует днём с моря на сушу, а ночью с суши на море.

– Почему я бриз?

Бабушка, отвернувшись, смотрит в окно. Я вижу её профиль, вижу, как она часто-часто моргает. Знаю, что таким образом она смахивает с ресниц слёзы. Бабушка жалеет меня. А я в такие минуты жалею её. Хочется подбежать и обнять крепко-крепко. Но это только в воображении – на самом деле я остаюсь на месте и переспрашиваю:

– Почему я бриз?

– Скоро мы поедем на море, сядем на берегу, ты закроешь глаза и полетишь над волнами… – Бабушка старается говорить ровным голосом, продолжая смотреть в окно.

– Почему я полечу один? А ты?

Бабушка оборачивается. Глаза сухие, зато нос слегка припух и покраснел. Она старательно, бодрым голосом отвечает:

– Кто-то должен остаться на берегу и ждать того, кто улетит.

Иначе улетевший не захочет вернуться назад.

Мне так нравится сравнение, что я закрываю глаза и представляю себя бризом: тело становится невесомым, внутри появляется прохладная сила. Сейчас, вот-вот оторвусь от пола и через открытое окошко вырвусь из тесной кухоньки на улицу, но… бабушка.

Мне хочется сделать ей приятное и придумать, кто она.

– Гнездо! – кричу я радостно.

– Где? – вздрагивает от неожиданности она.

– Ты! Ты – бризовое гнездо. Я возвращаюсь с моря и прячусь в гнезде. Спать я ложусь, свернувшись, как змей, вокруг самовара.

– Почему вокруг самовара? – приподнимаются удивлённо редкие короткие бровки бабушки. И, на секунду спрятавшись под повязанным на лоб платком, сползают обратно.

– Ты часто пьёшь горячий чай, поэтому самовар всегда тёплый, как батарея. И просто удобно спать, скрутившись вокруг чего-нибудь тёплого.

Бабушка молчит. Морщит нос и играет бровками…

«Только не плачь!» – умоляю её про себя.

– В зал хочу, – требую я, начиная раздражаться.

Бабушка сгребает меня со стула. Прижимаюсь к мягкой груди и чувствую, как внутри неё дышит сердце. Мне приятно, когда бабушка носит меня на руках. Почему так? Загадка.

– Бабушка… не умирай, – шепчу я, не сдержавшись, а сам пугаюсь, что она опять заплачет, но остановиться не могу. – Долго-долго не умирай, прошу тебя…

«Шух-шух» – отвечает её сердце, а сама она, не открывая рта, тащит меня на продавленный старый диван в гостиной. Путаются в подоле её платья мои бесполезные ниточные ноги…

Скоро за мной приедет папа. Я вернусь в современную, удобно обставленную квартиру, где всё подстроено под меня. Приходят домой репетиторы. Со мной занимаются самые лучшие учителя.

Дома у меня есть всё: собственный домашний кинотеатр, самый лучший ноутбук, вся техника последней марки, но эти вещи не делают меня счастливым. Я люблю древний самовар, чугунную мясорубку и продавленный диван. Я люблю гнездо, гнездо для бриза.

После школы, не заходя домой, Пашка отправился к Ане. Ох как хотелось ему поделиться с Аней всем, что так взволновало его в разговоре с художником!

Летел Пашка, летел…

Прилетел. На знакомую площадку.

На его звонок никто долго никто не отвечал и не подходил к двери. Наконец дверь открыл Анин отец.

Он выглядел как-то помято и неприбранно.

– А, это ты, – сказал он, взглянув на Пашку и отводя глаза. – Проходи.

Впервые Пашке предлагали войти, а не отпускали Аню постоять на площадке.

– Здравствуйте. А где Аня?

– Вот сюда проходи, в комнату, – показал отец Ани. – Садись.

Комната как комната. Немножко старомодная. На полу ковёр, в стенке книги. Не сказать, что слишком чисто. Пахнет лекарствами.

– Где Аня? – снова спросил Пашка, уже понимая, какой будет ответ.

Его настроение гасло, как свет в кинозале. Медленно и неотвратимо.

– Аня? В больнице Аня. В больнице. На скорой сегодня ночью увезли.

– Что с ней?

– Пневмония. Воспаление лёгких.

– Почему? Откуда?

– Как «откуда»? – вздохнул Анин отец. – Сначала она простудилась, а иммунитета у неё никакого. Кровообращение нарушено. Вот тебе и воспаление лёгких. В третий раз за последний год. Протекает тяжело.

– И что, ничего сделать нельзя?

– Почему же ничего? Всё, что можно, делают. Лечат, капельницы ставят, антибиотики колют. Внутривенно. Если бы она от порока сердца не страдала – наверно, такой пневмонией она бы не болела.

– А где Аня лежит? В какой больнице? Я к ней поеду! Сейчас же поеду!

Отец Ани как-то странно взглянул на Пашку:

– Не надо тебе сейчас ехать. Тебя к ней не пустят. Сейчас даже мать сидит в коридоре… В реанимации она. Плохо ей. Отёк лёгких. Впрочем, тебе это ни о чём не говорит.

– А… как же быть?

– Ждать, – сказал отец Ани. – Надеяться. Молиться.

Он снова помолчал. Потом посмотрел на Пашку, как будто взвешивая, продолжать или нет.

– Хотя, ты знаешь… конечно, ты не знаешь… Как мы устали… и ждать устали, и надеяться, и даже молиться. Мы смирились. Да. Воля Божия на всё. На всё Божья воля. На жизнь, на смерть… На смерть, на жизнь…

Пашка очень хотел возразить этому усталому человеку.

«Нет, – хотел крикнуть Пашка, – надо надеяться до последнего!»

Анин отец смотрел куда-то мимо Пашки, в окно, за которым не виделось ничего, кроме серого неба.

– Ты прости, – сказал он. – Это просто слабость… минутная. Восемнадцать лет. Понимаешь, восемнадцать лет подряд мы ждём, когда это произойдёт. Сначала нам говорили, что она не проживёт и месяца. Потом – не дотянет до года. В два года – операция. Прогноз – будет жить до восьми. До пятнадцати. До восемнадцати. Она тебе что говорила? Сколько ей прогнозируют?

– Десять лет. Или пятнадцать.

– Это враньё, понимаешь? Это мы так уверили её. А на самом деле – восемнадцать лет. Понимаешь, восемнадцать! Крайний срок! Сердце её изношено, как у старика. Её сердце покрыто рубцами. Господи!

Анин отец, этот грузноватый, не очень красивый человек отвернулся от Пашки и быстро подошёл к окну. Минуты две он молчал.

Слышно было, как на кухне включился холодильник. Наконец Анин отец повернулся к Пашке. Он заговорил как-то жёстко, хлёстко:

– Мы не хотели, чтоб она с тобой встречалась. Мы её всячески настраивали, чтоб она прогнала тебя. Теперь ты понимаешь почему. Ты должен уйти наконец. Хотя бы сейчас.

– Нет, не понимаю!

– Просто ты ещё мал!

– Знаете, – не согласился Пашка, – когда мне не могут ничего объяснить, то говорят, что я мал! Может быть, дело не во мне?

– Хорошо. Поясняю для взрослых. Понимаешь, если бы она не нервничала, не ждала тебя, не выглядывала в окно, не надеялась бы на что-то – может, она бы дольше протянула. Меньше сердце трепыхалось бы. Она просто… дольше бы прожила.

– Но разве она не человек? Разве она не хотела… как все?

– Да, да. Я понимаю. Пришла пора любви. Для тебя это просто развлечение, а для неё – жизнь. Понимаешь, каждое свидание с тобой – минус жизнь. Может быть, минус час, но, может быть, и минус день. Ты понимаешь, что значит – минус день?!

Минус день.

Неужели правда?

Неужели… Вот так, такая высокая плата за любовь? За возможность любить…

Аня… Анюта… Нет, наверняка ты об этом не думала, но разве легче от этого?

После слов Аниного отца в груди Пашки спёрло дыхание, как от удара. Слова-то правильные. Жёстко, жестоко правильные.

Но… душа Пашки, после того как опомнилась от удара, сразу же запротестовала против этих слов.

Нет! Так нельзя! Нельзя запретить человеку любить или хотя бы стремиться к любви, даже если за это стремление приходится дорого платить.

Разве может человек специально любить или специально не любить?

Если в сердце у человека рождается любовь, разве можно приказать ей: «Не рождайся!»?

Нет…

В конце концов, разве мы не приходим на эту землю для того, чтоб любить?

Разве не все люди умирают? Все мы люди… все мы платим смертью за возможность жить… Просто некоторые – раньше других… У некоторых сдвинуты сроки и время уплотнено.

Аня! Анюта! Почему – ты? Отчего?

– Всё равно… Человеку надо любить… – сумел произнести Пашка, не глядя на Аниного отца.

– Я понимаю, что ты не виноват, – ответил Анин отец. – Так совпало. В конце концов, если не ты – появился бы кто-нибудь другой. Наверно, мы не смогли бы этого избежать.

– Другого нет, – поднял глаза Пашка. – Есть я.

– Ты… Кто ты такой, откуда ты взялся? Знаешь, я вспомнил одну сказку. Не догадываешься какую?

– Нет.

– «Снегурочка». Есть такая сказка, знаешь? Пришла весна, пора любви. Пошли девушки хороводы водить да через костёр прыгать. Стали звать Снегурочку. Долго она противилась, да всё же устоять не смогла. Прыгнула через костёр и растаяла. Растаяла, понимаешь? Дед плачет, баба плачет.

Анин отец повёл плечами. Голос его задрожал:

– Мы плачем, понимаешь? Мы, дед и баба, плачем. Она – тает. А ты – иди, гуляй с подружками, и в этом, наверно, нет твоей вины…

– Я не хочу… с подружками.

– До поры до времени. Ну, поплачь вместе с нами. Поплачь, сколько сможешь. Насколько тебе дорога тающая Снегурочка. А не другие девушки, которые тоже захотят погулять с тобой. Через некоторое время.

– Я – не захочу!

– Не давай опрометчивых обещаний.

– Вы мне скажите… в какой всё-таки она больнице лежит?

– Ну, если ты настаиваешь…

– Настаиваю.

– Мой тебе совет… не ходи. Не терзай сердце ни ей, ни себе, ни нам. Лучше знать, что чего-то нет, чем чего-то ждать и потом лишиться. Пожалей её…

– Лучше любить и лишиться, чем бояться и… и предавать!

– Предавать? Да, подходящее слово. Ты подумай… Вот ты хочешь быть с ней дальше. Предположим, вы поженитесь. Способен ли ты жить рядом с больной женщиной? Ни погулять тебе с ней, ни поиграть в волейбол, ни поплавать… ни с ней, ни без неё – чтоб её не огорчать. Не иметь детей, и даже в постели быть осторожным, чтоб не травмировать её. Всю жизнь работать на неё, заботиться о ней, возить по врачам и каждую ночь бояться, что она не проснётся утром? Сохранится ли твоя любовь… в таких условиях? Тебе сейчас восемнадцать, а жизнь – штука длинная и переменчивая. Институт, работа, коллектив, новые люди, здоровые, весёлые женщины… Так лучше воздержаться сейчас, чтоб не предавать потом.

– Зачем… з-зачем вы мне всё это говорите? – даже заикнулся Пашка.

В многострадальной Пашкиной голове одна за другой промелькнуло несколько мыслей:

1. «Он даже не знает, что мне ещё семнадцать… ну шестнадцать!»

2. «Разве я хотел жениться? Я об этом вообще не думал! Просто… девчонка мне понравилась, я – ей.

Мы… только дружить начали, а он – жениться! Разве это обязательно?»

3) «Если это не обязательно, значит, он прав? Значит, я только так…»

4) «Нет, он всё равно не прав! Разве для любви всё это важно?»

5) «Не знаю я… я только чувствую, мне надо туда, к ней…»

– Мне надо туда… к ней.

– Я не хочу называть номер больницы.

– Я узнаю без вас.

– Да… узнать можно, согласен. Ладно, записывай. Только подумай. Как тебя зовут? Павел?

– Павел.

– М-да. Твой тёзка, конечно, хорошо говорил о любви. Но это было давно…

– Какой тёзка? – удивился Пашка.

– Апостол Павел.

– А что он говорил?

– Захочешь – прочитаешь. Ладно, пиши номер больницы… отделение… этаж… Только подумай, Павел! Подумай… Мы ведь любим её… нашу девочку… Снегурочку нашу…

Такая максимальная луна. Висит одна в небе, а тут на тебе – на больничном балконе появляюсь я в тапочках. Через окно, поскольку балконная дверь забита гвоздями.

Одна луна у меня, одна у Лёньчика, что звонил сегодня днём из Москвы, и у рижан, которым сегодня звонила я, и у Алика, который там, в своём Бостоне, ждёт в коридорчике сына с занятий по шахматам. И у Оксанки в Таллинне луна, и у моих иркутян тоже.

Когда Лорьке было восемь месяцев, я связала ему тёплый свитер с горлом, пёстрый и с бахромой, как у сталеглазых северных индейцев. Тогда мы собирались в Новосибирск, где сорок мороза и институт патологий кровообращения. Я связала Лорьке свитер и сказала: расти, никого не слушай. Постарайся, чтобы как можно скорее этот свитер стал тебе маленьким.

Через месяц Лорьке и Лерке будет четыре года. Я в тапочках стою на балконе. А свитер Лорьке до сих пор велик, но, конечно, мы прибыли в клинику именно в этом свитере.

Звонит серенький, скромный и симпатичный. Наверное, снова кто-то из тех, у кого тоже максимальная жёлтая луна.

Вот она. Жаль всё же, что совершенно одна в низком питерском небе.

Интересная дама с высокой блондинистой причёской доступна сквозь железную решётку в виде солнечных лучей.

– Вам, – говорю, – счётную машину для денег нужно.

– Это раньше было нужно, когда миллионы были. Теперь-то зачем? Не так уж и много….

«Ничего себе», – думаю. Сказать по правде, мне стало значительно спокойнее, после того как «котлета» из неловкого шуршащего пакета перекочевала под солнечные лучи в руки дамы с причёской.

– Чек – ваш главный документ!

Совершенно спонтанно мне становится неловко своей извечной кудряво-лохматости и, пока я невзначай прикладываю волосы к ушам, дама вдруг замечает:

– И ведь, представьте, каждый день люди приносят мне деньги. Я считаю. Часто бывает, последнее продают – квартиру, машину, всё, что нажили, – чтобы ребёнка спасти….

Но тут же вновь солидность подведённых губ:

– Чек и договор держите вместе. Подпишите вот здесь и вот здесь. Два раза. Операция на открытом сердце. Категория номер два.

Охранники в Первой детской городской Санкт-Петербурга суровые. Система пропуска в отделения – тоже. Просто так не проскочишь: маска на лицо, тапки на ноги, верхняя одежда в пакет. Охранники в чёрной форме призваны уберечь нас от гриппа, и вся эта отлаженная катавасия напоминает театр абсурда.

По крайней мере, никто не может понять: маска бережёт нас до пропускного пункта или после него?

Охранники – стриженые симпатичные дяденьки и тётеньки. Иду.

– Здравствуйте!

– И до свидания….

– Не дождётесь, мы надолго!

Серые глаза боевого волка становятся тёплыми.

– Ничего, скоро поправитесь!

Иду.

После переодевания в верхнюю одежду тапки приходится брать с собой: в гардеробе их приютить не хотят. Не положено.

Так и гуляем по Питеру. Дочь, я и наши тапки. У меня с собаками, у неё – сейчас посмотрю – тоже. Думаю, тапкам нравится.

Несмотря на ветер, детей и ручную кладь. Поразительное зрелище. Стандартная серая коробка аэропорта Пулково-1. Слева наверху – буквы: «St. Petersburg». А посередине – «Город-герой ЛЕНИНГРАД». По дороге делюсь своим смущением с широким затылком и кепкой таксиста.

– А чё, всё правильно. Официально – Санкт-Петербург, а если с почётом, то город-герой Ленинград. Разумно!

Да?..

Для того чтобы оперировать Лариоськино сердце, необходим оксигенатор – такие искусственные лёгкие в большой коробке, которые нужно привезти в больницу из фармацевтической фирмы, причём из московской. Сей предмет реанимационного быта зовётся у профано вулго нашего персикового отделения акселератором.

Купили акселератор – вперёд, на операцию.

Дениска с дефектом межжелудочковой спорит:

– Самолёты ездят!

– Нет, – говорю, – летают. Крылья видел у них какие? Вот взлетают они и машут ими изо всех сил, от Пулково до самого Иркутска.

– Самолёты ездят – у них колёса есть!

– Ну ладно, уговорил. Только сначала ездят, потом летают, а потом опять ездят, хорошо?

– Смотри, смотри, самолёт поехал!

С серой земли в низкую облачность уносится ТУ-154. Дениска смотрит большими светло-голубыми глазами на бледном личике.

Сегодня мы с Денискиной мамой купили два «акселератора».

На вопрос «А почему вы не приходите за едой?» отвечаю невнятно:

– Наша палата самая дальняя, мне не слышно, когда кричат про еду.

На самом деле больничная еда совершенно не устраивает моих юных гастрономов. По этой причине почти каждый день пешеходы и не– могут наблюдать трогательную картину: у меня на руках висят сын и пакет с едой, а дочь ответственно-соответственно держится за стёганый мой карман. Беженцы от сердца…

Но весёлая и чуткая санитарка догоняет на выходе и говорит:

– Чтоб через полтора часа были как штык!

– А что такое? – боюсь административных взысканий я.

– Как что? Обед!

В этом месяце персоналу наконец-то вовремя выдали зарплату. Впрочем, я знаю, что эти люди работают здесь не от безысходности. Им есть куда исходить. Они работают здесь потому, что тощие мамы и их дети не слышат криков о раздаче еды из своей самой дальней палаты…

– Обед!!!

Вчера вечером я наблюдала небо в тёмных нитках гусячих стай. Их было так много, что хотелось зажмуриться, мультяшно потрясти головой – и пройдёт. Нет, не прошло. Нити, нити, нити – нате. Улетели. А потом один гусь. И ещё вон два. И вот ещё один, торопится как! И… ну же, давай, догоняй! – всё, последний.

Сегодня моему сыну сделали операцию на сердце. Об этом я ничего рассказать не могу.

Апрель 2006

Не знаю, почему так: я всегда просыпаюсь, когда просыпается мама. Я делаю вид, будто ещё сплю, и подсматриваю за ней: вот она тихо проходит по диагонали в зону кухни и ставит чайник. Сейчас запахнет хорошим кофе, а я по-прежнему буду делать вид, будто сплю. Мне кажется, что именно в это время просыпается всё вокруг – пылинки на фотографиях, мои рисунки на стене над кроватью, просыпаются все сто тридцать две ветки на моём любимом дереве за окном. Там, внизу, скоро появится управдом (бывший тренер по боксу) и тут же начнёт тренировать, то есть командовать неважно одетыми мужчинами: мужчины начнут таскать в тачках камни, что-то чинить и наводить порядок во дворе.

Просыпается мамин ноутбук, вместе с ним мой кенар, начинают шевелиться под лоскутным покрывалом рыжие таксы. Мама уже пьёт кофе и что-то быстро пишет, внимательно глядя в монитор, и я могу смотреть прямо на неё, отодвинув занавеску, – она не заметит: взъерошенные короткие волосы, упрямый, как у меня, подбородок, упрямые, как у меня, голубые глаза. Или нет, сегодня серые.

Чуть позже она спрыгнет с барного стула, словно что-то забыв, и станет быстро готовить мою любимую овсянку с ванилью. Так начинается новый день. Я встаю, открываю гобеленовую штору со странными слониками, чтобы впустить в наш дом целый мир: шипы колёс по асфальту, голодных синиц, продрогший вереск в балконном ящике, питерское небо, больше похожее на зимнее одеяло, разбудить собак, которые тут же придут со мной здороваться… И мамин кофе с моей ванильной кашей будут недовольны: они любят традиции и тишину. А я люблю маму, хотя никогда ей об этом не говорил.

Когда мне было четыре года, благородная дама с камеей, вцепившейся в кружевной воротник, благородная дама в белом халате показала маме монитор компьютера. На мониторе была моя голова. Нет, ну если совсем честно, там были какие-то серые с белым разводы и неясные символы, но благородная дама проводила изящной кистью руки вдоль разводов, и становилось понятно: голова, а в ней мозг. Она сказала, что у меня абсолютно развитый, очень красивый и правильный мозг. А потом сделала паузу, обернулась, внимательно посмотрела на маму и добавила:

«Но что в этом мозге, что в этой голове, вам никто не скажет».

Когда мне было четыре года, мне сделали очередную операцию на сердце, которая ничего не изменила, если не считать того, что я стал ещё сильнее, научился ещё лучше терпеть невыносимую боль, научился дышать, когда дышать нечем. Мне кажется, с тех самых пор я перестал болеть тем, чем положено болеть обычным детям. Просто потому, что детские болезни слишком детские и несерьёзные. Бывает, что ими болеют и взрослые. К примеру, простуда. Мне очень жаль взрослых, но наблюдать за ними забавно: они охают, им тяжело ходить, они чуть не плачут от боли в горле и кашля, они не знают, куда себя деть, когда им надоедает лежать, и им постоянно хочется, чтобы о них кто-то заботился. Мне их искренне жаль, правда. Но я хорошо знаю настоящую боль, я запомнил её навсегда. Я помню, как это бывает, когда действительно плохо: швы на грудной клетке, тяжёлые страшные сны, не дающие дышать чьи-то огромные руки и крылья, безумно яркий свет и монотонные счётчики наших минут, какие-то трубки, пластыри, иглы, – липкий, несмываемый кошмар, который придумать нельзя. Кошмар, который изменяет всё: жизнь, которую ты себе придумал, время, которое ты привык соотносить с так называемой реальностью, – времени больше нет, пространства тоже. Только боль, жуткие руки и крылья, только метроном чьей-то жизни на экране. Цифры, данные, анализы, ленты кардиограмм – словно бесконечные дороги в рай, по которым уходят те, кто лежит в реанимации рядом с тобой. Слова, произносимые равнодушно и очень по-взрослому: тетрада Фало, гипоксия, сатурация, поражение ЦНС и прочая гидроцефалия (мама уверена, что я этих слов не знаю). Моя редкая группа крови, для которой нет донора, моя родная группа и кровь – сестра-близнец в халате, который тащится за ней, как свадебный шлейф из голливудского кино, когда её всё же пускают в реанимацию подержать меня за руку, чтобы я не ушёл по белой ленте слишком далеко. Моя мама – бледная, с красными глазами и очень худая. Моя мама, у которой мозг прилипает к черепу в районе макушки – от страха и боли. Впрочем, всё это в прошлом.

В прошлом тот день, когда врач сказал маме, что я вообще не смогу родиться, что у меня не хватит сил дышать и я сразу умру, и пусть она думает только о моей сестре.

В прошлом день, когда после первой операции на мне забыли подключичный катетер. И те странные дни, когда меня никак не хотели отдавать маме и ничего ей не говорили, – когда изучали меня. И я никогда не расскажу маме, что со мной делали. Тогда я узнал, что сердце у обычных людей слева, а печень справа. Не так, как у меня. И пальцев на ногах у них пять. Я серьёзно.

В прошлом даже тот день, когда мне выдавали розовый талон с надписью «ребёнок-инвалид» и на мамин вопрос про дату продления, когда мне исполнится восемнадцать, сказали: «Ну это вы доживите сначала». И улыбнулись как-то странно.

В прошлом много того, чего совсем не хочется вспоминать. Я часто вижу перед собой очень большой старинный шкаф с двумя тяжёлыми скрипучими дверями: в этом шкафу аккуратными стопками лежит вся боль, весь невыносимый ужас и страх – страх не смерти, нет, ведь, если честно, в моей жизни бывали моменты, когда мне очень хотелось, чтобы всё это закончилось навсегда – только было очень жаль маму и сестру, и я продолжал терпеть. В шкафу на полках – стопками – вся неоправданная жестокость людей, которые должны были помочь мне, но почему-то не могли или не хотели. Вся тоска моя, когда я видел через стены маму, которая плакала в палате и всё ждала нашей встречи. Всё там, за тяжёлыми дверьми шкафа, и пусть не скрипят они, пусть будут закрыты, а я не знаю, где стоит этот шкаф.

Сегодня, с его ванильной овсянкой и маминым кофе, с его продрогшим вереском в моём балконном ящике и ста тридцатью двумя ветками дерева… Скоро я стану считать маленькие зелёные листочки. Посмотри, маленькая подружка-такса, какой сегодня чудесный день! Мама хмурится в компьютер, пылинки щекочут чьи-то щёки на фотографиях, а под балконом бывший тренер по боксу раздаёт указания. Жить. Дышать. Не чувствовать боли. Ничего больше для счастья не нужно, вот только как это объяснить, я не знаю. А ещё, ещё! Очень важное: мне кажется, что мы с мамой и сестрой получили от жизни самый главный подарок – делать то, что считаем нужным, быть ужасно упрямыми и никого не слушать.

Мне шестнадцать лет. Недавно мама с сестрой купили новый матрас для моей детской кроватки и первый мой собственный шкаф. Совсем крошечный: в нём на двух полках теперь аккуратно разложена моя одежда и подгузники. Иногда я навожу там беспорядок, чтобы достать любимую кофту с динозавром – по-другому не получается. Мама расстраивается: она очень любит, когда повсюду порядок, а значит, в моём личном шкафу тоже должен быть порядок – все эти пижамки, майки, кофты и курточки должны лежать стопочками. Почему-то мама уверена, что одеваться нужно аккуратно, красиво и с вызовом – чтобы все обращали внимание на то, какие мы красивые и необычные. И вот они мы: я – ростом с четырёхлетнего ребёнка – и моя сестра-близнец – красивая девушка ростом с маму. И мама. Мама. Мама. Худая мама – та, что далеко-далеко утащила огромный и невероятно тяжёлый старинный шкаф, в котором хранится вся моя боль и весь мой страх. А вместо шкафа упрямая мама поставила мне шкафчик с одеждой.

Я не умею ходить. Я быстро устаю, если мне неудобно сидеть. Я говорю только самые нужные слова. Я не умею выражать свои мысли. Я не умею писать. Я не умею читать. Я не умею мыться. Я не могу делать всего того, что делают обычные люди в шестнадцать лет. Если честно, я не очень понимаю, зачем всё это нужно уметь. Я умею самое главное – любить свою жизнь. Любить утро, когда просыпается мама.

Март 2019