Почему мы начинаем столь неблагодарный труд, как жизнеописание – занятие, возникшее порой от каких-то обид, досад, разочарований? Вот, сделала вам больно жена, теща, или, скажем, на работе продвинулся по служебной лестнице кто-то менее достойный. Тут самое время взяться за бумагу, она все вытерпит, да и боль вашу снимет. Укрощая порой заветные желания, прикрывая плотнее дверцу в шкафу, где хранится скелет, вы достаете свой ноутбук и выдаете в своих текстах все, что можете себе позволить. В этот момент вам совершенно не до того, будет ли кто-то читать сие творение, или, открыв первую страницу, воскликнет:

– Вот, очередной графоман! Делать ему нечего, вот он и пишет тут о своих родственниках, о своих никчемных подвигах, о том, какой он особенный, как он учился, работал, с кем дружил. Но вы, мужественно перешагнув через барьер этой обиды, будто не было, и нет подобных читателей, начали следующую часть своего повествования. Пусть гнилые помидоры уже летят, писучесть не остановить. Желание сохранить, законсервировать участок времени, застолбленный вами, неистребимо. В конце концов, пишется история, скажете вы, и будете правы. Из тысяч субъективных восприятий времени создается некая неподдельная историческая картина. Нет, картина – это громко сказано, пожалуй, открытка или миниатюра. Отдельные приметы, мотивы действий и ценности ушедшего времени – вот то, что является частичкой мозаики мира. Тут мы подходим к самому главному вопросу автора. Нет, не «что делать?» и, тем более, не «кто виноват?». Рассуждения о том, что наполняет сущность поступков героя, чем живет он, будут превалировать в его сумбурных отрывках из прошлого. Броски от прошлых событий к современности, сны, нетрезвый бред – вот что окончательно добьет читателя, решившего осилить этот безумный поток строк. Нет, эта книга не о геройских подвигах на коммунистических стройках и не о расследовании громких преступлений. Если я и пытался где-то что-то приукрасить песнями и стихами, значит, так оно и было, и это отражения времени и в какой-то степени моих героев. Все события этой повести вымышленные, совпадение отдельных имен и фамилий – случайные.

В сентябре 1955 Колю принесли из роддома в корзинке в скромный деревянный домик на Гребешке, где жила его бабушка. То был некий перевалочный пункт, а в дальнейшем маленький мальчик переехал жить на улицу Свердлова. Но тот дом в начале улицы Горького надолго сохранился в его памяти. Самые ранние Колины воспоминания именно о нём. Вот его бабушка, маленькая, худенькая старушка в ситцевом платье в горошек стоит на покосившемся крыльце бревенчатого дома. Под окнами – одуванчики, водосбор, чертополох. За сараями совсем рядом – обрыв, круча. Отсюда открывается необычайной красоты вид на Оку, Гребневские пески, Канавино и Стрелку. Вдалеке, в мутном мареве дымит Автозавод.

Здесь часто они любили сидеть с мамой, расстелив бабушкино клетчатое покрывало прямо на траве. Они брали с собой нехитрый обед – ржаной хлеб, огурцы, вареные яйца, кефир. Почему-то, здесь все казалось таким вкусным. Мама говорила, что этот обрыв край света, а маленькому Коле окский простор и, в самом деле, казался вселенной.

Мамина мама – бабушка Наташа угощала его разными простыми вкусностями, которые Коля обожал. Иногда разминала с зеленым луком и постным маслом сухую икру из воблы, если было настроение – пекла пироги. Сама она жила на маленькую пенсию, а все сбережения прошлых лет израсходовала на мамино образование. Она гордилась мамой, а во внуке души не чаяла.

Говорила она так: «Коля, я ведь пироги про тебя пекла». Вот прямо так – «про тебя».

Пирожки были вкусные – с капустой, с грибами, с мясом. Все у нее спорилось в руках и в маленькой квартирке, состоящей из кухни-прихожей и комнаты с окном во двор, царили чистота и порядок. У Коли в альбоме сохранилось фото: мама и бабушка пекут пироги. На заднем плане не в фокусе видно диван с полкой и семерых слоников, расставленных по росту на фоне кружевных салфеток. На переднем плане – мама в белом фартуке лепит пирожки, а бабушка стоит рядом и руководит.

Над столом в комнате висел оранжевый яркий абажур, а на кухне – лампочка на витом проводе.

Была здесь и печь, которую топили дровами, и маленькому Коле это казалось чем-то волшебным. В углу около закопченной печной дверцы на полу кто-то прибил гвоздиками аккуратно по кругу крышку от консервной банки. Она прикрывала вмятину в полу, и вызывала у мальчика любопытство.

– Бабушка Наташа, а это что, – блюдце для кошки? Ты ей наливаешь туда молоко?спрашивал Коля. Зимними вечерами они грелись у печки, смотрели на огонь, и вопросам не было конца. Бабушка рассказывала о том, как ее отец пришел с войны, как она радовалась его возвращению, всем интересовалась. Шинель его пахла порохом, дымом и потом, и сам он был высокий, широкоплечий, усатый. Настоящий герой. Он показал ей саблю, пистолет и настоящие патроны, рассказывал о боях с немцами и австрийцами, показал простреленное немецкой пулей плечо.

– Вот, когда папа улегся отдыхать, я утащила из его вещевого мешка 2–3 патрона со свинцом – решила расплавить пульки и погадать на них, когда металл растечется. Бросила в печь и стала ждать. А оно – как взорвется да засвистит! Да еще, да еще раз. Головешки из печи выбросило, кирпич выпал, а я, глупая, за дверью спряталась оттого, что напугалась до смерти! Вот, в том месте, Коленька, и прогорела половица, хорошо, хоть пожар не случился. Ну, я давай, заливать водой угли, а отец проснулся, да и отругал меня как следует. А на другой день мама меня наказала. Коля не помнил, когда тот милый домик на Горького снесли, хотя два других еще до сих пор стоят рядом, как ни в чем не бывало. Улица Свердлова стала главным местом для Коли на долгие годы. Красивый зеленый двор, отделенный от шумной улицы стальной решеткой с калиткой. Сирень, черемуха, аккуратная клумба с розами. Подъезд с большой деревянной дверью, широкая лестница. Публика, проживавшая тут, самая разная – служащие, заводское начальство, работники культуры. Дом основательный, сталинка, толстые стены, отопление, горячая вода, телефон. Но, конечно, пока все это было коммунальное, особенно ванная и кухня. В квартире по левую сторону коридора, ведущего на общую кухню, две комнаты принадлежали Каминским, а две другие напротив – их соседям Пургиным. Отец Коли, Петр Иванович в ту пору работал инженером в КБ приборостроения, а мать, Анастасия Львовна – врачом-анестезиологом в больнице № 5. Иван Павлович Каминский, дед Коли, будучи в прошлом известным и почитаемым режиссером, в последние годы трудился в областном управлении культуры. Имея обширные связи, он привозил лучших актеров и театральные труппы на гастроли и концерты в Горький. Дед был очень важным и занятым человеком, и дома появлялся редко. Кроме того он иногда ездил с проверками в область, а в свободное время вел пару театральных кружков.

Бабушка – Елена Васильевна Громова преподавала в консерватории, но часов у нее набиралось совсем немного, и она с удовольствием уделяла время внуку и домашнему хозяйству. Командировки мужа она не любила, и всегда сильно переживала, когда он отправлялся в область с проверками.

Коля был очень близок с ними, и почти все время проводил на их половине. Они сразу решили, что мальчик не будет ходить в ясли и детский сад, а родители не возражали.

У бабушки он питался, делал уроки, вместе они слушали радио, ходили в театр и кино.

Любимым местом был ближний «Рекорд», но иногда вместе с соседскими ребятами его отпускали в «Летний».

Вечерами бабушка читала ему интересные книжки, рассказывала занимательные истории.

Дикция у Елены Васильевны была превосходная, и когда-то она даже работала на Горьковском радио. Ее любимые книги описывали подвиги сильных и смелых героев– полярников, отважных покорителей Дикого Запада, мужественных командиров Красной Армии.

Дед, даже будучи очень усталым к вечеру, любил заниматься с внуком: читал ему, рассказывал о великих художниках, композиторах и поэтах. Его огромная коллекция книг и альбомов была в этом хорошим подспорьем. Сам он очень увлекался чтением мемуарной литературы, любил серию «Жизнь замечательных людей», интересовался творчеством Гиляровского и Станиславского. Но эти имена пока ничего не говорили маленькому Николаю.

Они забирались на большой диван, над которым располагались полки дедовой библиотеки, доставали книги и альбомы. Некоторые художественные произведения поражали воображение мальчика. Особенно страшными казались лубочные картинки, персонажи которых встречались со смертью, с чертом в необъяснимых сюжетах. Дед рассказывал внуку о библии, о её влиянии на жизнь и культуру. Великолепные альбомы с репродукциями мастеров ренессанса, русской живописью 19 века Коля мог просматривать бесконечно, открывая для себя удивительную силу воздействия работ художников прошлого.

Но иной раз, чтобы развлечь внука, дед учил его складывать из бумаги различные фигурки – пароходик с двумя трубами, галочку-самолетик. Его ловкие руки могли показывать простейшие фокусы с платком, с картами.

Основные технические работы по дому дед выполнял сам, лишь в редких случаях вызывая коммунальщиков. Маленький Коля всегда присутствовал при этом, поскольку это его очень интересовало. Дедушка научил Колю правильно держать молоток, пользоваться отверткой и гаечными ключами в раннем возрасте. В наследство любимому внуку достался старый американский конструктор «Meccano» с большим количеством элементов и действующей маленькой паровой машиной. Запускалась машина с помощью спиртовки, которая подогревала паровой котел. Когда вода в котле закипала, пар поступал в цилиндры, и поршни начинали раскручивать коленчатый вал. Это вызывало у мальчика восторг! С помощью этой машины можно было приводить в движение различные конструкции.

Поздно вечером Коля с восторгом пересказывал матери или отцу разные истории, услышанные от деда, показывал, что было сделано из конструктора, какие работы они производили в доме и прочее. Петр Иванович радовался, что Коля активно познает мир, и, когда было время, занимался с ним, показывая работу магнитофона или приемника, рассказывая о радиодеталях и их назначении. Купленный им в «Детском Мире» электрический моторчик отлично дополнил конструктор. На его ось был надет шкив, приводивший в движение изготовленный Колей подъемный кран. Электричество и радио очень интересовали его с самого раннего возраста. Отец рассказал, как с помощью радиоволн передается речь и музыка на расстояние, как работает микрофон и динамик, как создаются звуковые записи.

Кроме того, огромный интерес у сына вызывало кино, и все, что было с этим связано. С родителями Коля посмотрел американский мультфильм «Белоснежка». Мальчик был в восторге от диснеевских образов, и ушёл из кинотеатра в большом возбуждении.

Мама очень любила кино, иногда под аккомпанемент отца, который умел играть на различных инструментах, пела популярные песни из кинофильмов и оперетт. У нее был приятный высокий голос, и когда она пела, даже Любовь Петровна на кухне переставала греметь кастрюлями, с удовольствием слушая её.

То было время Клавдии Шульженко, Марка Бернеса, Леoнида Утесова, Людмилы Лядовой, Николая Рыбникова, Гелены Великановой. Их песни звучали на радио в различных программах. Это было начало новой советской эстрады.

Радио оказалось настоящим чудом для Коли. Иногда ему приходилось оставаться одному, если бабушке нужно было выйти на работу или в магазин за продуктами. Коля прибавлял громкость репродуктора, и с интересом слушал передачи про Антона Камбузова и Захара Загадкина, «КОАПП», «Встречу с песней» Виктора Татарского, эстрадную музыку и оперетты. Ему постепенно открывался новый, огромный мир музыки и звука.

Однажды дед принес из театра патефон, который использовался в каком-то спектакле в качестве реквизита. Коля смазал механизм, вращающий диск, удалил из резонатора мусор и пыль, и заменил сломанную иголку. Впервые он увидел, как воспроизводятся граммофонные пластинки. Пластинок на 78 оборотов нашлась целая стопка, в основном, классика. Ему нравились «Арагонская хота», «Болеро» Равеля, «Щелкунчик». Коля часами мог слушать патефон. В процессе прослушивания, прикладывая бумагу или лист картона под разными углами к раструбу резонатора, он замечал, как меняется звук, как можно усилить его, сделать звонким или заглушить.

Заметив особый интерес Николая к музыке, родители, посовещавшись между собой, решили, что начальное музыкальное образование ему не повредит, а уж дальше он и сам определится, продолжать или нет. Выслушав предложение, Коля сразу же согласился, что это было бы хорошо. Времени у него на занятия будет много, к тому же папа убедил его, что с клавишами будет легко справиться, и скоро он сможет играть любимые мелодии самостоятельно.

Грузчики братья Матюшины поднимали на третий этаж пианино «Волга». Они, совершенно не напрягаясь, будто бы это был небольшой груз, быстро шли по широкой лестнице, придерживая широкие такелажные ремни. Коля взволнованно смотрел, как они с лестничной клетки филигранно протиснулись в дверь, ничего не задев. Вот инструмент и на месте. Пианино отлично вписалось в простенок между дверью и диваном в комнате матери и отца.

Соседка, Любовь Петровна, разворачиваясь с кастрюлей в коридоре, неодобрительно глянула в сторону блестящего черного инструмента. Расплатившись и распрощавшись с грузчиками, папа открыл крышку и взял несколько аккордов, пробежался по клавишам и сказал, что нужно вызвать настройщика, и, зевая, отправился ставить чайник на кухню.

Тут у него произошел некий неприятный разговор с Л.П, которую Петр Иванович недолюбливал и за глаза называл «серой мышью». Но тот разговор Коля не слышал, так как в это время, приоткрыв нижнюю крышку пианино, изучал устройство инструмента.

Супруги Любовь Петровна и Сергей Кузьмич Пургины занимали в квартире номер двадцать один две комнаты с окнами, выходящими во двор. Любовь Петровна вела бухгалтерию в РОНО, Сергей Кузьмич работал начальником сборочного цеха на ГАЗе, и ему в ближайшее время должны были предоставить отдельное жилье в Автозаводском районе. Вероятно, в этом случае Каминским должна была остаться вся квартира целиком.

Анастасия Львовна активно ненавидела соседей, и с нетерпением ждала, когда же они, наконец, съедут.

Дед возвращался с работы, как всегда, поздно. Он вел театральный кружок во Дворце культуры завода «Красная Этна», и сегодня был измотан автобусной ездой с пересадками.

Садились ужинать, бабушка подала деду суп и второе, потом пили чай с “живым” вареньем из черной смородины и бутербродами, принесенными дедом из театрального буфета.

– Ваня, ты днем-то обедал? – пытала его бабушка.

– Так ведь, что-то не до еды сегодня было, Лена. Встречали комиссию из Москвы, потом поехали с ними в театр драмы. Они в буфете, конечно, выпивали, но ты ведь знаешь, как я к этому делу отношусь. Потом кружок.

– Как твой бронепоезд?

– Что ж, на три четверти спектакль готов. Васька-Окорок у меня просто потрясающий типаж, а вот Вершинина я бы заменил, – дед оживился, вспоминая кружковцев, – думаю, основные сцены у нас получатся очень яркими. Но декорации, конечно, слабые. Да, я и сам бы оформил спектакль, и есть интересные мысли, только остатки фанеры надо из театра забрать. Каминский, будучи прекрасным театральным художником, с любовью работал над декорациями, сам готовил эскизы афиш. В его голове рождалось великое множество художественных идей, он был вдохновлен творчеством знаменитого ленинградского режиссера и художника Акимова, и мечтал сводить в этот театр внука.

– Ты что, собираешься декорации делать? Ну-ну, – бабушка неодобрительно поморщилась, тебе тяжести таскать нельзя. Неужели больше никого не нашлось? Она принесла деду чай с лимоном в большом стакане с серебряным подстаканником, а Коле – молоко в его любимой розовой кружке. После ужина бабушка, как бы невзначай, вспомнила, что в консерватории есть один очень приятный студент, который мог бы заняться с Колей музыкой, если, конечно, родители будут не против. Коля, не почувствовав подвоха, согласился, мол, пускай, приходит. Дед уткнулся в «Горьковскую правду» и воздержался от обсуждения этой идеи. Дедушка с бабушкой и Колины родители не враждовали между собой, вели раздельное хозяйство, были во многих вопросах очень деликатны, если это не касалось воспитания мальчика. Но из-за Коли у них часто возникали скандалы, жертвой которых сразу же оказывался Петр Иванович. Он почему-то всегда оказывался меж двух огней. Мама ворчала, что дедушка излишне балует Колю, многое ему позволяет, разрешает долго не ложиться спать, и прочее. Петр Иванович нервничал, страдал по причине этих разногласий, но старался сдерживать себя и никогда не позволял себе каких-либо выпадов. Он искренне любил Анастасию Львовну, восхищаясь ее умом и красотой, и старался во всем ей угодить, но и отца боготворил.

Дед за стеной иногда вполголоса ворчал на молодых родителей, иногда передразнивал или комментировал их, но беззлобно, и зрителем в этом случае была только бабушка, мудро соблюдая нейтралитет.

В общем, среда, в которой рос Коля, была наполнена добротой и любовью, а бытовые трудности постепенно преодолевались.

Коля, старательно сложив ладонь «яблочком», нажимает на клавиши. Разучивает «Во поле береза стояла» уже второй день и злится. Порядком надоело, но никак не дается. То промажет, то с длительностью ошибется. Он пытается взять аккорд, но пальцы, будто одеревенели, не слушаются.

Как они двумя руками это делают, да еще на педали жмут, ума не приложу. Сейчас, вот сейчас придет Леонид Алексеевич, а урок не выучен. На лбу выступил пот. Раздаётся дверной звонок. Вот и все.

Леонид Алексеевич важно проходит в комнату, его туфли безукоризненно начищены, рубашка идеально отглажена, галстук отлично подобран к ней в тон.

– Та-ак, молодой человек, – нараспев произносит Леонид Алексеевич. На чем мы остановились? На «Березе»? Голос у него неприятный, высокий и резкий. Коля разминает измученные пальцы, и кладет их на клавиши. Леонид Алексеевич сурово глядит на его неверную посадку, и делает одно замечание за другим.

– Ну, Коля, это нужно было вызубрить, просто за-ау-уу-чить. Это плохо, мы так и за неделю никуда не продвинемся. Жарко, студент снимает галстук, вешает на венский стул. Колю просто выводит из себя, когда он нараспев по слогам начинает ему что-то втолковывать. Леонид Алексеевич открывает дневник, записывает туда замечания. Коля в ужасе. Неужели так будет каждый раз? Урок продолжается разучиванием детской французской песенки про кошку, которая украла сало. Песня простая. Колины руки устали, он с нетерпением ждет окончания своих мучений. Леонид Алексеевич уходит в соседнюю комнату, разговаривает с бабушкой. Коля пытается расслышать, о чем идет речь, но дверь плотно закрыта, а стены толстые.

Девчонка была недурна, очки ее нисколько не портили, скорее, добавляли сексапильности. Свободное место было только за её столом, взяв билет, Коля сел рядом. Одурев от волнения, жары и формул, они сдавали устный экзамен по математике. Духота в маленькой закупоренной аудитории со стенами, грубо окрашенными зеленой масляной краской достигла максимума. Он прочитал вопросы билета, и успокоился: почти все было ему знакомо, но третий пункт, связанный с шарами, вызывал затруднения.

– Слушай, у тебя формулы шаров есть? – зашептал Коля.

Ничего не смущаясь, красавица приподняла край зеленого шелкового платья, обнажив сливочное бедро вплоть до кружевного края белых трусиков. Формулы площади и объема шара были начертаны на ее изумительной коже именно с этой стороны.

В это время экзаменаторша, не выдержав духоты, встала со своего места, чтобы приоткрыть дверь. На какое-то мгновение она вышла за порог комнаты, где шел экзамен.

– Пардон, – повернувшись, Коля прижался на минуту к красавице-соседке, и быстро переписал формулы. Уже через пятнадцать минут, получив вполне заслуженную четверку, он понёсся вниз по главной лестнице первого корпуса на свежий воздух, к газировке с яблочным сиропом, к откосу, к Сереге. Прелестная спасительница мигом выскочила из головы.

– Ну, что, чувак, сдал?

– Сдал, конечно, было б чего сдавать. Вопросы достались простые.

– Да, ты молодец! Мне все это только предстоит, но с моими знаниями, разве что в технарь удастся поступить.

Они познакомились три года назад, когда Коля стал ходить в клуб «Дружные ребята».

Началось все с настольного тенниса, которым увлекался его одноклассник Вовка Маркин.

Он страдал лишним весом, перепробовал различные спортивные секции, бросал и снова начинал курить, но все было бесполезно, килограммы не отступали. Вовка поймал его в школьной раздевалке, когда Каминский уже натягивал зимние сапоги.

– Камень, я записался в секцию пинг-понга, вчера ходил первый раз. Но, я думаю, тебя заинтересует, что там набирают ребят в вокально-инструментальный ансамбль. Я случайно узнал, слышу – в соседнем зале органола играет, заглянул – ребята тренируются.

– Не тренируются, а репетируют, а где этот клуб?

– Знаешь, где Буров живет?

– Да, был как-то.

– В соседнем доме, там еще вывеска «Дружные ребята» над входом в подвал.

– Марк, ты позвони мне, как соберешься, лады?

– Так я в субботу вечером иду, сможешь? Если что – встречаемся у Водного.

– Годится, – Коля надел шапку и зашагал к выходу. В субботу после обеда Маркин позвонил. Трубку сняла бабушка:

– Коля, тебя тут Володя Маркин спрашивает.

– Да, скажи ему, – сейчас выхожу. В тот год зима была особенно слякотной. Снег падал, и тут же таял под ногами, они шли по улице Минина, то и дело, отряхивая от мокрых хлопьев шапки и пальто. Вот они и на месте. Он даже представить себе не мог, что бывают такие огромные подвалы. Клуб растянулся под всем домом, разделившись на три части: секция настольного тенниса, рукоделия и домоводства, вокально-инструментальный ансамбль. Последний блок оказался самым большим, на подиуме стояла звуковая аппаратура, микрофон на стойке, пара усилителей с колонками и электроорган «Юность». Сцена тускло освещалась одной лампочкой, из ребят пока никого не было. Сзади кто-то окликнул Маркина, они оглянулись, и увидели высокую симпатичную брюнетку в «олимпийке»

– Вы хотите записаться в секцию настольного тенниса? – она достала общую тетрадь и авторучку.

– Нет, я по поводу ансамбля.

– Так, сейчас должен подойти Глеб, он у них старший, он все покажет. Меня зовут Вера Андреевна, я преподаю физкультуру в школе № 13, а здесь бываю три раза в неделю. Не успела она произнести эти слов, как в клуб ворвалась целая гурьба мальчиков и девочек разного возраста. С собой они принесли комья снега и грязи на сапогах, и на полу сразу растеклись лужи.

– Вот и ансамбль, – Вера Андреевна протянула связку ключей коренастому мальчугану в кожаном кепи, – Глеб, тут к тебе мальчик пришел…

– Коля. Коля Каминский. Я на соло-гитаре играю, но, если надо, могу и на басу.

– Глеб, – важно представился мальчуган, выглядел он гораздо моложе Николая.

– Ну вот, – подумал Коля, – салаги. И что с ними делать? Если не понравится – уйду.

– На басу не надо, – сказал Глеб, – на басу я играю. Очень хорошо, что ты на соляге будешь. Николая покоробило. Вскоре появился еще один участник состава, органист Михаил. На вид ему можно было дать лет семнадцать, настолько он был крупным. Однако его истинный возраст выдавала по-детски наивная физиономия.

– Вы все из одного класса, что ли? – спросил Николай, – зал ответил ему гулким эхом.

– Не, он из тринадцатой школы, а я из седьмой, – пробасил Михаил. Николай прошел в каптерку за сценой. Здесь он снял пальто, и повесил его на гвоздик рядом с курткой Глеба. Среди разного хлама, лопат и веников хранились и клубные инструменты. Он расчехлил одну из гитар, и был поражен ее весом. Это был бас «Урал».

Следующий чехол содержал черное шестиструнное чудовище с уродливым рогом.

– «Тоника», – гордо сообщил Глеб. Мы ее зовем – Антонина. Наверное, мальчуган никакого понятия не имел относительно тоники, доминанты и субдоминанты, да и Коле эти термины вряд ли были знакомы. Пока Николай распутывал из общей кучи один из кабелей, Глеб уже включил свой бас в усилитель, и настроил: соль, ре, ля, ми. Звук был ужасен, динамик дребезжал на некоторых нотах.

Услышав звуки ансамбля, в зал потянулись любопытные слушатели. Кто-то пришел из соседних секций, но были и парни с улицы, в куртках и пальто. Младших школьников Глеб моментально прогнал, пообещав надрать уши, но старшие нагло уселись в первом ряду, и жадно созерцали происходящее на сцене.

Николай тоже подключился к усилителю, закрепив проводки в гнезде спичками. Аккорд соль мажор звучал мощно, но неверно. Мешали разбитые лады, и пришлось отверткой регулировать высоту струн. Он провозился довольно долго. Парни в первом ряду скинули куртки на соседние стулья.

– Глеб, “шизгару” давай! Рыжий парень с ракетками заулюлюкал, как индеец. Широкий коренастый мальчик, сидевший с краю, затопал ногами, разбрызгивая грязную воду по полу. Коля взял первый аккорд из “Venus”[1], бас и орган подхватили, кто-то сзади отбивал ритм на пионерском барабане. Глеб вопил на английском, еле вытягивая. Когда после первого куплета прозвучала знаменитая «соляга», зрители захлопали и засвистели. Они сыграли экспромтом «Червону руту», «Люди встречаются», потом еще что-то из советских песен в ля-миноре. Наступил вечер, пора было заканчивать репетицию и расходиться по домам. Коренастый парнишка подошел к Коле, протянул руку:

– Сергей, – представился он, – я из тринадцатой школы. Чувак, ты откуда такой взялся, ни разу тут тебя не видел….

– Николай… Каминский, – Коля замялся, – да, я, собственно, тут первый раз.

– Ну, фамилия у тебя законная, прямо на афишу.

– Дед у меня был артистом, может, слышал? Он даже в одном старом фильме снимался. Но, в общем, это неважно. Серега пропустил про деда мимо ушей.

– А инструмент у тебя есть?

– Нет, пока. Но будет к концу года. Я сейчас за эти пятнадцать минут чуть пальцы в кровь не стер. Это ж не гитара, дрова какие-то.

– Пошли отсюда, поболтаем, тебе в какую сторону?

– Мне на Свердловку, а тебе? – спросил Коля.

– А мне в обратную сторону, на Фрунзе. Но я тебя до площади провожу. Сергей рассказал ему, о своей школе, о том, как Верочка пробила в администрации района, и обустроила этот клуб для детей, о том, какую музыку он любит, как мечтает об электрогитаре, настоящей немецкой и много еще о чем.

Он понравился Коле своей простотой. Они постепенно подружились, не проходило и дня без их телефонных разговоров, частыми были встречи в клубе. Нина Ивановна, мать Сергея работала учителем географии в тринадцатой школе, отец, Константин Анатольевич – инженером на заводе им. Серго Орджоникидзе. Это был высокий, видный мужик. Николаю запомнилось его волевое лицо, твердое рукопожатие. Всем своим видом он излучал силу и стабильность, гарантию успеха, этакий коммунист в исполнении Урбанского. Еще когда Сережка учился в восьмом классе, однажды отец не вернулся с ночной смены. Нагрузки сломили его, – сердце не выдержало. Мать осталась с двухлетним Сашкой и четырнадцатилетним Сергеем. Неожиданная смерть отца сильно потрясла его.

Кашин стал хуже учиться, даже, несмотря на присутствие матери в школе, пропускал уроки, стал курить. Вечерами пропадал в клубе, выпивал с ребятами красный вермут за сценой, домой приходил за полночь.

Позднее интерес у обоих к «Дружным Ребятам» пропал, и они бренчали на гитарах дома у Сереги или вечерами на откосе.

Сейчас Сергей совершенно искренне радовался Колиным успехам, его поступлению в институт.

Николай позвонил от друга домой. Трубку сняла только что вернувшаяся с работы мама.

– Мам, я сдал, четверка. Думаю, пройду без проблем. У меня теперь полно баллов.

– Молодец, сынок, я так рада. Ты у Сережки?

– Да, немного погуляем?

– Хорошо, но не до ночи, надеюсь?

– Ну, часок-другой – он дал отбой.

Сергей достал со шкафа бас-гитару черного цвета в форме скрипки с эфами. Когда-то ее купили у Левы-хиппи за сущие гроши.

– Сыграем, или сразу пойдем пиво пить? – спросил он.

– Не, пива я не хочу, давай сыграем.

Дуэт был прост, и предельно сыгран, ламповый телевизор работал усилителем, то, на чем играл Коля, было ободранной ленинградской гитарой, которая звучала не лучше консервной банки. Они исполнили все, что разучили когда-то вместе. Собственно, своеобразный ритуал.

– А давай, «Кактус»[2], – “На ферме Пачмана”?

– Нет, Серега, не выйдет, темп просто сумасшедший, без барабанов это не сыграть. Да и вообще, что-то мне они разонравились.

– Ну, тогда “Wild World”[3].

Завершив свой нехитрый репертуар этой композицией Кэта Стивенса, ребята ушли бродить по откосу, рассуждая о битлах, роллингах, энималз и известных горьковских группах. Увлеченный беседой, Серега опять проводил его до дома, долго стоял с ним потом у подъезда.

К следующему визиту Леонида Алексеевича Коля готовился два вечера под присмотром отца. Это отняло у них много сил и терпения. Кроме практического разучивания нужно было выучить обозначение нот на стане, ключи. Во второй вечер закончили они поздно, Коля практически засыпал над клавишами, и пришлось закончить занятия. В день прихода учителя музыки мальчик был очень взволнован с самого утра. Коля нехотя поковырял ложкой манную кашу, и отодвинул тарелку. Выпил немного чаю. Бабушка забеспокоилась:

– Ты как себя чувствуешь, ничего не болит?

– Нет, бабушка, я здоров. Услышав звонок в дверь, Коля стремительно покинул комнату.

Он перебрался на родительскую половину, и попытался протиснуться между стеной и пианино. Проход был узок, и голова не пролезала, он окинул взглядом комнату в поисках другого укромного места. Когда Леонид Алексеевич вошел в комнату, Коли нигде не было. Стараясь не шуметь, он забился в самый дальний угол под никелированной кроватью. Его знобило. Какой позор! Сейчас учитель найдет его, и они с бабушкой начнут доставать его дедушкиной тростью из-под кровати.

– Что ж, если мальчика нет, я тогда пойду?

– Коля, вылезай сейчас же, – бабушка с помощью маленького круглого зеркальца запускала солнечного зайчика под кровать. Она сразу его нашла. Зайчик бегал по Колиным коленкам, перепрыгивал в другой угол подкроватного пространства, снова возвращался к нему. Коля неохотно вылез из своего убежища, и захныкал. Обидно ему было не только от того, что он показал свою слабость, он весь вывозился в пыли, и выглядел перед учителем не только трусом, но и грязнулей. Но, деваться было некуда – пришлось мыть руки и садиться за инструмент. Леонид Алексеевич был на том уроке к Коле мягок, будто бы ничего плохого утром не произошло. Мальчик отыграл заданные этюды, как попало, но никаких оценок и замечаний в конце не последовало. Даже следующее домашнее задание не показалось трудным. Но наступило какое-то отчуждение, и Коля Каминский уже был сыт по горло этими занятиями. Так, собственно, и закончилось Колино начальное музыкальное образование. В тот год произошло два важных события в жизни Каминских. Съехали Пургины. Сергей Кузьмич получил повышение, и вместе с тем продвинулась его очередь на получение новой квартиры. Л.П. с важным видом упаковывала скарб в большие картонные коробки из-под каких-то китайских товаров. На одной из них Коля прочитал «провинция Гай-пин Ляо-нин» и тут же начал пытать бабушку, что такое провинция и как переводятся эти забавные знаки из кривых черточек. На первый вопрос он ответ получил, но вот с иероглифами Елена Васильевна, знавшая три языка: французский, английский и немецкий оказалась в тупике. В то время Советский Союз получал много качественных товаров из Китая: термосы, трикотаж знаменитой марки «Дружба», полотенца и т. д. Взамен китайцы приобретали легковые и грузовые автомобили Горьковского автозавода, которые славились своей надежностью на весь мир. В конце года скончалась бабушка Наташа. Колина мать провела рядом с ней её последние дни и ночи. Отпуска не хватило, и пришлось брать дни за свой счет. На работе в ней очень нуждались, именно в этом году она впервые начала ассистировать самому Королеву, знаменитому на всю страну кардиологу. Вместе они провели несколько удачных операций на сердце, для Анастасии Львовны это была большая честь, работать под руководством Бориса Алексеевича. Кроме того, это был новый опыт, новые знания. Бабушка не мучила Колину маму, все говорила: – у тебя семья, Настя, оставь меня, беги домой. Анастасия Львовна разрывалась, бегая с конца улицы Горького домой, и обратно, покупала лекарства и продукты, стояла в очередях. И однажды все это вот так закончилось. Коле было очень жаль бабушку, теперь, когда съехали Пургины, можно было бы взять ее жить к себе… Это была его первая большая потеря, и он грустил вместе со всеми. Похороны и поминки получились скромными. Пришли соседки улицы Горького, мамины подружки с работы. Долго сидели, говорили о том, о сем, вспоминали бабушку. Это событие приостановило ремонт, который производился во второй половине жилья. Нанятые рабочие установили новые батареи, побелили потолок, покрасили окна, и на этом закончили. Петр Иванович мечтал о собственном кабинете, как изобретатель и рационализатор, он имел полное право на отдельные метры. Для Каминских окончилась эпоха коммунального жилья. Похудевшая в последнее время Анастасия Львовна казалась моложе и энергичней. Она была теперь озабочена покупкой новой ванны и выбором обоев. Она являлась мотором всех этих перемен, поскольку Колиного папу, по ее словам «трудно было сдвинуть с места, его все устраивало и так». Хотелось и новую мебель, все это требовалось где-то доставать, переплачивая, а с деньгами у семьи после похорон бабушки возникла брешь. Но летом с финансами неожиданно помог Иван Павлович, сняв со своей сберкнижки целую тысячу рублей! Колин папа сначала отказывался от этих денег, но дед убедил его, что принимать деньги от родителей не зазорно, и надо завершить начатое. Ремонт продолжился. В коридоре поклеили новые светлые обои. Старый треснувший телефонный аппарат заменили новым, из ярко-красной пластмассы, купили долгожданный холодильник “Саратов”. Однажды Петр Иванович сообщил, что везет из «Сантехники» новый унитаз, чем немало удивил, и порадовал Анастасию Львовну.

Жизнь постепенно налаживалась.

В пятом классе Коля сидел за одной партой с Андрюшкой Говоровым. Его брат Вовка отличный гитарист, участник горьковской группы "Птицы» имел настоящую чешскую электрогитару «Star-7» и знал о музыке буквально все.

С грехом пополам Вовка учился в Водном, сочетая репетиции, портвейн и жизнь с молодой женой и ребенком.

Когда однажды Андрей притащил друга к себе домой на Ижорскую, Коля был поражен размерами этой квартиры. Они сняли обувь в прихожей, и прошли в большую и светлую комнату. Тут царил беспорядок, будто все покинули квартиру в невероятной спешке, роняя стулья, стоявшие на пути, и оставляя по дороге домашние тапочки. Этого Коля не мог себе представить в своем жилище, тщательно обустроенном мамой.

– Ты не удивляйся, отец отдыхает на юге, Вовка с Танькой на работе, а мой драгоценный племянник в яслях. А вообще, они порядок любят.

– А ты как без них, совсем один дома?

– Нет, я обедаю у тетки, отец договорился. Она живет в нашем доме и за мной присматривает, сейчас, того и гляди, прискачет. Будет кормить, а потом уроки заставит делать. Потом все проверит, да если что не понравится, переделывать заставит. Она раньше директором техникума была. Вре-едная! Зато брательник у меня – что надо, все мне разрешает. Обходя расставленные препятствия, они прошли в Вовкину комнату, и Андрей сразу же включил магнитофон, стоявший на подоконнике. Коля успел рассмотреть электрогитару, висевшую на стене. В лучах послеобеденного солнца она ярко светилась алым цветом, а потускневший лак на головке грифа казался янтарным. В этой комнате, узкой как келья, из мебели были только письменный стол и диван, накрытый белым чехлом. На столе книги аккуратно сложены в стопку. Ничего более. Когда лампы нагрелись, зазвучал заводной рок-н-ролл. Звук был мощный чистый, и, когда между куплетами вступила гитара, Колькино сердце будто защемило. А потом его всего затрясло. Это было здорово, пробирало до слез. Такая музыка входила прямо в сердце, бесповоротно и навсегда, это было сродни волшебству.

– Законная штука! – Коля протянул руку, и осторожно дотронулся до засаленных струн Йоланы, – а что, Вовка здорово играет?

– Вовка один из первых. В городе есть еще несколько составов, названий не помню. К себе он меня не берет на репетиции, у них это строго, поэтому, я их слышу только редко, на вечерах. Как то, раз видел, как они делали «Рок вокруг часов» в клубе на Свободе, там такое творилось!

– А это что еще такое «Рок вокруг часов»?

– Законная вещь, заводная!

– А Вовка где сейчас работает?

– Крановщиком в порту вкалывает, во вторую смену. Деньги нужны… Днем учится, вечером подрабатывает, – Андрей нажал клавишу, и остановил магнитофон. Выйдя от одноклассника, Коля сел в трамвай № 2 и, задумавшись, проехал свою остановку. В тот день мальчик не мог думать больше ни о чем. Он пытался делать уроки, открыл учебник географии и начал раскрашивать контурные карты Америки, но не смог совладать с собой, в голове крутился “Rock And Roll Music”[4]. Он отложил в сторону цветные карандаши и карты, и притащил из комнаты дедушки и бабушки несколько номеров журналов Англия и Америка. Коля пролистал все от корки до корки, но нигде ничего не нашел о гитарах и музыке вообще. На глянцевых страницах широко улыбался Кеннеди, сияли никелем и яркой эмалью кадиллаки и студебеккеры с блестящими рыбьими хвостами, на фоне небоскребов шагали по тротуарам красивые блондинки с высокими прическами в облегающих платьях. Об этой музыке там не было ничего, будто она не существовала.

Его позвала к обеду бабушка, она всегда старалась кормить внука разнообразно, а сегодня приготовила его любимый суп – баранью похлебку с чесноком. Аппетита у Коли не было, он лениво отправил в рот пару ложек, откусил кусочек черного хлеба, затем встал из-за стола и отправился в прихожую. Бабушка потрогала его лоб, но причин для беспокойства не было.

– Бабушка, я пойду на откос прогуляюсь.

– Велосипед возьми.

– Нет, шины спустили, потом как-нибудь накачаю. Звук, который он сегодня услышал, не выходил из головы. Наваждение овладело мальчиком полностью, его просто распирало, этим хотелось поделиться с кем-то, но с кем?

Петр Иванович увлекался музыкой, в его фонотеке были: Клаудиа Вилла, молодой совсем, но уже очень популярный Челентано, Робертино Лоретти, а также всевозможные оркестры, исполняющие джаз. Все это жило на странных металлических бобинах с пленкой, хранившихся в оранжевых картонных коробках фирмы «Agfa». Был и большой самодельный магнитофон, который умел воспроизводить эти пленки. Он стоял рядом с платяным шкафом прямо на полу. Маме это очень не нравилось, он не давал подойти к окну, к тому же конструкция не отличалась красотой, наружу торчали острые углы, высовывались петли проводов. Они норовили зацепиться за мамины новые чулки, и ее негодованию в этом случае не было конца. Вечером, когда папа включал его, Коля с интересом наблюдал, как в магнитофоне начинают светиться электронные лампы, как, извиваясь между блестящими стойками, движется пленка. Звучал монстр гораздо лучше, чем патефон. А еще в шкафу у отца хранились самодельные пластинки «на костях». Откуда брались эти записи, Коля не знал, но догадывался, что кто-то привозил их из-за границы, и копировал. Несмотря на запреты, все это появлялось сначала в Москве и Ленинграде, а потом уже и в Горьком. Из этой музыки Коля хорошо помнил только несколько исполнителей, и оркестров, которые ему нравились, – Элен Форест и Арти Шоу, оркестры Глена Миллера, Теда Хиза. Иван Павлович не проявлял интереса к новой популярной музыке. Дед любил Брамса, Бетховена, Вивальди, Бизе. Коля не находил в нем интересного собеседника. А вот отец был в этом отношении ему ближе. Петр Иванович и сам неплохо играл на кларнете и саксофоне, участвовал в самодеятельном оркестре. Прошел год, другой и у Колиного папы появился транзисторный приемник (VEF-12) и сразу привлек внимание мальчика. Петр Иванович сразу оборудовал приемник дополнительным диапазоном коротких волн, что позволяло принимать некоторые станции без «глушилок». Разобравшись с переключателем, Коля научился находить нужные частоты, на которых передавали популярную музыку. Радио «Wolna Europa» начинало свои музыкальные передачи для жителей Польши в 19 часов (по Москве в 21 час). Он старался закончить с уроками к этому времени, и прибегал к отцу. Иногда приемник был занят, Петр Иванович, отдыхая на диване, слушал новости или классическую музыку, но если сыну было нужно, он не отказывал.

Одна мелодия сменялась другой, особенно трясло Колю, если было что-то "w wykonaniu zespolu Beatles"[5]. Ну и по «Голосу Америки» и по BBC тоже все это передавали, только слышно было хуже, их глушили. К шестому классу, по словам мамы, Коля окончательно «сбрендил» и, запустив все предметы, занялся постройкой электрогитары. Не осознавая последствий, не задумываясь, нужно ли ему это или нет, он старательно изучал описания конструкций в журналах, электрические схемы. В школе на уроке труда он поведал учителю о своих планах. Николай Иванович любезно разрешил ему воспользоваться кабинетом труда под своим присмотром. Более того, он обещал зачесть его изделие вместо обязательной табуретки, которую должны были делать все мальчишки его класса. Но, несмотря на это, паркет в Колиной квартире все равно оказался покрытым опилками, стружками, кусками пластмассы. Кроме того, везде были разложены пинцеты, плоскогубцы, сверла и шурупы. Гитара не могла быть построена только на уроках труда она поглощала все Колино время. Часто, приходя с работы, мама заставала Колю с дымящимся паяльником в руках. Он даже не бежал встречать ее и разгружать сумки с продуктами – так был увлечен своим делом. Анастасии Львовне вовсе не нравилось все это, она ждала от него хороших результатов в учебе, но все получалось наоборот. Хотя, Колины школьные успехи и оставляли желать лучшего, Петр Иванович видел в настойчивости сына нечто разумное и полезное. Многое он подсказал, и помог понять физику процессов, происходящих в электронной гитаре. Теперь Коля знал, как устроены переменный резистор, реле, как возникает ток, когда намагниченная струна движется над сердечником катушки. Знания пополнялись пониманием простейших электрических схем, правилами соединений различных пассивных и активных элементов. Когда-то давно они с папой построили миниатюрный детекторный приемник. Его схема содержала катушку, диод и слюдяной конденсатор, и все это убиралось в скорлупку от грецкого ореха. Стоило прикрутить выведенный провод к батарее отопления или массивной стальной ограде – в наушниках возникал негромкий, но уверенный звук мощной советской радиостанции «Маяк». Родители всячески поддерживали Николая, зависшего между тройками и двойками, старались помочь ему, и как-то проследить за выполнением им домашних заданий, однако, с алгеброй у него сильно не ладилось, и к окончанию учебного полугодия его положение стало хуже некуда. Конечно, дело было в том, что Николай почти все время думал не о том, был невнимателен. Имея похвальную грамоту за успехи в начальной школе, он мог легко нарушить простой порядок арифметических действий, наделать ошибок и помарок в диктанте, забыть падежи и склонения. Несколько лучше было с литературой и немецким языком, тут он даже опережал многих сверстников, а учителя отмечали его способности освоении гуманитарных наук. Но хором все они ругали его за лень и невнимательность. Коля и сам знал за собой эти грехи, но ничего не мог с собой поделать, внутри его росла какая-то убежденность, что он создан для чего-то особенного, что все вокруг серые тёмные и ничего не понимают в том, что его интересует, не понимают, что он другой, что все эти школьные предметы и оценки – ерунда на постном масле, а вот он – Коля, он покажет, он докажет им, какой он, как умеет добиваться своих целей и т. д. С этими мыслями, обиженный плохими оценками и насмешками сверстников, мальчик засыпал каждый вечер. На другой день снова были неудачи в школе, снова тройки и двойки. Иногда он проглатывал слезы, собирал все силы в кулак, и выучивал все уроки, просиживая с папой до полуночи. Бедный Петр Иванович не высыпался, ему приходилось вставать очень рано, чтобы добраться вовремя на работу, а с опозданиями на заводе было очень строго.

Правда, в начале года произошли приятные изменения – для трудящихся СССР была введена пятидневная рабочая неделя.

Колины проблемы не давали покоя Петру Ивановичу, почти все выходные он проводил с мальчиком. Его надо было срочно спасать. Исправление оценок шло по принципу: шаг вперед, два шага назад. Иногда математичка его просто неделями не вызывала к доске, поставив на нем крест. Биологичка Софья Валентиновна однажды на собрании откровенно призналась Колиной маме, что мальчик ей совершенно несимпатичен, на уроках отвлекается, на вопросы не отвечает. Учительница истории Галина Семеновна Большакова его просто терпеть не могла. Она думала о карьере, мечтала о месте директора, а такие как Коля, портили ей показатели. Николай начал подозревать, что она не любит учеников и не знает свой предмет. Часто у него возникали вопросы, не связанные с текущим материалом, и он на перемене задавал их ей, и каждый раз был удивлен ее грубостью и откровенным нежеланием расходовать на него свое драгоценное время. Однажды он спросил у нее:

– Галина Семеновна, существовали скифы и кельты, и жили они почти в одно время, скажите, а в чем же было их различие?

– Оставь свои дурацкие вопросы, не приставай с ерундой, лучше учи уроки. Другой вопрос касался истоков возникновения таких персонажей, как Джон Буль и дядя Сэм. Его интересовали истоки, Коля видел этих героев в «Крокодиле» на картинках Бориса Ефимова, но смысл их был не совсем понятен. Разъяснений он так и не получил, нарвавшись на неприятный разговор в учительской, куда его за лацкан пиджака притащила Галина Семеновна.

– Какие еще Джоны Були? Ты еще задолжал письменную работу «Крестьянский бунт и Е.Пугачев» Чтобы завтра же сдал! Ты посмотри на свои оценки – она наклонила его голову к журналу – что, по-твоему, я должна выводить тебе за полугодие? Математичка, оказавшаяся на беду рядом, добавила: вот, все эти задачи по геометрии ты должен прорешать, не откладывая, прямо сегодня, завтра будет контрольная. Надо спасать положение, полугодие кончается, если еще будут двойки, я просто не знаю, что с тобой делать. Она была какой-то доброй старой знакомой Колиной бабушки, а бабушку ему очень не хотелось подводить. Он записал номера задач, и обещал выполнить. Глава от автора Современные российские писатели и писательницы, романисты и детективисты не любят писать о простых людях. Это скучно, интриг не завяжешь. Обыденное неинтересно. Их многостраничные труды – об успешных банкирах, застройщиках, мошенниках мирового класса, киллерах и главарях банд. Да, читатель такое любит. Ежели, сюжет слабоват и явно не тянет на приключенческий роман – его можно приукрасить “клубничкой” или, скажем, убийством. Это, так сказать, верняк, считай, интрига состоялась. Это как манная каша пополам с малиновым вареньем. Конечно, важно подать все так, чтобы читатель не ломал себе мозги междустрочным смыслом. Лучше, пусть он поддакивает автору, принимая безоговорочно его позицию, ведь именно такую точку зрения имеет и он сам.

Он считает себя компетентным во всем, и каждая строчка романа его все более убеждает в этом. Читателю перечить нельзя, это твой своеобразный электорат, который выберет раз и навсегда, если автор зацепил. Ежели, автору нужна букеровская премия или что-то более престижное – надо писать о России с определенного угла зрения, постоянно сверяя этот угол с позицией “свободного мира”. Хорошо идёт чтиво про Сталина, Берию, Молотова.

Личные истории верховных жрецов приветствуются. Тут поле деятельности автора огромно, знай, поливай грязью и жди плодов своего труда – переводов на другие языки, больших тиражей. При этом доволен читатель, или нет, не так уж и важно – ваше произведение беспроигрышно.

Конечно, знаменитости должны участвовать, и в этой повести им отведено особое место, однако наш скромный герой в первую очередь сам по себе – примета времени, частичка массового самодеятельного движения.

Как уже понял читатель, он не отличается усердием и трудолюбием, ибо понятие «труд» включает в себя занятие вещами не совсем приятными и, подчас непростыми для понимания. А переключение на дела приятные и интересные – это, конечно, самая настоящая лень, и не более того. И что самое удивительное, эта штука двигает нас иногда неосознанно к самым удивительным свершениям. Коле трудно дается алгебра – он не может решить простые примеры, не наделав ошибок, он не склонен учить скучную историю российских восстаний и революций. Ему абсолютно плевать на уравнения реакций, на всякие там хромосомы и зиготы, мальчик бредит новой необычной музыкой, вторгшейся в его жизнь так неожиданно. Какая-то невиданная сила влечет его в неведомом направлении, и он не в состоянии справиться с этим.

Однако иногда в нем просыпается понимание необходимости выполнения рутины. Он садится за учебники, откладывая гитару, постоянно натыкаясь на задачи, которые не может решить, ибо знания его фрагментарны. Он начинает выкручиваться, лгать родителям и учителям, обещая улучшить оценки. Что будет с ним дальше, остается только гадать.

К огромному удовольствию всей семьи до середины декабря свой гитарный проект Николай закончил. Изделие было отшлифовано наждачкой, отполировано и окрашено вонючей красной нитроэмалью. По поводу запахов краски и ацетона бабушка очень сильно негодовала. Когда с отделкой корпуса было покончено, Коля установил на него гриф от старой разбитой гитары, и звукосниматель, изготовленный из катушек реле и постоянных магнитов.

Анастасия Львовна, увидев плоды труда сына, театрально всплеснула руками:

– Ты создал каракатицу!

Каракатица только цветом напоминала Вовкину семерку…

Некрасивый черный гриф с протертыми латунными ладами, огромная черная коробка звукоснимателя. К сожалению, покраска тоже оставляла желать лучшего. Но, первый опыт и не мог быть удачным. Зато гитара имела правильный строй, а звукосниматель выдавал мощный звук. Петр Иванович, умевший играть на всем, что издавало какой-либо звук, придирчиво осмотрел инструмент, а затем показал Коле, как правильно зажимать струны ближе к ладам, затем научил его играть соло на одной струне. Это вовсе не было похоже на разучивание «березы». Мелодию из «Шербургских зонтиков» Коля выучил быстро, и уверенно играл. Конечно, это было только начало, но тогда трудно было даже представить, во что это выльется.

Оставалось почти две недели. Учителя спасли свои показатели, а Коля превозмог себя, и сдал свои долги по алгебре и физике.

Теперь за полугодие по многим предметам в его дневнике красовались тройки.

Наступал Новый 1968 год…

Коля вставляет штеккер в гитару, включает усилитель в сеть. Едва заметное гудение динамика, говорит о готовности. Он плавно вводит громкость на гитаре. Вот аккорд «ля мажор», он перебирает струны, вот простой этюд, добавляем несколько нот, и играем арпеджио. Коля учится делать «подтяжки» и секунды с подтяжками. Это уже трудно, пальцы срываются, и звук получается нечетким. Когда гитара включена громко, малейшие огрехи звукоизвлечения заметны.

Он повторят этюд вновь и вновь, возвращается к разучиванию новых аккордов A7, A9.

Коля включает магнитофон, на ленте – Grand Funk Railroad, весьма плохая запись. Он пытается подобрать всю последовательность, получается не сразу, а когда что-то становится понятным, возникает проблема с техникой: просто невозможно так быстро переставить семь аккордов. Коля снова вникает в запись, повторяет музыкальную фразу в медленном темпе, потом быстрее, еще быстрее.

Он представляет, как бегают по грифу пальцы Фарнера[6], как можно это воспроизвести?

Неожиданно решение само приходит. Вот оно, вот тот самый аккорд, просто он звучит здесь без первой струны. Да, именно так, а не иначе. А здесь просто добавляется одна нота на четвертой струне.

Коля чувствует себя раздавленным, его раздражает плохая запись, отсутствие школы и техники игры. Нет методики, он варится в собственном соку. Болят пальцы. Ничего, он справится с этим. Если надо, будет заниматься по десять, по одиннадцать часов в день.

Электрогитара в выключенном состоянии тихая, можно хоть всю ночь сидеть и отрабатывать ходы. Он прибавляет громкость, пробегается по всем этюдам. Скоро придет мама с работы, она приходит из больницы после трех дня. Тут уж не включишь громко. В коридоре звенит звонок, Коля кладет гитару на колонку, выключает звук и идет открывать матери дверь.

– Камень, в футбол с нами идешь играть? – тон Петрова не терпит возражений.

– Слушай, сейчас же немецкий. Я немецкий не прогуливаю.

– Вся твоя группа идет, а в нашей группе Антонина не пришла, заболела.

– А вы что, без меня никак?

– Без тебя, Камень, никак. Ты за кого будешь?

– За тебя, конечно, спрашиваешь тоже.

С Димкой Петровым он жил в одном доме и относился к нему если не с уважением, то с пониманием. Мальчик рос без отца. Он появился у них во втором классе, приехал с родителями из Германии, где служил в ГСВГ[7] его отец. Недавно у родителей вышел какой-то разлад, и отец завел новую семью, оставив им с матерью и бабушкой трехкомнатную квартиру в хорошем доме в центре города. Бабка не захотела переезжать к его второй жене. Димка со всеми родственниками, старыми и новыми ладил нормально, старался помогать, а материной зарплаты, бабушкиной пенсии и отцовских алиментов им на жизнь хватало.

В школе Коля Каминский послушно отсиживал уроки, а уж если прогуливал что-то, то со всеми. Нередко это были походы на расположенную неподалеку "коробку" где они с Сашкой Сидоровым, Ивановым и Петровым, гоняли в футбол при любой погоде. Такие уж фамилии у них были – Иванов, Петров, Сидоров. Им здорово не повезло, что оказались в одном классе. Начиная классной руководительницей и кончая учителями-предметниками, на уроках все их обязательно упоминали в таком порядке, а уж по вызовам к доске эта троица поставила все рекорды. Кто-то из них, чтобы разорвать порочный круг, попытался перевестись в класс «А», но директор не позволил. А учились они неплохо, и Каминскому до них было далеко.

Нападающий из Коли был аховый, поэтому ставили его вратарем. Ворота на коробке были маленькими, и по условиям вратарь не имел права брать мяч в руки. Отбивать можно было только ногами или головой.

Они спускаются в раздевалку, берут пальто и куртки. Техничка тетя Паша хмурится:

– Это вы куда намылились, среди уроков?

– Теть Паш, окно у нас. Вот на труд придем.

– Врете, ведь, не придете, оглоеды, – тетя Паша берет швабру с ведром и, ворча, уходит мыть пол в столовой. Однажды с Петровым Коля поделился мыслями о рок-группе и Димка, будучи передовым парнем в области спорта и массовой культуры, поддержал его. Они нарисовали наброски афиш, где Nick стоял с гитарой, а Demon с микрофоном и все это называлось Nick & Demon.

– Дим, а ты видел в ГДР живьем рок-группы?

– Я маленький был, ничего не помню. По радио слышал много раз, но на концерты, конечно, меня никуда не водили. Вообще, эстрада у них убогая, занудная, как начнут петь про какие-нибудь дубовые листья, и раскачиваться на стульях! Тоска! А ты мою мать расспроси, они во “Фридрихштадтпалас”[8] ходили пару раз с отцом. Вот там, говорят, интересные представления бывали. Иллюзионисты, иностранные группы, девчонки из балета, почти голые. Вот, будешь у нас, и расспроси.

– Ну, Димк, я стесняюсь твоей матери. А метро у них есть?

– Метро – так себе, по сравнению с московским, больше похоже на общественный туалет. Димка поморщился, – и станций немного – поезд отправляется со станции, а в динамиках над дверью: zurueckbleiben! [9]– понял? Вагоны старые, двери – деревянные. А вообще там неплохо было жить, одежда и обувь отличные, продукты недорогие, а игрушки какие! Димка посерьезнел, – Слышь, Камень, отвали, давай, домашнее задание запишем. Он нравился Коле еще и потому, что никогда не врал, и ничего не приукрашивал. Другие уж такого бы напридумывали, а Петров никогда не выпендривался.

Как-то раз Николая послали на улицу Минина в гастроном за «Любительской» колбасой. У матери почему-то была привычка разные продукты покупать только в определенных магазинах. К примеру, если курицу она приобретала на улице Свердлова возле рынка, то говядину и колбасу – только под гостиницей «Россия». Рыбу, – конечно в «Рыбаке», а вот пирожные и торты – обязательно на Минина в хлебном. Все эти правила касались не только продуктов, но и всего остального от бельевых прищепок до обуви и мехов. Ничего удивительного в этом Коля не видел, обучаясь во Втором московском медицинском институте, мама долгое время прожила в столице у двоюродной сестры, а её московские родственники очень строго подходили к выбору магазинов. Он отлично помнил, как они гостили у Родионовых на Новопесчаной, и папа по неосторожности купил сосиски в каком-то магазине у метро «Сокол». Ну, купил, и купил, и нечего было говорить где. Так нет, же, ему обязательно надо было отчитаться. Тут такое началось! Мария Романовна была просто вне себя – там ни в коем случае нельзя покупать, у них все невкусное, а то и просроченное, а надо только в «Продуктах», которые чуть дальше за церковью, или уж в Елисеевском. Петр Иванович, на что уж спокойный по обыкновению, и то побагровел и выбежал из комнаты. Он, конечно, не был виноват, но почувствовал себя неудобно. Вообще, они хорошие, эти московские родственники, Колю любят и всегда приглашают пожить в каникулы. Они – люди, как говорит мама, – твердо стоящие на ногах. Мария Романовна, мамина двоюродная сестра – стоматолог в ведомственной поликлинике, а её муж, Борис Аркадьевич Родионов – редактор известного московского литературного журнала. Смысл выражения “твердо стоящие на ногах” Коле был непонятен, будто мама и папа у него не твердо стоят на ногах, а как-то по-другому.

Однажды, приехав к матери в Горький после окончания института, она познакомилась с Петром Каминским, будучи в гостях у общих знакомых. Петр оказался внимательным и очень даже приятным собеседником. Настя показалась ему очень привлекательной девушкой. На том вечере он даже немного поиграл на аккордеоне. Он аккомпанировал, а она пела разные модные песни. Они даже исполнили вдвоем «Сан-Луи блюз». Это было удивительно – Анастасия знала эту песню. Ее красота и удивительный голос пленили Петра. Потом они долго говорили о кино и театре, о Москве, о горьковских общих знакомых, и поздно ночью Каминский проводил её до дома на Гребешке. Настя жила вдвоем с матерью, отец ее давно умер. После того вечера они стали встречаться чаще, полюбили друг друга, и вскоре поженились.

Анастасия Львовна считает Москву своей второй родиной. Теперь они с папой вместе запросто приезжают к московским родственникам, а те с радостью их принимают. Ночной поезд позволяет на выходные сгонять в Москву и вернуться в понедельник на работу.

Однажды Коля целый месяц провел с мамой у Марии Романовны в гостях. Так уж получилось – в тот раз папе досталась от профкома путевка в Кисловодский санаторий, а сидеть в Горьком с Иваном Павловичем и Еленой Васильевной маме нисколько не хотелось.

– Давай, махнем в Москву – разгонять тоску, – что ты на это счет думаешь, Колюня? И бабушка с дедушкой от тебя отдохнут. Было жарко, они с мамой ели окрошку за кухонным столом у открытого окна. Когда папа уезжал в командировку, или в санаторий, мама почти ничего не готовила. Она вообще не очень-то любила и умела готовить разные хитрые блюда. Яичница и магазинные пельмени, во всяком случае, получались у нее отлично. Стоять у плиты полдня нет никакого смысла. Да и зачем – им с Колей, чтобы утолить голод, много не надо. Летние каникулы в самом разгаре, а он еще в городе! Деда запрягли принимать экзамены в училище, он уже точно никуда с ним не поедет, бабушка плохо себя чувствует, жалуется на головные боли. Он не часто оставался с мамой в последнее время, а сейчас был даже рад этому.

– А папа когда приедет?

– Не скоро еще. Мы ему напишем, чтобы он за нами в Москву прилетел. А мы с тобой на ВДНХ сходим, а еще я тебе Бородинскую панораму покажу! Я Москву как свои пять пальцев знаю. Вот сходим потом в «Современник» – хочу посмотреть Татьяну Лаврову в «Обыкновенном чуде».

– А мы с дедушкой в Крыму в прошлом году Севастопольскую панораму видели. Это было здорово! Представляешь, как тогда под Балаклавой наши англичанам всыпали, наверное, до сих пор помнят! Мама купила билеты, вечером они собрали вещи, а утром на «Буревестнике» отправились в Москву. Мама никогда не брала с собой в Москву много вещей, вполне хватало одной большой сумки. Коле нравилось мамино легкое и веселое настроение, она отдыхала от тяжелой и ответственной работы, никто ее не мог вызвать ночью в больницу – поезд увозил их из Горького навстречу новым московским впечатлениям. И это состояние ее души передавалось ему – необыкновенное ощущение свободы от всего надоевшего, обыденного, радость дороги. Тетя Маша как всегда была им рада, малая гостевая комната их ждала. Из окна был виден двор с тополями, увешанными мохнатыми сережками, над кирпичным брандмауэром вдалеке просматривался купол церкви. Когда никто не гостил, в этой комнате Борис Аркадьевич работал над переводами, прочитывал рукописи. Тут он уединялся от всех в тишине, прятался от телефонных звонков, от звуков и запахов кухни, от шума воды, от добродушного ворчания тети Маши. Когда приходило вдохновение, он работал часами, мог просидеть всю ночь напролет, лишь иногда подбадривая себя чашкой кофе. Здесь на письменном столе стояла отличная пишущая машинка «Оливетти» с большим запасом писчей бумаги. Дядя разрешал Коле попечатать, когда машинка была свободна от его трудов. Коле нравилось, что машинка очень четко пробивает каждую букву. У деда на работе старый «Underwood» работал грязно, иногда пропускал буквы и цифры. Чтобы была хоть какая-то польза, Николай старательно перепечатал написанное маминой рукой расписание поездов – Москва-Горький, Горький-Москва.

А еще в ту пору на западе появились шариковые авторучки, и Борис Аркадьевич из загранкомандировки специально для Коли привез две штуки – «Бик» и «Фабер». В классе только один Николай являлся обладателем этого чуда, все завидовали.

Мама заглянула в комнату племянника.

– А где Эдичка?

– Эдуард в Артеке. Отдыхает от нас. Отлично окончил восьмой класс.

– Молодец какой, как вы его одного отпускаете, я думаю, там такое творится в этом Артеке… Маша, я такое слышала об этом лагере – там всякие африканцы, индусы, я бы Кольку ни за что не отправила!

– Эдичка у нас серьезный и самостоятельный парень. Рассуждает как взрослый, сама пугаюсь. Всю нашу библиотеку уже перечитал, представляешь? И Вольтера и Апулея. И уже в подлиннике Хемингуэя с собой взял. По-английски свободно лопочет. Да и в Артеке он уже во второй раз. Там практикуется с ребятами в языке, пишет, что все хорошо, только по маминой еде соскучился, – Мария Романовна тяжело вздохнула – он ведь у нас весь в папашу, того гляди, журналистом станет – в МГИМО[10] собирается. Мама всплеснула руками:

– Ведь, конкурс, какой, все туда стремятся!

– Да, может, еще передумает, ведь только восьмой класс. Да что это я, вы ведь с дороги, давай, Настя, на стол накрывать. Боря скоро придет, он уже знает, что вы приехали. Давай, по рюмашке махнем, за встречу! Она извлекла из буфета красивую бутылку с надписью “Armagnak”[11] и два пузатых бокала. В Москве можно купить все: вкусное московское мороженое, апельсины, сок манго, красивую импортную одежду и обувь, игрушки, разные интересные книги, а в Горьком совсем не то снабжение, и Колин папа иногда сердится на маму за московскую «разборчивость» в покупках, которая обходится, как он говорит, «в копеечку». Если они ссорятся, он в этом контексте употребляет слово “спесь”.

– Я себя похоронила в городе Горьком! – заявляет в таких случаях мама, и два дня с папой не разговаривает. Будто она сама не горьковская, и как говорит папа, “не гребешковская”. Но это случается не часто. На самом деле она Петра Ивановича и Колю очень любит, и против родного Горького ничего не имеет. Заворачивая с площади на улицу Минина и размышляя обо всем этом, Коля услышал мощные тягучие гитарные звуки. Они доносились от кинотеатра, и он даже подумал, что где-то идет концерт. Забыв о колбасе, он в невероятном возбуждении прошел мимо гастронома и остановился напротив того дома, откуда исходил звук. Был замечательный летний день, цвели липы, солнце уже стояло где-то над Кремлем. В старом желтом кирпичном доме широкое окно было распахнуто настежь, в нем виднелся большой ламповый приемник.

Шесть ламповых ватт радиолы доносили до самой площади чистейшие гитарные соло.

Один из музыкантов выглянул из окна, и выбросил сигарету. Коля тут же узнал его, он частенько видел его с девушкой на площади Минина. И ребят из его компании он тоже знал, встречался с ними на коробке не раз. Да, это были Мельников и Антошин, жившие на улице Минина, а с ними какой-то толстый коротышка.

После небольшого перерыва они исполнили «Apache»[12] и еще что-то знакомое. До этого Николай слышал «Апачи» только на пластинке «Поющих гитар». Чистота исполнения и техничность гитариста этой самодеятельной команды поразила юношу до глубины души.

Невозможно было поверить, что простая гитара со звукоснимателем выдает такой изумительно правильный звук. Коля стоял и слушал еще несколько минут в забытьи, потом музыка прекратилась. Озираясь, во двор снова выглянул Антошин, выбросил очередной окурок, плюнул вслед, и с грохотом захлопнул окно.

Он вернулся в тот день без колбасы, отвлекшись на этот необычный концерт, просто не успел, – «Любительская» в продаже закончилась.

Прошел еще год. Совершенно неожиданно для себя Николай обнаружил, что в школе у него есть единомышленники, причем, во многом опережающие его. Каминский учился в классе “Б”, а Буров, Анисимов и Мединский – в параллельном”А”. Буров был абсолютным отличником, остальные учились без троек. В седьмом-девятом классах школа проводила совместные уроки. В основном, это были уроки немецкого языка, или же какие-то предметы на немецком языке. В тот день состоялся совместный урок по астрономии. Группы состояли из учеников “А” и “Б”. Так получилось, что сидели по трое за партами и рядом с Николаем пристроились Саша Буров и Миша Анисимов. Урок оказался неинтересным, пока учитель настраивал диапроектор, все болтали, галдели.

Анисимов чертил на клочке бумаги какую-то схему на двух транзисторах.

– Это что будет? – спросил Каминский.

– Схема бустера[13] на двух транзисторах. Он усиливает звук гитары, и обогащает его. Ребята сразу же разговорились с Колей, и, узнав в нем гитариста-любителя, обрадовались этому.

– Николай, ты завтра что делаешь? – спросил Анисимов.

– Да, ничего. У моих родителей дачи нет, дома буду сидеть, – вздохнул Коля.

– А родители Бурова уедут в деревню. Приходи к десяти – посмотришь, как мы репетируем…

Все это происходило у Сашки дома. В комнате-фонарике, единственным окном выходящей на улицу Минина, на высоких точеных ножках возвышалась колонка Электрон-10, а у стены стояли настоящая немецкая «Этерна» и еще пара самодельных гитар. Коля просто умирал от любопытства, разглядывая это богатство. Сергей Мединский подошел позднее, и очень долго возился с настройкой своего инструмента.

– Ну вот, вроде я и готов, сказал он, подстроив самую толстую струну.

– Начнем, благословясь? – Буров вставил джек под брюхом Этерны, подхватил струны медиатором, усилитель вздрогнул, качнувшись на ножках. Они заиграли мелодию «Black Dog» из «Led Zeppelin». Композиция была упрощена до инструментовки. Однако, здесь ребята использовали новый необычный звук, и это было здорово. Пускай, не похоже на оригинал, но отлично! Буровская “Этерна” была включена через блок эффектов. Анисимов четко держал ритм, и быстро переставлял аккорды, бас Мединского вторил им, – громкость звука в маленькой комнате прибавилась до максимума!

Они сыграли еще отрывок какой-то песни, но микрофонов не было, и слов он не разобрал. – А это что еще? – поинтересовался Коля. Ритм композиции был энергичным.

– «Indiana Want's Me»[14] – Буров поправил очки – по Голосу Америки передавали, хорошая песня, нам сразу понравилась. Не знаю, кто исполняет, но очень популярна.

– Да-а, здорово! А как соседи, – спросил он – не жалуются?

– Ха! Верхние соседи отвалили на дачу, а внизу – офис Горгаза, сегодня у них выходной.

– А можно попробовать? Буров снял с себя «Этерну»

– Ух, ты, какие струны. Чтоб я сдох! Они полированные!

– Это «Malaguena». Были в комплекте с гитарой, 11-ый номер. Каминский взял аккорд, баррэ прижалось почти без усилий. Он пробежался по гамме, потянул вибрато. Далее заиграл «Because»[15], арпеджио звучало исключительно четко! Он не узнавал своего собственного звукоизвлечения, словно инструмент играл сам за него. Ровные лады из белого металла сияли, пальцы легко летали по ним.

– Вот, когда мне ее купили, я тоже долго не мог прийти в себя от этого чудесного ощущения – Буров взял у Коли гитару и уложил ее в бархатный чехол, – а потом понял, это только самое начало, ведь я почти ничего не умею. Коля задумался над этими словами: великие музыканты начинали лет с четырех-пяти, а им уже по четырнадцать – пятнадцать. Но все это было с ними, а разве десять лет назад существовала такая возможность? Все начиналось только сейчас.

Чувство зависти отступало, он был искренне рад, что теперь не один!

Это ещё в восьмом классе случилось.

Петров принес в школу пистолет. Он, конечно, не размахивал им в школе, но Кольке все же показал. Это был маленький блестящий “вальтер” двадцать второго калибра.

– Пойдем, постреляем после уроков?

– Мы же в футбол хотели.

– Потом в в футбол. Да у меня и патронов то мало.

– Куда пойдем?

– На площадку. Можно в детском садике, там как раз никого в это время.

– Ты чего, – Колька повертел пальцем у лба. Там из окон домов все видно, и наши там все будут.

– Да, не боись, он же вроде как игрушечный, маленький такой, никто даже внимания не обратит, вроде, как с пистонами в войнушку играем. Петров с детства привык к оружию, в Германии на полигоне из АК-47 и ППШ по мишеням стрелял. Папа все ему разрешал, научил чистить и заряжать оружие. После уроков они раньше всех отправились через проходной двор к детскому садику за консерваторией. Была там, у кочегарки глухая железная дверь из толстенного стального листа. Они перелезли через забор, и оказались на месте.

– Вот, отличное место, Колек, давай, ты первый. Он еще раз глянул вокруг, нет ли кого поблизости, снял вальтер с предохранителя, – видишь – никого! Только целься прямо в дверь, посмотрим потом, какая вмятина будет.

– Димк, а точно он не пробьет ее насквозь?

– Мамой клянусь, не пробьет. Он протянул Кольке пистолетик. Коля прицелился, и нажал спусковой крючок. Сноп пламени вырвался из дула, и раздался страшный грохот. Инстинктивно, Николай спрятал оружие в карман, и отошел к коробке, где ребята обычно играли в футбол. Только ребята бросили игру и оглядывались испуганно, пытаясь понять, что это так бабахнуло.

Димка спокойно подошел сзади.

– Не оборачивайся. Тихонько валим отсюда.

Они зашли в коробку, а потом пролезли в дыру с другой стороны.

– Бежим, – шепнул Петров.

Что есть мочи, они рванули через площадь Минина, и затерялись среди прохожих около Кремля.

– А что это так грохнуло, вроде калибр маленький, а пламя, какое было!?

– Я его чистил, вообще, только давно. Ты не потерял, пока бежали?

– Ты зачем мне его подсунул? Его разорвать могло в руках, хотел на мне попробовать, гад?

И на кой ляд мы так бежали, у меня уже вся дыхалка кончилась.

– Когда ты выстрелил, на грохот кто-то вышел из кочегарки. Я услышал как ключами в этой железной двери гремят, и тут же отошел в сторону. А потом смотрю, эта самая дверь открывается, и мент выходит! Что он в кочегарке делал, хрен его знает, похоже, выпивал с кем-то. И мент не участковый, вроде гаишник, лейтеха. На всякий случай, я его разглядывать не стал, и рванул оттуда.

– Димка, я больше в такие игры не играю.

– Ой, струсил. Давай сюда “вальтер”. Ну, и, пожалуйста, никто не заставлял насильно. Я и без тебя постреляю.

– И кто из нас струсил? Кто первым побоялся стрельнуть?

Димка обиделся, но ничего больше не сказал, ссориться не хотел. Колька, все же сосед по дому. И понять его можно, напугался с непривычки.

– Ладно, Коль, завязывай. Давай после экзаменов отметим начало каникул пивком? Место есть отличное, никаких родителей, до вечера посидим! Я угощаю.

Он так настойчиво уговаривал, что отказываться казалось неприличным.

– Уговорил. Только после экзаменов.

После сдачи последнего экзамена договорились встретиться у Дмитровской башни.

Последним шел русский язык. Кое-как Николай и его сдал на троечку. Общие результаты не радовали, но учитывая то, что юноша проболел всю весну, его можно было простить. У Петрова все выглядело лучше, даже русский он сдал на “четыре”.

Он подошел Николаю, ожидавшему его уже более двадцати минут, у него на плече болталась тяжелая спортивная сумка.

– Вот, все закупил, что надо. Будешь доволен! Они прошли через арку Дмитровской башни.

– Димка, мы куда идем? В самое людное место в городе?

– Не боись, мы сейчас в комендатуру. У меня там все схвачено, сегодня Борисыч дежурит, а после обеда он всегда отдыхает, ему еще всю ночь тут за порядком в части следить.

Они прошли в желтое здание, там, на КПП Димке вообще никто вопросов не задал, как по маслу просочились, далее прошли сквозь пустую казарму и оказались перед дверью кладовки.

– Это что, кладовка? Колька не переставал удивляться.

– Это у военных называется каптерка. Тут обмундирование, белье, и всякий хлам хранят.

Он постучал секретным кодом. Дверь сразу же открылась, в маленькой комнатке их ждали двое солдат.

Окон в помещении не было, а мебель состояла из нескольких старых облезлых шкафов с инвентарными номерами в виде алюминиевых бирок, стола и прямоугольного зеркала над ним, с потолка свисала лампочка на проводе, освещая пространство тусклым сорокаваттным светом.

– Димок, давай скорее, душа горит! – сказал один из служивых, раскрывая молнию на сумке, и выставляя содержимое на стол.

– О, вобла, это я люблю. К пиву, то, что надо, Николай оживился. День стоял жаркий, пить очень хотелось, а еще он прождал Димку двадцать минут на солнцепеке.

– Ленинградское, из холодильника. Вот, тут еще беляши есть, мама нажарила.

Димкина мама готовила отменные беляши и чебуреки!

Пили из больших кружек. Служивый, которого звали Лёша, щедро добавлял всем в пиво водки.

– Ты, давай, Семеныч, не торопи события, пива у нас еще много, а водка скоро кончится. Первую кружку Коля опорожнил залпом, так пить хотелось, вторую поставил на стол, и занялся чисткой воблы. Она была отменная, жирная, с икрой!

– Ну, поехали по второй. Как говорится, посторонись душа, а то оболью! – Леша опрокинул вторую кружку, и крякнул, – хорошо пошла! Коля начал тянуть вторую кружку, но уже заметил, что в голове какой-то туман. Когда вторая приближалась к завершению, он заметил, что его отражение в зеркале начало двоиться. Он закусил беляшом, и допил. Больше не лезло.

– Димк, а меня выпустят на КПП? Мне домой пора, слушай… времени уже мноо…го. Язык заплетался.

– А мы еще начали только, – с удивлением в голосе сказал Семеныч. Еще и водочка есть. Ну, ежели пошел, тогда положено на посошок.

– Это как? – тут Николая качнуло. Семеныч плеснул на дно кружки чуть-чуть водки.

– Посошок, отказываться нельзя. Коля махнул залпом водку, вытер губы рукавом школьного пиджака, и беспокойно глянул в зеркало. На него уже смотрели четыре лица, сдвинутых друг относительно друга на несколько сантиметров. Ни слова не говоря, схватил свой портфель и вышел за дверь. Придерживаясь параллелей, образованных досками пола он добрался до КПП и вышел на улицу. Жара уже спадала. Выйдя из Дмитровской башни, Николай посмотрел направо и налево. Справа на посту милиции маячила фигура милиционера, и Каминский выбрал направление в сторону откоса. Он успешно добрался до двора дома номер один по Минина, прошел его и увидел родную футбольную площадку! На ней по левому краю рос американский клен, отбрасывая прохладную тень. Здесь. За бортом площадки его никто не увидит из окон. Николай присел под дерево на остатки травы, а потом, положив портфель под голову, прилег, и моментально заснул.

Впереди замаячили каникулы, Петру Ивановичу выделили на работе льготные путевки на базу отдыха в исследовательском институте, в котором он теперь работал старшим научным сотрудником. Анастасия Львовна планировала провести свой отпуск Крыму, и это предложение ее не очень радовало. Ей вовсе не хотелось купаться в Волге или холодных лесных реках, юг выглядел привлекательней. А Коля не хотел в Крым, с бабушкой и дедушкой он несколько раз там уже побывал, и этот отдых каждый раз оказывался для них трудным. Поезд, чемоданы, плохой сон. Поиск свободного жилья, отсутствие элементарных удобств, вечные очереди в столовую, плохая еда, пляж из острых камней, грязное море, давка в душном транспорте. Автобус его организм совершенно не переносил. Конечно, были и свои плюсы – красота моря, дворцы Ялты, Алупки, Фиолент, изумительный Херсонес, Генуэзская крепость. Нет, только не Крым, в Крым он еще долго не захочет. Петр Иванович выслушал все доводы, и заявил:

– Турбаза отличная. Домики в лесу, комары, удобства на улице, баня по субботам. Столовая в две смены, без очереди, питание – просто на убой. Рыбная ловля, грибы, ягоды, лес, а воздух какой! Он сделал внушительную паузу, будто втягивал воображаемый воздух, – река, лодочная станция, – это я обещаю, – и, что еще немаловажно, – автобус до места! И от города ехать не более трех часов.

Воцарилась небольшая пауза. Комары и удобства как-то настораживали, но все остальное было очень заманчиво. Коля очень любил собирать грибы.

– А клев будет? – спросил он.

– Клев будет такой, что ты о «Поющих гитарах забудешь»! Тут они все покатились со смеху, вспомнив веселый фильм с Мироновым и Никулиным.

– У меня есть одно условие, – сказала Анастасия Львовна, – полевые и лесные цветы ежедневно у нас в комнате. Петр – ты ответственный за цветы!

– Раз уж заговорили о гитарах – родители, когда вы мне гитару купите, самую простую, хотя бы, за семь пятьдесят?[16] – вставил Коля, – я бы мог её с собой на турбазу взять. На турбазе как без гитары? Я цветы буду собирать.

– Ах ты, подлиза! – мама задорно смеялась, глядя на любимого сыночка. Петр Иванович поскреб в затылке. Стоимость его не пугала, а вот где ее взять? Он представил себя, как он гребёт на лодке, рассекая просторы озера, а Колька сидит на баке и поет «Сумерки» и это разносится по водной глади.

– Хорошо, – решил Петр Иванович, – согласен. Но и я тогда беру с собой аккордеон!

Через некоторое время, разобрав каракатицу на запчасти, Коля построил свою следующую гитару. На ней можно было исполнять соло и аккомпанемент и в широких пределах изменять характер звука с помощью переключателей конденсаторов и датчиков сигнала.

Многие секреты электрогитар были недоступны, до всего приходилось доходить своим умом. В качестве звукоснимателей использовались катушки от микрореле, включенные параллельно и последовательно. Некоторые тембры этой гитары были просто находкой.

Дед выпросил для Николая в кинопрокате старый ламповый усилитель «Кинап». Коля подключил его к самодельной колонке с большим динамиком, и, когда родители отсутствовали, упражнялся в импровизациях, включая агрегат на полную громкость.

Ребята приходили к нему поглазеть на новую гитару и послушать, как он играет.

Однажды Маркин после школы позвал Колю сыграть в карты.

– Марк, ты же знаешь, в карты мне не везет, да и денег нет. Вот, последние два рубля остались, это мне бабушка на неделю дала, на мороженое. Может, лучше на гитарах сыграем?

– У меня целых пятнадцать рублей! Ну, давай, в трясучку тогда – ну, чем ты рискуешь? Двумя рублями? Тьфу!

– Ты мертвого уговоришь. К тебе пойдем? Они отправились к Маркину. Его дом стоял напротив политеха во дворе и числился по улице Провиантской. Это название у одноклассников вызывало смех, в связи с тем, как выглядел Маркин. Частенько дразнили его «жиртрестом», или «толстым». Марконя обижался, но избавиться от лишних килограммов почему-то никак не получалось. Они поднялись на самый верхний этаж, и встретили на площадке его младшего брата – Сережку. Он подозрительно покосился на Каминского:

– Опять играть будете? Вы бы завязали с этим! Не вздумай мои новые ракетки проиграть! Лучше бы ты в какую нибудь спортивную секцию записался, и тебе бы польза была и мне дешевле. Мама мне дала пятерку, а этот говнюк просадил ее кому-то!

– Никакую твою пятерку я не просадил, оправдывался Вовка – сам её потерял, а на меня бочку катишь – он перегнулся через перила, и погрозил пухлым кулаком брату, – скажешь матери, – башку отверну!

Сережка пробурчал еще что-то, и поскакал через ступеньку вниз по лестнице. Их мать возглавляла партком мясокомбината на Ковалихе, а отец давно с ними не жил. Злые языки поговаривали, что он сидит в тюрьме, но Вовка упорно отмалчивался по этому поводу, а если кто-то приставал с глупыми вопросами, мог и врезать. У Ангелины Викторовны Маркиной везде были связи, достать она могла все, что угодно. Различные дефицитные продукты в их семье не переводились. Оба ее сына прекрасно одевались, и всегда имели карманные деньги, несмотря на то, что учились еще хуже, чем Каминский. Коля же стеснялся лишний рубль спросить у матери, если не было серьезных оснований. Они вошли в прихожую.

– Бери тапки, заползай, – Маркин повесил их куртки на вешалку, – не стесняйся, чувствуй себя как дома. Потом провел его в маленькую кухню, где он достал из большого финского холодильника, до отказа заполненного продуктами, колбасу, сыр, батон, и сделал несколько бутербродов. Оба они после школы сильно проголодались. Колбаса была упоительная, языковая, нежно-розовая с тонким жирком по краям. В гастрономе под “Россией” такой не водилось. Запивали настоем чайного гриба, который жил у Маркина в огромной банке на подоконнике. Он как осьминог распустил в воде щупальца, и казался Кольке пришельцем из космоса. Плотно перекусив, они направились в Вовкину комнату. Тут у него располагались шкаф для одежды, никелированная кровать и письменный стол. Большую часть стола занимал дорогой трехскоростной магнитофон “Комета”. Рядом стоял хохломской стаканчик для карандашей, лежали две тетрадки и учебник географии.

– Вот, только вчера переписал у Сережки Лебедя. Он включил «Комету», катушки закрутились. Звякнул колокол, и Джон Леннон запел "Mother", запись звучала чисто.

– Вторая копия, что ли, дашь послушать?

– Вот наслушаюсь и дам. Маркин был еще тот собственник. Они расположились за столом. Вовка достал из глубин шкафа молочную бутылку с мелочью.

– Ни фига, себе, ты накопил! Тут же килограмм мелочи!

– Тут больше килограмма, но скоро будет еще на два рубля больше, самоуверенно заявил хозяин, – мне везет, я сегодня еще полтинник у Чука вытряс. Он с трудом залез в карман очень облегающих его тучный зад брюк, вытащил оттуда полтинник, и отправил в свой “Форт Нокс”.

– Когда успел? В школе же нельзя!

– Фигня, прямо на истории и тряхнули. Там такой гвалт стоял, хрен бы кто чего услышал! А Большаковой все пофигу. Надо это на уроках делать, никто не смотрит.

– А я удивился, чего это ты с Чуком уселся на истории. Ну-ну.

– Что “ну-ну”? – передразнил Вовка, – деньги доставай! Поставили по гривеннику. Монеты сразу же отправились в молочную бутылку, потом еще по пятаку, да по трёшнику. У Каминского оставалось еще рубль и два гривенника, когда вдруг ему попёрло. Перевернули катушку на магнитофоне, заиграл «Abbey Road»[17]. Под «Come together» уже три рубля были на стороне Николая, а под “Серебряные молоточки” уже пять. Маркин с ужасом смотрел, как бутылка пустеет. В этой дурацкой игре не надо было думать, считать карты, тут главенствовал фактор везения и более ничего.

– Камень, тебе везёт по страшной силе. Давай перекурим, и продолжим.

– Кому-то везет в любви, кому-то в трясучку. Как скажешь, может, хватит играть?

– Ну как же, так я тебя и отпустил с десятью рублями. Ща отыграюсь, вот увидишь. С мрачным выражением на лице он отправился на балкон, захватив сигареты и подарок отца – сверкающую зажигалку Zippo.

Через час Николай выгреб почти все содержимое бутылки. Последние два гривенника ожесточенно сопротивлялись в руках соперника, но это был лишь вопрос нескольких минут. А потом Николай поднял бутылку, и потряс:

– Помнишь, как сказал Долохов, – пуста! Просмотр «Войны и мира» произвел на Колю огромное впечатление, а вот Маркин, вроде весь фильм от начала до конца проспал. За окном темнело, домашние задания не делались, время неумолимо утекало.

– Давай на Zippo! – завопил Марк в отчаянии.

– Нет, это же подарок твоего отца. Я не буду играть на нее. На кой мне она, если я не курю?

– Слушай, она стоит кучу денег, всегда продать можно, давай!

– Даже не уговаривай. Лучше отдай мне бутылку. Куда деньги девать, все карманы оторвут! Домой Колька возвращался измотанный, но в приподнятом настроении и с тяжеленным портфелем. Дверь ему открыл отец в кухонном фартуке с пачкой смерзшихся в монолит пельменей в руке.

– Ты что, как поздно? У Маркина был? Ты голодный?

– А мама где? А где остальные?

– В театр ушли на премьеру, а я сам только пришел с работы, а дома и еды никакой, кроме магазинных пельменей. Тебе сколько штук варить?

Анастасия Львовна склонилась над сыном.

– Коля, Коленька, что с тобой, проснись. Петя, что делать, что делать? Но ведь он не пьян!

Что с ним?

– Вчера я встретил его, он сидел во дворе на лавочке, будто пытался встать на ноги и протянуть мне руку, но у него только хватило сил разогнуть указательный палец. Потом он начал падать и я отнес его домой, в кровать. Ты же врач, должна все знать… Петр Иванович вытер пот со лба. Он был выдержанным и терпеливым, но состояние сына, не приходившего в себя уже сутки, очень волновало его.

– Да, милый, ты уже говорил мне. Но, все так странно, я бы еще поняла, если бы он выпил, и отравился, а он спит и температура 38. Сердце еле прослушивается. Она ходила из угла в угол, пытаясь собраться с мыслями, потом принесла справочник по фармакологии, и стала лихорадочно листать его.

– Он принял что-то, я чувствую. Все это очень похоже на передозировку какого-то препарата. Она начала трясти Колю, потом легонько потрепала его за щеки, за уши – все было бесполезно. Через некоторое время Коля повернулся на другой бок, будто свет мешал ему, потом громко всхрапнул. Его тонзилитный нос во сне редко нормально дышал, и сейчас он тоже спал с открытым ртом. Эти движения как-то успокоили Анастасию Львовну. В дверях появилась бабушка с тазиком уксусного раствора для снятия жара, но мама показала ей жестами, что это излишне. Днем раньше. Коля выключил паяльник, и положил очередную только что начатую печатную плату на полочку рядом с осциллографом, в понедельник он набьет ее деталями, а сейчас пора в ДОСААФ. Он уже с февраля посещал курсы радиолокации по направлению от военкомата, который имел на Колю вполне серьезные виды – по достижении 18 лет он должен был отправиться служить в армию, если, конечно, не случится чудо, и он не поступит в институт.

Он занимался и тут и там, ходил по выходным к репетитору по математике, решал задачи по физике и геометрии. Анисимов, Буров и Мединский – те легко поступили в университет, а вот он…

Он снял синий халат, попрощался со своим начальником – Максом.

– Максим Васильевич, до свидания, хороших выходных. Как семнадцатилетний он имел право уходить с работы на час раньше, правда, радости мало, надо успеть перекусить и бежать на трамвай. На дворе стоял июнь, по улицам мчалась поземка тополиного пуха, жара такая, что впору купаться, загорать, а не тратить время на какие-то дурацкие курсы радиолокации. Преподаватель школы ДОСААФ Семен Николаевич Пох любил дисциплину. Опоздания у него приравнивались к побегу, к саботажу, к антигосударственной деятельности. За здорово живешь можно было схлопотать дополнительную отработку. Опоздал на час отсиди два. Это был хмурый высокий мужчина с лицом землистого цвета. Растительность на его голове почти совсем отсутствовала, зато из расстегнутого ворота рубашки буйно лезли седые волосы. Жара давала о себе знать, и преподавателю радиолокации очень хотелось быстрее разделаться с треклятыми занятиями. Дома в холодильнике его ждали три бутылки жигулевского и четверка белой, и это было бы чертовски хорошим окончанием рабочей недели. Он вышел во двор покурить, пока ребята собирались в аудитории. Коля на этот раз не опоздал, трамвай номер один довольно быстро доставил его на Советскую, прямо к Дому Книги. Напротив, в маленьком полуподвальном помещении располагалась школа. Николай перешел улицу и открыл дверь с надписью «здесь ДОСААФ».

В зале уже сидело несколько парней за партами, они дурачились. Это были весьма разные ребята, но объединяли их место проживания – Нижегородский район и возраст, близкий к призывному.

Коля уселся на свое место. За ним в следующем ряду расположился лохматый и угреватый тип – «Король», то есть Леша Корольков. С первого раза в медицинский институт Король поступить не смог. Сейчас он трудился в психбригаде при одном из диспансеров. Он частенько рассказывал Коле про свою работу, как они выезжают на разные случаи, как «упаковывают» буйных сумасшедших и т. д. Любил и приврать про свои подвиги, не без этого.

Пох нервно курил у входной двери, и поглядывал на часы.

Коля достал из портфеля письмо от Нади с фотокарточкой. С Надей он познакомился еще зимой, когда они на 18-ом автобусе по субботам ездили играть на танцы в затон им.

Жданова. Он видел ее в клубе с затонскими ребятами, а в автобусе она сама заметила его, и они разговорились. Коля неожиданно для себя вдруг увлекся этой девочкой. Она была невысокого роста, довольно симпатичная на мордашку, но не красавица. Наденька училась в радиотехникуме, и Коля, пытаясь поговорить с ней о схемах и радиотехнике, быстро понял, что Надю кроме танцев, гулянок и вечеринок, очень мало что интересует. В том году приезжали “Песняры”, выступали во Дворце Спорта и дед достал Коле два билета. Они вместе с Надей с удовольствием посмотрели этот концерт, там прозвучали самые новые песни белорусского ВИА.

После несколько дней они не встречались, и она написала ему письмо, которое он утром вынул из ящика, и не открывал на работе, а решил прочесть перед уроком в спокойной обстановке. Он распечатал конверт, в нем лежали наполовину исписанный тетрадный лист и Надино фото. На нем она была заснята во время Первомайской демонстрации на фоне Кремля. Фотография, неосторожно оставленная на парте, заинтересовала Короля. Он перегнулся через Николая, и мгновенно схватил ее:

– Ой, да кто это тут у нас?

– Это моя подружка, Король, вертай фотографию!

– Нет, Колёк, пляши, тогда верну.

– Ну, ладно тебе, давай ее сюда. Король еще пуще глумился, – как зовут подружку? А-а, Надя. Значит, Надин и Николя? Смог таки, через парту прочесть на письме, сволочь.

– Наденька у тебя пухленькая как пирожок. А ты пирожок как употребляешь, сверху или снизу? Он гнусно хохотнул, чем привлек внимание прибывающих учеников. Коля изловчился, и выхватил у него фото одной рукой, а другой тут же двинул Короля в грудь, так, что тот с треском приземлился на стул.

– Ну, ты того, уже перегнул палку, может, выйдем, поговорим? Но Король не проявил желания куда-то выходить, да и не мог, так как учащиеся уже заблокировали его с двух сторон в тесном ряду.

– Ладно, хрен с тобой, живи. Тебе повезло, дураку, что занятия начинаются. Колька убрал в портфель конверт. Пох уже повесил диаграммы на стену, и вооружился указкой.

– Призывники – тишина, воззвал к порядку Семен Николаевич, и шарахнул указкой по столу. Какое-то время они сидели и слушали, потом, когда пошли скучные описания однотипных каскадов усиления, Николай заерзал на стуле. Джинсы прилипли к потному телу, было очень жарко и душно, хотелось пить, неудержимо клонило в сон. Остальные ребята тоже откровенно зевали. Кто-то читал книжку, кто-то на заднем ряду спал, скрестив руки и положив на них голову. Поху надоело постоянно дубасить указкой по столу, и одергивать курсантов, и он объявил перекур.

– Ну, Колёк, ты чего, обиделся? – Король подвалил к нему, дымя папиросой, – мир?

– Да, ладно, я на таких как ты не обижаюсь, – сказал Коля, но отодвинулся от Короля.

– У меня сегодня день трудный был, вот я и завелся. Психи достали. Одного доставляли в «Июльские дни», так он, гад, зубной щеткой пытался моему напарнику глаз проткнуть, пока мы его пеленали в рубашку. Я вкатил ему укол, а он забился в истерике. И пока лекарство не подействовало, головой пытался стену в «рафике» пробить, ну, так это днем произошло, а ночью кое-что и похуже случилось. Он перешел на шепот:

– Две девахи вольтанутые поймали бездомного старика на улице, затащили в заброшенный дом на Ямской. Загнали ему в член карандаш и давай насиловать по очереди. Бедный орал, что есть мочи, звал на помощь, но они трусами ему рот заткнули. Скорая приехала, да поздно – дедок кедами щелкнул.

– Это как? – Коля недоуменно поглядел на рассказчика.

– Ну, окочурился, в общем, старикан, понял? А девки пытались его в чувство привести, да напрасно. Поздняк уже был метаться.

– А вы их чем, того, успокаиваете? – поинтересовался Николай.

– Транквилизаторы колем, аминазин даем. Хочешь попробовать? – он порылся в кармане засаленного пиджака, и извлек алюминиевый флакон с пробкой на резьбе.

– У деда в таком валидол хранится, я точно помню. Как на работе чего случится, он его тут же положит под язык, рассосёт, и порядок. И действительно, флакон был из-под валидола. Алексей отвернул пробку, и высыпал Николаю на ладонь несколько розовых драже.

– Это вещь, – сказал он, преисполненный гордости от обладания удивительным препаратом, – аминазин. Если принять две – три штуки, а лучше пять – наступает отличный кайф, точь– в-точь, как от бутылки водки. Настроение поднимается изумительно – все тебе пофиг делается.

– Врешь, вы же его больным даете! Коля недоверчиво поглядывал на драже. Разыгрываешь меня, небось, простые витаминки в драже?

– А ты попробуй. Кайф роскошный, мягкий – проходит быстро, сейчас принял – к вечеру как огурчик. Витаминки непростые – балдежные!

Коля взял один шарик и стал рассасывать без энтузиазма. На вкус – обычный витамин.

– Ну, давай, что ли пару на пробу. Проглотил один, другой. Прозвенел звонок, Пох загнал ребят в класс, на этот раз Корольков уселся по правую руку от Николая.

– Лично я ни в какую армию не собираюсь. Хрен им, не армия. Поступлю в медицинский, на педиатрический. Не вечно же за психами гоняться.

– Да, и я надеюсь в Политех поступить. Зря, что ли полгода математикой с репетитором занимался. Знаешь, я уже ей сыт по горло.

– А ты на какой факультет собрался?

– Да, не знаю пока, честно признался Коля. Куда конкурс поменьше будет. Да мне все равно, лишь бы не в армию.

Они просидели на уроке минут десять-пятнадцать, а потом Король спросил:

– Ну как, Колёк, есть кайф? Коля чувствовал себя прекрасно, никаких действий волшебных пилюль он не обнаружил.

– Знаешь, наверное, я мало принял. Вероятно, на мой организм они не действуют, или ты мне все наврал! Ну, давай еще пару, – он подставил ладонь.

– Знай мою доброту. Король выкатил еще пять штук, и Коля проглотил их все, потом еще две.

– Вот теперь подействует, увидишь, высшего класса кайф! Урок заканчивался, когда Николай почувствовал легкое головокружение. Наступило приятное благостное состояние, как от выпитого стакана сухого вина. Прозвенел звонок, и они вывалились на улицу.

– А пойдем, искупаемся, что-ли. Пляж в двух шагах. Они спустились от площади Ленина к мосткам, ведущим на песчаную отмель острова. Колю уже немного штормило, но он старался держаться, и не подавать виду.

– Ну, есть малость, развезло, – признался Коля.

– Сейчас искупаемся и все как рукой снимет, ты еще потом скажешь, давай еще повторим! Колька стянул с себя штаны и майку и, буквально рухнул в песок. Координация движений покинула его. Они полезли купаться. Вода в Оке была мутная, кофейно-сливочного цвета. Под водой песок переходил в противное илистое дно, но Коля уже ничего не чувствовал, он радостно бултыхался в воде. Ему даже показалось, что опьянение отступает, и он отлично соображает головой. Они вылезли на берег, немного обсохли. Король заторопился домой.

– Я после суток, да еще эти занятия. Спать хочу, давай, одевайся, пошли. Какое-то оцепенение наступило, Николай двигался медленно и неуклюже. Надевая футболку, он долго не мог попасть в рукава, брюки пришлось натягивать лежа.

– Тебе куда ехать-то?

– Нааа– Свееерддддд.

– Ясно. Мне на Ульяновку. А ты здорово набрался. Как бутылку водки засадил! Ну, Колик, ты даешь. Я тебя провожу на всякий случай, а то, как бы милиция не замела. Они поднялись по лестнице и сели в какой-то автобус. Далее Коля мало что помнил. Очнулся, сидя на лавочке в своем дворе. Он разглядывал пожухлые цветы в клумбе. Мимо проходили соседи, возвращавшиеся с работы. Вот прошла тетя Тася с коробкой торта, вот Анатолий Михайлович, наверное, к дедушке в гости. Нет, сейчас показываться в таком виде нельзя. Надо переждать. На мгновение он закрыл глаза, и куда-то провалился.

– Коля, Коля, – это папа пришел с работы. Николай открыл глаза, попытался встать, протянул отцу ладонь.

Наступило лето, пора выпускных вечеров. Они с Кашиным в те дни часто отправлялись то в школу, то в техникум, чтобы послушать, как играют горьковские группы. Однажды удалось пролезть на вечер в школу номер семь. Играл ансамбль «Брус». Позднее Коля узнал, что означает эта аббревиатура – Бас, Ритм, Ударник, Соло.

– пел «Брус» популярную в те годы песню. Чешские фирменные красные «Йоланы», усилители и колонки «Моно», хорошая ударная установка, бас играл через немецкую акустику – MV3. Мальчики протолкнулись сквозь танцующих ближе к сцене и с интересом смотрели и слушали работу состава. Вечер традиционно начинался вальсом. Резкие, почти стеклянные звуки «Йоланы» наполняли зал, и летели, отражались от высокого потолка. Потом прозвучали битловская “Don´t Let me down” и “Yellow River” из “Christie”. Они ехали в ночном трамвае и долго обсуждали мероприятие. Завтра ребята планировали посетить вечер в Колиной школе, где должно было играть «Шестое чувство». Эта группа, созданная в Политехническом институте, была в городе одной из лучших. В тот вечер Коля притащил в школу магнитофонную приставку и микрофон, специально для того, чтобы записать их выступление.

В эти годы советская эстрадная музыка переживала второе рождение. Утесов, Бернес и Шульженко уже не были так популярны. Старая гвардия отошла на второй план. Теперь на радио и телевидении появились новые лица и голоса: Эдита Пьеха, Валерий Ободзинский, “Норок”, «Голубые Гитары», Юрий Антонов, Анатолий Королев и многие другие. Когда группа «НОРОК» приехала в Горький, Коля уговорил отца купить билеты на их концерт в Кремлевском концертном зале. Год назад они здесь впервые слушали выступление “Голубых гитар”. Они тогда на Колю произвели сильное впечатление, но с тех пор появилось много новых интересных ВИА. Группу “Норок”(Счастье – молд.) Коля знал по их единственной пластинке, выпущенной фирмой «Мелодия». На ней ансамбль представил четыре песни: «О чем плачут гитары» (М.Долган – Е.Кримерман) В.Искров «Артист поет» (М.Долган – Е.Кримерман) В.Искров «Дети солнца» (Спицын – Е.Кримерман) В.Искров «Дар – Доруле» (М.Долган – А.Стрымбану) И.Суручану Когда они заняли в зале свои места, Коля стал разглядывать усилительную аппаратуру молдавского ансамбля и инструменты. На сцене стояли усилители и колонки “Marshall” и “Kustom”, ударная установка с тарелками “Zun”, электроорган. Вечер начался с известных по пластинке песен, кроме этого ребята исполнили несколько композиций из Битлз на русском языке, и музыку из популярных кинофильмов. Коле очень понравилась в их исполнении русская песня: “Ты постой, постой, красавица моя”. В середине прозвучал красивый и техничный проигрыш с эффектом “кричащей птицы”. Это выглядело смело и ново. Ансамбль принимали очень хорошо, каждую песню публика награждала бурными аплодисментами.

Вечером, они возвращались домой, полные впечатлений.

– Пап, ну и как тебе они?

– Да, Коля, конечно, неплохо. “Артист поет” – просто замечательная песня, как это сейчас говорят – настоящий хит? Отличная мелодия, аранжировка безупречная. Гитары играют мелодично, со вкусом. Конечно, раньше я ничего подобного не слышал.

– А звук, какой мощный. Раньше на сцене у “Голубых гитар” один “регент 60” озвучивал зал, а эффекты полностью отсутствовали! А репертуар – курам на смех, одни советские лирические и патриотические.

– У этих – тоже была одна патриотическая, знаешь, без этого нельзя. А что касается звука на мой взгляд, общий динамический диапазон перегружен, да и громковато было.

– А что ты этим хочешь сказать?

– Это можно объяснить на примере регуляторов тембра. Когда они в середине частотного диапазона – искажения минимальны. Но если на отдельных частотах регуляторы выведены на максимум, – они стремительно растут. Вот, в данном случае, одни частоты слегка мешали другим, и на большой громкости это сильно ощущалось. Вспомни это звучание и сравни его с тем, как “Поет артист” сделан на пластинке. Во всем важна мера, золотая середина. Они вышли из Кремля и свернули на улицу Свердлова. Выпал первый снег. Глава от автора Кроме работ советских ВИА «Мелодия» печатала целый ряд безымянных миньонов с записями «неизвестных» групп. Среди названий песен попадались – «Облади-облада», «Серебряные молоточки», «Странствующий ансамбль», «Кто остановит дождь» и т. п. Благодаря программе Татарского "Запишите на ваши магнитофоны " западные группы и певцы попали на радио «Маяк». Программа выходила в эфир и занимала около получаса между новостными передачами. «Встречу с песней» и «Запишите на ваши магнитофоны» слушала вся страна. Их ждали целую неделю. В этих программах звучали зарубежные хиты, очень редкие для советского эфира. Среди отечественных исполнителей и “демократов” попадались Пол Маккартни, “Лед Зеппелин”, “Холлис”[18] и пр. Говорят, «Запишите на ваши магнитофоны» стала для легендарного Севы Новгородцева прототипом аналогичной передачи на «Би-би-си». Смелый проект Либергала и Татарского просуществовал недолго, говорят, какой-то чиновник от культуры углядел в песне «Лестница в небо» намек на сатанинство, оккультизм, сексуальную революцию. Но революция в нашей стране могла упоминаться только одна, а секса и оккультизма и в помине не было. Передачу, просуществовавшую совсем недолго, тихо прикрыли.

Из воспоминаний благодарных слушателей тех лет:

«Была у меня катушка, записанная на "Яузе-6" с этой передачей. Теперь сомневаюсь, есть ли она. Запомнились Rare Bird "Sympathy", Melaniе Safka "What Have They Done To My Song Ma"[19], Rolling Stones «Wild Horses» и, конечно, Led Zeppelin «Stairway to Heaven»[20].

Последнего уже власти предержащие стерпеть не смогли (или кто-то просто перепугался) и передачу закрыли, после чего она через некоторое время возобновилась под другим названием».

Благосостояние народа неуклонно росло, а вместе с ним увеличивалось количество приемников и катушечных магнитофонов. Любители новой запретной музыки записывали ее с радио, с телевизоров, особенно, с новогодних передач, где под утро передавали блок зарубежной эстрады. Так, по крупицам, она проникала в коллекции звукозаписей советских граждан. Это были некачественные копии, с фоном и шумами. Разумеется, все это очень интересовало Колю. Прибегая из школы, он сразу включал свою магнитофонную приставку «Ноту», которую помогли приобрести деньги из бутылки. На старой заезженной и многократно склеенной пленке типа “6” хранилась заветная коллекция рока. Он садился рядом с гитарой и подбирал все подряд, открывая для себя новые мелодии и гармонии.

Достойные группы в городе Горьком были немногочисленны: «Бриг» и «Шестое Чувство», “Сирин”, “Аверс” “Двигатель”, “Времена года”. Все они, в основном, исполняли популярную советскую и западную музыку на вечерах и свадьбах. Возникали как грибы и другие ансамбли, порыв самодеятельного творчества затронул сердца многих любителей, из числа которых, позднее стали формироваться профессиональные коллективы, занявшие места на подмостках кафе, ресторанов и даже филармоний. Вечера в школе Каминского не обходились без “Шестого чувства”. Благодаря дорогим эстрадным микрофонам и мощным усилителям, эта группа прекрасно справлялась с плохой акустикой актового зала. Звук стоял предельно тяжелый и плотный. В тот вечер Коля притащил в школу магнитофонную приставку и микрофон, специально для того, чтобы записать их выступление. Микрофон поставил на подоконник, а приставку включил в сеть, и затолкал под стул. Маркин таращился на девчонок, то и дело приглашал кого-то потанцевать. Он был истинный джентльмен, этот Маркин. Красавиц в Колином классе было немного. Пальцев одной руки было достаточно, чтобы пересчитать: Белова, Шухова, Федулова, да Шашкова. Эти были нарасхват, Маркину не везло, Шашкова постоянно танцевала с красавцем Петровым, а ему доставалась грузная Семенова или лупоглазая Зеленова. Николая школьные подружки за небольшим исключением мало интересовали, впрочем, он им тоже был почти безразличен. Для них оказывались желанными Петров или Сидоров, а сутуловатый невысокий Каминский, шёл за третий сорт. Все же он ухитрился пригласить Белову. Она пришла на вечер без очков, или просто сняла их, думая, что без них выглядит лучше. Она была изумительно красива и без очков и в очках, и Коля залюбовался ей. Простое короткое синее платье, которое многие девчонки из его класса просто ни за что не надели бы на такой вечер, выглядело на ней неотразимо. Оно обнажало ее красивые, сильные ноги, подчеркивало тонкую талию, и великолепно сочеталось с ее голубыми глазами. Возможно, это только казалось Каминскому. Вредный характер девчонки, с которой он уже три года сидел за первой партой на русском и литературе, он не раз проклинал, с нетерпением ожидая конца этих уроков. Если и случалось им заговорить, Машка цеплялась к каждому его слову, изощренно издевалась над ним. Коля пытался не раз осадить ее, и даже довел ее до слез, но гордый нрав девушки был непоколебим. Всем своим видом она демонстрировала, в какой степени Николай ей безразличен. Сейчас они молча танцевали, одной рукой он обнимал ее за талию, другой неуверенно держал ее отставленную в сторону руку. Вела она себя отстраненно, казалось, вот-вот ее передёрнет от отвращения к партнеру. В этом была вся Белова. Музыка струилась из колонок, в зале становилось жарко и душно, разговаривать с Машей было невозможно.

Да и о чем с ней говорить! Да, он бы с удовольствием проводил ее до дому, но вот беда, никакого резона, – Белова проживала по соседству со школой.

– пело «Шестое Чувство». Это был известный шлягер из Moody Blues[21] «Night In White Satine». Русский текст, романтический, запоминающийся нисколько не портил его.

Затихли последние аккорды.

Он проводил Марию. Она, из вежливости кивнула, едва склонив голову, и уселась на свободное место рядом с Шуховой, затем глянула на Кольку строго и холодно, будто хотела сказать: – ты отвратительно танцуешь, Каминский, – но вечер сегодня хороший, и музыка прекрасная, поэтому я тебя прощаю, ну вали же скорей отсюда!

Ну, что еще он мог ожидать от нее? Красавица Шухова вообще не удостоила Николая взглядом, повернулась к Маше, и о чем-то с жаром зашептала. Николай проглотил обиду, и уставился на сцену.

Там высились горы колонок, каждый инструмент был включен в отдельный акустический агрегат. На пианино стоял громадный ламповый усилитель, изготовленный в виде стального куба с отверстиями для охлаждения мощных генераторных ламп. По правую руку от соло-гитариста находились микшер и ревербератор, все это было соединено жгутом из кабелей. Вечер был в самом разгаре.

Репертуар у “Шестого” был достойный. Композиции – на любой вкус: от "Цыпленка жареного" до "N.I.B" из Black Sabbath![22] Отличные голоса, пассажи лидера заучены на совесть, гитарный звук отменный, тягучий.

Исполнение композиции “Are You Ready” из «Grand Funk Railroad» непревзойденное!

Звук «Вельтмайстера» покорял с первых нот. Фирма по сравнению с козлино-блеющей “Юностью”! Они даже сыграли в тот раз «Crosstown Traffic» из Хендрикса. Мороз по коже! А потом была эта, их коронка:

Он обернулся к залу – Машка танцевала с Петровым, который совершенно неприлично притянул ее к себе, они о чем-то оживленно трепались. Конопатая Федулова показала ему язык, и покрутила пальцем у виска. Каминский вышел за дверь, здесь было прохладно – в распахнутые окна дышала свежестью ночь. Над зданием сельхозинститута висела «большая медведица». Ему было плохо. Коля чувствовал себя раздавленным, эту музыку исполнял не он, не он стоял сейчас на сцене с красной гитарой – “Торнадо”. Казалось, эта грусть отодвинула его мелкие проблемы на задний план – какая там, к чертям, биология, какая химия. Ему никакого дела не было ни до Беловой, ни до Шуховой. Кто-то подошел сзади и положил ему руку на плечо.

– Сергей? – Каминский обернулся.

– Коля, давай потанцуем, – она смотрела на него сверху вниз. Ольга Гуревич, самая рослая девочка в классе. Только этого ему не хватало, по сравнению с ней Николай чувствовал себя пигмеем, андаманским мелким дикарем.

– Белый танец, отказываться нельзя, – это возник из темноты Сергей, о нем Николай совершенно позабыл. Он припомнит ему это ехидство. Вот сам бы и танцевал с Ольгой! Он представил его – маленького, кривоногого с этой длинной девушкой.

– Да, конечно, Оля. Музыка внезапно оборвалась, в зале и в коридоре погас свет. Такие отключения в школе иногда случались, это было досадно и неприятно для танцующих. Ребята затопали, засвистели, завуч включил фонарик и пошел проверять пробки на Erdgeschoss[24].

– Ты спасен, Каминский, – низким голосом резюмировала Гуревич, и, сверкнув очками, растворилась в темноте. Прошло пять минут, а может и все восемь, когда включился свет.

Он увидел через дверной проем как, наконец, засветились лампы в усилителе «Шестого чувства», услышал, как появился в динамиках переливчатый звук «вельтмайстера».

Вечер был окончен, и запись сделана. Они уложили магнитофон в сумку и вышли на улицу. Приятно было покинуть душное помещение и вдохнуть свежий воздух. С Волги дул легкий прохладный ветерок. Они дошли до ворот дома Каминского.

– Поднимемся ко мне, послушаем, что получилось?

– Нет, чувак, не сегодня. Я побегу, может, успею на последний трамвай. Сегодня был длинный день. Мы потом обязательно все послушаем, заодно и то, о чем там твои одноклассницы болтали. Микрофон, между прочим, как раз за ними стоял на подоконнике. С Лыковой дамбы донеслось еле слышное дребезжание.

– Все, кажется, успеваю! Сергей пулей рванул на остановку.

Впереди намечались новые трудности – Николаю предстояло поступление в институт.

Оно просто в голову не укладывалось.

Ему очень нравились живопись и литература, радиотехника и архитектура, но как выбрать из такого разнообразия что-то единственное, что станет любимым на всю жизнь? Мозг его просто разрывался на части.

Он мучил родителей и бабушку своим нежеланием заниматься чем-то всерьез. Как-то раз у бабушки гостил профессор Чернов с кафедры русской литературы университета, фрондёр и сподвижник известного диссидента Хайта.

Елена Васильевна не преминула показать Чернову отличные сочинения внука по литературе. Она хранила их в отдельной папочке, и очень гордилась творческим подходом Николая к их написанию. А сочинения те, как на грех, были пропитаны до отказа темой партийности, народности и т. д. Эту воду их долго и старательно учили лить по любому поводу, так уж было заведено. Надежда Владимировна на своих уроках советской литературы делала основательный упор на любовь к Ленину и партии. Учила она правильно понимать проблематику произведений социалистического реализма, читать советских и зарубежных писателей под правильным углом зрения. Эта заслуженная учительница появилась у них с пятого класса и сразу же взяла класс в ежовые рукавицы.

На её уроках отсутствовала возможность поболтать, списать что-то, заглянуть в учебник при интерпретации домашнего задания по литературе. Ее уроки стали самыми главными, можно было забыть тетрадь по истории, по биологии и даже по математике, – манкировать литературой и русским языком не приходило в голову никому, даже самым отчаянным лодырям. К старшим классам Надежда Владимировна стала еще интенсивней закручивать гайки, чаще заставляла писать сочинения и диктанты.

Профессор Чернов сначала хмурился, морщил лоб, некоторые предложения зачитывал вслух, ехидно посмеиваясь. Бабушка терпеливо ждала приговора. Наконец, проглотив очередную порцию штампованных фраз, Юрий Владимирович сказал:

– Елена Васильевна, слог у Вашего внука, конечно, неплохой. И фантазия есть. Но все это такая белиберда. Хе-хе! Он цитирует известного поэта. Вот, только послушайте: “Ленин прост как материя, как материя сложен – наш народ не тетеря, чтоб кормить его с ложечки”. И это, с позволения сказать, эпиграф сего творения! А вот, – он поднял палец к потолку, – ну, тут вообще, ахинея! Нет, я не могу этого вынести. Как можно петь дифирамбы этому упырю?! Читая следующее сочинение, Чернов постепенно входил в раж и уже, не смущаясь, трясся от смеха. Бабушка даже привстала со своего места. Глаза ее сделались большими и суровыми, а пальцы правой она так сильно сжала в кулак, что костяшки побелели.

Чернова она знала давно, но такого кощунства от него не ожидала. Коля, стоя в дверном проходе, краснел от стыда. Его уже начинало лихорадить от всей этой критики, но то, что он услышал далее, заставило задуматься.

Жестикулируя, профессор словесности продолжал:

– Возможно, карьера журналиста в советской прессе или на телевидении вполне достижима для Николая. Однако, тут ему придется все время наступать на горло своей, так сказать, песне. Да, хлеб журналиста труден. Поездки по стране, наблюдения, собственные мысли, которые не всегда можно обратить в слова. И как создать из всего этого позитивную картину нашей жизни? Как сделать из наших вороватых партийно– хозяйственных активистов кудесников, превращающих воду в вино. Как заставить советского человека в конце двадцатого столетия поверить в утопию светлого будущего. Огромное количество однообразной аморфно-водянистой неправды, которую придется творить, рано или поздно начнет разрушать твой молодой мозг. Потом еще много всего было сказано, и задано немало вопросов, на которые Николай отвечал без особого рвения. Елена Васильевна, в ужасе от всех этих высказываний, проводила Чернова, который тут же вернулся, и снова позвонил в дверь. Он забыл свою трость, чего с ним обычно не случалось. Дверь открыл удивленный Коля. Он принес трость Юрию Владимировичу, тот благодарно пожал руку мальчику, и негромко сказал:

– Не обязательно становиться журналистом или писателем. Если однажды что-то зацепит тебя так сильно, что ты не сможешь удержать это в себе, – вот тогда – пиши. Но пусть это не будет хлебом для тебя, лады? Он больше ничего не добавил, просто повернулся, и стал спускаться по лестнице, наваливаясь на трость. Коля даже не успел толком попрощаться с ним. Его вполне бы устроила карьера артиста, но, вглядываясь в свое зеркальное отражение, он приходил к печальным выводам о своей профнепригодности для театра и кино. Да, симпатичный мальчишка и только. Какой уж там герой-любовник или молодежный лидер – не широкоплеч, сутуловат! А о характерных ролях нельзя было и мечтать, настолько он казался простым и предсказуемым.

Сказывались и дефекты речи: " фуба, фапка". По этой причине страдал и вокал – как он ни драл глотку, путного ничего не выходило. Слух был, но голос…

В общем, неважный голос, да еще с весьма ограниченным диапазоном.

Дед отговаривал его от театрального образования, он отчетливо понимал – мальчик еще не нашел себя, но у него нормальная голова, умелые руки, он дружит с техникой. И это уже немало! Однажды все сложится, Коля возьмет от жизни знания и опыт, и будет отличным мастером своего дела, неважно какого.

Приятели собрались поступать в ГПИИЯ[25]. Что ж, Николай тоже чувствовал в себе способность выдержать вступительные экзамены в этот ВУЗ, и начал потихоньку настраивать себя на это.

В школе все складывалось скверно, и оценки оставляли желать лучшего. Да что и говорить: больше месяца Коля провалялся в инфекционной больнице со скарлатиной, которую подцепил в школе. Эта дурацкая болезнь напала на него в самый неподходящий момент, и он оказался в полной изоляции от уроков и друзей.

Математика, физика и химия оказались абсолютно запущенными по причине лени и вынужденных пропусков. Гуманитарные предметы давались ему значительно легче, тут можно было просто вызубрить что-то, к тому же, склонность к языкам у Николая была.

После долгих дебатов с родителями им был выбран французский переводческий факультет. На вступительных экзаменах сдавать предстояло русский, литературу, историю и немецкий язык. По тогдашним правилам к общей сумме баллов, полученных на вступительных экзаменах, прибавлялся средний балл школьного аттестата. А средний балл Николая составлял только три с половиной.

Жарким летним днем Коля и его приятели отправились в Институт иностранных языков на “День открытых дверей”. Была обещана экскурсия по кафедрам, встреча ректора с абитуриентами и в конце – праздничная музыкальная программа с участием ансамбля французского факультета – ”Бриг”. Этот ансамбль в городе когда-то был одним из самых лучших. После скучных походов по аудиториям, лингафонным кабинетам, просмотра стенгазеты ВУЗа и посещением буфета ребята вышли во двор. Здесь на баскетбольной площадке ребята из “Брига” выставляли аппаратуру. Прибежал Сережка Кашин, живший поблизости. Он с любопытством разглядывал фирменные гитары команды.

Посмотреть концерт пришли и Анисимов с Мединским. Они увидели Колю и подошли ближе.

– Главного участника нет, – грустно констатировал Мединский, дожевывая молочный коржик. Миша, ты не знаешь, Карлуша будет играть?

– Думаю, не будет. Скорее всего, в городе его нет.

– Тогда это совсем не то. Прозвучали первые аккорды. Были исполнена песня “Осень”– своеобразная визитная карточка ансамбля. Зрители слушали выстроившись полукругом за пределами площадки, звук летел над ними и отражался от стен пожарки, стоящей через переулок. Несмотря на то, что в качестве клавишного инструмента трудилась скромная органола “Юность”, композиция звучала фирменно. На таком же уровне была исполнена и шуточная песня “Старый аэроплан”. Несмотря на неполный состав, “Бриг” сыграл отлично, ничего лишнего, – высокий профессионализм. Кашин смотрел на все это, полный восторга, да и Коля не скрывал удивления и радости. Маленький концерт прошел на одном дыхании, красиво и слаженно. “День открытых дверей” удался! Они еще долго смотрели, как ребята из “Брига” разбирали аппаратуру, уносили колонки и гитары в институтский корпус, а потом отправились по домам. Маркин не мог выдумать ничего лучше, чем примкнуть к друзьям, поступающим на французское отделение. Коля не одобрил приятеля:

– Марк, тебе не надо было бы этого делать, шел бы в строительный, или водный.

– Ну, куда ж я без вас? Я тоже в математике не рублю ни фига. Сразу срежусь, два балла обеспечено. Они довольно успешно начали сдавать вступительные экзамены. Николай в первую неделю заработал две пятерки – за сочинение и за немецкий язык. На экзамене по немецкому преподаватель, ставя ему «отлично», заметил:

– Напрасно сюда поступаете. У нас не любят учеников из специальной школы, вот увидите, начнутся проблемы. Даже, если выдержите давление первых лет – потом полностью пропадет охота и интерес. Вы знакомы с французской литературой? Я, конечно, не имею в виду Жюля Верна и Дюма отца.

– Да, знаком, некоторым образом. Мопассан, Бальзак, Вольтер. Моя бабушка еще с гимназии помнит французский, «Неопалимую купину» читает и сейчас в подлиннике.

– Это неплохо, может, я и ошибаюсь насчет вас. Ладно, зовите следующего. День выдался жаркий, Николай дождался Маркина, который тоже заработал пятерку, и они отправились за мороженым, совершенно забыв о волнении родителей. Он позвонил домой из автомата только через час.

– Молодец сынок! Мама была горда за него, все начиналось отлично. У него было три дня на подготовку к экзамену по истории, он провел их в довольно напряженном зубрении съездов партии и дат различных важных народных восстаний. День экзамена начался с сильного дождя. Мама дала ему с собой зонт, но его по дороге несколько раз выворачивало ветром. Он пришел вовремя, но не успел все же оказаться в первых рядах. Маркин и Костерин пришли позже. И у того и другого дела были несколько хуже, чем у Николая, они набрали только по 9 баллов из десяти. Спустя два часа он во второй партии отправился сдавать историю. Вопросы оказались простыми, память его не подвела. Пришел его черед, и Коля бодро выдал все что знал про Пугачевский бунт, присовокупив что-то из «Капитанской дочки». Экзаменатор, выслушав не до конца порцию добросовестного повествования о XIX съезде партии, спросил:

– А чем все же, был знаменателен этот съезд?

– Я думаю, выступлением Берии, который ясно дал понять США о недопустимости проводимой ими политики ядерного шантажа…

– Да, вы правы, но отчасти. Я не могу поставить “отлично” по причине того, что историзм мышления у вас совершенно отсутствует. Кроме выступления Берии и Хрущева надо было отметить переименование партии, вопросы, связанные с новой пятилеткой, с улучшением качества жизни советских граждан и т. д. Видимо, вы совсем не думали об этом, и совершенно напрасно. И он вкатил-таки Николаю четверку за экзамен, да и Маркину тоже после него. Русский удалось сдать на «отлично». Началось мучительное ожидание «приговора» 20 августа председатель приемной комиссии обнародовал список учащихся, принятых на французское переводческое отделение ГПИИЯ. Каминский и Маркин в этом списке отсутствовали.

Колины родители были в ужасе, казалось бы, отличное начало обернулось неприятным концом. Поправимо ли это, или мальчику придется терять целый год? Назначили встречу с ректором для объяснения всех причин сложившейся ситуации. Таких родителей оказалось немало.

– Мы не смогли принять в этом году более 20 выпускников школ города. У нас есть определенный план и обязательства перед учащимися рабочего факультета, отслужившими в армии и окончившими подготовительное отделение на отлично. Конечно, жаль, что все так сложилось, но я готов рассмотреть несколько вариантов: Первое, – мы принимаем вашего сына кандидатом, без стипендии. При условии сдачи обеих сессий на «отлично», мальчик зачисляется в состав студентов. Конечно, это будет нелегко. Однако, уже после первой сессии некоторые студенты уходят сами, так что увеличиваются шансы попасть на освободившееся место..

Второй вариант – вечерний факультет. Сами понимаете, никакой отсрочки от армии, да и знания будут уже не те.

Расстроенные, с больными головами Петр Иванович и Анастасия Львовна шли домой.

Было жарко, они свернули на тропинку Александровского сада. Здесь, в тени лип, он присели на лавочку.

– Настя, тебя же просто трясет, надо взять себя в руки и думать, как быть дальше. Никоим образом я не склоняюсь к предложенным вариантам. Мне кажется теперь, что не надо было Николаю туда поступать, вот все мы задним умом крепки.

– Еще немного, и я бы этого ректора на полоски порвала. Колина мама вытянула вперед дрожащие пальцы с красивыми длинными ногтями. Вовремя ты меня увел оттуда. Мой Коля, значит, хуже этих деревенских недоумков, конечно, они справками запаслись, гарантийными письмами. Как же так, почему мы не знали? Мы честные, мы не можем обходным путем. Почему твой отец заранее ничего не мог предпринять?!! Она вдруг разрыдалась.

Увы, Иван Павлович, разбитый инсультом в феврале, чувствовал себя плохо. Конечно, он не мог ничего сделать. Неудачу с поступлением договорились скрывать от него.

Они прошли по откосу до площади и через Кремль направились к дому. Такие прогулки случались у Колиных родителей не часто, постепенно их нервы приходили в норму. Ведь, в конце концов, истериками делу не поможешь, надо искать решения, говорить с сыном, обсуждать варианты.

Коля не желал и слушать о поступлении в качестве кандидата. Сдать обе сессии на «отлично»? Какого черта, почему другим можно все, а ему – кандидатом? Где при таком раскладе счастливая студенческая жизнь? Перечеркнуть все, чтобы стать школьным учителем французского языка?

– Пап, устраивай меня на работу. Другого пути я не вижу. Надо на другой год поступать в нормальный ВУЗ, без хитростей и подлостей. Ну, а уж если без них нельзя – тогда с хитростями. Вы представляете, этот Бочкарев из Казани, который сдал все экзамены на четверки, прошел по конкурсу! Даже если у него средний школьный балл четыре – он никак не тянет.

– Коленька, у нас несправедливость везде. Ты вспомни Гоголя или Островского, Анастасия Львовна негодовала, – в России без протекции и бумажки человеку пути нет. Конечно, ты тоже виноват, иметь средний балл по аттестату три с половиной – стыдно. Но у тебя есть еще год, а то, что случилось – урок для всех нас. Поверь, я тоже чувствую себя побитой, и я не знаю, что делать дальше. Ты должен решить сам. Через месяц он был оформлен лаборантом в отцовский научно исследовательский институт. Оклад в семьдесят пять рублей, новая, интересная жизнь. Он не будет теперь висеть на шее у родителей, а что случится дальше – посмотрим. Возможно, выбор пути придет сам. Это был замечательный институт! Отдел внеземных цивилизаций! Пока документы Николая проходили проверку в отделе кадров, его отправили в экспедицию на Кара-Даг. Вкратце объяснили, что и как он должен делать в крымской лаборатории. Погода стояла теплая – бархатный сезон в самом разгаре, и Петр Иванович посчитал, что пара месяцев самостоятельной жизни пойдут молодому человеку только на пользу. Ему купили самое необходимое из одежды и обуви, поскольку предстояли прогулки в горах и ночевки в палатке. В рюкзак отправились банки с тушенкой и сгущенкой, макароны, галеты, конфеты, печенье. Мама строго наказывала купаться в море осторожно и далеко не заплывать, в горы не лезть, призывала быть аккуратным с электричеством и огнем.

Вылетали они самолетом из Горького в Симферополь втроем: молодой инженер Валера Алтунин, и лаборант Крыленко ждали его в назначенное время в аэропорту. Они прошли регистрацию уже поздно ночью, и в 4 утра вылетели.

От Щебетовки, куда добрались из Симферополя попуткой, Валерка тащил их по горной тропе. Это было намного увлекательнее тошнотворной поездки по серпантинам на крымском троллейбусе. Молодой инженер шагал так бодро, что ребята, непривычные к интенсивному подъему, еле поспевали за ним. Около верхней точки они передохнули, и сделали по глотку воды. После перевала туристические ботинки, купленные в “Динамо” за шестнадцать рублей начали расползаться по швам. Они не выдерживали такого долгого каменистого бездорожья. Наверху в горах оказалось весьма прохладно и пришлось натянуть анорак из плащевки. Метров восемьсот они шли по хорошей гладкой тропе, потом дорога снова стала каменистой.

Перемена места действовала на Колю положительно. Дышалось легко, горный воздух, море. Настроение бодрое, впереди пара месяцев бархатного сезона, беззаботной, совершенно самостоятельной жизни. Ни тебе родителей с их нравоучениями, ни зубрежки – красота. Как говорил великий юморист и сатирик: ”Забудьте школу как страшный сон!”

Еще через пару километров пути им открылся отличный вид на море.

Внизу, за полосами виноградников располагался поселок, но они не стали спускаться к морю, а свернули с широкой дороги на тропу, огибающую большой холм. За ним показалось огромное параболическое зеркало антенны и, собственно, лагерь экспедиции, состоявшей из домика-лаборатории, хозяйственного блока под навесом и двух палаток.

– Этот блок занят всяким хламом, – Валерик указал на более новую палатку, – а справа ваша, можете устраиваться, он посмотрел на часы, – так, давайте передохнем, а минут через двадцать подходите в домик, я выдам вам спальные мешки, мыло и прочее. Вот, почитайте пока правила производства работ в экспедиции. Крыленко, устроился вместе с Колей в одной в палатке, так как в доме свободные койки отсутствовали. Палатка была солдатская, огромная, скорее всего человек на десять или двенадцать. Вся конструкция домика представляла собой каркас из металлических труб, брезентовый чехол, натянутый поверх конструкции удерживался лямками и проволокой. Посередине стояли две никелированные стандартные кровати с матрасами сомнительной свежести. Чтобы не скучать, Крыленко взял с собой в экспедицию гитару, как же без нее? Их служебные обязанности оказались более чем просты: по очереди следить за самописцами, отображающими на бумаге сигналы и вовремя добавлять в них пипеткой чернила. Жара сильно иссушала чернила днем, одной заправки хватало на 3 часа. Ночь позволяла расслабиться на четыре часа.

Днем ходили купаться, – море находилось далеко внизу, и походы на пляж требовали немалых усилий. Глиняная разбитая дорога в поселок шла мимо виноградников и фруктовых садов. Если вниз можно было спускаться под горку с веселой песней, то возвращение на базу по жаре удовольствия не добавляло. Все морское освежение – псу под хвост. Одним словом, походы на море быстро надоели ребятам.

Кто же такой был этот самый Крыленко?

Сергею стукнуло уже восемнадцать, и его вот-вот могли забрать на военную службу, тут на юге он блаженствовал вдалеке от военкомата. Он был весьма заносчив, считая себя уникальным знатоком западной поп-культуры, рок-музыки и прочих аксессуаров. Особое внимание он уделял всяким внешним проявлениям, характерным для настоящих западных музыкантов. Это пёрло из него нескончаемым потоком. Колю он сразу начал критиковать, вплоть до откровенного унижения:

– Ну, посмотри на себя, что за вид, ну кто носит такие джины – говорил он, хохоча фальцетом, – ты натуральный колхозник, такой же как все (слово джинсы произносилось на питерский манер – джины) А что за рубашка на тебе – кошмар, ты бы хоть ушил этот мешок! Новые индийские джинсы "Lui", купленные мамой в магазине “Динамо”, Колю очень устраивали, и серая рубашка с рисунком в виде огурчиков тоже казалась вполне сносной. Сергея несло – в самых непристойных выражениях он отзывался о советской эстраде и ВИА, он признавал только “Deep Purple” как группу всех времён и народов. “Deep Purple” для Коли в ту пору был неизвестен, и это просто приводило его оппонента в раж. В общем, Крыленко вначале казался просто занозой в заднице. Иногда они не разговаривали по несколько дней кряду, такой уж это был несносный тип.

Но общение с ним заставляло Колю о многом задуматься. Конечно, парень был увлечен западной музыкой, как и Николай. Его доводы насчет внешнего вида, тоже во многом казались правильными. Говоря с ним об Америке или Англии, Николай невольно вспоминал дедовы журналы. Да, это, конечно совсем другая жизнь, другая одежда и культура.

Постепенно они находили общий язык. Его отдельные постулаты отдавали дешевым снобизмом, но Коля мог с этим мириться и старался понять нового приятеля. Что-то расходилось во всем этом с представлениями Николая о форме и содержании, которые вложили в него школа и родители. Они много спорили, ссорились, орали друг на друга, многие умозаключения Крыленко и впрямь были дремучи. Он с одной стороны, как стиляга, просился на страницы "Крокодила"[26], с другой – был тем же совковым продуктом, что и Коля, просто считал, что достоин какой-то особой, лучшей, жизни, будто он светлый луч в сером царстве толпы колхозников.

После ужина занятий никаких не планировалось, и они по очереди играли на гитаре.

Сергей не обладал особой техникой, но знал несколько интересных аккордов, и неплохо пел Битлов своим высоким голосом. Слух у него, несомненно, присутствовал. Николаю очень понравилась песня "The Sound Of Silence" из репертуара Саймона и Гарфанкела, он попробовал петь вторым голосом, получилось неплохо.

– Ты играешь, неплохо. У меня есть приятель один, Виктор (Сергей произносил его имя с ударением на второй слог), приедем – познакомлю. Чувак фирменный, питерский, учится в Горьком, вот закончит последний курс, – уедет в свой родной Ленинград. Играл в одной известной группе, знает кучу всяких песен, и отлично поет на английском.

– А ты сам-то, где в Горьком живешь? – спросил Николай.

– На улице Горького, в самом начале, дом 1а.

– Надо же! Ведь я, можно сказать, родился в соседнем доме. Мать оттуда родом. Он назвал ее девичью фамилию.

– Здорово, бывают же такие совпадения. Я знал твою бабушку. Сейчас того дома нет. А наш еще держится, но старый уже, скоро, один черт, сломают. Нам предлагают переезжать в Канавино, а мать не хочет. Новую квартиру дают, и недалеко, площадь Ленина. Нам нужно трехкомнатную, нас трое, мать, я и сестренка. Разговор затянулся до позднего вечера.

– Ну, ладно, я пошел аппаратуру проверять. Надо будет на левом самописце бумагу поменять, на ночь не хватит, – Николай выбрался из спального мешка. Транзисторный приемник в горах ловил ближние зарубежные станции на коротких волнах. Прослушивалась Румыния, пробивались какие-то исламские радиостанции с восточными мелодиями. Нормальная музыка лишь изредка попадалась.

Кое-как, они наладили свое пропитание. Крыленко научил Колю варить макароны, картошку и рис, поскольку Николай никакого представления об этом ранее не имел.

– Как ты жил-то до этого, – удивлялся Сергей, – за мамину юбку держался, ждал, когда еду в клюве принесут?

– Ну, с бабушкой я жил, что же тут такого, – обижался Коля. Она меня не учила готовить. Он зачерпнул из бочки питьевой воды, и поставил кастрюлю на плиту. Электроплита разогревалась медленно, они сидели рядом под навесом и курили.

Когда вода закипела, Сергей, комментируя каждое действие, сыпанул соли, и положил макароны в кастрюлю. Когда они сварились и стали мягкими, слил большую часть воды, и вывалил в кастрюлю тушенку из банки.

– Готово. А если бы еще и лука добавить!

Лук они забыли купить. Варево и так было вкусным. Они еще посыпали макароны черным перцем.

– К такой закуске и винца хорошо бы? А?

За вином обычно спускались с горы в сельмаг. Но идти пятнадцать минут – лень. Обычно, там имелся небольшой выбор местного крымского портвейна, муската. Один раз купили там кокур "Сурож", показавшийся им слишком сладким. Много его не выпьешь, все кишки слипнутся. Сухое красное вино из Коктебеля оказалось намного лучше.

Рядом с сельмагом местные бабки торговали огурцами, помидорами, зеленью. Крымские помидоры – мясистые, темно-розовые, сладкие, им пришлись по вкусу.

Как-то, вынося мусор, Коля обнаружил в долине за холмом, где стояла их палатка несколько грушевых деревьев. Приглядевшись, он увидел, что ветви их просто ломятся от спелых плодов. Вернувшись в палатку, он рассказал Сергею об этом. Крыленко сходил в домик, и через минуту вернулся с алюминиевой стремянкой, которая предназначалась для подъема на рабочую площадку параболического зеркала. Затем они отправились в царство груш, и моментально набрали целое ведро самых крупных плодов.

– Есть можно, – довольно урчал Крыленко, вгрызаясь в желтую сладкую мякоть, сок тек по его усам и подбородку, – но вяжут немного.

– Зато бесплатно! Хорошие, сочные какие! Надо поискать, может, и еще что-нибудь найдется. Возвращаясь из Крымского приморья, проходя мимо виноградников, они обнаружили оставленные между рядами горки отборного розового винограда. Поскольку никого в радиусе нескольких километров не было видно, Коля и Сергей стянули рубашки, соорудили из них мешки, и наполнили их самыми крупными гроздьями. Принеся это богатство в лагерь, ребята пересыпали виноград в эмалированное ведро, и помыли под краном.

– Виноград надо мыть тщательно, заявил Крыленко тоном знатока, – его опрыскивают всякой гадостью от вредителей. Они поедали его весь вечер, и не могли остановиться. Такого замечательного розового муската в Горьком они не видели! В середине сентября в Крымском приморье наступила пора уборки винограда и персиков. Студенческие отряды приехали из Феодосии, Симферополя и Керчи. Городок после массового отбытия отдыхающих, снова оживился. Гуляя вечером по берегу с гитарой, они приклеились к девичьей компании. Девушкам понравились песни в их исполнении, они стали собираться на пляже каждый вечер. Постепенно сложилась компания для вечерних посиделок. Купаться ночью совсем не хотелось, было уже прохладно, обычно они просто разжигали небольшой костерок из топляка на камнях, и сидели вокруг, болтая обо всем.

Вечера наполнились приятным времяпрепровождением. Девочки каждый раз приносили ребятам огромный кулек с персиками. Они были не больно крупные, но всегда очень спелые и сладкие. Коля подружился с высокой черноглазой Наташей, а Крыленко крутился возле блондинки Оксаны. Как-то раз они даже сбросились на трехлитровую банку красного крымского вина “Бастардо”. Досталось понемногу, зато все развеселились.

Коля пел заводной рок про маленького зеленого крокодила, которую когда-то ему наиграл Маркин. “Не спрашивай зачем”, содранная у “Шестого чувства” нравилась всем без исключения. Наступала ночь, ребятам было пора на дежурство, девочкам требовалось отдохнуть перед следующим днем изнурительной работы.

Они шли под навесом вдоль моря, держась за руки, галька разбегалась у них под ногами.

Темнота кое-где прорезывалась редкими фонарями. Рядом почти никого – курортный сезон на исходе. Говорили о всякой ерунде.

Коля слегка робел, оставаясь с Наташей наедине, уж очень необычным и романтичным все это казалось…

– А ты, в каком техникуме учишься?

– В экономическом, а ты?

– Я поступал на переводческий, да не стал там учиться. Те условия, которые мне поставили, невозможно было принять.

– А я бы вот, с удовольствием пошла в иностранный.

– Да, у нас девушки потсупили на педагогический, потом в школе будут работать. Мне это не подходит. Да что это мы об учебе, я даже еще и не решил, что дальше делать. А у тебя сестра или брат есть?

– Нет, я одна у мамы. Папы давно уже нет, он погиб в аварии. Мама в музее Айвазовского работает, зарплата малюсенькая. Она большим и указательным пальцами показала размер этой зарплаты. Я помогаю, – каждое лето в стройотряде.

– Прости…

– Ничего. Их лица в темноте сблизились, набравшись решительности, он поцеловал ее в губы.

– Ты знаешь… Ты очень хороший, добрый мальчик, мне легко с тобой, и я не хочу все портить серьезными отношениями.

– А серьезные отношения, – это в твоем понимании что? – спросил Николай, – у тебя есть парень, там, в Керчи, ты любишь кого-то? Он притянул ее слегка к себе, ощущая, насколько Наташа выше его ростом. Но это еще больше заводило Колю. Ее мягкий, южный говор, наклон головы, взгляд великолепных черных с какими-то удивительными искрами глаз, все это сводило с ума.

– Ну, мы просто будем гулять тут, и веселиться, я не хочу какой-то привязанности! Ты понимаешь меня? Любовь – это грусть. Мне всего шестнадцать, и никого у меня нет. Не настаивай, прошу тебя. Все равно, нам осталось еще только неделю убирать эти треклятые персики, а потом мы расстанемся. Ты ведь, не хочешь, чтобы я грустила?

– Я и не настаиваю, могу тебе честно признаться, у меня ни с кем еще и не было серьезных отношений. Николай еще чуть сильнее прижал ее к себе, – если не случится и с тобой, то ничего страшного не произойдет. Она засмеялась, негромко, по-доброму. Их губы снова встретились совсем ненадолго, будто они боялись каких-то опасных последствий этих невинных ласк.

– Зачем я тебе, такая дылда? Коля незаметно встал на ступеньку под навесом и теперь оказался с ней лицом к лицу.

– И вовсе ты не дылда. Ты изумительная красавица. Хочешь, я буду писать тебе из Горького? Она хихикнула, забавно наморщив носик.

– Конечно, пиши. Странно, что с нами это вот так происходит – Наташа грустно опустила глаза, давай, просто помолчим. Они молчали, слышно было, как море перекатывает камешки, все звуки и йодистые запахи моря, водорослей, ароматы магнолий и рододендронов вечером ощущались сильнее. И волшебный запах волос девушки, которую он так робко обнимал, с которой было так легко.

Прошел сентябрь, октябрь и наступило первое ноября, надо было возвращаться домой. На море бушевал шторм, огромные волны прибивали к берегу топляк, водоросли, скатов, медуз и всякую морскую мелочь. Гуляя днем по пляжу, ребята обнаружили выброшенного дельфина. Бедняга лежал далеко от воды, на боку у него зияла рваная рана в полметра длиной. Часто уже шли мелкие холодные дожди, накатывало сонное настроение. В одну из ночей, бушевавший в горах ветер сорвал с проволочных креплений брезент, и унес в горы. Проснулись они в спальных мешках от мелкого холодного дождя, нещадно хлеставшего по лицам. Пришлось им вылезать, и перебираться в домик за плащ– палатками. Разбудили Валерку, взяли фонари и спустились в долину. Брезент зацепился за грушевое дерево, и яростно хлопал на ветру. Натягивать его на палатку в темноте оказалось бессмысленным делом, отложили до утра, а сами переночевали кое-как на полу в коридоре дома. Спали плохо, в доме стояла жара, к тому же шумели приборы.

Работа сворачивалась, станцию начали закрывать на зиму. По дому уже сильно скучали все участники экспедиции.

В последний день, собрав кое-как рюкзак, Коля запихнул в него с дюжину плодов айвы, сорванных с растущих поблизости деревьев. Чтобы они не побились, переложил их бельем и полотенцами.

В аэропорт добрались автобусом. Летели из Симферополя вечером, рейс дважды откладывали на час. В зале ожидания оказалось на редкость холодно и малолюдно. Все же ТУ 134 их принял на свой борт ближе полуночи..

Горький встретил в аэропорту пургой. На последние деньги они взяли такси.

Вдоль улицы Свердлова неслась поземка. Дверь ему открыла бабушка, она ждала Колю, даже испекла его любимое печенье – ванильные сухарики. Несмотря на позднее время, родители еще не спали, они устроились в большой комнате вместе пить чай, все были ему очень рады! Открытый рюкзак наполнил комнату ароматом айвы.

Коля любил, когда они все вместе – бабушка, дед и родители. Это случалось обычно только по большим праздникам, видимо и сейчас был тот случай.

Дед чувствовал себя уже лучше, отрастил седую бороду, ходил с тростью. Его левая сторона пострадала от инсульта, и говорил он не совсем четко, но с головой было все в порядке, мысли свои он излагал отчетливо.

На время воцарилась идиллия, неприятности с поступлением в вуз никто не вспоминал.

Еле продрав глаза на другой день, он достал из дедова стола свободную картонную папку с тесемками, уложил туда документы, и отправился на работу.

Больше всех ребятам обрадовался Максим, начальник сектора.

– Дело без вас простаивает, получайте детали в кладовке. Вот схемы, вот готовый корпус займетесь разработкой печатных плат для нового интерферометра, срок сборки прибора один месяц. За это время надо смонтировать, отладить его с помощью синтезатора частоты, ну а потом уже Николай поедет с ним на местность для испытаний. Время уходит..

– А почему это Николай поедет? – обиделся Крыленко. Он что, более ответственный товарищ, чем я?

– Да, потому, что тебя, патлатый, в армию вот-вот призовут. Даже из командировки хотели отозвать.

– Ерунда, – Крыленко сделал безразличную мину, – на дворе уже ноябрь. Призыв кончился.

– Если что-то не будет получаться – поможем, не боги горшки обжигают, – проигногрировав его замечание, продолжил шеф, хватит балдеть, давайте, ребята, принимайтесь за работу. Схема содержала около 400 штук транзисторов, так, что объем работ оказался просто запредельным. Еще пришлось каждый конденсатор проверять на измерителе емкости, это оказалось непростым и неудобным занятием, измеритель находился на другом этаже здания, и постоянно был занят другими сотрудниками. Получили десять коробок с транзисторами и столько же с резисторами разных номиналов. Сразу же, принялись за работу, которая оказалась не столь сложной, сколь рутинной. Крыленко соображал в схемотехнике не хуже Николая, он лучше и быстрее выполнял рисунок печатных плат и монтаж, но любил подолгу просиживать в курилке, и предаваться различным праздным разговорам.

Он готов был спорить с любым в комнате насчет культуры и внешнего вида. За время командировки его волосы угрожающе отросли, а это не приветствовалось. Он любил разглагольствовать о Вудстоке, о хиппи, о Вьетнаме и пр.

– Никакой ты не хиппи, шпана канавинская, – посмеялся над ним инженер из нашего отдела Олег Рябчиков, – ты же не разбираешься ни в музыке, ни в литературе, ты что– нибудь слышал об "Atomic Rooster" или "Pink Floyd", читал Кортасара, ты, урод нестриженый?!

Западная культура! Ты о Led Zeppelin слышал?

Сережка побагровел от обиды. Он знал прекрасно и Pink Floyd и Led Zeppelin. Более того, он вовсе не являлся представителем «канавинской шпаны». Толстый механик Юра из мастерской, зашедший в лабораторию за чертежами, предложил зажать молодого лаборанта в большие тиски и насильно постричь. Одним словом, его волосы многих раздражали.

Работа в институте съедала все время, Николай уставал, и с созданием ансамбля у него не клеилось Не было средств, а главное, отсутствовало организаторское начало. Он совсем было сник, но как-то раз, посетив Бурова, узнал, как они много репетируют, и каких успехов достигли. Он рассказал о своем университетском студенческом клубе, о том, какая аппаратура там есть. Буров звал его к себе на репетиции, но Коля не видел своего будущего с “Мистралем”. Хотелось двигать что-то свое…

– Летом приезжай к нам в лагерь на озеро.

– Это где, в Пустыни что ли?

– Да, а ты откуда знаешь?

– С удовольствием приеду. Бывал в тех местах дважды. На турбазе, да и на полигоне института работал.

– Вот и отлично, значит, дорогу найдешь, но это будет летом, а сейчас, знаешь, не до музыки – сдаем первую сессию. Николай вздохнул. Все это казалось далеким и нереальным.

– Представляешь, я работаю над интерферометром. Уже почти закончил монтаж. Можно сказать, доверили самостоятельный проект.

– Здорово! Расскажешь потом? – Буров выказал неподдельный интерес к работе Николая, и это было очень приятно. Вечером, в универмаге в начале улицы Свердлова, он встретил Сашку Мартьянова. Когда– то они учились вместе в первом классе, уже тогда у парнишки обнаружились необыкновенный слух и отличный голос. Его заметили, и определили в капеллу мальчиков, к Сивухину. А потом Мартьянов и совсем пропал из виду. Говорили, будто он учится в Ленинграде или Москве, но точно этого никто не знал. И вот теперь он в Горьком, стоит перед ним в легком пальтишке. Они отошли от прилавка, и встали в стороне, возле колонны.

– Саня, я тебя еле узнал! А ты здесь-то какими судьбами, я слышал, ты в Питере учишься? Ты стал такой худой и смуглый!

– Привет, Колька! Да я с югов. В Анапе отдыхал. Ко мне загар отлично пристает! Помню, помню, как ты мне в школьной столовой свои сосиски отдавал. Ты не ел их почему-то.

– Было дело.

– Так вот, из Питерского училища мне пришлось уйти. Я играл в ресторане, пропустил уйму занятий. Вот, сегодня отвез аттестат и справки в Дзержинское музыкальное училище, прошел прослушивание, обещали зачислить на третий курс.

– Так ведь, занятия уже начались.

– Да, но я собираюсь все сдать. Я способный! Коля рассказал ему о себе.

– Я слышал от ребят, ты неплохо играешь на гитаре. У меня есть один приятель, мы собираемся на зиму устроиться в клуб с танцевальной программой. Хочешь поучаствовать в этом?

– Я самоучка, нот почти не знаю, буду ли соответствовать вашему профессиональному уровню, Коля нахмурился. Опыта нет, надо начинать с нуля.

– Не дрейфь, вот завтра соберемся у меня, Саня глянул на дорогие часы на цепочке, часиков в семь, и послушаем тебя, приходи. Колебания овладели Николаем, но любопытство взяло верх.

– Где встречаемся?

– На Минина, там, где я раньше жил помнишь? Мы с мамой по-прежнему в десятом доме обитаем. Как и договаривались, встретились на Минина, Сашка ждал его во дворе.

– Забыл, где я живу? Пойдем. Он повел Колю вверх по ветхой деревянной лестнице на второй этаж. Далее шел длинный коридор, экономно освещенный засиженной мухами лампочкой в сорок ватт. Он открыл какую-то дверь, в нос ударил запах жареного лука. Они оказались в комнате, которая представляла собой сразу кухню и прихожую. Николай узнал в этой большой женщине с крупными чертами лица, – мать Мартьянова, Татьяну Сергеевну. На ней было длинное черное платье и зеленый фартук.

– Мам, это Коля Каминский, – представил его Сашка.

– Ну-ка, дай посмотреть на тебя, – она взяла его за руку, и, нацепив захватанные жирными пальцами очки, висевшие на шее, принялась разглядывать Николая.

– Да, вырос. Ты ведь внук того актера Каминского?

– Угу, – смутился Коля.

– Ты учишься где-нибудь? – пытала она Колю, – мой-то балбес, э-э-эх! Татьяна Сергеевна махнула рукой. Мартьянов потащил Колю в комнату, – мама в своем репертуаре, сейчас начнет рассказывать, как я свою жизнь в унитаз спускаю, и какой я вредный тип.

Вдогонку понеслось ворчание:

– Не связывайся с ним, лучше учись!

– Мама, отстань, у Николая свои родители есть, небось, тоже плешь проедают, да, Коль? Они разместились в узкой, как келья, комнате. Единственное окно выходило на улицу Минина и полностью закрывалось густой кроной липы. Сашка открыл крышку старого пианино с двумя подсвечниками на передней стенке, и заиграл какой-то этюд.

– Ждем Шабарина. Он задерживается, едет из Дзержинска. То, каким тоном он это произнес, говорило о значимости этого субъекта.

– Я сегодня не поехал на учебу, что-то поздно проснулся, пропустил электричку, вот мама и кипятится. Ты не обращай на нее внимания. Сашка исполнил «Martha My Dear»[27]. Его лирический баритон был отдаленно похож на голос Маккартни, разве что, выдавал плохой английский. Это звучало потрясающе фирменно, Николай даже не мог представить себе, что Мартьянов на такое способен! Потом Николай сыграл Сашке что-то на гитаре, поковырял какие-то импровизации на разные темы.

– Это все очень хорошо. С нотной грамотой у тебя как?

– Сольфеджио не проходил, знания поверхностные.

– Понятно, научим, не можешь – заставим. Николая покоробило такое заявление, и он уже что-то хотел сказать, но в коридоре затрещал звонок. Это пришел долгожданный друг Мартьянова.

– Видишь, ли, Николай, наши планы таковы: есть работа в клубе затона им. Жданова. Играем танцы по субботам, постепенно обзаводимся новой импортной аппаратурой, ну, регенты, мюзимы, понял? После этого устраиваемся на лето в парк “1 Мая”, а лучше в имени Кулибина, и становимся популярным ансамблем в городе. Все халтуры будут наши.

У нас для этого есть все основания и возможности.

Он сделал упор на слове “возможности”.

– У Саши отец работает на базе Роскультторга, мы постепенно, не переплачивая спекулянтам, покупаем на честно заработанные деньги “Регент 60”, гитары хорошие, орган “Вельтмайстер”, установку ударную. Тут у Мартьянова глаза просто загорелись.

– Будут, наконец, у меня хорошие барабаны. Сольник хочу премьеровский….

– Ну, размечтался. Будет у тебя ГДРовский сольник, для начала, так и быть, – Шабарин погрустнел, – Санек, я ведь, опять сегодня не сдал специальность, эта падла Томилова снова завалила меня.

– Ударь ее по башке коробкой конфет или банку черной икры подари. Ты можешь себе это позволить.

– Не хочу по мелочам отца беспокоить, сам сдам. А у тебя как дела? Ты сегодня вообще пропустил занятия, и, кстати зря. Репин искал тебя, кипятился.

– Ну, и хрен с ним с этой Репой. Давай, вот с Николаем лучше займемся репертуаром. Прослушивание прошло с некоторыми замечаниями, и Николаю было велено в кратчайшие сроки разобраться с системой записи аккордов, уметь их играть с листа, как они говорили, «на шару». В одну из осенних холодных суббот их поездки начались. Они больше часа ехали на автобусе номер 18, затем от остановки по тропинке пересекли овраг, чтобы сократить путь до клуба. В первый раз, прибыв на место, Николай в ужасе увидел те инструменты и аппаратуру, что пылились в затонском клубе. Он тут же вспомнил гитары из “Дружных ребят”.

– И на этом можно играть? Ударная установка просто убивала своим облезлым видом. Пластик на большом барабане разорван, стягивающие винты частично отсутствовали. Он с ужасом увидел среди нескольких разбитых гитар уже давно знакомую “Тонику” Заведующая клубом появилась незамедлительно, и сразу же о чем-то завела разговор с Шабариным, ни малейшего внимания не уделив остальным участникам. Это была крупная женщина с высоким шиньоном на голове. На ее слоновьих ногах красовались ярко– фиолетовые туфли с золотыми пряжками. Она подобострастно склонилась к низкорослому Шабарину. Тот держался с таким важным видом, будто, сам нанимал её на работу уборщицей.

Покончив с переговорами, он быстро вернулся к ребятам.

– Так, играем прямо сегодня. У нас еще есть целый час на репетицию. Быстро все прогоняем по куплету. Это было каким-то безумием, но выхода Шабарин им не оставил. Кое-как удалось на скрученных проводах включить колонки и микрофоны. Чтобы кабели не выскакивали из гнезд, их укрепляли воткнутыми спичками. Выручало то, что старая аппаратура для кино в этом зале еще была жива. Николаю впервые предстояла откровенная халтура. В его памяти перемешались новые песни Шабаринского репертуара, записи аккордов. Тонику удалось настроить не сразу. После этого расстояние между ладами и струнами стало весьма некомфортным для начинающего гитариста, но делать было нечего…

– Раз, два, три! – ударили барабанные палочки, и понеслось. Заиграли “Yellow River”[28]. В зале стала появляться публика. В основном, рабочая молодежь из доков, какие-то ПТУшницы, потом пришли и более зрелые тетки. Они вовсю тряслись и вертелись под музыку, и Николаю уже не казалось, что все это халтура. Репертуара не хватало на полный вечер, пришлось повторять “Воскресенье” и “Александрину”. Пели ребята изумительно. Двухголосие из Мартьяновского баритона и нежного Шабаринского тенора складывалось превосходное. Если требовалось, Мартьянов добавлял “форсаж” с хрипотцой, его палочки из граба виртуозно извлекали звук из безнадежно убитых барабанов. Если хэт падал, Сашка, продолжая отбивать ритм, лихо подхватывал его, зажав одну палочку подмышкой. На вокале держалось почти все, ибо Колин аккомпанемент вряд ли можно было назвать совершенным. Гитара, включенная в “Электрон-10” звучала непристойно глухо и безлико. Переключатель тембра не работал, а ручка громкости при легком касании вызывала в колонках треск. Перед несчастным гитаристом после антракта возник пюпитр с записью аккордов к новым песням. Вглядываясь в тексты и буквенно-цифровые знаки, он еле поспевал за ребятами. Старые струны на “Тонике” под конец вечера окончательно разлохматились.

Николай натер на пальцах кровавые мозоли.

Шабаринский бас гудел через кинаповскую колонку, стараясь максимально заполнить все пустоты маленького состава. В зале звуки летали, отражались, дребезжали.

На часах уже было начало одиннадцатого ночи, когда танцы закончились. Молодежь неохотно покидала зал, музыканты начали сворачивать инструменты. В зале наступила сладкая тишина, когда дверь за последним затоновцем закрылась, Шабарин защелкнул на ней замок, чтобы посторонние их не беспокоили.

– Да-а, – протянул Мартьянов, так мы долго не продержимся. Барабаны разваливаются на ходу.

– Ну, Николай, ты даешь! Столько лажи! – Шабарин нахмурился, – ну, я, конечно, понимаю, песни новые, незнакомые. Надо читать с листа, нам некогда репетировать, мы учимся четыре раза в неделю! Коля ничего не сказал, засовывая “Тонику” в чехол. Он работал пять дней в неделю. У него не было сил оправдываться, он и сам все прекрасно понимал. Играть втроем на таких инструментах было безрассудством. Работать без репетиций – путь в никуда, читать с листа может тот, кто умеет читать с листа.

– Так, сейчас уже поздно, пошли ночевать к моей бабушке, она тут рядышком живет сказал Шабарин, – мы пока не заработали на такси. Они вышли в полночную слякоть, освещенную редкими фонарями. Путь до Шабаринской бабушки оказался недолгим. Поднявшись на второй этаж деревянного дома барачного типа, они постучали, и им открыла сгорбленная седая старушка. Она радостно обняла Сашку и вся банда, оставив в коридоре грязную обувь, протопала в носках в комнату. Татьяна Анатольевна – так звали ее, тут же усадила их за стол, и принесла три огромные тарелки с густым и наваристым куриным супом с вермишелью. Это было достойное завершение первого дня их совместной работы. Они замолчали, и с удовольствием принялись хлебать вкусный обжигающий суп, заедая его серым хлебом. Бабушка в это время постелила им на полу, поскольку никаких кроватей в доме больше не было. Когда с полночной трапезой было покончено, ребята улеглись рядком на полу. Какое-то время Мартьянов еще рассказывал разные анекдоты и байки, почерпнутые в музыкальном училище, а потом вся троица погрузилась в здоровый и крепкий сон.

– вдохновенно пел Шабарин. Трудности постепенно отступали. Николай через месяц после начала их работы в затоне приобрел долгожданную гитару “Eterna”. Своих средств не хватило и львиную долю, как всегда, добавил отец, поощрявший творческие увлечения сына.

По-прежнему, Коля тащил на себе и аккомпанемент и соло, да так, чтобы заполнять все пустоты, связанные с отсутствием в составе органиста. Репертуар теперь был вызубрен, ошибки устранены. Бас-гитарист Саша просил его потерпеть еще немного – понимаешь, меньше народу – больше денег, говорил он, и обещал в ближайшее время достать немецкую аппаратуру и ударную установку.

По-прежнему ночевали у шабаринской бабушки, теперь они давали ей денег на продукты, поскольку, не только ужинали, но иной раз и завтракали у нее. Она отлично готовила всякие каши, а молоко, творог и яйца покупала в деревне.

Сашин папа занимал высокую должность в сфере снабжения.

Только раз побывав у него дома, Николай понял масштабы его возможностей. Скромная квартира на Ковалихе оказалась до отказа набитой всевозможными дефицитными товарами. Даже в прихожей все было заставлено коробками с иностранными надписями:

Panasonic, Grundig, Canon, Robotron и т. п. Пройдя в комнату, Каминский увидел сервант с невероятным количеством хрусталя, приемник “National” из “Березы”, бесчисленные фарфоровые фигурки балерин, в углу – напольную китайскую вазу с искусственными розами и новый телевизор «Рубин» Еще до этого Мартьянов рассказывал, ему о могуществе старшего Шабарина, о том, как посетители приходили к нему всегда с самыми невероятными просьбами и всех их он осчастливливал, доставая, как фокусник из цилиндра, кирпич, стекло, цемент, музыкальные инструменты, красную и черную икру, дефицитные детали для автомобиля.

Телефон в их доме не умолкал, даже в свой выходной день сотрудник госснаба решал любые вопросы.

Шабарин-младший не знал ни в чем отказа, и очень гордился этим.

Наверное, Мартьянов очень завидовал своему избалованному приятелю, который старался походить на папочку во всем. Он красиво одевался, рассыпался в любезностях с нужными людьми, а с простыми вел себя нагловато.

Они долго ждали, пока его отец освободится и, когда тот, наконец, появился, принялись “брать быка за рога”.

– Папа, начал Сашка, – как у тебя там насчет “Регента 60”?

– Нет, сынок, не привозили пока. Есть “моно 25” болгарский. Ударная установка “Trowa”

пришла, очень красивая. Потянете?

– Сколько?

По привычке, он нарисовал сумму на бумажке, и протянул Мартьянову.

– Берем!

Через неделю после этого разговора на сцене затонского клуба красовались новые барабаны Мартьянова. За них выложили всё, что было заработано за полтора месяца, плюс все мартьяновские сбережения. Установка стоила того – её раскраска очень напоминала “Ludwig”[29], те самые барабаны, с которыми Ринго Старр[30] впервые появился на сцене в 1962 году.

По-прежнему было очень тяжело играть втроем, спасали только хорошо поставленные голоса ребят. Николай сделал из своей магнитофонной приставки ревербератор, который немного улучшил звук. Теперь после танцев можно было по записи анализировать разные недочеты исполнения. Чтобы расширить репертуар и создать наполненность в звучании, был приглашен органист, Андрей Букин. Его нашел Мартьянов. В детстве они вместе учились в капелле мальчиков у Сивухина. Николай воспарял духом. Качество исполнения заметно улучшилось, благодаря хорошему вкусу Букина они успешно разучили несколько хитов из западной популярной музыки. Но сам инструмент – букинская органола «Юность» своим блеющим тембром действовала всем на нервы. Иногда она не строила и тогда Букин доставал отвертку, и начинал подкручивать потенциометры на задней панели. Они мечтали о хорошем органе «Вельтмайстер», но на базе их давно не было.

С наступлением холодов затонскому народу стало неудобно развлекаться на лоне природы – молодёжь повалила в клуб, и сборы увеличились. Заведующая, нанявшая музыкальную банду, радовалась.

В начале зимы команда Шабарина пережила проверку комиссией из культпросвета. Но эта заслуга принадлежала Николаю, проработавшему вопрос с дедом. Председатель комиссии был хорошо проинструктирован Иваном Павловичем. Песни из репертуара советских ВИА, как следовало из текста справки по результатам проверки: “были исполнены на высоком профессиональном уровне”.

Заведующая, ожидавшая разгрома, была очень рада, что так легко отделалась.

– Ребята, – взволнованно тараторила она, – я была так тронута, вы так здорово выступили перед комиссией. Особенно про деревню Крюково! Вы меня спасли. Мы с вами еще поработаем до моей пенсии! А может, и аппаратуру новую купим. Этой уж сто лет в обед! Шабарин ничего не сказал на этот счет, но многозначительно посмотрел на Каминского. Он прекрасно понимал, что связи Николая в управлении культуры – зеленый свет для трудоустройства на лучшую танцплощадку города, и это дорогого стоит. Недели пролетали одна за другой. Наступила зима. Темными субботними вечерами они вылезали из автобуса на пригорке ближе к зданию затонского клуба. Держа над собой гитары, чтобы не разбить, с криками «Ура!!!», будто в атаку, ребята неслись вниз по склону оврага навстречу колючему снежному ветру. В лицо ударяли острые льдинки, они падали, скатываясь в овраг, тонули в снегу, поднимались и бежали дальше в гору. Через несколько минут, потные, запыхавшиеся, были у дверей клуба. Прошел декабрь. 1973-й встречали на большой сцене клуба. Играли всю новогоднюю ночь напролёт. Затон гулял. Столы накрыли в малом зале, где раньше по субботам играли танцы. Закусок наготовили немало. Тут были и жареные куры, рыба в кляре, салаты из редьки и моркови с сыром и чесноком, домашняя колбаса, фаршированные яйца, соленые огурцы и любимая всеми квашеная капуста. По граненым стаканам разливали желтый, лимонный, с противным сивушным маслом на поверхности самогон. Кто-то принес еще несколько бутылок дешевого болгарского «Ркацители», и «Советского шампанского». Поскольку играли до утра, и ночевать у бабушки не собирались, Коля пригласил на вечер своего друга – Сергея Кашина. Они поднялись на сцену.

– Это ваша ударная установка? – спросил он. Ну, надо же, как у Битлов. У “Шестого чувства” даже хуже!

– Ты сегодня на “Этерне” поиграешь, – Каминский начал снимать с гитары бархатный чехол.

– Да-а, – друг был впечатлен, – вещь! Чувак, а “Feelin Allright” [31]дашь мне сыграть?

– Можно! Сегодня все можно, Серёга. Вся ночь впереди. Новый Год! В перерывах сидели за столом. Выпивали совсем чуть-чуть, Каминский самогоном брезговал, налил себе сухого вина, поймав неодобрительный взгляд женщины, сидевшей напротив. Но вскоре выяснилось, что она на вино не претендует, и сама налегает исключительно на водку «Экстра», принесенную соседкой слева. Вечер тянулся бесконечно. После третьего перерыва, когда самых шумных мужиков вывели, женщины начали приставать к музыкантам. Шабарин запустил руку в свой дипломат, и извлек из него еще одну бутылку «Экстры». Букин воскликнул “Ура!” и бабы оживились. Пробило двенадцать, теперь все выпили за Новый Год. Играли после четвертого подхода к столу уже несерьезно. Начались “цыганочки”, “барыни”, одесские песни и пр. Кашин отлично заменял Колю, если было нужно играть эту музыку без мозгов. Каминский развеселился, и отплясывал в зале с какими-то девчонками. В тот вечер переломали немало барабанных палочек, порвали струну на Этерне, натёрли на пальцах кровавые мозоли, а Шабарин даже с кем-то подрался. Глава 22 Николай подружился с Букиным. Андрей жил в конце Краснофлотской, там, где трамвайное городское кольцо делает очередной поворот. Он часто стал заходить к нему, они вместе слушали пластинки, если таковые удавалось раздобыть, записывали ленты. Каминский уже имел профессиональный магнитофон “Тембр” и небольшую коллекцию записей, Букин, глядя на приятеля, тоже завел себе такую технику. Это был первый шаг к звуку высокой верности. Андрей открыл Николаю много новой музыки. Пластинки медленно, но верно, проникали в город. Часто друзей можно было застать сидевшими на полу в зале около магнитофона. Здесь они впервые слушали, еще почти никому не известного, Джо Кокера. Николай очень нравился матери Букина, и всегда был желанным гостем в его доме. Иногда она ставила Колю сыну в пример, говоря о том, как он занимается, и собирается поступать в институт, и что Николай – серьезный мальчик, ночует дома, по девкам не бегает, вино не пьет. Особенно ее пугали девки, которые сами бегали за этим весьма обаятельным типом. Букин кое-как учился в Борском культпросвете, и критику в свой адрес отвергал. Время от времени он ездил туда и даже сдавал зачеты и экзамены. Андрей заряжал вокруг себя всех здоровым юмором и хорошим настроением, девушки, действительно были в восторге от этого лохматого худого существа в круглых черных очках и фиолетовых джинсах "Melba". Дом его был всегда открыт для Николая, который частенько забегал к нему прямо с работы с новыми записями или пластинками. Тогда Букин обязательно старался его чем– нибудь накормить. Они располагались на его четырехметровой кухне, Андрей нагревал огромную сковородку, и разбивал в нее 18 яиц, причём, это была глазунья, желтки они выедали сначала чайной ложечкой, а затем, сметали все остальное вилками и хлебом. Период работы в затоне не лучшим образом отразился на учебе Андрея. Накопилась куча долгов и пропущенных занятий. Николаю тоже предстояло самым серьезным образом наладить свои отношения с математикой для летней кампании поступления в институт. Времени оставалось все меньше и меньше, а существенного продвижения вперед не было.

В конце февраля Ивану Павловичу стало хуже, и его госпитализировали в больницу № 3.

К сожалению, сделали это с большим опозданием. Второй инсульт был вызван известием о смерти его лучшего друга и учителя Горницкого, которое от него не сумели скрыть.

28 февраля Каминского не стало.

В ту ночь Николая не было в городе, он выезжал с испытаниями прибора в Студенец, где сотрудники института установили аппаратуру на территории пионерского лагеря.

На другой день его сменил Крыленко, ему же и пришлось сообщить приятелю грустную весть.

Ивана Павловича хоронили с большими почестями. Приехали многие из его учеников и кружковцев, управление культуры пришло проститься с ним, были артисты театра драмы.

Похороны состоялись в Марьиной роще. День выдался холодным, бушевал колючий ветер, раскачивая голые ветки деревьев. Николай сильно промерз, и отогрелся только на поминках, выпив водки. Народу в столовой на площади Свободы собралось человек пятьдесят, а может и больше, говорили о Каминском, вспоминали его добрыми словами.

Бабушка выглядела плохо, Николай очень боялся за нее, в последнее время она часто болела, по ночам кашляла. Переохлаждение было для нее нежелательно. Вечером вернулись домой, уставшие, молчаливые. Отец налил себе еще водки, выпил один, мать с книжкой удалилась в спальню. Николай выпил чаю на кухне с бабушкой, он знал, что сейчас должен быть рядом именно с ней. Он обнял её, они стояли у заклеенного окна, и смотрели, как пустеет улица, как в неверном свете фонарей кружится снег.

Весной Каминского заставили учиться от военкомата на специальных курсах после работы. Пришлось ездить каждый вечер на площадь Ленина в центр ДОСААФ. Они стали реже встречаться, группа трещала по швам, репетиции были заброшены. Затонский клуб закрылся на ремонт, и ребята "повисли в воздухе". Им очень хотелось работать где-нибудь на открытой площадке в городе. Для этого нужно было пройти прослушивание, но моральной готовности, базы для занятий и репертуара не было.

Мартьянов все чаще начал поговаривать о возвращении в Ленинград. Николай догадывался, что это не связано с учебой, – Сашку снова зовут в ресторан. В этом был резон – работать с настоящей группой, а не начинать в Горьком все с нуля. Это был конец, барабаны пришлось продать «Шестому чувству», а с мечтами о танцплощадке на время расстаться.

Было «июльское утро»[32].

– Букин! – заорал Николай, сойдя с трамвая. Подниматься на шестой этаж без лифта в такую жару не хотелось. На балконе появился заспанный Андрей в черных семейных трусах.

– Собирайся, поехали! – комментарии были излишни, все обговорили еще вчера. Николай отошел в тень и нетерпеливо стал ждать друга. На нем были самопальные брюки из коричневого корда, в руках небольшой дорожный баульчик (с ним его дедушка когда-то ходил в баню на Черный пруд), он содержал в себе какую-то нехитрую дорожную еду, несколько школьных учебников и подарок – бутылку водки для друзей из спортивного лагеря. Андрей вскоре вышел из подъезда.

– Зачем так спешить, я даже не позавтракал!

– В поезде поедим, полчаса осталось до отхода.

Они неслись в электричке арзамасского направления, уничтожая яйца, помидоры, черный хлеб с докторской колбасой, и лимонад. Букин, размахивая свернутой газетой, воевал с мухами, слетевшимися на их трапезу.

– А далеко еще ехать, Каминский?

– Еще пару часов. Солнце жарило беспощадно, они с трудом открыли окно, в купе ворвался свежий ветер, и настроение улучшилось.

– А девки там будут? – приставал Букин.

– Будут, и много. Весь университет, сплошные девки. Ты там будешь на полном пансионе, Буров тебе путевку сделал, как положено.

– А тебе? Тебе не сделал?

– Да, я ведь, ненадолго. Поживу недельку, и домой. Главное, ребят выручить.

– Ну, это как-то неправильно, надо, чтобы он и тебе сделал путевку. Что ты будешь есть, где спать?

– Бучок, да фиг с ним, прорвемся. Ты мне лучше скажи, спецуху сдал?

– А ты как думаешь?

– Думаю, что не сдал. Если б сдал, всю дорогу бы рассказывал, как сдавал.

– Это точно.

– Как же тебя отпустили, Андрюха?

– Да, никто и не отпускал. Написал матери записку, и был таков. Они бы меня сейчас до осени грызли, веришь?

– Верю. Несколько дней назад. Бабушка сняла трубку.

– Колюнчик, это тебя, Саша Буров. Коля валялся с учебником геометрии на диване, и вникал в доказательство теоремы.

– Алё, привет!

– Привет, у меня к тебе дело. Можно даже сказать, предложение. Нет ли у тебя барабанщика свободного на месяц? Мы тут заезжаем в университетский лагерь играть на танцах, а нашего Шуру в армию неожиданно забрали. Он закончил пятый курс, и его загребли. Думали, до осени оставят, а тут такое дело…у тебя же там есть Мартьянов, ударник-вокалист, он как, сможет?

– Мартьянов на прошлой неделе в Питер уехал на все лето. Решил в училище восстанавливаться. Все, тю-тю, Мартьянов.

– Слушай, Колёк, у меня путевка на него есть, и тебя мы вытащим отдохнуть.

– Не-е, мне никак нельзя. Я взял неделю отгулов, но мне заниматься надо. Отец репетитора ищет.

– Выручай, Колёк, у тебя полно знакомых. Ну, хочешь, мы с тобой сами будем заниматься? Золотухин будет и Петров. Я сам буду с тобой час заниматься физикой и алгеброй. Ты забыл, у меня ж золотая медаль. Мы с тебя не слезем, пока экзамены не сдашь.

– Ладно, есть один вариант, перезвоню через часок, хорошо? Он отбился, и тут же набрал телефон Букина.

– Слушаю, – трубку взяла его сестра Верка.

– Бучка дай… Андрюха, ты?

– Ну что тебе? – голос его был какой-то дрожащий и неуверенный.

– Ты как, с барабанами дружишь?

– Ты что, не знал? Я самый лучший ударник. А что нужно? – Андрюха оживился. Если надо, я не хуже Мартьянова могу, и петь могу.

– Отлично, едем отдыхать в университетский лагерь на озере! Ты готов?

– Вот спецуху сдам четвертого, и свободен как ветер. А не сдам, так, один черт, на осень!

Николай набрал Бурова.

На станции Сережа они вышли из поезда и отправились в Старую Пустынь пешком по страшной жаре. Места эти были знакомы, еще в позапрошлом году он отдыхал здесь с родителями на турбазе. Погода стояла замечательная, настроение было бодрое и авантюрное, впереди – время приятного отдыха с друзьями на Широком озере. Сначала они шли по бугристой песчаной местности, потом появились одинокие сосны, а дальше тропинка повела через лес. Деревня осталась далеко в стороне. Через час они обогнули знакомый полигон с забором из колючей проволоки, потом грунтовая дорога пошла вдоль извилин реки Сережа рядом с турбазой. Коля с удовольствием смотрел на чистейшую речную воду с обрывистого правого берега, и вспоминал, как отдыхал тут с папой и мамой. Маленькая лодочная станция, а точнее то, что от нее уцелело, осталась выше по течению, за поворотом. Середина реки чернела глубиной, левобережье поросло невысоким кустарником, осокой, за ними шел бесконечный подлесок.

– Скоро уже к озеру выйдем. Красота необыкновенная! Андрюха, давай передохнем. На середине реки чуть ниже по течению ударила хвостом рыбина, рассыпав в солнечном свете серебряные искры капель. Здесь, в излучине царило лесное спокойствие, изредка нарушаемое комарами и слепнями, шелестом дубовых и кленовых листьев, гармонией птичьих голосов. Они сидели на берегу, болтая ногами над обрывом, наслаждались звуками леса, вдыхали его запахи. Кое-где в лесу попадались черничные заросли. Ягод было много, и они с удовольствием поедали их горстями. С неохотой, оторвавшись от лесных даров, они вернулись на дорогу, и продолжили путь. Там, где Сережа впадает в озеро, они свернули вправо. Коля и не знал раньше, что тут такой большой студенческий лагерь! Потянулись чередой домики, веревки с бельем, вот и пищеблок пахнул капустой и подгоревшей пшенкой. Их встретили дружными возгласами однокашники Николая.

– Наконец, мы уж заждались. Мы вас издалека увидели, вы правильной дорогой шли.

– Ну, так, я тут бывал раньше, – заявил Николай.

– Андрей, – важно представился Букин.

– Ты точно, барабанщик?

– Еще какой. Николай поставил чемоданчик на замшелый пенек, – а что я вам привез! Его сверстники поступили в университет еще в прошлом году. Буров, Мединский и Анисимов сразу же после первой сессии оккупировали студклуб, и, завладев аппаратурой, приступили к репетициям. Это были отличные ребята, Николай по– хорошему завидовал им. А вот тут представилась такая возможность поработать вместе! Хотя бы неделю поиграть на большой площадке, покупаться, позагорать. И можно домой, ведь его только на неделю отпустили родители.

– Ну, Сань, веди нас в домик, мы устали, десять километров пешком.

– Идем. Так ты как, Колёк, останешься?

– Только на неделю.

– Видишь, ли, с едой проблем не будет, но официально ты жить в лагере не можешь без путевки. Ну, просто ты в гостях, и всё. Ну, это для тех, кто спросит.

– Ясно, нелегал. Я так и думал. Ну, на пляже меня никто не запеленгует. Ладно, Саня. Это ничего, что без путевки, оно так даже интересней.

– Наш отряд на этой неделе как раз на кухне службу несет, – продолжил Буров. Голодным не будешь. И еще – ты совершенно свободен, в наряд тебя не назначат, на спортивные занятия не пошлют. Завидую, нас тут физкультурник гоняет, марафон затевает в субботу, гад. Несколько кругов вокруг базы, сечёшь?

– Ты убедил. А где я буду спать?

– Пока как-нибудь на полу постелим, или раскладушку…

– Только не раскладушку. Я после нее весь многократно переломленный, ну её к лешему. Лучше на полу!

– Отлично. Заниматься готов?

– Сань, я думал, ты пошутил.

– А вот и не пошутил. Золотухин сам выразил желание тебя по алгебре подтянуть.

– Ох, чёрт, я же с ним с девятого класса не разговариваю.

– Это из-за того случая с Машкой?

– Ну, да.

– Вот и помиритесь, он уже и не сердится на тебя, да, Санек? Рядом стоял Сашка Золотухин и смотрел на него исподлобья.

– Мир? – он протянул Кольке ладонь. Ночь прошла ужасно. Каминский почти не спал. Он вообще на новом месте подолгу не мог заснуть, а тут обстановка и вовсе не располагала к отдыху. Ребята выходили ночью, возвращались назад, кто-то с кем-то шептался, за стеной раздавался смех и визг девиц. На улице чиркали спичками, закуривали, гремели стаканами и рассказывали анекдоты. Только к трем часам утра шумы стихли, и лагерь погрузился в сон. На другой день завтрак Николаю принесли из столовой. Он состоял из манной каши с озерком расплавленного масла по центру, крутых яиц, хлеба и чая. Когда с едой было покончено, начали готовиться к репетиции. Буров повел их в домик на берегу, где лежала аппаратура. Ключами от хранилища заведовал он лично, и никому их не доверял. Андрею был выдан настоящий английский сольный барабан "Premier", принадлежащий служащему в армии ударнику “Мистралей”.

– Андрюха, головой отвечаешь! Пластик дорогой, “Everplay”, понял?! Андрей в ответ только буркнул что-то очень грубое; ну какое может быть ласковое отношение к барабану?

– Гладить его что-ли, прикажете?! – Или вы, товарищи, не рок играете, а джаз метелочками размазываете? Вот так: он изобразил, скроив противную рожу.

В домике кроме голосовой аппаратуры “Гармония 70” находился магнитофон и несколько катушек с пленкой, привезенных Мединским. Некоторые он переписал у родственников в Москве или Ленинграде и это были выдающиеся вещи. Среди них Николаю попалась рок– опера "Jesus Christ Superstar"[33]. Пленка была записана с плохим качеством, но музыка оказалась очень интересной: арии Христа и Магдалины сразу впечатлили Каминского виртуозностью исполнения и убедительностью образов. Там же лежали катушки с Криденсом и Битлами, но они уже не представляли особого интереса.

На первой репетиции выяснилось, что в репертуаре “Мистраля”, – так назывался буровский коллектив, не так уж и много композиций. Некоторые из них оказались явно концертными, в частности “Парад планет” Баха в версии “Ekseption”.[34] Начали затыкать дыры песнями от Каминского и Букина. Что-то стянули у “Шестого чувства”, что-то у “Брига”. Так, понемногу и набралось штук двадцать песен. Добавились также и инструментальные пьесы из Fleetwood Mac и Shadows. Работали до вечера с перерывом на обед, после сидели с гитарами в домике и учили свои партии. Каминский с удовольствием впрягся в работу.

О занятиях алгеброй и геометрией в тот день даже и не мечтали.

После ужина выпили для храбрости водки и стали расставляться на танцплощадке.

Публика на танцах была не та, что в затоне, – это были студенты, любящие, понимающие, знающие популярную музыку, благодарные и всепрощающие сверстники. Это очень поднимало общий боевой дух, кураж был, Николаю даже позволили петь в некоторых вещах. Надо признаться, не все получилось с первого раза. Одного дня репетиций для самодеятельного состава маловато. Букин старался, он даже лучше Каминского вписывался в эту группу, добавляя к математической строгости «Мистралей» шарм разгильдяйства и свободолюбия. Площадка для танцев с одной стороны имела импровизированную сцену для размещения музыкантов, а с другой – закрывалась густым хвойным лесом. Освещение обеспечивалось только одним фонарем на столбе, который возвышался над сценой, и это очень нравилось танцующим. Николай еще со школьных вечеров заметил, что темнота – друг молодежи. Звуки “Мистраля” вечерами далеко летели над озером, приводняясь где-то на другой его стороне, среди кувшинок и тростника.

Нелегальное положение в лагере пока не беспокоило Каминского. Он привык, что находится в гостях. Ему приносили еду, и он уже вошел во вкус полной безответственности. Пока ребята занимались спортом или находились в наряде по кухне, он бездельничал, загорал на пляже, валялся с гитарой на траве. Несмотря на наличие путевки, другой сторонний участник группы – Букин, тоже не выказывал желания принимать участие в лагерной жизни. Днем он отсыпался, ночами гулял с девчонками, развлекал их песнями у костра. Если вечером не было танцев – Золотухин занимался с Николаем математикой. Запущенность знаний бывшего одноклассника вызывала у него ужас. Каминский путал порядок действий в примерах, ошибался при выполнении деления и умножения.

– Слушай, друг, тебя не алгебре нужно учить – арифметике из начальной школы! Хорошо, хоть таблицу умножения помнишь. Так, доставай Брадиса. Они снова погружались в дебри чисел, и Сашка ужасался вновь.

– Тебе нужно отдельные вещи заучить наизусть. И все будет как надо. Просто ты пропустил в школе до фига всего. Вот и учи сейчас. После ужина будем вспоминать, что выучил. Думаешь в математике все умом можно понять и ничего не учить? Нет, мил друг, сам же говорил – в уме могут считать только те, у кого он есть. Учи, буду спрашивать! Каминский надулся, уши его покраснели от стыда, но он стерпел. Приятель честно тратил на него свое вечернее время. Заниматься им не мешали, вечерами все разбегались на свидания. Даже весьма скромный Анисимов был осажден шатенкой с третьего курса и побрившись, отправлялся с ней прогуляться по берегу. Букин, тот вообще пошел вразнос. Сначала он познакомился с симпатичной рыжей веснушчатой Анной, которая сразу же по уши влюбилась в него. Они обнимались и целовались повсюду, а потом он затащил её в домик с аппаратурой, выпросив у Бурова ключи. Через пару дней рыжая исчезла, вероятно, ее смена закончилась. Букин заскучал, и стал поглядывать на юную блондинку Анжелу. Как-то утром всю музыкальную банду выгнал по команде на кросс изверг-физрук Блюм. Он без стеснения заходил во все домики и по списку собирал бегунов.

– Почему это я должен делать для вас исключение. У нас сегодня “День Здоровья”. Кросс пробежал – и свободен. Так, быстренько, аккуратненько все на выход. Коля мигом натянул одеяло на голову и замер.

– А для вас, молодой человек – отдельное приглашение требуется? Ну-ка, быстро на выход. Разговорчики!

Пришлось вылезать из-под одеяла. Блюм придирчиво оглядел костлявую фигуру Николая. – А это кто у нас, – обратился он к Бурову. Он тут по путевке, или как? Развалился на кровати, как фамилия?

Поскольку Букин отсутствовал в данный момент, Сашка моментально сообразил:

– Букин Андрей, с рабфака. Блюм сверился со списком, который он носил в военном планшете.

– Я вообще-то, не вас спрашиваю. Вперед и с песней. Коля начал натягивать тренировочные штаны и полез под кровать за кедами. После нескольких кругов Каминский сошел с дистанции, и растворился в лесу. Все мышцы ломило, во рту стояла горечь. Бег по пересеченной местности никак не входил в его планы. Сделав приличный круг, он по берегу озера незаметно вернулся в домик.

Через час появился и Букин. Он вспотел еще больше чем Николай, светлые волосы торчали дыбом, физиономия в красных пятнах.

– А с тобой, то что? – изумился Николай, добрался до Анжелы? Вы с ней побывали в домике?

– Кабы так. Анжеле бы я отдался без крика. Это все Блюм. Поймал меня, когда я шёл из столовой, и на кросс. А я как раз три порции котлет с гречкой умял. Он маньяк какой-то. Разве можно после сытного завтрака делать такое с людьми. Этот гад, бежал за мной несколько кругов, чтобы я никуда не смылся. Шаг в сторону, говорит, – побег, и удаление из лагеря. А мне что делать? Если выгонят, как же вы без барабанщика? Да и Анжелка хороша, очень хочется её. Нет, уезжать рано. А ты чего теряешься, Каминский, вон девок сколько, скромник, понимаешь!

– Я нелегал, мне не положено светиться. Николай погрустнел. Оставалось еще три дня на отдых, да и денег чуть-чуть, только на пару походов в магазин за вином и на обратную дорогу. У него и вправду, что-то не получалось легко знакомиться с девушками. А среди них были очень милые, но робость от природы не давала ему, как Букин, приставать ко всем подряд. Он оглядел комнату – вид её был ужасен: всюду на полу извивались провода от гитар, среди них попадались окурки, валялись пивные и водочные пробки, речной песок, рыбья чешуя.

– Может, прибраться тут, пока никого нет? Только это, давай ты, я же тут в списках не значусь, а значит и приводить все в порядок – не мое дело.

– Ищи дурака, пусть буровские убирают, они сами тут насвинячили. Но вспомнив, что вечером обещала прийти Анжелка, которая мечтала познакомиться с ребятами, Букин все же сходил на дамскую половину, и выпросил совок с веником.

– Вот, решил все же выполнить твой наказ, Каминский. Девушки сегодня придут, а тут у нас такое безобразие. Это все от вина. Мать у меня так всегда отцу говорит, когда он на боли в спине или ногах жалуется: “это все от вина!”.

– Она и тебе так будет говорить, вот увидишь. Да, и еще помой пол потом. Букин аккуратно подмел пол, собрав весь мусор и песок, свернул грязные гитарные шнуры, отправив их под кровать Бурова, заправил свою постель.

– Куда бы все это деть, – рассуждал Андрей вслух. Идти через весь лагерь за столовую к мусорным бакам не хотелось. Не хотелось снова нарваться на Блюма. Ну, подумаешь, тут почти один песок. Он открыл форточку над буровской кроватью, и с размаху вывалил туда содержимое совка. Буквально через секунду в комнату ворвалась женщина лет сорока в белом врачебном халате и такой же шапочке. Вся правая половина ее была посыпана грязным песком, пылью и окурками. Они покрывали ее белоснежный халат, как мак булочку. Она сняла белую шапочку, и с сожалением убедилась, что и та вся в грязи. Николай заметил, что в ее вьющихся рыжих волосах запуталась алюминиевая пробка от водки, и это его повергло в ужас.

– Я санитарный врач студенческой базы отдыха, что вы себе тут позволяете! Вы что вытворяете! Вы же мне чуть глаза не засыпали этой гадостью. Все сегодня на спортивном дне, а вы тут что делаете? Она вышла на крыльцо и стала отряхивать песок со своего идеально отглаженного халата.

– Ну вот, халат и шапочку вы мне испортили. Оглядев комнату, и увидев гитары, она немного смягчилась.

– Значит, вы музыканты? Ну, тогда понятно. Это вы “Парад планет” играете? – обратилась она к Каминскому.

– Я, – не задумываясь, соврал Николай.

– Здорово, я завтра приду послушать. Да мне, вообще ваша музыка нравится. Тут до вас никто иностранной музыки не играл, все какую-то советскую эстраду гнали, да плохо. А мне вот Deep Purple очень нравится, а еще Fleetwood Mac. Она даже произнесла правильно: Флитвуд Мэк. Букин как стоял, так и сел на раскладушку с размаху. Раскладушка взвизгнула, сложилась, и Андрей оказался на полу.

– Винес Евгения Владимировна, – представилась она. Но за свои прегрешения вы ответите. Наказание должно быть суровым. Ваши фамилии?

– Я – Николай Каминский, а этот несчастный – Андрей Букин. Каминский изобразил вселенскую скорбь на лице, – мы готовы понести любое наказание. Простите, нам очень стыдно. Хотите, мы уберемся в санчасти, помоем там полы?

– Ни в коем случае. Кто вам только вообще доверил уборку? К санчасти вас на пушечный выстрел подпускать нельзя. После обеда Николай отправляется на чистку картошки. А Андрей пойдет сейчас со мной на склад поработать грузчиком.

– Евгения Владимировна, а вы не расскажете начальнику? Нас точно тогда выгонят!

– Ни за что. Я с вами сама разберусь. Мне даже неважно, где вы учитесь и кто у вас декан. Еще вопросы будут? – ее брови угрожающе сдвинулись. Друзья в восторге переглянулись.

– За мной, – скомандовала Винес. Они проследовали на склад, где Евгения Владимировна заставила Букина залезть на верхний ярус и снять оттуда несколько новых комплектов белья и пару еще запечатанных матрасов.

– Матрасы отнесешь себе в домик, два старых вернешь сюда, давай бегом. Когда Букин исчез, она посмотрела на маленькие часики, потом достала пудреницу, протерла салфеткой лицо, посмотрела на свое отражение в круглом зеркальце, слегка поправила волосы, и сказала:

– Ну вот, твой друг уже спешит назад. Хочет поскорее разделаться с заданием.

– Белье отнесешь в пятнадцатый домик, все ясно? И свободен, – произнесла она влетевшему на склад Букину. Андрей моментально схватил в охапку пакеты с бельем, и растворился за дверью.

– И куда это он так торопится? – съязвил Николай, – он так старается загладить свою вину?

– Вовсе нет, он ждет Анжелу, и боится, что она его не застанет в домике. Глупая девочка.

– Откуда вы знаете?

– Это нетрудно, Анжела – моя старшая дочка. Она, кстати, еще ученица десятого класса, и ей ещё рано встречаться с испорченными музыкантами. А ты, значит, сын Анастасии Львовны? Тут у Николая вытянулась физиономия.

– А вы знаете мою маму?

– А как же, пять лет с ней проработала в больнице. Кто ж её не знает. А меня ты не помнишь? Ну, давай, вспоминай пятую больницу. Коля машинально потрогал шрам на лбу.

– Вот – вот. Это я тебя зашивала. Мы тогда старались с Оксаной, медсестрой. Когда твоей маме сообщили, что ты доставлен в больницу с рваной раной на голове, с ней случилась истерика. Единственный любимый сынок. Чем тебе продырявили лоб тогда, уже и не помню?

– Будете смеяться. Мы бегали в рекреации, а там, на стенах висели репродукции передвижников в стекле. Ну, вот, одна из них и угодила мне в лоб. “Иван Грозный убивает своего сына”.

– Действительно, было бы смешно, если б не было так грустно твоей маме. Впрочем, коньяк привел её тогда в чувство. Она выключила свет, и заперла склад.

– Ну, вот и все. Можешь бежать к своим ребятам.

– А наказание?

– Две песни для меня – быстрая и медленная.

– Fleetwood Mac? Вы любите блюз, отлично!

– Люблю, у нас дома часто звучит музыка, есть кое-что из пластинок и на магнитофоне, классика, Битлз есть, Роллинги. Все, что выросло из блюза – хорошая музыка, та, которая нравится нам с мужем.

– У вас хороший вкус. А чем занимается ваш муж?

– Капитан дальнего плавания Александр Винес, сия фамилия ему досталась от отца, который был испанцем. Ты знаешь, многие граждане Испании во времена гражданской войны избрали своим пристанищем СССР. Ну, что это я разговорилась, у тебя, ведь, свои дела есть. Иди! Коля, пораженный, побрел в свой домик. Оставшиеся ночи он будет спать на новом мягком матрасе, вспоминая любительницу блюза и рок-н-ролла. После исполнения всех экзекуций и ужина парни собрались за столом с картами. Пока второкурсники расписывали преферанс, Николай что-то пиликал на гитаре, а Букин брился старательно, ожидая Анжелу. Девушка так и не пришла, и Андрей, раздосадованный этим ходил из угла в угол, ругаясь.

– Сегодня не наш день, – бухтел он.

Члены музыкальной банды отрешенно резались в преферанс, абсолютно не обращая внимания на двух неприкаянных друзей.

– Бучок, пошли отсюда. Познакомишь меня с какой-нибудь красавицей. Говорят, они любят плохих мальчиков.

– Ты Коля, слишком хорош для них. Он снял со стены простую гитару и вышел в ночь. Коля, накинув куртку, отправился следом.

– А клёвая эта Винес! Будь она лет на десять помоложе, я б ей засадил. Флитвуд Мэ-эк. Ишь, какие пули отливает! А ты видел, какие у нее ноги?

– Да, приятная женщина. Но ты даешь, Букин, зачем тебе она, тут старшекурсницы есть. Они ждут нас у костра. Они пошли по тропинке к лесу, где на поляне сидела та часть лагеря, которая любила романтику, печеную картошку и бардовские песни. Они бесцеремонно втиснулись между двумя студентками, протянув ноги почти до самых углей.

Андрей тронул струны, и девушки притихли.

Эта дурацкая песенка всем понравилась, девчонки просто визжали от смеха, Андрея каждый вечер просили сыграть и спеть про кузнечика и про партсобрание.

Солнечные дни и теплые ночи на озерах навевали беззаботное настроение, приближение экзаменов не казалось страшным. А между тем количество дней, отведенных Николаю для отдыха, заканчивалось.

И снится ему сон: они готовятся к какому-то вечеру; в беспорядке лежат инструменты, Николай пытается распутать большой моток проводов и найти нужный штеккер, их очень много, ни один не подходит. Коля переворачивается на другой бок – огромная рыба бросается к нему, хочет укусить, он отталкивает её, она отъезжает по скользкой пластиковой поверхности стола в стальном эллиптическом блюде. Рыба слеплена из селедочного фарша, смотрит на него единственным несъеденным глазом. Наконец нужный разъем найден – в колонках раздается сильный фон. Коля снова на другом боку;

страшный сон не оставляет. Народ топает, свистит, что есть мочи, – музыки все нет, гора мертвой аппаратуры не слушается, нет мощности, нет звука – все их усилия тщетны, музыканты беспомощны и с мольбой в глазах смотрят на Каминского…

Какие-то девицы уводят его курить под лестницу, кажется, они в столовой или баре…

На лестнице темно, дым пеленой повис в воздухе, хлор туалета ест глаза, лиц не разглядеть. Он идет наверх, решительно отнимает у рыбы джек, включает микрофон, раздается писк, скрежет…

– Вставай, Колька, мы тут тебе завтрак принесли! Рослый Мединский стоит и где-то в вышине держит тарелку (может быть с манной кашей) в одной руке, в другой руке – пакет, там масло, хлеб, крутые яйца, всё это, конечно, слиплось. Вот такой – громадный гренадер в колпаке дежурного по кухне.

– Да, ещё забыл тебе вчера сказать, сегодня праздник Нептуна, в 11 часов небольшой концерт, Миша тебя введёт в курс дела, сыграешь на басу за меня – на клавишах Татьяна с физфака, в общем, выручай, на шару… Николай расправляется с завтраком, и спешит войти в курс дела.

Через час они на открытой площадке дают концерт. Любимый ля-минор.

Середина июля. Завтра или послезавтра он уедет отсюда в Горький, оставив им Андрея. В голове сумбур. Насыщенный разными мероприятиями, день проскочил в одно мгновение, наступил вечер.

Для него это был последний вечер танцев. Погода расщедрилась, ветер стих и над озером повис легкий туман. Мединский расчехлял колонки от “Гармонии”, Анисимов с Николаем разучивали “Sunny Side of Heaven” из Fleetwood Mac. Тут две гитары должны были играть разные партии, и Каминский очень хотел исполнить эту вещь на последнем вечере. Еще немного и все начнется.

Все звучало превосходно. Анисимовская самоделка рассыпалась поистине жемчужным звуком, вторя тягучим нотам “Этерны”. Пары танцевали, весь лагерь был тут, это являлось правильным завершением удивительных дней на озере. Но он так хотел, чтобы этот теплый вечер подольше не кончался.

– А эту песню “Мистраль” играет для врача нашего студенческого лагеря – Евгении Владимировны. Николай взял заглавный аккорд из “Venus”.

Звонок. Коля оторвался от математических занятий, открыл дверь – на пороге незнакомец. Лысоватый, плотный.

– Мне бы повидать Ивана Павловича. Он пытался вспомнить, кто это, и не мог.

– Иван Павлович умер несколько месяцев назад.

– Какая жалость, мои соболезнования, я знал его, мы встречались в Москве и здесь в филармонии. Я музыкант из Москвы, Ростропович, проездом решил зайти. Вообще я тоже, как и ваш дед, собираю антикварные вещи. Тут Коля насторожился, антикварные вещи они с дедом не обсуждали, коллекций Иван Павлович не собирал, а если у него и сохранились какие-то картины, миниатюры и скульптуры – все это было подарено добрыми друзьями и знакомыми. Дед любил все это и ценил красоту этих вещей и мастерство исполнения. Они были дороги ему, а коммерческая сторона вопроса его не интересовала. Коля многое слышал о жульничестве в сфере торговли различными предметами старины, и ему не хотелось неприятностей.

Тем временем, гость представился полностью:

– Мстислав Леопольдович, – произнес он. Николай еще больше смутился, все и так знали, как зовут этого музыканта. Ему стало стыдно, что они стоят в коридоре, но он решил все же не показывать гостю комнату деда и его вещи и выкрутился:

– Вы знаете, я срочно должен ехать на занятия в институт. Я готовлюсь к поступлению в Политехнический. Мне, конечно, стыдно, что мы вот так стоим и разговариваем на пороге, но уж, извините, опаздываю. Он изобразил смущение.

– Нет, вы, конечно, правы, – заявил он, будто прочитав мысли Каминского, – не нужно первого встречного допускать в квартиру, но у меня к вам совсем другое предложение. Я помню, что один из его друзей, критик Горницкий проживал где-то на улице Нестерова. Вы были с ним знакомы?

– Да, конечно. Он скончался в конце прошлого года, я отлично знаю его старый дом. Не могу сказать, проживает ли там его сын Игорь, вполне возможно, что он там бывает.

– Вот и отлично, я отвезу вас сейчас на занятия, а по дороге вы покажете мне это место, идёт? Я знаю адрес, но вместе найдём быстрее.

– Конечно. Коля не был лично знаком с сыном искусствоведа, но, пускай, московский гость сам решает эти проблемы.

– Коля, а вы не могли бы посоветовать пообщаться с кем-то из других приятелей твоего деда. Меня интересуют разные предметы старины, особенно картины, иконы, миниатюры. Если есть у кого старинные статуэтки фарфоровые или части хрустальных сервизов с металлической отделкой, я был бы очень благодарен! Дело в том, что многим эти вещи сейчас не нужны и они могут пропасть, то есть, будут потеряны, украдены или безнадежно испорчены. Я собираю старину, прежде всего для того, чтобы сохранить ее для потомков, для тех русских, которые будут гордиться этими творениями мастеров прошлого. И меня в первую очередь интересуют русские старинные работы. Надо отдать должное мэтру: он ни слова не произнес о продаже антиквариата, о деньгах. Больше его интересовали связи, люди искусства, коллекционеры.

– Я затрудняюсь дать ответ, многие переехали, – соврал Каминский, – а вы представляете какой-то музей, или организацию? Ростропович проигнорировал этот вопрос. Коля сунул ноги в туфли, и накинул пиджак. Они вышли во двор, теперь при дневном свете он явственно видел, что перед ним был великий Ростропович, которому рукоплескал весь мир! Обходя лужи, они пересекли двор, и оказались за железными воротами. Гость усадил Каминского в фольксваген – «жук», и не преминул похвастаться, что это первая по счету машина в его коллекции. Он оказался не в меру разговорчивым, тут же в начал рассказывать байки из жизни известных писателей, художников, при этом некоторым крепко доставалось.

– Вот, есть такой писатель Лысухин – тот, приезжает в деревню под Архангельск – ставит ящик с водкой посреди села, народ последний разум теряет, избы покидают а ему только того и надо, – помощники идут по домам, хватают доски, да не все подряд, с хорошими богатыми окладами. Когда Сталин церкви порушил – многое у людей на руках сохранилось, спасали, как могли….

– А вот, представь себе, Распопов в Москве скупает за гроши у стариков ценные, редкие книги, знаешь, прожить на пенсию трудно. Он и еще про кого-то рассказал весьма неприличные вещи – разные истории сыпались из него, как из рога изобилия.

– Но ведь писатель он, вроде, хороший? – робко высказал свое мнение Коля, и сразу вспомнил Анну Константиновну Покровскую, библиотекаря, бабушкину знакомую, жившую в центре Москвы в старом доме с мезонином среди удивительных книг и вещей.

Она была необыкновенной судьбы человек, прожила долгую жизнь, знала Алексея Толстого, хранила дома автографы Горького, письма Фадеева и многое другое.

Николаю стало грустно от мысли, что эту добрую старушку могли обидеть подобные коллекционеры-волки с крепкими зубами.

Да, ценности этих людей уходили за рубеж. Конечно, русский антиквариат мог за границей интересовать тех русских, которые не влачили жалкое существование, моя полы и убирая туалеты. Воцарилось неловкое молчание, и снова, Ростропович, будто прочитав его мысли, заявил, что он совсем не такой коллекционер, как эти, и в его планы не входит скупать все в провинции по дешевке и, что он даже готов заплатить за стоящие вещи очень солидные деньги. Главное, как он сказал, – сохранить культуру для потомков.

Каминский не очень понимал смысл этого “хранения” в частных коллекциях богачей Рима или Парижа.

Николай все же показал ему дом Горницкого, предупредив, что, скорее всего, он там никого не застанет.

Ростропович по дороге, рассказывал ему много всего интересного про изобразительное искусство, театр, а потом высадил у Политеха. Публика с удивлением разглядывала иномарку.

– Коля, если подвернется картина, или икона интересная, отложи для меня, я буду здесь ровно через месяц. Мне всё интересно. Я обычно останавливаюсь в гостинице “Москва”, это рядом с тобой.

Коля вышел на откос и вернулся пешком домой. Его ждал взволнованный и удивленный отец. Он нервно ходил из угла в угол.

– Он только что был здесь.

– Кто? Ростропович?

– Ну да. Спрашивал, не осталось ли чего-то ненужного из вещей или картин отца, предлагал денег! Причем, в таком тоне: Может быть, у вас остался какой-то ненужный хлам от Ивана Павловича? Нет, ты представляешь, я только пришел с работы?! Ты знаешь, я не ожидал от него этого. Заявиться к нам сразу же после смерти отца! Как он мог? Я попросил его уйти. Вечером, когда вернулась бабушка, они ей все рассказали. Елена Васильевна сделала большие глаза, поскольку была очень удивлена этим знакомством.

– Как он нашел нас? Он никогда не дружил с дедушкой. Возможно, приезжал к нам в Горький на концерты, но их организовывал не Иван Павлович. Его кто-то навёл на нас. Коля, он тебе тоже предлагал что-то продать?

– Нет, я сделал вид, что ухожу. Николай и позабыл уже этот визит, но через месяц Мстислав Леопольдович появился на его горизонте вновь. В субботу Николай сам встретил его совершенно случайно, проходя мимо “Рубина”, когда шел за лекарством для бабушки в аптеку. Он вспомнил, что ничего не нашел для него, да, собственно, он и не искал. Машина была другая, на этот раз – Land– Rover, 4x4, сафари. Он впервые видел автомобиль с четырьмя спальными местами и холодильником в задней части кузова. Ростропович был в добром расположении духа, весь на каком-то подъеме, он сразу узнал Колю. Мэтр прямо таки, излучал отличное настроение.

– Мстислав Леопольдович, я ведь ничего не нашел для вас.

– Ну, не беда, Коля, еще будет случай, забирайся на пассажирское сиденье.

– Мой приятель мог бы предложить вам икону, но она весьма скромная, даже без оклада.

– И что есть – сие творение?

– Николай Чудотворец. Но состояние – так себе, пошарпанная. Я не стал бы продавать её сам. Все же, я тоже Николай, пусть это будет не на моей совести!

– Да, уж, конечно! Совесть это чертовски хорошая штука! Что ж, поехали к нему! Надеюсь, это не далеко?

– Отнюдь, минут пять-десять. Он должен быть дома. Прежде чем заявиться к Крыленко, они покатались немного по городу, Ростропович удивлялся на то, как теперь выглядит Горький, рассказывал о других русских городах, о том, как в них страдают культура и искусство. Он обвинял в этом коммунистический режим, и Коле всё это было страшно слушать.

На заднем сиденье сидел его друг, Виктор Балашов, диктор телевидения. Коля сразу узнал завсегдатая «Голубых огоньков». Он приехал в Горький посмотреть концерт, который давал в зале консерватории Мстислав Леопольдович в воскресенье.

Узнав, что Николай интересуется современной музыкой, Балашов сказал, что исполнение симфонии Шнитке c участием такого виолончелиста как Ростропович ни в коем случае нельзя пропустить.

Они застали Крыленко дома.

Икона не произвела на мэтра абсолютно никакого впечатления, но он купил ее ровно за столько, сколько и хотел изумленный приятель Николая. Все те пять минут, что они провели у него, Сергей буквально не мог закрыть рта от неожиданности.

Денег было в обрез, и билеты на 37-ой купили в общий вагон. Кто смог, сразу же устроился спать. Народ ехал в Москву за покупками, налегке, по большей части с пустыми рюкзаками. Две бабульки, усевшись на боковых местах, принялись жевать хлеб с вареной колбасой, дембель на верхней полке захрапел, выводя рулады, Лось ворочался, тихонько ругаясь, под самым потолком, там, где обычно хранят матрасы.

Лёва-хиппи уткнулся немытой головой в свою холщовую сумку, и ухитрился заснуть.

Николай смотрел в окно: сначала мимо проехали привокзальные столбы, фонари, последние пригородные поезда, затем понеслась темная полоса смешанного леса, сосны с обглоданными химией верхушками, одинокие полустанки. Когда Дзержинск остался позади, голова начала клониться куда-то в сторону, он чуть было даже не упал, но пристроившись, наконец, заснул беспокойным сном в неудобной позе, время от времени проверяя, на месте ли бумажник.

Пять утра. Народ общего вагона шел в туалет. Громко хлопала дверь, в тамбуре собралась очередь, шансы умыться были невелики. Лёва забрался на свободную верхнюю полку, пугая граждан сомнительного вида носками. Лось вернулся из туалета, продолжая отчаянно ругаться из-за молнии на брюках. Она разлетелась у него ещё вчера при посадке в вагон. Спросили у служивого иголку с ниткой – всё это у него оказалось в наличии; кроме того он совершенно безвозмездно предложил Лосю свои услуги и зашил намертво "десяткой" ширинку на его брюках. Через полчаса они вышагивали по залитой солнцем Москве, строя всевозможные планы.

Очень хотелось обзавестись по сходной цене фирменными джинсами, особенно это волновало Лося. Заглянув в первое попавшееся ателье, они попросили заменить молнию на брюках, однако получили отказ – таких застежек в наличии не было. Через какое-то время Лосю понадобился туалет, и он понял, что дело его плохо. Солдат зашил гульфик на совесть, а стянуть плотно обтягивающие брюки не представлялось возможным. Коля неудачно пошутил, что ему придется подождать недельку другую как Винни Пуху, чтобы похудеть. Лось шуток не понимал, ему нужны были срочно ножницы и английская булавка. Вся московская программа скомкалась. Наконец проблема была решена, с помощью осколка стекла нитки перерезали, а молнию скрепили проволокой. Гуляя, они забрели в Сокольники и увидели громадную афишу американской выставки "Туризм в США" и длинную очередь в кассу. Лёва решил, что здесь непременно должны давать буклеты и значки из Штатов. А уж если будут давать пакеты с ручками и надписями на английском языке, – считай, поездка состоялась.

Змея очереди двигалась быстро, при входе каждому вручили фирменный знак и программу выставки. Народ не переставал удивляться на красивые и практичные вещи, товары для путешествий, охоты, рыбалки. Ребята с интересом разглядывали различные продукты для туристов. Это были пакетики, коробочки с сушеным мясом, с растворимой вермишелью и картофелем в хлопьях. Один пакетик Лёва утянул с полки (служащий ничего не сказал), тут же надорвал, и стал сыпать белый порошок себе в рот. Постепенно выражение его лица из любопытного сделалось весьма кислым и он начал искать выход. Что же он, все таки съел? – терзался догадками Лось, только бы кони не двинул.

Потом их стал разбирать смех – хиппи, ругаясь, отплёвывался жёлтой пеной, а изо рта у него вылетали мыльные пузыри. Похоже, знание английского его подвело, и вместо картофельных хлопьев он сыпанул в рот стирального порошка.

После похода на выставку Николай решил прокатиться на «Сокол» к тете Маше, а ребятам назначил встречу в 15 часов у Художки.

Мария Романовна обрадовалась Николаю, удивлялась, какой он большой вырос, накормила отменно, очень густыми щами со сметаной и пирожками с мясом.

После обеда они разговорились, Коля показывал тётке фотографии, присланные мамой, и сам с интересом разглядывал ее новую квартиру. Он давно не появлялся в Москве, а тут и вовсе не был. После смерти Бориса Аркадьевича тетя Маша переехала на Песчаную улицу, квартира была намного меньше той, куда они приезжали погостить с мамой.

Самостоятельный Эдуард стал известным журналистом, и проживал с супругой в Восточном Берлине. Что-то сохранилось из вещей, привезенных дядей из дальних странствий – знакомая по старой квартире маска из Папуа, статуэтки…

– Как твой папа поживает? – спросила она, не болеет больше?

– Нет, он кандидатский минимум сдает. Английский учит, словарный запас пополняет. Только, кажется, мама у нас раньше защитится.

– Мама у тебя умница, да и тема у нее просто козырная, – а ты просто так приехал на выходные? Мама звонила, спрашивала, буду ли я дома.

– Да, вот с приятелями решили приодеться в джинсы, – признался Коля

– Знаешь, дорогой, у нас иногда их выбрасывают в универмаге. Даже видела целиком костюмы. Я знаю, какие тебе надо. У меня ассистент Толик носит такие, сзади на кожаном лейбле – две лошади пытаются штаны разорвать. Раньше у меня везде знакомства были, а сейчас многое изменилось. Конкурентов расплодилось, молодежь так и лезет в стоматологи толпами. Денег хотят. Можно, я на твои зубки гляну?

– Этого я боялся, – Коля неохотно открыл рот.

– Так, семёрочка, которую я тебе залечила три года назад, в порядке. А вот рядом плохой зубик, но его можно еще спасти. Ты в Горьком к кому ходишь?

– Давно не был, – признался Каминский. Моя Александра Степановна больше не работает, на пенсию ушла. Боюсь. Маленький боялся, теперь еще больше боюсь. Вот поступлю в институт, займусь этим зубом.

– Обещаешь? – она сделала строгое лицо.

– Клянусь.

– А размер тебе какой нужен? – она принесла иностранный сантиметр с дюймовой разметкой и измерила его талию и длину шагового шва, – все ясно. Да, вырос ты, большой мужик стал. Я у Эдика поспрашиваю насчет этих штанов.

Немного отдохнувший, чуть позднее трех он ждал своих приятелей возле кинотеатра.

Вскоре он увидел их, выходящими из "Праги". Лось очень агрессивно размахивал руками, пытаясь что-то донести до Лёвы, но, вероятно, напрасно. Он первым делом вывалил все, что он думает о хиппи, о том, как они заказали обед, и во что это все превратилось.

А дело было вот как: расставшись Николаем, горьковские ребята решили откушать, как подобает в центре столицы. Не прошло и часа, как им подали лангеты с картофелем фри и зеленым горошком, жигулевское пиво и компот.

– Представляешь, – кипятился Лось, – этот баран забрызгал меня и официанта борщом, продемонстрировав свои лучшие манеры. Мясо было даже почти прожаренным, а вот ножи у них оказались тупыми. Лёва, приподнимая над тарелкой лангет, разрезанный не до конца, как кусочки нанизанные на веревочку, уронил всё это пару раз на стол и на свои страшные брюки, а потом начал все это на блюде растягивать, придерживая вилкой. Ну, тут большой кусок оторвался и с размаху – прыг в горячий борщ, который официант только что принес девушке, сидевшей рядом. Но ей повезло, поскольку она отошла руки помыть: все выплеснулось на меня и официанта.

– У-у, вражина, – Лось замахнулся на Лёву.

– Я смотрю, вы отлично провели время, съязвил Николай, – а дальше что делать будем?

– К парку Горького поедем. Там вечером фарцы подъезжают, что-то может подвернуться, сказал Лось, – а ты ничего не присмотрел?

– Как видишь, ничего. Снова спустились в метро. У главного входа в ЦПКиО несколько фарцовщиков, озираясь, нет ли поблизости милиции, осторожно предлагали свой товар. Наверное, их здесь время от времени гоняли, но место было уж очень выгодным, и они возвращались сюда вновь со своими портфелями и дипломатами, набитыми вожделенными тряпками. Двое из них напоминали своим важным и независимым видом ответственных работников, и Николай сразу подошел к ним.

– Джинсы есть?

– Пойдем, прокатимся, – мужик сделал едва заметный жест рукой, и к ступенькам на входе в парк подкатил жигуленок, мигая фарами. “Ответственный работник” сел на пассажирское место, Николай – на заднее. Тут же рядом с ним на сиденье плюхнулись два потрепанных пакета с джинсами.

– И те и другие, вроде, твой размер, других вариантов для тебя нет, можешь примерить. Машина медленно поехала по кольцу. Николай достал из пакета новенькие “Melba”[35] и тут же полез во второй пакет. В нем лежали изрядно потёртые, но не рваные “Super Rifle”. Он еле влез в них, но сидели они отлично. Глаз у “ответственного работника” был намётан.

– Сколько хочешь за Rifle?

– 45.

– Не пойдет, а новых нет?

– Новых нет. Будешь эти за 40 брать?

– Не буду.

– Значит, не договорились. А зря, вряд ли сегодня что-то будет.

– Сигареты не надо? Winston, Camel? Chesterfield дешевле уступлю.

– Ну, давай пачку.

– Что?! Только блоками продаю.

– Давай блок. Николай быстро переоделся, к тому времени водитель привез его в исходное место. Они спрашивали еще. Народ у входа обновлялся, уходили одни, появлялись другие. Блок сигарет сразу был поделен. Предлагали Lee и какие-то шведские штаны, все это ребят не устраивало ни по цвету, ни по размеру. Цена более приличных джинсов переваливала за 70–80 рублей, и никак не вписывалась в возможности провинциальных модников.

Они возвращались в Горький 38-ым, измотанные столицей, с гудящими от усталости ногами и больными головами. Ехали с плацкартой как белые люди. Никто ничего не приобрел. Лось, продолжая ворчать на Лёву, отсоединил свою проволоку, и улегся спать.

Сидя напротив Каминского, Лёва мычал «The Kid’s Are Аllright»[36], прислонившись головой к стеклу. Николай некоторое время еще таращился в окно, а потом прилег и заснул сразу, как убитый.

У Вальки Тимохина была с собой гитара. Валька лихо опрокидывал водку, и приговаривал: «Крепка серная кислота!» Крупный такой парень в очках на минус, не иначе, из автозаводцев. Он еще был ничего – наигрывал разных там «самоцветов», да «добрых молодцев» и голосок был и юмор – остальная же публика приводила Николая в полное замешательство.

Сказать по правде: затратить столько сил и времени на поступление в институт, чтобы попасть в компанию этих ребят – такая перспектива не радовала. Он присматривался к ним тут, в Исупове, где группа 73МВП2 с переменным успехом добывала почти окаменевшую от холода сахарную свеклу. Корнеплоды выковыривали из мерзлой земли, с помощью большого ножа удаляли ботву, складывали в пирамидки, которые потом должен был убирать комбайн. Большинство ребят чувствовало себя на месте – опытные крестьяне, везде они поспевают, работа спорится в их руках. Они были отличными парнями и девушками – Свинаревы, Быковы, Котомкины, – научат, и помогут – не бросят в трудную минуту. Коллективизм – наше кредо. Такие понятия очень тяжело лезли в голову, сначала он думал, что сможет привыкнуть, проникнуться их логикой, но чем дольше общался с ними, тем дальше они становились друг от друга.

Но, были все же и те, с кем общение приносило радость. С Ингой Колпиной он сразу подружился, еще со вступительных, яркую красавицу Аллу Шуваеву просто невозможно было обойти вниманием, она играла на гитаре и пела бардовские песни! О музыке и литературе он мог поспорить с Колькой Васиным. Скромница Валя Борисова просто была очень милой и приятной девочкой. Эти городские особы не привыкли к трудностям деревни, но крепились, и старались не отставать.

Первый их куратор, мучительница – Нина Ивановна, пригнав группу с утра пораньше на работу, выбирала ровное место, и раскатывала на нем гимнастический коврик. Затем из её сумки возникала серебристая магнитола «Sony», купленная в «Березе»[37], и старая дева начинала делать зарядку. При этом она не забывала о своих обязанностях и, сохраняя ритм своего дыхания, подгоняла работающих. Ребята мечтали о проливном дожде, который бы отменил все это безобразие, хотя бы на денек-другой, но как назло, погода стояла стабильно холодная и сухая. С утра над полями клубился туман, потом он рассеивался, пробивалось низкое осеннее солнышко, и становилось чуть теплее.

– Не стоим, работаем! Быков, о чем задумался, сейчас свекла примерзнет к рукам! Котомкин, не мешай девочкам работать. Аккуратней складывайте в бурты, аккуратней, вот, как у Свинарева, смотрите! Не забывайте, свеклу будет собирать комбайн! Закончив разминаться, она периодически пробегала по рядам и следила за непрерывностью и качеством процесса уборки. Кому нужна была эта сахарная свекла?! Этот вопрос витал в воздухе безответно.

Их мужское сообщество разместилось у бабки Груни вчетвером, как самому малому в размерах, Николаю отвели место на печке, – Валька, Колька Васин и Мишка-Самбо устроились на полу. Комната оказалась достаточно большой, чтобы разместить на полу три набитых соломой матраса. Спать на печке было страшно неудобно, Николаю приходилось сворачиваться калачиком.

Бабка Груня оказалась маленькой согбенной старушенцией. Все ее лицо было покрыто частой сеткой морщин. У нее недоставало многих зубов, когда она открывала рот, чтобы что-то сказать, виднелось два зуба по диагонали – верхний и нижний. Она исправно готовила им из выдаваемого колхозом провианта щи и жаркое в чугунах, прямо в русской печке. Все у нее получалось очень вкусным, а аппетит у работников постоянно был отменный. После тяжелой работы за ужином они расслаблялись водкой, после пели песни или шли в клуб на танцы.

Мишка – Самбо, спортсмен из Дзержинска, с ними не пил, на танцы не ходил, и здесь даже поправился. Лицо его после нескольких дней усиленного питания прямо-таки на глазах становилось квадратным, и Инга придумала ему новую кличку – “Ящик”. Инга чаще появлялась в их обществе, характер у нее был компанейский, легкий, она умела ладить со всеми. Она заметно тяготела к Каминскому, и ежедневные встречи с ней постепенно перерастали в более серьезные отношения. Это была очень худая, чуть выше среднего роста обаятельная девочка с темными густыми волосами, и очень красивыми искристыми черными глазами. Некоторые особенности лица делали ее облик просто удивительно привлекательным, хотя красавицей по стандартным меркам, её нельзя было назвать. Была в ее лице какая-то ассиметрия. Колька Васин, например, сразу заявил:

Инга-помойка. И это касалось не только внешнего вида. Он и другим девчонкам за глаза навешивал соответствующие ярлыки, но это все являлось не более чем его частным мнением. А еще Николай заметил, что Васин страдает патологическим духом противоречия. О чём бы ни зашел разговор, рано или поздно, он переходил в ожесточенную перепалку, иногда с переходом на личности. Во всем-то он прав, любое его мнение – единственно верное и объективное, и по-другому никак бывает.

Однако, о некоторых вещах Каминский любил с ним потрепаться, не доводя дело до споров. С такими людьми, понял он, нужно соглашаться, что-то принимать, а что-то нет, не вынося на обсуждение.

Вечером, перед сном, когда все нехитрые сельские развлечения заканчивались, он провожал Ингу до её домика. Потом они долго сидели на крыльце, тихо, чтобы никого не разбудить, говорили о разном, рассказывали друг другу о своей работе, вспоминали вступительные экзамены. Она все больше нравилась ему. На третий или четвертый день они уже самозабвенно целовались на этом крыльце, ничего и никого не замечая вокруг.

– Коля, тебе сколько лет?

– Восемнадцать, а что?

– А мне уже девятнадцать, Коля, целых девятнадцать. Я старуха, и уже никогда не выйду замуж. Нормальные девушки выходят замуж в восемнадцать лет, рожают детей, вкалывают на дачных участках. Мне кажется, все упущено, никогда у меня этого не будет. – Слушай, это какой-то бред. Какое замужество, какие дачные участки? У тебя был кто-то, и этот негодяй бросил тебя?

– В том-то и дело, что никого не было. Я все время вертелась в мальчишеской компании, одноклассники меня считали своей в доску, отец мне все время твердил – «тебе надо было родиться мальчишкой». А любви, настоящих чувств не было. Я была влюблена немного в Пашку Дементьева, ну и что? Он просто не замечал меня! Я для него была другом, мы делали вместе уроки, ходили на математические олимпиады, задачки по физике щелкали, как орешки, и все! А ты… Ты совсем другое, ты обратил на меня внимание, как на женщину, хоть, я и не так красива. И теперь… в общем, я… Со мной что-то происходит.

Когда ты рядом, мне так хорошо.

– Наверное, потому, что я люблю тебя, Инга. Ты очень красивая, – он обнял её, и сильно притянул к себе.

– Я тоже люблю тебя. Я никогда никому этого не говорила. Их разделяли две телогрейки и он почти не чувствовал её тепла. Холод ночи давал себя знать, ноги в кирзовых сапогах без движения мерзли.

– Я пойду, – сказала она, неохотно отрываясь от Николая, – надо выспаться перед завтрашним днем. Я не знаю, как выдержать здесь еще две недели и не заболеть.

– В субботу – банный день, отоспимся. И целый день не будет никакой Нины Ивановны!

А завтра еще надо выстоять! Пока, завтра вечером встретимся.

Он еще раз поцеловал её, и Инга, приподняв за ручку дверь, чтобы она не скрипнула, исчезла в темноте домика номер семь по улице Ленина.

Николай и сам не понимал, что с ним происходит. Он влюблялся безумной безответной любовью в школьные годы и позднее, робко преследовал своих избранниц, но этот бурный отклик на его чувство привел его в невероятное смятение. Он шел к своему домику не чувствуя холода и усталости после длинного дня. Было уже далеко за полночь, когда он снял сапоги в сенях бабы Груни. В доме стояла духота, ребята видели уже третий сон, за занавеской храпела хозяйка дома. Маленькая черная собачка Мушка только приподняла мордочку, отметив приход Николая, и тут же продолжила свой сон. В воскресенье состоялся выезд в Болдино. Николай наслаждался золотой осенью в имении Пушкина, живописным прудом и мостиком, попавшем на картины многих художников.

Погода выдалась солнечная, взявшись с Ингой за руки, они ходили по аллеям, усыпанным разноцветными листьями кленов и вязов. Им приятно было в нормальной одежде свитерах и куртках, телогрейки с удовольствием они оставили дома. День пролетел незаметно, подкрадывался вечер. Он прошел в шумных развлечениях – играли в карты, в фанты.

В тот день к мужской компании, проживавшей у бабы Груни, прибился второй институтский куратор, – Александр Иванович, преподаватель сопромата, умница, знаток жизни, отличный мужик. Он сопровождал их в дороге к Пушкину, и не давал скучать рассказывал о юности поэта, о жизни его в Москве и о смерти в Петербурге, в доме на Мойке, Коля был удивлен, многое он услышал здесь впервые. С ним хотелось говорить обо всем, не стесняясь: в свои сорок пять лет, сопроматчик не был ни ханжой, ни занудой.

Тогда, он заявился к ним познакомиться, проверить, как налажен быт, всего ли хватает, а на другой день зашел с бутылкой водки.

– Вы не думайте, мол, если со мной выпиваете, так я вам послабление на зачете по сопромату дам, – смеялся он, – черта лысого, пока не выучите, ко мне не приходите! Это я вам на полном серьезе говорю. Было ли это на самом деле строгим предупреждением, или нет, вряд ли кто-то мог загадывать на ближайшие три года вперед. Любил Александр Иванович выпить водки с томатным соком, или, как говорят, “Blood Mary”, но томатного сока в сельпо не завозили, поэтому здесь он изобрел коктейль из доступных ингредиентов. Как-то само по себе возникло и его название, хотя первокурсники о предмете имели весьма отдаленное представление. Коктейль – "Сданный сопромат": На дно стакана наливается: томатный соус -20гр. сверху водка-80гр., не смешивать! После двух-трех таких стаканчиков Александр Иванович начинал рассказывать всякие интересные истории из своей жизни, при этом все забывали о сельхозработах, о тоске по дому и с упоением слушали о путешествиях, о самолетах, о подводных лодках, о любви, гордости, о честности и подлости людских отношений. Рассказы его имели на ребят очень сильное воздействие, за героев все переживали всерьез. Потрясающей была одна из его историй об экипаже подводной лодки, побывавшем в “карибском кризисе”.

– Александр Иваныч, еще один “сданный сопромат”? – вопрошал Валька. Тут же всем наливали, опрокидывали, и он продолжал свое повествование в деталях:

– Так вот, этот самый кок с “Игривого”, когда мы стояли в Мурманском доке, поведал мне следующее… Возможно, преподаватель сопромата приукрашивал или выдумывал некоторые события, однако, в целом все выглядело очень правдиво и убедительно. Его феноменальная память хранила имена, географические названия, исторические события. Несомненно, человек это был яркий и необычный, наделенный пытливым умом и высокими моральными качествами. Нина Ивановна Корнеева, непосредственно командовавшая нашим звеном на работах по выковыриванию свеклы и отделению ее от ботвы, через некоторое время страстно невзлюбила сопроматчика, ибо он, живя на другой половине того же дома, вовсе не стремился развлекать старую деву разговорами о кораблях и звездах, а предпочитал выпить водки в компании студентов. Развязка наступила внезапно, когда до конца пребывания на принудительных работах оставалось три или четыре дня, Александр Иванович был обвинен в ужасном преступлении: попытке изнасилования Нины Ивановны, члена партии и профорга кафедры. Возвращаясь вечером от ребят в легком подпитии, бедняга поскользнулся в темных сенях на гуано, и ненароком сбил с ног, выходившую подышать свежим воздухом добрую наставницу. Было бы еще не так плохо, но с размаху он не слишком ласково придавил ее пышное тело. Последовавшие за тем скупые извинения, были приняты неадекватно. То ли сказался шок, то ли появившиеся на лице и теле Корнеевой ссадины и синяки, но сопроматчик в тот же день ближе к вечеру вынужден был покинуть Исупово. Все это произошло, конечно, с легкой руки Нины Ивановны, которая посетила сельсовет, чтобы сделать звонок в город. Историю эту поведала Аллочка Шуваева, по чистой случайности, оказавшаяся в субботу на почте для получения перевода от матери. Алла являлась членом партии, и Корнеева, конечно, знала об этом. Встретив девушку в отделении связи, она, прерывая свой рассказ рыданиями, поделилась с ней произошедшим злосчастной ночью. Ребята, по сути дела, не могли ничем помочь, их просто поставили перед фактом подлой расправы. С тех пор Александра Ивановича никто в Политехе не встречал.

Каминский стоял на лестнице alma mater, чувствуя спиной, что за ним наблюдают. Вид его оставлял желать лучшего, застиранные облезлые вельветовые брюки стали коротковаты, портфель, еще школьный, изрядно потерт; он смутился, увидев Фомина. Он учился в его школе, был на год старше, и уже несколько лет со своими друзьями и одноклассниками занимался рок – музыкой. Коля ни разу не слышал, как они играли, а вот Саша Буров рассказывал ему про Фоминскую команду из мединститута. В тот момент Каминский был несказанно рад этому явлению, ему осточертели холод, водка, сельскохозяйственные работы, матрицы, история КПСС и особенно Свинаревы-Котомкины.

Он давно уже маялся без постоянной группы, посещая репетиции “Мистралей” и чувствуя себя у них лишним. Была поздняя осень, где-то на откосе жгли листья, сладковатый дым сливался с дымом их сигарет, они шли и говорили.

– Коля, а ты как насчет того, чтобы поиграть с нами? Видишь ли, мы попали в безвыходное положение: Женя Антошин, которого ты, конечно, знаешь, поступил по-свински. Начал с нами делать программу для институтского вечера и вдруг исчез. На звонки не отвечает, в институт не ходит уже неделю. Я все же нашел его однажды дома в нетрезвом виде. Он и раньше выпивал, бывало и с нами, ну это ладно, тут же просто с катушек слетел.

Все летит псу под хвост, а он еще заявляет, что продал гитару, и не собирается возвращаться в команду.

– Честно говоря, я сильно удивлен твоим выбором, смогу ли я?

– А почему, нет? Давай, попробуем, Коля. Тебе ведь уже приходилось играть на танцах. Если у нас все получится… Предложение Фомина было весьма лестным, и означало выход из застоя, новый виток творчества. Был ли этот выбор случайным или нет, Николай не задумывался, его многие уже знали в околобитовом пространстве. На другой день они спустились в подвал главного здания Медицинского института на откосе. Он увидел целую гору аппаратуры и участников Фоминской команды. Был тут «Регент 30», «Моно», жутких размеров колонка для бас-гитары с огромным 2А-9 и рупорной пищалкой,[38] педали и микрофоны. Под самым потолком помещения находились крохотные полукруглые окошки, выходившие на площадь.

– А как вы называетесь? – поинтересовался Каминский.

– Да вот, не придумали никак, – изрек парень из-за барабанов, – но в свете последних дел напрашивалось: «Волна неудач», но если ты присоединишься к нам, то…

– Как тебе – «Каминский и остальные»? – вставила забавная девушка с микрофоном в руке. Компания дружно заржала. Коля почувствовал себя неловко.

– Это Алик, – указал Вовка на басиста. Алик тряпочкой со спиртом протирал блестящие струны.

– Владик, – плотный смуглый парень помахал палочкой из-за большой тарелки

– Женя, – представился гитарист с красной “Йоланой” на ремне. Я руковожу этим составом, и предложил пригласить тебя.

– Хельга, – девушка протянула свернутую трубочкой ладошку, и сделала книксен.

– Люда её зовут, это она выдуривается, – Фомин поправил круглые очки на переносице, – у нас серьезные планы, трудность заключается в том, что Антон, то бишь Женька Антошин все когда-то задумал, а потом в самый ответственный момент свинтил. Чем это было продиктовано, нам понять не удалось, но то, что он пьет, не ночует дома, избегает нас, и не появляется в институте, это факт. Я сегодня набрал его, – подходит мать, и требует оставить их в покое и больше не звонить. Вы, говорит, мешаете ему учиться, он с вами пьет, не ночует дома.

– У нас есть общие знакомые, может, поговорить с ним по душам? – предложил Николай.

– Ну, поговорить можно, а смысл? Решение уже принято.

– А мы будем сегодня репетировать? – через пару часов я не смогу уехать на Автозавод, Люда устроилась в кресле закинула ногу на ногу, сделав скучающую мину, – Каминский, а у тебя, случайно шоколадного батончика нет в портфеле?. Коля даже вздрогнул.

– Нет, ни случайно, ни преднамеренно, а что? Слушай, зови меня просто Коля, хорошо, я и так тут у вас, как на экзамене?

– Жа-аль, что у тебя нет батончика, – протянула она, – такого маленького, за 55 копеечек. А что это за брюки на тебе Коля, тебе они под мышками не жмут? Хипейные штаны! А давай-ка, Коля, я тебе модные брюки сошью, клёш от бедра, хочешь? – она так забавно нараспев все это говорила, а на щеках у нее возникали очень милые ямочки.

– Да, она может, сказал Вовка. Она уже всем почти сшила кроме Антона, которого не найти никак. Ну, похоже, ему – все пофиг.

– Так будем репетировать, или я пойду? – Люда была настойчива.

– Будем. А Каминский послушает нас со стороны. Они пробежались по концертной программе, да так, что Николай ничего не понял.

– Вы пропускаете половину, это так понимать? В некоторых местах Фомин голосом пытался изобразить недостающие партии гитары.

– Тут многое отсутствует, по большей части твое.

– А ты не мог бы это показать? – спросил он у Женьки. Он вспомнил, как отдувался за всех в затоне. Женька нахмурился.

– Давай, все распишем, там ничего сложного нет!

– Нет, пусть кто-нибудь это споет. Я пойму – настаивал Каминский. Фомин напел. Коля записывал аккорды и слова. Очень скоро они подружились. Конечно, сразу Коля не смог бы заменить Антошина, которому завидовал с детских лет. Зато, недостатки техники игры и точности разучивания материала с лихвой окупались его обязательностью и дисциплинированностью. Ребята радовались этому. Радовались еще и тому, как он умело ладит с аппаратурой, уверенно и грамотно работает отверткой и паяльником. Однажды Коля обратил внимание на то, каким проводом соединен усилитель “Моно”[39] с колонками.

– А это что еще за сопли? – спросил он у Алика, – а где нормальный кабель от него?

– Нет, тот где-то потеряли, и купили в хозяйственном обычный провод, другого не нашли.

– Вот я и вижу, мощности нет. Вы ее всю на этих дрянных шнурках потеряли, – Николай заменил соединительный кабель на нормальный, включил усилитель, прогрел. Мощность сразу же ощутимо возросла.

– Вот теперь все двадцать пять честных ватт! – Николай победно глянул на участников команды. Постепенно он привел в порядок и многое другое. Заменил разбитые розетки и вилки, надежно припаял к кабелям все гитарные джеки.

Каминский поднялся на второй этаж по прокуренной лестнице. В рекреации яблоку негде было упасть, тусклое освещение пробивалось сквозь дым. Народ слонялся по всему корпусу, он долго искал своих знакомых, наконец, увидел Бурова. “Мистрали” явились не в полном составе, где-то тут же за перегородкой в небольшой аудитории на покосившейся чёрной парте они выпили сухого «Ркацители», закусывали сыром, ломая руками от большого куска. Ожидали Мамаева с его группой “Иллюзия”, кто-то возился с аппаратурой, что-то пищало и фонило. Музыканты долго не могли начать, Чертков был изрядно пьян и неуверенно сидел за барабанами, выдавая несвязные дроби. Это был классный музыкант, его боготворили поклонники, однако его сегодняшнее состояние не позволяло ему работать с группой. По левую сторону от него стоял Сережа «Уголёк» с орфеевским басом. Откуда-то вынырнул Мамаев с маленькой исцарапанной «пятеркой» Он подошел к микрофону и объявил, что для друзей из университета будет играть группа «Иллюзия». То, что я услышал дальше, не стоило «Иллюзии» – дело не шло, музыки не было, барабанщик молотил невпопад, то, что пытались выдать остальные, повисало в темном густом воздухе, и гудело. Кто-то отрешенно танцевал, невзирая на накладки, Коля сразу же заскучал и, поделившись в затянувшемся перерыве своим грустным мнением обо всем этом с друзьями, уже собрался уходить. Тут «Иллюзия» заиграла какой-то блюз, это было тоже плохо, но всё же можно было танцевать. На душе у Каминского было скверно, он стал разглядывать публику, пытаясь найти знакомых. Она стояла на другом конце рекреации и таращилась на него. Она была ничего себе: брюнетка с короткой стрижкой, симпатичная мордашка, такие девушки редко обращали на Каминского внимание. Немного смутившись, он пересёк зал, и пригласил ее танцевать. Из разговора на фоне страшного грохота Каминский понял, что она пришла сюда только послушать Мамаева, и это задело Николая за живое.

– Юрка, он знаешь, какой талантливый парень, ты еще не видел эту команду в лучшие времена: закинет гитару за голову, язык высунет и такое наигрывает, он прямо в раж входит, Deep Purple и Led Zeppelin выдает! Николай пригляделся в перерыве к собеседнице – одета она была более чем скромно: джемпер – «олимпийка» и юбка цвета хаки, кое-где, вероятно, прожженная сигаретой, все это как-то не соответствовало праздничному вечеру по случаю Дня открытых дверей. Но, похоже, ей было на это плевать.

– Пойдём отсюда, – предложил Коля, – все равно больше ничего не будет. Они перебрались на другую сторону проспекта Гагарина и долго шли мимо “макаронки” и Тобольских казарм, затем сзади остался и Медицинский институт. Потом стояли в темном подъезде и несли всякую чушь. Она протянула Николаю свои ладони, и он положил на них свои, от нее немного пахло табаком. Каминский адаптировался к сумеркам, и заметил, что ее черные глазки смотрели на него с любопытством. Выяснилось, что звали её Наташкой, и училась она на втором курсе промышленно – экономического факультета.

– Мой друг Бульба тоже, как и ты, любит джинсы, его любимые – Super Rifle. Но он такой, в общем, хипарь, недавно сидел на “кресте”[40] и тер их кирпичом, иначе у них, говорит, вид не тот. А ты неплохо играешь, я слышала тебя с “Мистралями”, это ведь был ты?

– Нет, это был не я, – они расхохотались, и Каминский обнял девушку.

– Мама не будет тебя ругать, что ты так поздно? Сквозь треснувшее окно подъезда звезды заглядывали к ним с холодного, ясного неба. От нее исходило спокойствие: такое завершение дня было приятной неожиданностью. Не хотелось думать о трудностях, все было беззаботно и ненавязчиво. Она напряглась, приподнявшись на цыпочки, хоть в этом и не было необходимости, и поцеловала Колю горячо, неожиданно, сдавив его ладони, а он притянул ее к себе еще сильнее. Сердце сильно заколотилось, уши заложило как в самолете. Он чувствовал ее крепкую грудь под олимпийкой, они замолчали, не хотелось слов, просто стояли в темноте и целовались. Она первая нарушила тишину:

– Иди домой, не уедешь ни на чём!

– Мы еще увидимся?

– Если захочешь, увидимся, приходи, я завтра дома одна, мои на даче, позвони мне. Тут она достала ручку, и Коля записал на своей ладони её телефон. На другой день он после завтрака набрал ее номер.

– Да, конечно, после двенадцати я буду, приходи.

– К кому это ты намылился? – полюбопытствовала мама, – не было ни гроша, да вдруг алтын?

– Ну, почти так, – загадочно произнес Коля, причесывая непослушные волосы перед зеркалом. Он запрыгнул в тринадцатый троллейбус, который, выехав с улицы Свердлова на Арзамасское шоссе, понесся с удвоенной скоростью. Как назло, Коля приехал раньше на полчаса, чтобы убить время, зашел в радиомагазин на Терешковой. У него уже несколько месяцев не было никакой звуковой аппаратуры. Пластинки не на чем было послушать, а они появлялись, и хорошие. Даже огромный “Тембр”, занимавший весь письменный стол он продал. На его месте теперь красовалась чертежная доска с кнопками и скучными чертежами водопроводных кранов и задвижек. Он чуть не лишился дара речи: в магазине была выставлена шикарная радиола “Симфония 003” с большими колонками. Цена ее оказалось немалой, у Николая едва ли набралось бы две трети от общей суммы. Еще на турбазе отцовского института он видел такую радиолу, и много раз вечерами слушал пластинки на ней в клубе.

– Твою мать, вот это вещь! – вырвалось у него. Чтоб я сдох! Ему захотелось сразу же бежать куда-то, выпросить денег, повалявшись в ногах у мамы, или где-то занять. Каминский даже позабыл, зачем он приехал! Он толкнул скрипучую дверь подъезда, в котором вчера они стояли с Наташей, поднялся на третий этаж, и нажал кнопку звонка. Она открыла ему.

– Вот, только пришла. Собираюсь в сад к родителям на выходные. Последние теплые деньки. Хочешь, поедем вместе?

– Ты торопишься? Наверное, я не поеду, как-то морально не готов.

– Знаешь, у меня намечается свадьба через месяц. Но, честно признаюсь, я колеблюсь, – она отвернулась к столу и начала складывать в большую сумку пакеты с продуктами, что-то из одежды, книжки.

– Ну, и зачем я тебе? – Николай подошел и обнял ее сзади. Наташа ничего не ответила, просто невинно дотронулась своими губами до его щеки, будто давая понять – у меня есть жених, но тем не менее, дружеский поцелуй не повредит этому.

– Хочешь чаю? – она достала две чашки и принесла в вазочке овсяное печенье и половинку шоколадки, – он высокий, красивый мальчик и старше меня… Они пили чай, и молчали. Николаю почему-то сделалось очень скучно с Наташей, он совсем не такой представлял себе эту встречу. Ну, да ладно, с кем не бывает. Где-то Николай читал, что неудачный любовный опыт может иной раз оказаться весьма полезным. Наверное, это был тот случай. Работа в ансамбле с Фоминым пока не приносила никакой прибыли. Они регулярно встречались на репетициях, повторяли концертную программу, и обсуждали вещи для танцевальных вечеров, но вечеров и свадеб не предвиделось. Он закрывал глаза, и представлял себе, как распаковывает привезенную из магазина “Симфонию” и ставит пластинку. Её мощный, ламповый звук обволакивает, сводит с ума! Коля не гнушался никакой работы, и старался накопить что-то со стипендии, понимая, что лишится ее после первой же сессии. Пару раз по заказу знакомых, он красил ограды на Бугровском кладбище, сидя с паяльником по ночам на кухне, ремонтировал чужие транзисторные приемники и магнитофоны.

Через две недели удалось накопить почти всю необходимую сумму, не хватало всего пятьдесят рублей.

Вопрос разрешился сам собой, когда отец однажды позвонил ему домой с работы, и напомнил о том, что научно-исследовательский институт, где работал Коля, задолжал ему часть премии за отработанный им период.

– Ты так быстро уволился, – вот деньги и ушли на депонент. Но их можно получить, приходи. Не раздумывая, он помчался в институт.

На следующий день Коля осуществил свою мечту. Теперь под окном у него стоял длинный ящик приемника, а по углам высились большие полированные колонки с золотистой радиотканью. После того, как он приобрел у Фимы Котельника с механического факультета новенький “Rubber Soul”[41], денег осталось, разве что, на пирожные и кофе. После возвращения с сельхозработ он поймал себя на том, что с большим удовольствием он видит Ингу не в телогрейке, а в трикотажном синем костюме, или в сером пальто. С грустью она рассказывала, как отец ей приобрел сапоги в Москве, а голенища оказались широки. Пришлось отдавать в мастерскую, а когда еще сделают. А ходить в новых сапогах, страсть как хочется! Действительно, ножки у нее были очень худые, и купить для нее подходящие зимние или осенние сапоги оказалось трудным делом. Николай тоже приоделся. Люда буквально за неделю сшила ему модные брюки, а мама доставила из Москвы настоящие джинсы “Lee”. По ее просьбе Эдик привез их из Западного Берлина, и передал через тетю Машу. Мама радовалась, что сын учится, и знала, что встречается с девушкой, поэтому помогала ему по мере сил с одеждой и обувью. Собственно, дни и вечера были наполнены теперь Ингой и репетициями. Трудились над программой для вечера в мединституте на 7 ноября. В качестве ключевой композиции они сложили песню на стихи горьковского поэта Ю.Адрианова “Кремль Нижнего”. Получился своеобразный коллаж из элементов рок-музыки различных групп. По сути дела, ничего нового и революционного во всем этом не было. Так делали многие ВИА и ранее. Композиция начиналась с мощного вступления, содранного из «Black Sabbath»-4[42], далее шла сама песня про Нижний, приближаясь к кульминации, она гармонично переходила в хард-рок, и все это завершалось органным этюдом Черны. На первый взгляд, это выглядело угловато, но когда вещь слегка «обкатали», она зазвучала слитно, стала напористой и запоминающейся. Кроме этого планировалось исполнить на концерте песни, напетые Людой Прошиной в новой аранжировке. Тут никаких затруднений не предвиделось. Основным конкурентом группы Фомина на концерте оказался ВИА лечфака – “Лестница”. Пару раз Коля приводил с собой Ингу на репетиции в Мединститут. Девушка с интересом наблюдала их работу, она познакомилась с Людой, и, что удивительно, сразу понравилась ей. Они даже выяснили, что родились в один и тот же день, в одном и том же автозаводском роддоме. Как-то, раз, когда Инга отсутствовала, Люда шепнула Николаю:

– Хорошая девочка, женись! Николай пока был далек от подобных мыслей, но подобный совет заставил его задуматься. Он уже познакомился с родителями Инги и её сводной сестрой Ольгой. Отец Инги – бывший морской офицер, трудился конструктором на заводе, а мать уже была на пенсии. Их двухкомнатная квартира на Кировском проспекте показалась ему очень маленькой и неудобной. Девочкам отвели дальнюю комнату, родители жили в проходном зале. Четырехметровая кухня и неудобная прихожая приводили в ужас. Остаться вдвоем с Ингой в этой квартире хотя бы на пару часов не представлялось возможным. Ольга – дочь рано умершей сестры отца, была на пять лет моложе Инги. С ней она делила письменный стол, да и многое другое. Девочка очень болезненно и ревниво относилась к покупкам в семье, ей казалось, что все лучшее достается Инге, начиная едой, и кончая одеждой. Именно поэтому Инга, вместо того, чтобы поступать в институт еще год назад, устроилась на завод чертежницей.

Видя, как живет его девушка, Коля терзался разными мыслями.

– Ну как только можно вчетвером жить в таких условиях?

– Да, что ты. Люди еще и хуже живут, без удобств. Конечно, пока отец не удочерил Ольгу, все было неплохо. Но она иногда скверно себя ведет, устраивает мне скандалы. Пока я работала, приходилось откупаться от нее. То кофточку ей куплю, то новый портфель.

Потом она в больницу попала, ногу сломала, тут все вокруг нее три месяца на задних лапках скакали. Но я привыкла уже этому.

Теперь до Николая стала доходить то, что в замужестве Инги несомненно присутствовал здравый смысл.

Они много проводили времени вместе, после института шли в пирожковую перекусить, а затем домой к Каминскому. Домашнее задание по математике они всегда делали вместе.

Если Коля впадал в отчаяние от определителей, она терпеливо подключалась, но с каждым разом это терпение у нее убывало. Каминский был патологически туп в этой науке.

Практику по линейной алгебре у них вела Камаева. Иногда Николаю везло, и она щадила его, но в другой раз начинала терзать, вызывать к доске.

Если он начинал решать пример заведомо неверно и забирался в дебри, она сначала поправляла его терпеливо раз, другой, потом ее выдержке приходил конец, и она просто прогоняла Каминского на место, а пример продолжал решать Мишка Самбо.

Как ни странно, Коля с удовольствием делал задания по черчению и начертательной геометрии. С рисованием и пониманием пространства Каминский справлялся неплохо.

Инга, проработавшая на заводе чертежницей целый год, научила его отдельным приемам оформления работ, это он быстро освоил на практических занятиях.

Если математика не висела над ним дамокловым мечом, Коля включал “Симфонию” и они слушали пластинки. Иногда у него было на руках сразу несколько фирменных дисков, но водились и “демократы”[43] – Петр Фигель, Чеслав Немен, “Червоны гитары”, “Пудис”.

Инга не очень-то понимала музыку, которую любил Николай. Он заметил, что ей нравятся лишь отдельные элементы, а в целом, чаще всего она остается равнодушной к его пластинкам.

Однажды поздней осенью мама с папой отбыли на несколько дней в Москву, а бабушка гостила у подруги в Богородске. Тогда это произошло с ними. Они лежали рядом влюбленные и потрясенные новыми ощущениями.

– Ты знаешь, мне теперь так хорошо с тобой, так спокойно. Хорошо, что это у меня случилось с тобой. Коля, я люблю тебя, так люблю. Её волосы рассыпались у него на груди, она казалась такой маленькой, такой желанной и ласковой. Колины мысли совершенно растворились, будто кроме Инги ничего не существовало в этом мире. В этой прострации они находились еще полчаса или час, они просто наслаждались друг другом и не могли остановиться. Холод в квартире не ощущался, им было тепло. Он снова он вошел в нее, он сильно чувствовал Ингу, ее запах сводил с ума, Коля был очень нежен, их движения то ускорялись, то затихали. Иногда она негромко вскрикивала, но не от боли, от радости. Тени их тел в полумраке причудливо двигались на стенах. Обессиленные, они снова лежали рядом, глядя в потолок и не говоря ни слова. Инга пришла в себя первой.

– Я не могу остаться у тебя. Надо бежать на автобус, уже поздно.

– Позвони соседям, скажи, что у подруги останешься. Ты ведь делала так, когда мы к Букину на свадьбу ходили?

– Нет, сегодня мама мне не поверит. Она уж и так мою счастливую физиономию вчера засекла, догадывалась, наверное, обо всем. Мамы ведь все видят. Ох, Коля, а ты уверен, что ничего не будет? Каминский обнял ее, они стояли еще так всего пару минут, а потом она очень быстро стала одеваться. На улице шел редкий и холодный октябрьский дождь, в темноте под окном светились огоньки “Симфонии”, крутилась пластинка Сантаны. Опустошение неожиданно пришло к нему. Ему очень не хотелось никуда идти, не хотелось провожать Ингу, тем более ехать с ней до Автозавода и там еще добираться до ее дома. Он делал так много раз, а вот сейчас не хотелось ничего.

– Ты не провожай меня, я сама доберусь. Еще только шесть часов. Я ведь взрослая девочка, даже, пожалуй, женщина, – Инга задержалась на несколько минут перед большим зеркалом в прихожей, – боже мой, наконец это случилось со старушкой! Ну и вид, прическа никуда не годится. Пока она мило и смешно кудахтала над своей внешностью, красила губы, и поправляла прическу, он надел куртку и сходил на кухню, чтобы захватить мусор, накопившийся за два дня. Они вышли, Инга раскрыла зонт. Он обнял ее, их распирала какая-то секретная радость, они неслись по Свердловке и смеялись. Дождь усилился, но это была полная ерунда, они добежали до площади и впрыгнули в сороковой автобус в последний момент.

– Ну вот, а ты зачем поехал со мной? Нравится кататься на сороковом? – оставался бы лучше дома.

– А вдруг тебе плохо по дороге станет? А завтра воскресенье. Посплю подольше, бабушка раньше двенадцати не приедет.

– Кроме мамы все равно никого нет. Папа в Киев в командировку укатил. Это надолго. И вообще, сегодня это не лучшая идея, заявляться ко мне. Мама враз нас расколет.

– Ну и, пожалуйста, я и не собирался к тебе домой! Проводив Ингу, он не стал заходить в квартиру, а сразу зашагал в обратную сторону, не рассчитывая на троллейбус. Дождь перестал, в воздухе стояла изморось.

На углу Кирова в неверном свете фонарей маячил какой-то мужик. Завидев Каминского, он нетвердой походкой направился к нему.

Ну вот, – подумал Коля, не хватало мне только автозаводских хулиганов. Но дядька этот весьма добродушно попросил у него закурить.

– Сейчас, посмотрю. Каминский давно хотел бросить дурную привычку, но что-то не получалось. И на сельхозработах опять сорвался, начал дымить. Он извлек треть пачки “Родопи” и протянул незнакомцу.

– Бери, все, поздно уже, все равно не купишь.

– Ой спасибо, спас! Ты знаешь, кого спас? – от него пахнуло перегаром. Слышал, наверное, про Виктора Коноваленко? Вот это он, я самый, перед тобой и есть. Ты уж прости, что я так. Отыграл я все свои матчи!

– Да, ладно, будет Вам, со всеми бывает. Слава советскому хоккею! – приглядевшись, Каминский и, в самом деле, узнал в этом крепыше с густыми уголками бровей – чудо– вратаря нашей сборной, лучшего хоккеиста СССР.

– Ну, всего вам хорошего, Виктор! Они пожали друг другу руки, и разошлись.

Чудом он успел уехать от универмага на последнем “сороковом”.

Вечер плавно переходил в ночь, впечатления зашкаливали, а автобус вез его домой, в пустую холодную квартиру.

Пожалуй, в те годы и начался настоящий виниловый бум в Горьком.

Студенты ВУЗов покупали и обменивали пластинки. «Slade»,“Yes”, “Sweet”[44] “Santana”[45], – что только не носили ребята в портфелях и кейсах-дипломатах, кроме учебников и бутылок. Ну, не все, конечно, только меломаны. Один полезный знакомый Каминского Миша Шаровский с механического факультета доставал всегда самый новый и востребованный винил. В основном, он притаскивал в институт югославские перепечатки, но попадались и фирменные диски. Он никогда не приносил пачками одинаковые пластинки, которые с черного хода брал в “Мелодии”. Это могло снизить цену товара.

Другой приятель Каминского – Фима Котельник, приносил в институт только запечатанные фирменные диски, и устанавливал на них огромную цену.

Встречаясь с ними время от времени на перерывах между парами, Николай что-то покупал или обменивал.

Он не мог себе позволить две или три пластинки в месяц, даже если бы вообще перестал есть и пить. Инга ворчала, видя, как стипендия её приятеля перекочевывает в карманы Шаровского и Котельника, но догадывалась, что это не последние его деньги, и посещение кино и кафе не отменяется.

С легкой руки Котельника на “Симфонии” Каминского однажды появился «Dark Side Of The Moon»[46]. Музыка и превосходные эффекты этой пластинки вызывали восторг и удивление колиных приятелей. Покупка «The Song Remains The Same» Led Zeppelin и “Trilogy” Emerson, Lake & Palmer[47] тоже было событием! Коля не гнушался давать диски на запись за деньги. В то время это не считалось зазорным, и, таким образом, он хоть как– то мог возместить свои расходы.

Однажды, собравшись у Левы в Кузнечихе, ребята распечатали и поставили на проигрыватель «Трилогию» Эмерсона, только что привезенную Шаровским из Москвы.

Усевшись на потрепанный временем и кошками диван, прибавили мощности на 101-ой «Веге». Эта незатейливая кострукция, совместившая в себе проигрыватель, усилитель и акустические системы закрытого типа, стала очень популярной в те годы.

Свежий диск на большой громкости позволил ощутить пианиссимо и форте, прочувствовать торжественно-тяжелую динамику этой удивительной британской группы. Через час, буквально раздавленные басами мощного трио, они вывалились на улицу из затхлой Лёвиной “распашонки”, жадно глотая свежий воздух.

Кому-то тогда эта совершенная музыка казалась помпезной, чересчур напыщенной. Но, по мнению Каминского, да и многих других его приятелей, она “умела создавать образы”.

Куда все это делось потом?

Каминскому не очень хотелось в гости к этому легендарному типу, но они все равно были неподалеку, и Крыленко затащил его.

– Знаешь, он должен мне денег, а не отдает. Я точно знаю, родители прислали ему. Я уж и не рассчитываю деньгами, может, хоть пластинками отдаст?

– А много должен?

– Около двух червонцев.

– Это серьезно, вряд ли отдаст, ну, хрен с тобой, пошли. Они спустились по Лыковой дамбе к бывшей церкви Жен Мироносиц, далее свернули на Краснофлотскую. Здесь на углу и стоял дом этого пресловутого Китайца. Подъезд девятиэтажки был вонюч и облуплен, “наскальные” изображения и надписи не радовали глаз. Они постучались в дверь или точнее в то, что от нее осталось. То место, где когда-то находился английский замок, оказалось выломанным, а верхняя петля держалась на одном шурупе. Открыл им сам хозяин – Китаец, Игорь “попсовик” и истинный “штатник” в душе, по словам Сергея. Он был высок, и болезненно худ, вероятно, с деньгами у него были проблемы. Почти новые джинсы гордо посверкивали заклепками, а лейбл с громадными буквами «Lee», вероятно, у многих вызывал нездоровую зависть.

Длинные черные волосы опускались почти до локтей, майка с изображением чьего-то лица тянула рублей на сорок. Он удивленно глянул на Колю сквозь круглые ленноновские очки. Они прошли на кухню, Каминский удивленно осматривал стены с плакатами рок-групп. В почерневшей мойке немытая посуда местами покрылась плесенью. На потолке чем-то грязно-оранжевым (вероятно, борщом) было написано “Eat At Home”[48]. Кое-где на стенах были прибиты гвоздями обложки или сами виниловые диски запиленные и изрядно испорченные окурками. Из-под них стыдливо выглядывали остатки выцветших обоев. Крыленко горячо обсуждал с Игорем финансовые вопросы, он собирался в армию, однако, получить с Китайца какой-либо долг не представлялось возможным. Оба запутались окончательно в подсчётах. Их разговор тонул в клавишных звенящих звуках «Honky Cat»[49] – диск вертелся на каком-то сомнительном точиле, и заполнял комнату трескучим звуком.

Денежные подсчеты порядком наскучили Николаю, и он прошел в комнату. В гостиной около балконной двери стоял небольшой органчик, точнее, деревянная механическая фисгармония с выдвижными регистрами. Она была в неплохом состоянии, даже меха работали, и инструмент выдавал мягкий деревянный звук. Заметив, что Николай живо заинтересовался, Китаец бросил решение шкурных вопросов и принялся на все лады рекламировать замечательный органчик, двигая регистры. Он даже сел за него и, давя на педали, исполнил начало из «Because»[50].

– Men, возьми классный инструмент, не пожалеешь, всего-то тридцатку хочу. Загонишь его своему Ростроповичу втрое дороже! Да он тебе гриновыми[51] заплатит! Впрочем, верно, у тебя и денег-то нет? Он встал и понуро поплелся на лоджию, где долго отыскивал окурок пожирнее. Денег у Коли, действительно, не было. Он протянул ему свою пачку, Игорь поморщился, что не фирменные, но взял пару сигарет.

– Слушай, чувак, приходи в субботу, тут один чижик отдаст мне долг и мы с тобой рассчитаемся. Но сейчас мне нечего тебе дать. Хочешь “Honky Chateau” в зачет червонца? – Ты, что, белены объелся, ему трояк – цена, – Крыленко начинал выходить из себя.

– Ладно, в субботу точно будет капуста, забегай, ок? Вообще он был потрясный тип, этот Китаец, Леве и Крыленко далеко было до него. Его манера делать хорошую мину при плохой игре, казалось, не имела равных. Для всех видов критики Игорь был просто неуязвим, за словом в карман не лез, и, невзирая на лица, клеймил всех подряд колхозниками. Результат похода, как и предполагалось, оказался равен нулю. Ребята покинули девятиэтажку несолоно хлебавши, и на трамвайной остановке расстались.

По средам Николай посещал репетиции. Его предшественник – Женя Антошин оставил ему плохое наследство, восстанавливать все это оказалось непростым делом: ребята требовали от него разучивания вещей, которых он вообще ни разу не слышал. Многократно переписанные пленки не позволяли разобрать ни слов, ни гармонии.

Да и вещи были непростыми! Собирались иногда в подвале, где жил Юрка Гурков (Балда) – на общественных началах он являлся техником и оператором команды, которая нарекла себя “Калейдоскоп”. Были и другие варианты названия, в частности, Люда предлагала: ”Осколки”. Мнения разделились, думали.

Ассоциативно вырисовывалось: “Калейдоскоп”

В подвале кипела предварительная работа. Здесь мучили полудохлый магнитофон, многократно прокручивая рабочие записи и оригиналы. Кипели страсти.

– Вот смотри, Алик выхватывал гитару, здесь выходим на крещендо…ии-и-и тут – ударные: па – щщщ! Фомин нашел на пленке песню группы “Mountain”[52] и пытался подобрать соло. Песня “For Yasgur’s Farm”[53], напетая лирическим баритоном Феликса Паппаларди[54], Николаю очень понравилась. Почему-то работу над ней они тогда так и не начали. Встречи у Балды вряд ли относились к репетиционным. Алик под финиш напивался, и начинал себя плохо вести, Фомин, обняв Людку, что-то шептал ей, Женя на своей “Йолане” разучивал джазовые аккорды, ни на кого не обращая внимания. Он отличался завидной твердостью характера, и никогда не совмещал репетиции с выпивкой. В этом доме калейдоскоповцами было уничтожено немало спиртного всех видов, не раз Каминский удивлялся незаурядному терпению Юриной мамы. Спорили до хрипоты, как должна выглядеть та или иная партия и не всегда приходили к истине. Иногда расходились домой только тогда, когда соседи сверху начинали сетовать на шум, стуча по батареям.

На дворе стояла осень, в карманах у ребят было пусто, но они готовы были потерпеть ещё какое-то время, чтобы заработать денег на приобретение аппаратуры и инструментов. Все только начиналось.

Для Людмилы выбрали две концертные песни – «Снежинка» и «Россия»(Тухманова), – с их аранжировкой проблем не возникло. В «Снежинке» у Николая как-то сама по себе родилась партия гитары совсем небольшая, но очень милая и уместная.

Что касается “России”, то Каминский в середине песни вставил соло, тягучее и тяжелое.

Может, это и не казалось совсем уместным в такой песне, но он не любил, когда ему указывали как играть, а как не играть, в затоне уже нахлебался этого.

Правда, Фомин одобрил его идею с “утяжелением” “России”. Что-то было в этом особое, непохожее, яростное.

– Если ты вот так, как сейчас сыграешь на концерте, – будет здорово! – поддержал его Женька. И вот после твоего проигрыша такую маленькую паузу потянем, а дальше – удар, – он обратился к Владику, и Люда вступает с последним куплетом. Давайте еще раз с этого места… Получилось не сразу, но очень эффектно.

Они еще раз пять прогнали “Россию”, и Людка взмолилась:

– Ну, хватит что ли, я скоро совсем охрипну. Нормально все и так, чего прицепились?

Концерт – это такая штука – мучительно готовишься несколько недель, тщательно отрабатываешь самые сложные детали, а на сцене все это проскакивает секундами и, к сожалению, не так, как хотелось бы, а гораздо хуже. В общем, не все прошло гладко, ребята не успели как следует все проверить и настроиться. Каминскому приходилось уже стоять на сценах больших залов, но, признаться, тут и он растерялся. Народу пришло неожиданно много, зал Дворца Ленина гудел. Разве можно было представить себе, что на торжественный вечер мединститута имени Кирова придет столько людей! Кто-то свистел в черной глубине партера, кто-то визжал, нарушая порядок.

На беду, их группа выступала на концерте первой. Ударили палочки Владика, начали: Николай заиграл вступление, гитара взревела так, что регент подпрыгнул, для концерта это было лишним, сидевший внизу оператор «Шестого чувства» Женя Павлов, делая Николаю знаки, убавил на пульте уровень громкости. То, что произошло дальше, трудно было предвидеть: выпал на пол штеккер из органа. Вероятно, Вовка наступил на шнур, садясь за инструмент. После нескольких безуспешных попыток он все же водворил его на место, и сыграл свою партию. Далее все пролетело относительно гладко. Люда спела все как надо, и никто нигде больше не наврал. Как бы то ни было, дебют «Калейдоскопа» состоялся. В дальнейшем, прослушивая запись с этого концерта, они с радостью заметили, что не переборщили с пафосом, а импровизационные вставки прозвучали легко и вполне уверенно. Клавиши и гитары как нельзя лучше сочетались в тембровом отношении, не перебивая друг друга и не заглушая женский вокал. Бас и ударные инструменты радовали сыгранностью и упругостью, создавая правильную ритмическую картину. Правда, накладки с органом досадным образом смазали начало заглавной композиции. Вторыми на вечере выступила группа мединститута им. С.М.Кирова – «Лестница» во главе со своим лидером Александром Катко. Они представили что-то патриотическое. Вокал был безупречен, пафос переливался через край, но огонька в песне не было – она просто была насмерть зазубрена. Лирическую композицию любимый ВИА медиков исполнил без сучка и задоринки, и сорвал бурю аплодисментов. Будто бы в зал пригласили «Самоцветов». В целом – хорошо, но неинтересно. Потом – танцы, буфет, бумажные стаканчики с сухим вином; они были в кругу внимания друзей, новых и старых, казалось, жизнь обретала вновь яркие цвета, впереди ожидалось что-то хорошее, новое… После вечера как всегда собрались у Юрки, ругали “Лестницу”, продолжили красным вином, что-то обсуждали, строили планы, слушали «Grand Funk Railroad»,[55] орали под гитару и разошлись поздно по домам, возбужденные и нетрезвые.

Магнитофон воспроизвел Мендельсона. Они стояли во Дворце Бракосочетаний взволнованные и бледные. Сзади сгрудились в проходе свидетели и гости, их шепот стих. Распорядительница с дежурной высокой прической, держа в руке их свидетельство, изрекла:

– Исполняя высокий общественный долг, как представитель государства прошу ответить:

– Готовы ли вы, Инга, всю жизнь быть верной подругой Николая?

– Да.

– Готовы ли вы, Николай, всю жизнь быть верным другом Инги?

– Да.

– Примите эти обручальные кольца как символ вашей семейной верности и единства.

Они обменялись кольцами, Инга чуть было не уронила из трясущихся рук кольцо Николая, но он ловко подхватил его, и надел на палец. Затем и невеста была окольцована. Они расписались в книге регистраций, и неловко поцеловались. На минуту ему показалось, что его верная подруга теряет сознание, он крепко обнял её, и убедился, что беспокоился напрасно. Приглашенные зааплодировали, зашумели, хлопнуло и зашипело “Советское шампанское”. В душе у Николая растворилась тревога, он сделал этот шаг, и не жалеет. Он видел, как по щеке Инги скатилась слеза: “старушка” вышла-таки замуж!

Впрочем, о чем она на самом деле тогда думала, он не мог знать, просто безобидная ирония пробудилась на минуту в его голове. На улице уже почти стаял снег, солнышко пробилось сквозь легкие тучки, и приятно грело спины.

Все шло по плану, – поездка к Кремлю, к памятнику Чкалову, первые фотографии после поездки на сельхозработы. Вот они у памятника, вот на капоте “Волги” стоит шампанское, и они пьют его из бокалов синего богемского стекла. Вот они стоят на фоне великой реки со свидетелями и Колиной бабушкой, вот снова целуются. Фотограф – брат Маркина уже менял вторую кассету в дорогом зеркальном “Зените”.

– Каминский, ты женился! Первый из нас! – Маркин жал ему руку, – слушай, невеста у тебя – просто… Ну, балдеж! Я в отпаде! Где ты нашел такую красавицу? За спиной у него болталась гитара. Он уже выпил немало водки и шампанского, и лицо у него пошло пятнами, – ну, ты даешь!

Буров и Мединский, опершись об ограду откоса курили и громко хохотали над чем-то.

Петров скромно стоял поодаль с цветами, там же притаился и Пашка Дементьев, ревниво разглядывая Ингу сквозь огромный букет роз. Ожидая своей очереди поздравить школьную подружку, он не раз приложился к плоской металлической фляжке из внутреннего кармана пиджака.

Инга пришла в себя только после прогулки на свежем воздухе и рюмки коньяку. Выглядела невеста прекрасно, платье сидело на ней безупречно, лаковые белые туфли на высоком каблуке делали молодую девушку удивительно высокой и стройной. Ее свидетельница – одногруппница Татьяна Левкина о чем-то оживленно болтала с Колькой Васиным, рядом неприкаянно мялся и поглядывал на часы непьющий Мишка Самбо в новеньких джинсах-дудках “Super Rifle”. На него из-под темных очков бесстыдно таращилась Ольга, сестра Инги. “Калейдоскоп” представляли Фомин и Прошина, они отошли покурить к парапету гостиницы “Россия”, остальные появиться в этот день не смогли.

Это был чудесный апрельский день счастья, но столько волнений и тревог ради этих торжественных минут пришлось пережить!

– Ты как? – вдруг спросила Инга, – меня трясет!

– Да, ничего, прихожу в себя. Никогда больше не женюсь!

Она, смеясь, ткнула его под ребра маленьким острым кулачком.

После прогулки все отправились к Каминскому домой, поздравляли родителей, выпивали, веселились. Маркин спел “Клен” Есенина, “маленького зеленого крокодила”, “Толстого Карлсона”[56]. Фомин с Людкой пели “Сулико” и “Снежинку” – аккомпанировал Каминский. Потом еще разок вдарили по шампанскому, и разошлись по домам. Проводив гостей, молодожены с радостью переоделись в домашнее. Кружились и болели головы.

Инга прилегла в зале на диван и задремала. Коля укрыл ее пледом и вышел подышать свежим воздухом.

Свадебный вечер запланировали на другой день в столовой “Гидромаша”.

Столы в столовой были накрыты по высшему разряду. Батареями стояли бутылки с водкой и сухим вином, присутствовали салаты двух видов, яйца, фаршированные красной и черной икрой, рыбные и мясные ассорти, заливное. Кроме того в меню значились мало кому известные жюльены и свиные отбивные по-французски – с майонезом и сыром. Опасения Николая, что их родители не на шутку потратились, подтверждались. Гости курили на лестнице и на первом этаже, разбившись на группы, что-то обсуждали, общее настроение было торжественным и строгим.

– Ведь, единственный сын женится, как же не радоваться, – мама оживленно беседовала с новыми родственниками. Для него ничего не жаль. Конечно, на мой взгляд, он делает это рановато, надо бы институт закончить, но ведь, время сейчас другое.

– А как тебя мама называет? – спросил он, утащив в уголок Ингу, порхавшую среди подружек и одноклассников.

– Когда как. Если нужно мыть пол или идти на рынок – строго и однозначно – “Инга”, – она нахмурилась вспомнив про домашние работы, – ну а если у нее просто хорошее настроение – тогда – ”Ингуша, Иночка”. Слушай, Каминский, раньше тебя это не интересовало!

– Как мне вас теперь называть? – он, и в самом деле, раньше никогда не задумывался.

Называл ее – ”моя девочка”, “милая”, “любимая”– может – Гуня, или Нгуня?

– Ты что, – она засмеялась, и снова ласково двинула его под ребра кулачком. В этом что-то вьетнамское. Нгуен Ван Хо! Вот на что это похоже, не вздумай меня так называть!

Они смеялись, волнение отступало. Час назад у нее, буквально, разыгралась истерика, а сейчас рядом были все близкие, родные. Конечно, молодоженов ожидали серьезные перемены в жизни, и они даже не очень хорошо себе их представляли.

Гости постепенно рассаживались, занимая соответствующие неким неписаным правилам места за праздничным столом. Звенели бокалы, кто-то уже наливал вино.

Ангажировать “Шестое чувство” на собственную свадьбу Каминский не смог, ребята уже были заняты. Играла команда с промышленно – экономического – “Блик”. Их репертуар вполне соответствовал публике и самому мероприятию, а главное – невеста их одобрила с первых же нот. Инга танцевала с ним вальс – их первый супружеский танец. Она светилась счастьем, веселилась весь вечер, иногда забывая, что у нее есть муж. Она выпила несколько бокалов шампанского со своими одноклассниками, причем, это каждый раз была встреча друзей, с которыми, как будто, не виделась несколько лет, несмотря на то, что учились они на втором курсе того же самого ВУЗа.

Николай принимал подарки, и это оказалось нелегким делом. Внутренние карманы его пиджака разбухли от конвертов с деньгами. Были и подарки, которые не убирались в карманы. Их складывали сзади на свободные стулья. Цепочку крупных предметов возглавлял огромный плюшевый медведь. От этой игрушки Инга пришла в полный восторг.

– Слушай, Каминский, когда ты будешь отсутствовать долгими вечерами, я буду спать с ним в обнимку.

– Ну, когда ты перестанешь меня по фамилии называть? У нас в семье так не принято.

– А у нас на Автозаводе и в Политехе принято.

– Вот, теперь отучайся от этого.

– Это мы еще посмотрим, кто от чего будет отучаться. Взбудораженная Инга налила себе полный бокал газировки.

– Чин-чин!

Свадьба вошла в ту стадию, когда первые волнения и стеснения остались позади. Гости пили, закусывали, а тщедушный тамада с микрофоном руководил ими. Прозвучали тосты и за родителей жениха и невесты.

Больше поздравлений досталось маме, ибо после Нового года Анастасия Львовна успешно защитила кандидатскую диссертацию. Теперь на доске почета больницы, где бессменно висела фотография молодой Каминской, добавилась вырезанная из бумаги полоска с тремя отпечатанными на машинке словами: “кандидат медицинских наук”. Анастасию Львовну стали приглашать на всякие совещания в горздрав, ей это не нравилось, потому что отнимало много времени от работы.

Николай с Ингой, позабытые на несколько минут гостями, наконец, смогли съесть мясной салат, который оказался весьма недурным. Еще выпили шампанского, и закусили икрой. Поздравления и тосты сыпались как из рога изобилия.

Гости дружно хлопали в ладоши, то и дело скандировали: – “Горько, горько, горько!”

Свидетели подливали в бокалы сухой «Рислинг», в голове у Каминского поднимался розовый шум.

Музыканты начали следующий раунд танцев. Теперь перемешались все, Петр Иванович кружился с Марией Константиновной, Буров пригласил одноклассницу Ниночку, Маркин пришел на свадьбу с Танечкой и танцевал только с ней. Таня в десятом классе была его бессменной соседкой по парте, и он нашел в ней родственную душу. Она не блистала ни красотой, ни фигурой, а, кроме того, и училась посредственно. В чем состоял секрет их отношений, Коля понять не мог, да это было и неважно, сам он каким-то невероятным образом этой весной полностью растворился в Инге. Вместе они посещали лекции, практические занятия, она присматривала за тем, чтобы он выполнял домашние задания, и ничего не пропускал. Он понимал, – именно это помогло ему прийти к концу первого курса с минимальными потерями. Даже, если на осень придется отложить только экзамен по математике, Коля будет счастлив и горд таким результатом. А уж если он сдаст экзамены с первого раза… Мечты его оказались прерванными очередным тостом.

Они снова встали, держа в руках синий бабушкин хрусталь. Теперь поздравляли одногруппники. Студенты как сговорились – желали им детей, да еще двоих, обязательно девочку и мальчика. В их группе уже были женатики, и даже матери-одиночки. Для того, чтобы свести концы с концами, многие из них собирались летом на заработки в стройотряды. Но становиться отцом Николаю никоим образом не хотелось, да и Инга, похоже, сама еще хотела побыть ребенком.

Коля прекрасно понимал, что сидеть на шее у мамы с папой в ближайшие годы станет неприлично, и думал, что на жизнь он сможет заработать, играя по выходным на свадьбах, вечерах, юбилеях. К тому же мать Инги, Мария Константиновна настоятельно рекомендовала свозить этим летом дочку в Крым, потому как Инга часто болеет, у нее слабые легкие. Раньше отдыхом дочерей занимался исключительно Сергей Михайлович, их излюбленным местом оказался Кореиз.

– У нас там даже постоянное место есть, где мы останавливаемся. Конечно, квартира не у моря, приходится подниматься в гору, зато не курятник какой, а очень даже милая хатка.

Можно готовить самому, папа мне всегда утром яичницу делает, а после пляжа мы идем в столовую. Я всегда там с подружкой встречаюсь – Ирочкой из Талдома. Мне не верится, что в этот раз мы поедем втроем: я, папа и ты! А у Ольги в этом году экзамены, поступление в техникум, так, что ей Крым не положен.

– А может, папе необязательно нас сопровождать в это турне? – заикнулся Николай. Инга загадочно улыбнулась.

– Папа поедет. Вот увидишь, он нас не стеснит. Он не может без моря, и без своего любимого Севастополя, он меня туда всегда зовет, только мне с Иркой и так хорошо. Мы там на танцы ходим иногда.

– А эта Ирочка в той же квартире живет? – спросил Коля.

– Нет, конечно, они с мамой какую-то конуру вблизи моря снимают. Там неплохо, конечно, сосны раскидистые, вид на море – но домик убогий: четыре столба и обшиты досками. Удобства на улице.

Снова заиграл “Блик”:

– Ах, мне так нравится, – пойдем танцевать! – Инга вся встрепенулась и потащила Николая в зал. Когда пошла мелодия из “Крестного отца” – ее перехватил Пашка Дементьев, а Коля вышел на лестницу покурить. Он порядком устал от всего этого торжественного мероприятия, наверное, лучше было сделать все скромно дома. Ну, было бы поменьше гостей, поменьше подарков, и ладно.

Эти Ингины школьные подружки и приятели Николаю изрядно надоели. Начиная с того момента, когда началась подготовка к регистрации и свадьбе, они просто оккупировали их квартиру. Тут был развернут прямо какой-то штаб будущего мероприятия, – носились с длинными лозунгами, склеенными из листов ватмана, секретничали, примеряли платья, каждый раз выгоняя Колю в коридор. Он находил спокойствие, убегая с “этерной” в кабинет отца, но это длилось недолго, его обязательно звали что-то примерить, или посмотреть, или дать совет.

Вся эта команда, совершая набеги на их квартиру 2–3 раза в неделю, обязательно обедала со всеми, иногда даже с шампанским. Правда, перед приходом отца вся команда с Ингой во главе снималась с места и уезжала на Автозавод. За столом, обычно, велась светская беседа, – какие новые спектакли идут в драме или ТЮЗе, кто приезжает на гастроли. Бабушка, помогая Анастасии Львовне накрывать на стол, иногда поддерживала беседу. Инга тоже пробовала свои силы в приготовлении еды, она отлично делала картофельное пюре, всякие овощные салаты, селедку под шубой, но когда на кухне находились две хозяйки, избегала предлагать свою помощь.

Мама косо поглядывала на все эти хороводы, но пока терпела. Она всем своим видом показывала, что в восторге от будущей невестки, но делить свое жизненное пространство с ее многочисленными друзьями не собирается. Колю то и дело посылали за продуктами на рынок или в гастроном, поскольку содержимое холодильника исчезало с пугающей быстротой.

Бабушке Инга очень нравилась, но и она после обеда забивалась с книжкой в свою комнату, и старалась реже появляться в местах общественного пользования, если в доме находились друзья невесты.

Коля, почему-то в своем доме тяжело переносил приятелей Инги, хотя он тоже учился вместе с ними в одном институте, ходил с ними в столовую, или пить пиво на Сенную.

Бывали тут и Котомкин, и Тимохин, Бессонов из параллельной группы и даже Шуваева.

Только партийная Алла могла позволить себе вместо лекции по марксизму сходить с парнями в пивную “Мутный глаз“, где весь пол сантиметра на два был покрыт рыбьей чешуей и окурками. Но надо признать, среди ребят отнюдь не Шуваева, а Инга Колпина являлась заводилой. Иногда Николай становился объектом разных ее безобидных и плоских шуток, иногда Пашка Дементьев или Котомкин. Когда ребята уезжали, наступала сладкая вожделенная тишина.

В такие вечерние часы Коля доставал из стола методички, разворачивал и прикалывал к доске ватман. Можно было заняться домашним заданием. Надо было, но Коля не мог себя заставить. Гул в его голове не проходил, он даже не мог слушать свои любимые пластинки. Хотелось закрыть глаза и улететь в какой-то параллельный мир. В мыслях крутились обрывки шуток, гвалт гостей. В один из таких вечеров ему позвонил Фомин и потребовал явиться на репетицию. Каминский спрятал гитару в чехол и послушно побрел на площадь Минина. Это явилось неким спасением. Разлученные зачетами и сессиями участники “Калейдоскопа” давно не встречались. Предстояли новые концерты, свадьбы, первомайские праздники.

Беспокоили мысли о женитьбе, о новых родственниках, с которыми нужно будет считаться. Вот пройдет мероприятие, и весь ход жизни восстановится, – думал он. Подружки эти, друзья перестанут носиться как лошадки на карусели вокруг них. Наступят покой и идиллия, он сможет заниматься музыкой столько, сколько хочется, а Инга пусть занимается домашним хозяйством, читает своего любимого Стефана Цвейга или чертит аккуратно заточенным карандашом разрез водопроводного крана. Да, они, конечно, вместе будут ходить на лекции и сдавать сессии, это главное. Закончат первый курс, второй, и будет легче. Но все шло не так.

В ту весну у “Калейдоскопа” возникло немало работы. Кругом женились и выходили замуж родственники и знакомые, приятели и сокурсники Фомина, Каминского и других участников группы. Возникло несколько предложений сыграть на свадебных вечерах в кафе и столовых. Если Евгений договаривался насчет “халтуры”, в назначенное время отлавливали какой-нибудь подходящий транспорт, например “рафик” или продуктовый фургон. Далее грузили аппаратуру и выезжали в кафе. На месте расставляли свои колонки, включали усилители, настраивали гитары. Чаще всего, кафе эти представляли собой прозрачные стеклянные коробки, в лучшем случае с занавесками. Зимой и весной в них было откровенно холодно, на стеклах внутри намерзал лед, в щели дуло. Но никого это не смущало, работа – есть работа.

Свадьба, как правило, начиналась для музыкантов с заглавного танца молодых – вальса, или чего-то медленного. Далее требовалось растормошить гостей, для этого играли самые заводные песни или квадраты – простенькие мажорные блюзы и рок-н-роллы. После отделения танцев музыканты садились на перерыв за стол, чаще всего, это был отдельный стол с закусками рядом с аппаратурой, накрытый специально для них. Как правило, ребятам приносили водку, сухое, минералку.

К вечеру, утомленные погрузкой колонок, переездом и первым танцевальным отделением, ребята пропускали по рюмочке, потом еще по одной. В этом перерыве была какая-то особая прелесть – тамада, надрывая связки, развлекал гостей, гости дарили подарки, все это сливалось в гулком кафе в бессвязный шум. Ансамбль отдыхал, музыканты наливали и выпивали, хорошо закусывая. Временами из зала доносились крики “Горько!”

– Слышь, Фома, какого-то Борьку зовут. “Борька-Борька”, кричат, это не тебя? – издевался Пушкин. Толстый Фомин не подал виду, тихо налил себе еще из водки и лихо опрокинул. Сморщился, закусил салатом.

– Как только ее партийные пьют? – и тут же снова наполнил рюмку.

– Коля, а тебя сигаретки, случайно, с ментолом нет? – протянула Люда свои сладким голоском.

– Ни случайно, ни преднамеренно, – Коля сделал попытку отвертеться, – вон, у Вовки целая пачка “Родопи”.

– Коля, у тебя же был “Salem”? – обиделась девушка.

– Был, да весь вышел. Николай смял пустую пачку и выбросил в урну. Он курил немного, но ежели в кармане водились хорошие сигареты, то вся команда дружно расстреливала их, и пачки хватало на полдня.

– Давай, Криденсов сыграем, а? – прервал пустые разговоры Кунц. Зазвучал соль-мажор… За Криденсами пошла медленная, тягучая “Вальпургиева ночь” из “Procol Harum”[57]. Клавиши вели тут основную партию, в середине врывалась гитара с дерзкой импровизацией. Николаю доставляло удовольствие показывать высокую технику игры и красоту звука. Вещь звучала грустно и задумчиво, но в том месте, где шло мажорное арпеджио, ей не доставало прозрачности в звуке тарелок. Надо будет лучше отработать эту часть, – думал Коля, и что-то добавить. В этом месте все звучит как-то пусто и примитивно. В череде концертов и свадебных вечеров накапливался опыт, возникали новые идеи, это было творческой составляющей, надо сказать, приятной и интересной. Подчас тут же за столом рождалось новое решения исполнения той или иной композиции. Они вышли в вестибюль с Фоминым и Кунцем. Тут было прохладней, чем в зале и дышалось легче.

– Ну, и как тебе наша Людочка? – Фомин предпочитал неожиданные вопросы.

– Что ж, Людочка, как Людочка. Сладкого много ест. Фомин уставился в темное стекло окна.

– Ты знаешь, это Алик нашел ее. Она нравится ему.

– Но, вроде, ты ее окучиваешь? – к чему это разговор. Я не конкурент.

– Да я так, вообще. Ский, не бери в голову. Они отыграли первое отделение и часть второго. В программе использовали и те песни, что готовили на концерт, – всем понравилась “Снежинка”. Коля постепенно привыкал к тому, что в конце вечера необходима более простая программа, чем примитивней, тем лучше. У Фомина рос багаж всяких простых свадебных мелодий, Колины предложения по изменению репертуара тоже всегда с интересом принимали. В тот вечер все прошло гладко, даже с обратной дорогой вышло отлично, их отвез до института автобус, обслуживавший свадьбу. Вахтер мединститута пустил их не сразу, долго допрашивал Фомина, куда они ездили и зачем в час ночи собираются разгружать колонки в подвал. Согласие наступило только после выпитого им стакана водки. Он снял с доски ключи и лично помог запихнуть колонки в комнату, где ребята обычно вечерами репетировали.

Женя был весь на нервах.

– И что, вот каждый раз нас будут так мариновать? У нас, ведь пропуска есть, разрешение, чего им еще надо? Это не дело, надо искать более простое место, чтобы в любое время выехать и въехать назад без проблем.

– Ты что так поздно – Инга включила ночник, – на часах три ночи. Я уж не знала, что и думать. У тебя все нормально?

– У меня все нормально. Сейчас сполоснусь, и спать, – он прошел на кухню, поставил чайник на плиту и включил газ. Скинул футболку и джинсы, залез в ванну, включил воду.

Душ плюнул сначала коричневой жижей, затем вода постепенно стала прозрачней. Он помылся, это немного сняло усталость. Он натянул на себя чистое белье и вернулся к чайнику. За окном где-то очень далеко занимался рассвет. Очень хотелось пить после свадебных разносолов. Очень осторожно, чтобы никого не разбудить, достал чашку, налил себе чаю. Маму он все же разбудил. Она подошла и сзади обняла его.

– Ты знаешь, отец сегодня в Москву уехал, в командировку.

– Это связано с его диссертацией? – спросил Коля.

– Нет, какие-то испытания у смежников. Он надолго, на майские вот приедет, и опять в столицу.

– Я уже давненько с ним толком не общался.

– У тебя все свадьбы, да развлечения. Молодая жена тебя ждет, а ты тут чаи гоняешь.

– Да, ладно, к чему эта ирония, она давно уже третий сон видит. Слушай, у вас с папой все хорошо?

– Всяко, – мама отмахнулась, – ты меняешься, мы меняемся. Я потом тебе прочту лекцию о любви и дружбе, иди спать. Он заметил, что в глазах у мамы застыли слезы, оборвав разговор, она быстро отвернулась, и вышла из кухни. Он достал из вазочки твердую, как камень, “Школьную” конфету, и стал грызть её, запивая чаем.

Глава 9 И снится ему, что они на большой открытой арене, из машин выгружают огромные колонки и устанавливают на стальные эстакады. Ряды стадиона постепенно заполняются зрителями. Звуков нет, но сон яркий, цветной. Слева Алик крутит колки своей бас-гитары. Николай ищет медиатор, роется в гитарном чехле. Чехол пуст, и гитары тоже нет. Вот Фомин ползает по сцене с проводом от органа, провод как змея наматывается на его ноги, и вот он уже лежит неподвижно. Он чувствует на себе чей-то взгляд, поворачивается, задевает колонку, та падает, и динамик рвется. Коля поднимает колонку, звука по-прежнему нет. Он видит как Люда сидит на краю сцены, болтает ногами и ест батончик, ее губы перемазаны шоколадом. Женя вдалеке спорит о чем-то с директором стадиона, они ругаются и директор показывает на тело какой-то женщины. Она лежит на траве стадиона и не дышит. Нет ни милиции, ни скорой помощи. Трава ярко зеленая, а женщина в розовой блузке и короткой голубой юбке из кримплена. На ногах розовые туфли на платформе и высоком каблуке. На ее блузке расплывается кровавое пятно. Коля находит гитару и сжимает судорожно гриф. Струны впиваются в ладонь. И тут появляются звуки, но не сразу, а постепенно нарастая.

Он открывает глаза, сон еще какое-то мгновение всплывает в сознании на секунду, чтобы исчезнуть совсем. Инги в комнате нет, постель смята, его подушка валяется на полу. Из кухни доносятся всякие звуки: слышно, как льется вода, и что-то шипит на сковородке. Он глянул на часы, ого, уже девять. Николай всегда был жаворонком, вставал раньше всех, но сегодня женушка-сова опередила его. Сегодня воскресенье. Что они собирались сделать – отправиться в поход по магазинам? Заниматься алгеброй? Завтра две пары практических занятий – алгебра и химия. Ужас.

– Сударь, извольте откушать, – Инга распахивает дверь и потягивается, поднимаясь на цыпочки. Коротенький халатик всплывает над бедрами.

– А завтрак в постель? – издевается Николай.

– А подушкой по кумполу? – она кидает в него подушку и попадает, заливаясь смехом. Потом с разбегу ныряет к нему в постель. Начинается тихая возня, которая кончается сексом. Потом Николай кончает, в висках стучит кровь, он отваливается на спину и майкой вытирает пот со лба.

– Ой, а завтрак? Они не спеша, выбираются в коридор, молодой муж недовольно смотрит на себя в зеркало, приглаживает волосы, идет умываться. Они пропустили благодатный момент отсутствия в кухне мамы и бабушки. Бабушка уже варит себе геркулес на плите, мама демонстративно покидает помещение.

– Доброе утро, Елена Васильевна, как вы чувствуете себя сегодня. Вчера у вас было давление.

– Доброе утро, Иночка, бывало и лучше. Коля поздно вчера пришел?

– Да, в третьем часу. Коля выбирается из ванной, мокрые волосы торчат дыбом, он садится за стол. Инга достает тарелки и вилки, они едят холодную яичницу, блудливо поглядывая друг на друга. Бабушка выключает газ под кастрюлькой, накладывает в тарелку кашу и покидает кухню.

– А Петр Иванович где? – спрашивает Инга.

– В столицу отбыл, на испытания. На праздники приедет. Я должен тебе что-то сказать, любимая. В начале июля мы начинаем играть на танцах в парке Кулибина, следовательно, ранее первого августа я не смогу отправиться с тобой в Крым. Да и денег до этого времени у нас не будет.

– Что ж, это нормально, мы с папой всегда в августе ездили. Конечно, вечерами я опять буду скучать без тебя…

– Вот и отлично, значит, мы договорились!

Чудесный день разгорается, над улицей Свердлова солнце позолотило верхушки домов и деревьев, на небе ни облачка.

На майские готовили программу для праздничного вечера в медицинском институте. В ректорате решили провести мероприятие в стенах Дворца Ленина. Долго решали, кого пригласить на танцевальную программу, но вопрос решился неожиданно сам собой в пользу “Калейдоскопа”, поскольку “Лестница “ отказалась. Причины они никому не сообщили, да было и неважно. Группа, в которой играли Фомин и Каминский уже была очень популярна за пределами ВУЗа. В программу вечера, как обычно, включили торжественную часть, небольшой концерт и танцевальный вечер.

К тому времени весь репертуар был полностью проработан. В целом концепция группы заключалась не в детальном копировании композиций в том виде, в каком они кем-то исполнялись на записях. Вокальные партии, инструментовки меняли по собственному усмотрению. Если это казалось привлекательным – одноголосие заменялось двухголосием или наоборот. Никто не стремился поразить слушателей сходством с оригиналом, главное состояло в том, что каждая композиция должна быть сделана со вкусом. Группа, в которой участвовал Коля, не могла похвастаться совершенством исполнения, но она постоянно искала свой звук. Постоянно работали над собственными аранжировками. Тут были и вещи, специально приготовленные для свадеб – “Эль-Бимбо”, “Lady Madonna”, “Кумпарсита”, “Салат без мозгов” (так назвали они попурри из простых навязчивых мелодий). Люда подготовила “Cosmic Dancer” из T.Rex[58]. Она отлично подходила к ее голосу и в исполнении была предельно проста. Брались за исполнение вещей из Битлов и “Deep Purple”, шла подготовка к лету. Николай разучил и принес в репертуар “Oye Co MoVa”, “Samba Pa Ti”[59] из “Santana”. C последней мелодией он долго бился в поисках аутентичного звучания. Ночами. чтобы никому не мешать, Каминский притаскивал на кухню паяльник, макетную плату, кучу деталей, наушники. Он дожидался, когда все заснут и делал несколько вариантов эффектов для гитары. Схемы он находил в иностранных журналах, принесенных отцом, в подборках “Радио”. Иногда, Мединский или Буров подбрасывали ему что-то на тетрадных листках. Перепробовав все, Коля остановился на одной из американских схем. Конечно, его ГДРовская “Этерна” не была совершенством…

Все надеялись на то, что повезет с танцплощадкой. Женя Кунц твердо обещал: в июле они будут трудоустроены в Кулибинский парк по договору. “Шестое чувство”, в котором играл его родной брат, собиралось отбыть в полном составе в Туапсе, таким образом, место освобождалось на июль.

Но до этих событий еще оставалось целых два месяца напряженного труда – репетиций, вечеров, а зачеты и экзамены тоже никто не отменял.

Перед майскими заехали во Дворец Ленина. Знакомый зал, очень удобный для танцевального вечера. Мощности трех “регентов”[60] для него хватало за глаза. Они репетировали здесь, привыкали к площадке. О таком месте под крышей можно было только мечтать.

– Каминский, вот тут неверно! – Камаева так ткнула в доску мелом, что тот раскрошился. Вы опять сложили раньше, а надо было умножить. Еще одна такая ошибка, – не допущу до зачета. Неужели это так трудно запомнить, это простая арифметика! Она злобно зашвырнула остатки мела в урну и уселась за стол. Кое-как Коля справился с заданием и вернулся на место. За парой практических заданий шла лекция по высшей математике. Выходя из аудитории, он увидел коренастого мужичка, который шарил глазами по студентам, и, наконец остановил взгляд на Николае.

– Каминский, – это ты?

– Ну я, а что?

– У меня есть разговор к тебе. Александр Перфильев, – представился он, – я представляю ТЭМП, ты наверное слышал о театре эстрадных миниатюр политехников?

– Да, конечно.

– Мы подбираем состав для нового спектакля, который начнем готовить в следующем учебном году. Я слышал, ты из актерской семьи.

– Да, все верно, вот только сам я в актеры не гожусь, дикция у меня не очень, и вообще…

– Это неважно, ты ведь играешь на музыкальных инструментах?

– Ну, это тоже громко сказано, разве что на гитаре. Правда, инструмент у меня есть, и кое– что я умею.

– Вот, это уже слова не мальчика, но мужа. Нам нужен в состав хороший гитарист, умеющий не только владеть гитарой, но и способный выйти с ней на сцену. До скольки у тебя занятия?

– Да, еще только одна пара, и все.

– Так, давай встретимся после в кафе и все обсудим, – тебе на Свердловке удобно?

– Я живу там.

– Вот и отлично, тогда в “Театральном”, я там за столиком у окна буду, найдешь меня.

– Я с девушкой, – замялся Коля, – то есть с женой, это ничего?

– Не беда, приходи с женой.

Лекцию читал Петрухин. Николай Семенович делал это не просто хорошо, он читал студентам высшую математику талантливо. Если вдруг случались какие-то заминки, мальчики и девочки хлопали глазами, пропустив что-то, он объяснял, замедляя ход с повтором. Если лектор видел, что слушатели устали от его выкладок, следовал анекдот или шутка на математические темы.

– Так вот, необычная задача – разделить 0,8 на троих… Соображаете? Решение очень простое, отливаете три раза по сто, и… задача сводится к классическим! Зал облегченно вздохнул, лектор продолжил. Коля повернулся к Инге, – девушка уже складывала карандаши, тетрадь и ручку в портфель.

– Нас тут с тобой в кафе пригласили после лекции. Один приятный мэн. Инга, как маленькая птичка, завертела головкой по залу в поисках приятного мужчины. – Нет, он нас ждет на Свердловке.

– Каминский… Коля, осеклась она, тебе не кажется, что я неподходящим образом одета для кафе?

– Вот, тоже проблема, забеги домой, да переоденься.

Перфильев сидел в углу у окна и смотрел как за стеклом на площади голуби клюют рассыпанные добросердечной бабкой сухари.

– А вот и мои юные други, – начал он.

– Вы прям, как Антон Камбузов с Захаром Загадкиным[61], – заявил Каминский.

– А где же Ваша дражайшая половина?

– В вестибюле перед зеркалом, конечно. Мы не слишком припозднились?

– Да я сам пять минут назад пришел, ходил к Мише Веселицкому за нотами.

– Так вот, оно что, спектакль музыкальный?

– Да, это зонг-опера с прологом и эпилогом. Михаил – просто талантище, он такой пласт поднял, он, как бы это сказать?…

– Глыба, предтеча, мессия?! – подсказал Каминский.

– Вот, видишь, я думаю, мы сработаемся, Перфильев в предвкушении потер руки и расплылся в улыбке, – с чувством юмора у тебя все отлично, а это залог успеха. Когда я стал заниматься этим театром, обнаружил, что у ваших студентов в большинстве случаев это качество начисто отсутствует.

– Это потому, – добавила появившаяся за столом Инга, – что они книг не читают.

– Инга, это Александр, Александр, – это Инга.

– Очень приятно, а что будет пить Инга? Наверное, шампанское? Чур, сегодня я угощаю. Он подозвал официанта и заказал бутылку шампанского, водки, мясные салаты и лангеты с картошкой фри. Вы ведь после занятий, и голодные, – сказал режиссер тоном, не терпящим возражения.

– Я уже сразу понял, что вы – хороший режиссер, – тут же резюмировал Николай, просматривая материалы спектакля. Я тут у вас загляну в либретто без спроса, это ничего?

Официант исчез за перегородкой. Пока Перфильев развлекал Ингу, Коля просмотрел почти все листы со сценарием и нотами. Спектакль назывался: “Люблю я пышное природы увяданье”. Он включал в себя пролог с увертюрой, забавные скетчи, монологи, вставные музыкальные номера. Судя по многочисленным исправлениям и знакам вопроса на полях – это были только наброски. Некоторые абзацы были вымараны полностью.

– Да, Коленька, тут только эскизы и зарисовки, общая цель понятна, но в единое целое пока не укладывается. Должно быть концептуально, должно бить прямо в цель! Как вы понимаете, ребята, за экологией будущее, и борьба за чистоту и целостность природы главная идея нашей рок-… простите, зонг оперы.

Кельнер не появился и через полчаса. Время обеда осталось далеко позади и у Коли в животе начало громко урчать.

Тут Инга, глядя в сценарий, сказала:

– А вот эта сценка, что, тоже имеет отношение к экологии? – она прочла вслух эпизод:

– На сцене большой котел, на нем надпись – ”Борщ”. Выше этого котла по эстакаде движется очередь из голодных студентов к раздатку в столовой. Внезапно один худосочный парень оступается и падает в котел (звучит всплеск). Повар подходит и переворачивает табличку, на обратной стороне надпись:”Борщ с мясом”. Так себе, сценка. – Ну, замялся режиссер, там много разных студенческих баек. Наверное, не все будут включены. Я же говорю, у вашего брата политехника с чувством юмора, то густо, то пусто, как в этом борще… Однако, наш официант решил уморить нас голодом. Он вспомнил случай из молодости.

– Когда я еще учился на последнем курсе, один наш общий приятель уже закончил политех и был распределен на строительство Братской ГЭС. Ну, как положено, комсомольская путевка, билеты, подъемные, собранный чемодан.

– Это что такое, подъемные? – спросил Коля.

– А это деньги, так сказать, средства на первое время, объяснил режиссер, и он, в порыве самых дружеских чувств, пригласил нас на прощальный вечер в ресторан “Серая лошадь”, ну это-то вы знаете.

– Да, да, ну и что дальше?

– Так вот, сидим мы это за столиком, заказ сделали большой, и ждем. Официанта нет. Нет час, нет второй. Потом появился, пробежал мимо, кого-то еще обслуживает, нам – ничего. Еще немного подождали, а у приятеля уже нервы не выдерживают, поезд в час ночи, а на столе – минеральная вода, хлеб с горчицей и соль, одним словом, серая лошадь не валялась. В общем, чтоб внимание к себе привлечь, Вадик начал методично один за другим фужеры бить об край стола, один, второй, третий, четвертый… Тут, конечно, метрдотель прискакал, в чем мол тут дело. Официанта этого пинком погнал за нашим заказом. Не прошло и десяти минут, как появилась водка с солеными огурчиками, расстегаи с мясом, красная рыба. Потом и горячее прибыло.

– Вы так вкусно рассказываете, – вмешалась Инга. Пожалуй, я тоже сейчас начну бить посуду. Тут появился официант с извинениями, графином водки и шампанским. Шампанское оказалось теплым, хотя, за это время могло дважды превратиться в лед. Через минуту возникли и салаты с майонезом и зеленым горошком.

– Так, вы не спросили меня, что дальше было в “Серой Лошади”! – режиссер прожевал кусок, налил себе и Николаю водки и продолжил:

– В ту ночь мы прогуляли все подъемные нашего друга, кроме того, пришлось еще заплатить за разбитое зеркало в вестибюле. Ну, это, конечно, уже не нарочно случилось. К полуночи Вадик уже так нагвоздился, что заснул мертвым сном прямо за столом. А потом еще со всеми в милиции разбирались, но за бутылку водки отпустили, – хорошие ребята попались.

– И что же Вадику было за это?

– Да ничего, кроме выговора по комсомольской линии. А потом собрали мы ему денег, и он уехал, в свою Тьмутаракань, как миленький.

Алик Бокарев настраивал звук бас-гитары. Он именно звук строил, а не гитару. То верхние частоты до свиста выкрутит, то снова уберет их. Хотелось ему услышать от этого унылого “Орфея” протяжный рычащий бас с характерным щелчком. Его страшная колонка, которую он называл “Машкой”, работала на предельной мощности, заставляя дребезжать в зале для репетиций спортивные кубки на шкафах и стекла. Порой задняя стенка этого чудовища начинала угрожающе дребезжать, тогда Алик доставал большую отвертку и затягивал ослабшие шурупы. Вошедший с улицы Владик, прикрутил ручку громкости на басовом усилителе, и только после этого снял куртку и поставил сушиться раскрытый зонт.

– Ты зачем народ пугаешь? Там уже с улицы заглядывают в окна.

– Я звук отрабатываю, не мешай. Он продолжил улюлюкать и прибавил звук. Коля сидел с выключенной гитарой, погруженный в свои мысли. Он ждал, когда придет Кунц, хотелось выяснить все точно про лето.

– А вот, Коля, это узнаешь? – Алик выдал соло бас-гитары из “Pictures Of Home”[62].

– Да, клево. А где Людка и Фома?

– Они вчера разругались в дым у Балды. Вова выпил лишнего, аиста изображал. А ты, что не пришел? – Владик пристально посмотрел на него, отодвинув палочкой большую тарелку.

– Да, тут один режиссер пригласил в ресторан, неудобно было отказываться – важно заявил Николай. Предлагает участие в спектакле. И еще мы обсудили наше участие в большом концерте в ГПИ. Только все это будет в новом учебном году.

– А в спектакле ты что делать будешь?

– Спектакль Темпа, набирают состав музыкантов для музыкального сопровождения.

– А меня тоже зовут в “Арфу”,– у них хороший руководитель, из “Брига”, я пока отказался. Летом у меня месяц стройотряда, потом Кунц обещает парк. Но это еще вилами на воде писано.

– А вот и не вилами, – в двери сначала показался гриф гитары, а следом – маленький Кунц,“Шестое” уже точно в полном составе отчаливает в конце июня в Туапсе. Билеты купили. Так что, парк Кулибина – наш.

– Ура!!! – за Женькой в дверь ввалился запыхавшийся толстячок – Фомин, и его спутница. Лица у них были красные, видно, только что сидели в каком-то кафе. Люда была в новых джинсах необычного терракотового цвета. Они замечательно сидели на ней и Коля заметил, как Алик пожирает глазами ее аппетитную попку, отложив звуковые эксперименты.

– Так что, пройдемся по программе? – Кунц нагнулся и щелкнул тумблером усилителя.

– А я сегодня не в голосе, – заявила вдруг Люда, давайте без меня.

– Ну, здра-асьте! И как мы собираемся играть в парке? Мы же теперь расплатились со всеми долгами и можем получать деньги от халтур на руки. Вы хотите летом заработать денег, бедные студенты, или они вам не нужны? Каминский, тебе нужны денежные знаки?

– Жень, хорош читать мораль. Ты сам все прекрасно понимаешь, ну можно, я хоть не целиком все буду петь? Давайте, по куплету прогоним, и домой. У всех сегодня был трудный день.

– Особенно у тебя с Фомой, – да?

– Вовка, пошли, нас тут не любят. Она как ни в чем ни бывало подхватила Фому под руку и потащила к лестнице.

– Да вы что, в самом деле. У меня жена молодая дома, и я не возмущаюсь, давайте поработаем, потом к Балде закатимся и поругаемся там, и подеремся, если хотите, но сейчас надо прогнать репертуар. Женя разве не сказал вам, что у нас на субботу халтура в “Театральном” кафе?

– Ладно, Каминский, уговорил, работаем, – Люда полезла в коробку за микрофоном. Слово “халтура” действовало магически. Лишь совсем недавно они перестали вкладывать деньги в котел для аппаратуры. Теперь каждый мог честно получить пятую часть общего гонорара за вычетом транспортных расходов.

В тот день все прошло плохо и вяло. Не игралось, и все тут. Николай даже вспомнил Леонида Алексеича, который не раз говорил ему, что музыкант не должен играть хуже из– за плохого настроения. Конечно, это были всего лишь его смутные детские воспоминания.

Он не пошел с ними вечером к Гуркову, а быстро вернулся домой. Дома на плите его ожидал ужин, приготовленный Ингой и лапидарная записка:

“Я сегодня у мамы, останусь ночевать у нее. Целую, И.”

Так было уже не раз, Николай прекрасно понимал, что замужество не освободило Ингу от разных мелких неприятных обязанностей по ее родному дому. Вероятно, ползает сейчас, моет пол, а мама лежа на диване командует – вот тут соринка, вон там пропустила грязь…

Настроение окончательно испортилось, он залез в холодильник и извлек соленые огурцы, налил себе коньяка из отцовских запасов, – когда еще папа приедет.

Стало грустно, после ужина он пошел на бабушкину половину. Елена Васильевна только что закончила смотреть по телевизору “Знатоков”, обрадовалась ему, стала спрашивать про институт.

– Ты знаешь, только с алгеброй никак не наладится. Но сдам, может, не с первого раза. Химия тоже слабовато, да ладно, сдадим.

– Тебе Маркин звонил. И Димка заходил два раза. Еще Паша Дементьев звонил, но я сказала, что Инги сегодня не будет.

– А ему то чего? Коля скроил недовольную физиономию, – а папа не звонил?

– Видишь, Инге трудно перестроится на новую жизнь. Чужие люди, обязанности новые. Ты заметил, что она убрала на кухне, помыла плиту, еду приготовила. Она тебя ждала, а потом позвонила Мария Константиновна… Бабушка почему-то не ответила на его вопрос про папу, и это встревожило Колю. Мама тоже зачем-то говорит загадками.

Он отправился на свою половину, включил приемник, достал чертежи. Еще раз все проверил, поправил подписи в угловом штампе. Завтра только одна пара черчения. Инга уже сдала зачет, скорее всего до вечера не приедет. Ну и ладно. И мама сегодня дежурит, иногда неплохо побыть одному, даже просто необходимо. Он позвонил в больницу. В ординаторской взяла трубку Света, из маминой интернатуры. – Она в операционной, что-нибудь срочное, что ей передать?

– Нет, скажите, дома все в порядке. До свидания.

После торжественной части пробиться в буфет было невозможно. Хлопая стульями, задние ряды понеслись к лестнице еще тогда, когда проректор по науке произносил свои напутствия. Потом встали и направились быстрым шагом к выходу сидевшие в первых рядах. Ребята сидели в маленькой комнатке за сценой, и ждали своего выхода.

Они на желанной сцене Дворца Ленина! Какая “Лестница”? Приехала заводная рок– команда, она сейчас поднимет настроение мальчишкам и девчонкам. Люда рассеянно смотрелась в маленькое круглое зеркальце, ее каштановые волосы, обычно стянутые в “конский хвост” были распущены и закрывали ее маленькие ушки со смешными острыми кончиками как у белочки. Она достала тушь и подкрасила свои большие ресницы. Алик не мог отвести от нее глаз, Пушкин иронично посмеивался. Тут же участники “Калейдоскопа” для храбрости распили портвейн из бумажных стаканчиков. Большая сцена с рампой это всегда волнение. На такую сцену обычно страшно выходить. Кунц серьезно посмотрел на Колю из под радужных очков:

– Ты поаккуратней сегодня, Каминский. Не урагань, не пей лишнего и не играй ненужного.

– А я что, я ничего. Николай выбросил в урну бумажный стаканчик. У него было отличное настроение, и этого мерзкого портвейна больше не хотелось.

Аппаратура давно уже стояла на сцене, ламповые “регенты” прогреты, гитары настроены.

Когда первые пары вошли на танцпол, ударили мощные аккорды “Are You Ready”[63].

Площадка очень быстро заполнялась, кто-то танцевал изящно со вкусом, кто-то трясся более интенсивно, приняв в буфете “на грудь”. Это было неважно, они владели в это время публикой их тяжелый, быстрый ритм правил залом. Присутствовали и те, кто просто слушал, придирчиво сличая их исполнение с оригиналом. Под “Cosmic Dancer” народ расслабился, пары медленно закружились в снеге зайчиков крутящегося зеркального шара. Все шло прекрасно, Коля увидел Ингу, она скромно стояла у входа в

зал. Потом ее кто-то пригласил на танец, и она потерялась в темноте. Был еще быстрый танец и снова медленный. Настал черед и заводной “Birthday”[64]. Когда объявили перерыв, какая-то бойкая девушка запрыгнула на сцену, и поцеловала не ожидавшего такой акции Николая в губы. Он узнал Наташку с Промэка, смущенно заулыбался. Так же быстро она растворилась в толпе. Кто сказал, что рок возник на волне протеста? Какого черта, эта музыка жила именно для таких моментов. Какой протест, разве что против “самоцветов”? – Каминский, у тебя уже персональные почитательницы завелись? – съязвила Людка, вот жена увидит, устроит тебе взбучку. Коля проигнорировал это замечание, всем своим видом показав, что он знает себе цену.

Когда они ушли со сцены в свою комнатку, Кунц устроил разбор полетов – тут сбивка не получилась, а здесь затянули слишком конец.

– Ну, затянули, и что, дважды сыграли последний куплет. Какая разница?

– Слушай, может, потом обо всем этом потолкуем? – Пушков нервно постукивал палочками по подоконнику, к Балде сходим?

– Так вы же напьетесь. Что толку? С вами потом бесполезно будет разговаривать. Поймите, что это просто генеральная репетиция перед парком.

– Генеральная состоялась на прошлой неделе, – вырвалась у Каминского.

– А ты, вообще бы молчал. Столько отсебятины налепил! А потом заснул на подоконнике! Отлично, даже Антошин так не делал. И это была генеральная репетиция – что же дальше? Женька нахмурился, взял гитару и долго терзал какой-то джазовый аккорд. Ладно, погнали дальше… Коля вышел, хлопнув дверью, и отправился искать Ингу. Он нашел ее в буфете, она пила из бумажного стаканчика кроваво-красный томатный сок. На картонной тарелочке сиротливо съежился маленький бутерброд с московской колбасой. Только в наших буфетах могли жить такие пигмеи-бутерброды.

– Какие планы на вечер? – Инга смотрела на Николая с мольбой.

– Закончим танцы, да поедем домой, вот и все. Я ведь, теперь женатый человек?

– Да, уж. Она стряхнула хлебную крошку с платья.

Неделей раньше. В “Театральном” места было всего-то – маленький пятачок, еле запихнули Пушкова со всей его барабанной кухней в угол. Люда курила в вестибюле, пока они расставлялись. Каминский пристроился за колонной напротив окна. Здесь же стоял накрытый для музыкантов стол. “Регент” пришлось спрятать на подоконнике за занавеской, это сэкономило пространство. Бока с Кунцем ворочали басовую колонку, пристраивая ее на место в левом углу..

Началось все плохо, микрофоны то и дело свистели, каждый басовый звук где-то в глубине кафе сдвигал мебель. Они уменьшали громкость, и крутили тембры, потом площадка заполнилась танцующими и стало чуть лучше Женя облегченно вздохнул после первого раунда.

– Что, может, чихнем? – Фомин наполнил рюмки. Коля изучал закуски, присутствующие на столе.

Он не успел перекусить после института, домой заходить не имело никакого смысла Ингу ангажировала на весь день Мария Константиновна. После последней пары Николай честно пришел грузить аппаратуру, заходить домой не хотелось. Они выпили, потом еще. Усталость отступила. В перерыв он вышел позвонить Инге из автомата.

– Ты как там, пол что ли моешь?

– Чего тебе? – Инга была явно не в духе, – у тебя халтура, придешь поздно и опять там напьешься? Меня ты сегодня не увидишь. Отчитываюсь: ходила в магазин, подшивала мамины шторы, которые она собирается нам отдать. Ты больше мне ничего не хочешь сказать?

– Я тебя лю… – она повесила трубку.

Он присел за стол и положил на тарелку несколько кусочков семги и ломтик лимона.

Налил еще водки и залпом выпил. Тут же повторил.

Куда у девушек девается романтизм после свадьбы? А, может, его и не существует вовсе, просто они стараются понравиться, прикидываются нежными и ласковыми, возможно, даже оргазм симулируют? А потом перестают прикидываться. Или все это подменяется новыми заботами? Вечные как мир законы отношений, что с ними поделаешь.

Обещанный мамой разговор о любви и дружбе так и не состоялся, но сегодня он ее уже не увидит.

Далее играли T.Rex, Deep Purple. Коля предложил rock-n-roll из Криденс – “Travelin Band”.

После серии быстрых вещей алкоголь из организма улетучился. Они сели за стол и еще “чихнули”. Люда не отставала. Бока пытался подцепить вилкой фигурно нарезанную редиску, Кунц разбавлял водку яблочным соком из графина. Голова Николая кружилась, он слушал как медленно струится глупый застольный разговор. Пушков опять издевался над Бокой, снова звякнули рюмки. Дальше Николай плохо помнил. Одни отрывки. Вот он разговаривает с женихом… Он просил что-то сыграть для невесты… что же? Через какое– то время очнулся на подоконнике. Пушкин толкал в бок – ты зачем бархатной занавесью укрылся, холодно?

Они как-то собрались и погрузились после свадьбы в машину без него. Ему идти то было два шага. Вот, и родной двор. Его вырвало прямо на клумбу. Так плохо давно не было, он поднялся на свой этаж, еле открыл дверь, на часах – полпервого ночи. Коля оставил обувь в коридоре и добрался до туалета. Ну вот, снова накатывает.

Он умылся, стало немного лучше. Прилег в папином кабинете на кожаный диван. Нет, все плывет перед глазами… Еле успел добраться до туалета. Так продолжалось до трех ночи. Хорошо еще, бабушка спит. Он нашел у мамы в аптечке марганцовку, развел в воде, выпил. Встал у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, стало лучше. Зачем я столько выпил? – крутился в голове риторический вопрос.

Мама на работе. Он и забыл совсем, что она сегодня дежурит! Боже, как плохо, никогда не буду пить водку! Коля прошел в свою комнату, бросил штаны и рубашку на стул, включил негромко радиолу и поставил Немена. Как же здорово они играют! Так просто и в жилу! Как они сумели придумать такие вещи? Он дослушал первую сторону и выключил “Симфонию”.

Утро началось с тревожного чувства. Он встал, глянул в окно. Погода испортилась, шел противный холодный дождь. Ему казалось, что что-то было вчера потеряно, он полез в сумку, проверил паспорт, зачетку, кошелек – все, слава Богу, на месте.

Бабушка уже оккупировала кухню и. Коля прошмыгнул мимо нее в ванную, принял душ. Выходя, услышал телефонный звонок.

– Ты в порядке? – это был Женя Кунц.

– Да, почти.

– Ну, ты дал вчера жару, Колёк. Лишнего перебрал.

– Я уже этим наказан, что еще? – Николай промокнул лицо полотенцем.

– Ты, того, больше так не делай. Я вроде, когда тебя приглашал, рассчитывал на твое адекватное поведение.

– Ладно, я постараюсь. Мне вчера здорово плохо было, да и сейчас не очень.

– Ну, пока, до среды, – он отбился.

Итак наш герой женился, стал участником стабильной музыкальной группы с хорошей перспективой. Учитывая не слишком большую конкуренцию и хорошие связи, “Калейдоскоп” мог вполне стать одним из самых известных коллективов в городе. Но время не стоит на месте, кто-то сходит с дистанции, а кто-то добивается признания публики дешевым репертуаром весьма посредственной советской эстрады. В каждом районе города были устроены танцплощадки и число ансамблей, претендующих на постоянную работу росло. Вот взять к примеру “Блик”. У этой команды был сильный руководитель с музыкальным образованием. Подбирался состав по классическому принципу: петь умеешь – играть научим. Принцип хороший и плохой одновременно. Ему следовали многие музыкальные кружки и студклубы. Фомин, Мамаев и прочие студенческие составы двигались вопреки этим установкам. Вполне достаточно было иметь одного лидера с голосом, и остальных музыкантов от бога. Такие группы начинали с нуля, блистали короткий период и разваливались. Мамаев рассказывал, как впервые услышав песню из “The GuessWho”[65] – ”No Time”, они с приятелем, начинающим вокалистом сколотили небольшой состав “Иллюзия” в клубе на Бекетовке. Нашлись и сподвижники – талантливые клавишник и ударник. Клуб стал популярен в Советском районе, а слухи об “Иллюзии” поползли по всему городу. Однако, судьба жестоко преследовала этот коллектив: одного в армию забрали, другой стал выпивать и постепенно деградировал как музыкант. Оставшиеся участники начали создавать новые коллективы.

Группы страдали от отсутствия места для репетиций, нормальных инструментов и денег.

Эту гонку вооружений мало кто вынес из горьковских самодеятельных рок-составов. Не каждому довелось больше двух-трех лет продержаться без потерь. Конечно, нельзя обойти вниманием отдельных счастливчиков, которые имели обеспеченных родителей, выросли за рубежом или имели связи в торговле. И среди этих попадались очень талантливые ребята. Группа “Осьминог” с Тихоновским и Пермяковым вполне соответствовала этой схеме. Месяц они уверенно продержались на парковой сцене, неплохо выдавая кавер-версии различных западных групп. Почти вся аппаратура их была куплена на деньги генеральского сына Пермякова. Что с ними случилось впоследствии неизвестно, они пропали, разбежавшись по ресторанам и кафе. Рутина ресторанной деятельности засосала огромное количество талантливых ребят, настоящих профессионалов. Одни продержались весьма долго на подмостках “Оки”, “Нижегородского”, “Волги”. Труд их вознаграждался часто щедрым парносом, но, согласитесь, приятно ли было по заказу пять-шесть раз подряд сыграть для какого-нибудь нетрезвого кретина “Листья желтые” или “Арлекино”.

Другие спивались и оставшись без постоянного заработка, влачили жалкое существование…

В верхней части города по-прежнему лидировало “Шестое чувство”. Летом они уверенно открыли сезон танцев в парке им. Кулибина. На Автозаводе и в Ленинском районе ведущие позиции поделили “Двигатель” и “Времена Года”. Эти составы по мастерству даже превосходили “Шестое” и собирали огромное количество любителей на своих парковых танцплощадках и концертах в Домах Культуры. “Калейдоскоп” ни шатко ни валко готовился к летней вылазке в парк. У каждого были зачеты и экзамены. Иногда они встречались пропустить стаканчик в кафе или где-нибудь в укромном месте города. Эти вечерние посиделки были непродолжительны: первый гастроном на Свердловке отпускал вино только до семи вечера. Одним из излюбленных мест была “козья тропка” – небольшая зеленая зона со скамейкой за театром драмы. Компании, собиравшиеся тут, распивали недорогое вино, выбор, то был невелик. Калейдоскоповцы и их почитатели тоже часто приходили сюда, имея в карманах мелкие деньги, которых едва хватало на бутылку портвейна и плавленый сырок. Здесь устраивали диспуты по музыке и не только. Скамейка в сквере с фонтаном на площади носила название “паперть”, а места в сквере около кафе “Олень” (он же Коза) – “сачок”. Везде собиралась разношерстная публика – самодеятельные музыканты, художники, поэты.

Начался Первомай. С самого утра Коля с Ингой отстояли в оцеплении демонстрации целых три часа, пешком от моста добирались через кремль домой. Ноги под конец начали гудеть от усталости. Войдя в квартиру, они сразу же увидели Колиного отца. На майские праздники Петр Иванович приехал с большой сумкой продуктов и подарков для всех. Он даже не взял с собой личных вещей – все равно возвращаться в Москву. Для Коли мамина сестра прислала куртку Lewi’s, Инге в ЦУМе было куплено красивое индийское платье. Она сразу же переоделась в него – о, чудо, размер подошел идеально! Маму тоже не забыли, дорогие духи “Fat de Fat” ей пришлись по душе. Однако, Николай не наблюдал проявлений бурных чувств у родителей. Радость встречи, скорее, казалась вымученной, улыбки и проявления нежности – ненастоящими. Расположились за большим столом в гостиной.

– Знаешь, Настя, нашей группе пришлось потрудиться на этих испытаниях, как никогда. В самом начале работ – две недели назад пробило трансформатор основного контура. Пробой утащил за собой несколько активных элементов – транзисторов и микросборок. Пришлось на месте заказывать намотку, эта процедура, связанная с бюрократией заказчика, затянулась на неделю.

– А что, у нас в институте нельзя было заказать сделать в экспериментальных мастерских и передать с оказией? – вмешался Коля.

– Да, возможно, сделали бы быстрее, но для меня этот вариант показался неприемлемым, пришлось бы свое начальство в Горьком уведомить об аварии, а не хотелось. В целом неисправность устранили, и мы продвинулись на пару шагов. Если удастся получить импульс в соответствии с параметрами заказчика… В общем, ребята, это будет огромный прорыв в физике. Самая идея создания прибора – революционна, она открывает уникальные возможности…

– Ну, Петя, тебя понесло, мы же ни черта не понимаем в твоей электронике – мама появилась в гостиной с супницей. Давайте-ка обедать, мальчики и девочки. Елена Васильевна сейчас тоже подойдет. Бабушка приоделась к обеду. На ней была красивая белая блузка со строгим воротником, заколотым золотой брошкой под подбородком. Она выглядела красиво, и даже в некотором роде респектабельно. Что ни говори, вкус у Елены Васильевны всегда был отменный. Пока они молча ели вкусный грибной суп, приготовленный мамой по рецепту бабушки Наташи, у Николая в голове крутились какие-то вопросы, которые он не успел задать до обеда отцу.

– Анастасия Львовна, можно я выйду из-за стола? – спросила Инга.

– Разве ты не будешь есть второе, деточка? – Колина мама удивленно приподняла левую бровь. Коля много раз пытался изобразить её, приподнять только одну бровь у него, ну никак не получалось.

– Спасибо, я сыта, удивительно вкусно, надо будет научиться варить грибной суп, дома мне еще не приходилось.

– Конечно, иди, дорогая.

– Мам, я тоже пойду.

– Коля, а я думал ты посидишь с нами – отец откупорил бутылку “Арарата”, подставляй свой бокал.

– Нет, папа, – он быстро налил в свой бокал “Ессентуков” и начал подниматься из-за стола. Он чувствовал, что в комнате атмосфера становится свинцово-тяжелой.

– Ну, не хотите, как хотите. Папа налил себе немного коньяка и попытался поухаживать за мамой, но Анастасия Львовна мигом накрыла ладонью фужер.

– Нет, Петя, не сейчас. Воздух в комнате уже можно было резать ножом. Елена Васильевна доела суп и без лишних слов удалилась из комнаты. По пути она незаметно придала локтем ускорение Коле, который замешкался в дверях, ловя каждое слово родителей. Таким образом, праздничный обед расстроился, казалось, без особых причин. В коридоре Коля вслушивался в каждое слово произнесенное в гостиной, но уже ничего не смог разобрать. Отец с матерью говорили спокойно, не повышая голоса.

Между тем Инга, прихватив у бабушки книжку Ромена Роллана, забралась с ногами на кровать, и погрузилась в чтение.

– Что, не захотелось коньяку? – съязвила она.

– Как ты можешь читать эту нудятину? – Коля усмехнулся. Я по горло сыт произведениями такого рода. Представляешь, мы с седьмого класса на немецкой литературе Томаса Манна читали. “Будденброки” – слышала о таких?

– Не только слышала, но и читала, правда, до конца не осилила, нам нужно было уезжать из Дома Отдыха, а книжка была библиотечная, вот. Ты неправ, Каминский, Будденброки, это совсем другое, плохо ты их читал. Нобелевская премия по литературе! Мне вообще семейные истории очень интересны. Коля уже начинал злиться.

– Ладно, – продолжила Инга. Все эти разговоры о книгах, ведь, это так, не по теме, верно я тебя поняла? Жизнь, сама жизнь – вот нудятина. Я так мечтала выйти замуж, строила такие планы, и что? Эти планы сбылись, я живу в хорошей большой квартире в тепле и достатке, муж меня любит, или делает вид, это неважно. Казалось бы, что не так? Что меня продолжает угнетать?

– Ответить за тебя? – Каминский ядовито прищурился. Нас окружает атмосфера лжи и лицемерия, она повсюду. И ты видела это в своем доме, на заводе, где работала, в институте, где учишься среди неустроенных граждан, населяющих общежитие, и здесь, в нашем доме.

– Нет, на заводе, все было честно и хорошо, никаких интриг. Скажи, Коля, мы ведь будем когда нибудь жить отдельно? Может, тогда все станет по-другому?

– Конечно, станет. Коля погладил ее по бедру, – знаешь, я всегда буду с тобой честен. А сейчас я пойду прогуляюсь. Она оживилась приподнялась с подушки, черные глаза задорно сверкнули искорками.

– Купи мне пирожное…Или мороженое, только чур, не шоколадное.

– Идет. Видишь, жизнь не так уж плоха, есть в ней и место празднику. Он скоро вернулся и услышал продолжение разговора родителей.

– А кто еще в твою группу входит, Петр? Это все люди из твоей лаборатории?

– Не все. Ну, вот Деревянко Стас, Семенов Виктор, Машу Левкину ты знаешь, еще Лена Вязниковская.

– Значит Лена. Та самая, у которой папа академик?

– Да, Настя, та самая. Ты понимаешь, ее включили потом…

– То есть ты включил?

– Было указание директора обязательно ее включить, я и включил.

– Она очень энергичная, шустрая девушка. Наверняка, защитилась уже? А почему у Марии Романовны не стал жить? Ведь тебе от нее до института на метро можно добраться. Петр Иванович сделал паузу.

– Так ведь мы все в ведомственной гостинице поселились прямо при институте. Да и не хотел я твою сестру стеснять, сама понимаешь, неудобно. Если это, допрос – я требую адвоката. В чем ты меня обвиняешь, я работал как вол, звонить домой не всегда мог. Услышав звук открываемой двери тамбура, они притихли. Потом мама прошла на кухню. сделав вид, что не заметила Колю, который в одной руке держал мороженое в стаканчике, а в другой – блок сигарет.

Перед самым устройством в Кулибинский парк предстояли смотрины у директора. Кунц сказал, что это неприятная, но обязательная процедура и должны присутствовать все. К тому времени все зачеты и экзамены у Николая были позади, и он располагал временем. Явились к трем дня, как и договаривались. Директриса – Ангелина Степановна сидела в глубине длинного и темного кабинета за старым огромным письменным столом сталинских времен. Стол был покрыт кое-где проеденным молью сукном. Перед ней стояли настольный перекидной календарь, стаканчик с карандашами и ручками и большая фарфоровая кружка.

Ребята знали великолепные дипломатические способности Женьки и надеялись, что он не подкачает и уломает кого угодно, однако, все равно, волновались. Директрисе уже точно перевалило за семьдесят. Голова ее временами непроизвольно вздрагивала, описывая круговые движения. Тут Фомин шепнул, Николаю, что у нее, вероятно, симптом Мюссе. Коля понятия не имел, что это такое, но видно было, что ничего хорошего. Были сначала обсуждены некоторые детали временного оформления ВИА на работу, а затем Ангелина Степановна захотела подышать свежим воздухом и прогуляться по парку. Вероятно, в сумерках кабинета она не смогла бы разглядеть участников вовсе. Передвигалась она плохо, временами останавливалась передохнуть. С трудом добрались до аллеи с лавочками. Директриса чувствовала себя плохо.

– А что вы, собственно, играете, что собираетесь у нас в парке исполнять. Русские песни знаете? – неожиданно спросила Ангелина Степановна и почему-то очень грозно посмотрела на Каминского. Смутившись, Коля промямлил:

– У нас в репертуаре английские, американские песни… Кунц сильно наступил ему на ногу, но было поздно. Голова у нее как-то совсем уж судорожно затряслась, она выдавила из себя «Англия…» и повалилась куда-то набок. Бока и Вовка подхватили директрису под руки и почти волоком потащили ее к скамейке. Какое-то время она сидела с закрытыми глазами и дышала едва заметно. Кунц побледнел и тоже плюхнулся на скамейку.

– Так, давайте, кто-нибудь, чешите за валидолом в здание администрации! Однако, тут силы неожиданно вернулись к бедной женщине, и она в полном сознании продолжила допрос с того же места.

– Конечно, только советскую эстраду! – бессовестно врал Коля.

– А американское – из Поля Робсона, помните: Полюшко– поле… – нагло начал сочинять Пушкин с совершенно серьезным лицом. Люда помчалась за газировкой к ближайшему автомату.

– Помню, – усмехнулась Ангелина Степановна, будто никакого приступа и не бывало. Вижу, вы хорошие, симпатичные ребята. Пойдемте, подпишем договор, вы устраиваетесь на месяц с какого числа?

Женя вышел из администрации парка с зеленым лицом, глаза сделались под очками суровыми-суровыми, никто его таким ни разу не видел. В руках у него была папка с контрактом. Они отошли в сторону.

– Я здесь веду переговоры, а не ты! И зачем ты высунулся с этой Англией? Больше ничего в голову не пришло?!

– Не знаю, само как-то вылетело, сам не знаю – оправдывался Каминский, ведь она ко мне повернула голову и спросила…

– Тоже мне, непризнанный лидер. Она вообще своей головой уже не рулит. Никогда так не делай, если не просят. А вот, если бы она загнулась?

– Бабанька чуть ласты не склеила, и, между прочим, вы, врачи недоделанные, ее бы не спасли – подвел итог Пушкин. Он потом еще что-то обидное добавил, так, что Фомин и Бока отвернулись. По договоренности ребята должны были приступить к работе с четверга. Оставалось два дня на приведение в порядок аппаратуры и закрепление выученного.

Глава 16 Если бы Каминский знал наперед, какая погода будет в июле того года, возможно, он сумел бы отговорить Кунца и Фомина от этой авантюры. Первый же день работы в Кулибина выдался холодным. Моросил дождь. Однако, народу пришло немало. В последние вечера на “Шестое” такие толпы не ходили. Стоя на сцене в теплой куртке, Коля разглядывал публику. Ага, вот и брат певца из “Иллюзии”. Он всегда приходил послушать группы в парк. Становилось не по себе, оттого, что кто-то их будет сравнивать с предыдущей командой, оценивать.

– Не миновать нам гнилых помидоров, не миновать. Плохо мы еще играем, – сетовал Кунц, – побьют, как пить дать, за такую музыку.

Каминский не упрекал его за пораженческие настроения. В чем-то он был прав, необходимо собраться с силами, работать очень внимательно и четко. Однако, на деле все оказалось совсем не так. То ли это была заслуга Кунца, то ли круга почитателей Калейдоскопа, которых ребята пропускали в первые дни без билетов, – факт тот, что публика весьма благосклонно отнеслась к дебюту группы на “большой сцене”. Конечно, любители “Иллюзии” кривились, посмеивались сначала.

– Ну и пускай идут слушать свою “Иллюзию” и Мамаева, ежели он им так дорог! кипятился Алик. Вон, они в клубе на Бекетовке сидят. Любители “Шестого чувства” оказались менее привередливыми и после нескольких вещей смотрели на “Калейдоскоп” если не с уважением, то уж во всяком случае беззлобно.

– Да, ладно вам, все нормально, – сказала после первого отделения спокойная как удав, Люда. Им наш забой нравится. “Шестое” тут играло всякую дребедень – “Васильки”, вальсы на три четверти, босса-новы. Скажите мне, кто сейчас под это танцует.

– Ну, ты зря, – у “Шестого” – мощный, классный репертуар, не унимался Женька.

– Но танцевать под него нельзя, – стояла на своем Люда. Женя, можно по граммулечке?

– Ну, доставай, черт с тобой, – сдался Кунц. Все-таки волнение сказывается. Стоишь тут у всех на виду, свет слепит, надо бы вырубить половину этих лампочек.

– А что тут пить? – Фома извлек поллитра “Старки”.

Второе отделение прошло легче. Стало как-то теплее после пропущенных ста грамм.

Когда прозвучала ария Марии Магдалины[66], на улице уже наступила ночь. На часах Коля увидел половину одиннадцатого. Публика внизу визжала и свистела от восторга.

– Рано еще гордиться своими достижениями. Все это далеко от совершенства, – ворчал после вечера Кунц, – народ пьяный, никто ничего не понимает, а вы возомнили себя героями?

– Куда пойдем? – Людмила пытала Фому.

– На Ковалиху, конечно, ко мне. Кони на дачу уехали (это он так родителей называл), а сестра нам не помеха. Ский, пойдешь с нами, чихнем? С некоторых пор он Каминского так звал.

– Нет, Вовка, Инга ждет, не могу, – отказался правильный Каминский, – в другой раз.

– Надо было ее с собой взять, – вмешался Алик. А вот, скажи, Жень, у нас какой день выходной?

– Понедельник. Можно было бы порепетировать, кто за? “За” никто не проголосовал.

– Жаль, могли бы еще что-нибудь разучить. Коля попрощался с ребятами и быстрым шагом отправился домой, пересек улицу Горького, спустился на Дзержинку, по Октябрьской прошел на Свердловку. Дождь уже закончился. От быстрой ходьбы он согрелся. Ингу он застал готовящейся ко сну.

– Ну и как все прошло? – она скользнула беззвучно под одеяло.

– Несколько лучше, чем ожидалось. Холодновато под вечер, ненормальный какой-то июль, Каминский снял джемпер и джинсы, – и ноги гудят от трехчасового стояния.

– По радио обещали потепление на следующей неделе, но, возможны дожди. Коля, засыпая на ходу, побрел в ванную.

В воскресенье Каминскому захотелось позвонить отцу. Во-первых, они уже целый месяц не виделись, поскольку командировка его была продлена.

Во-вторых, он хотел попросить папу купить ему набор струн в магазине на Неглинной.

Старые уже протерлись, а покупать у спекулянтов не хотелось.

Он набрал гостиницу и попросил соединить его с 308-ым. Раздались щелчки и трубку взяла какая-то дама.

– Я же просил 308-ой, возмутился Коля. Но через минуту трубку взял отец.

– Да, слушаю. Коля опешил.

– Сынок, что тебе? У нас все дома в порядке? Ты не удивляйся, у меня вся команда собралась. Обсуждаем план действий на неделю. Однако, на часах только восемь… Коля изложил домашнее положение дел и свою просьбу.

– Значит мамы пока нет? Она не собирается ко мне приехать на пару дней?

– Через час она с дежурства придет, что-нибудь передать? Пока тебя нет, она все выходные дежурит. Вряд ли она выберется сейчас в Москву, у них там все в отпусках, работать некому. Про струны не забудь.

– Да, не надо ничего передавать, я сам позвоню, – он отбился. Инга еще спала. Эта сова могла запросто проваляться в постели часов до одиннадцати утра. Коля не стал тормошить ее, а оделся и включил в гостиной телевизор. Показывали “Акваланги на дне”. Ему нравились всякие приключенческие и шпионские фильмы, он уселся в кресло, укрылся пледом и принялся смотреть. Вспоминалось детство, летний кинотеатр… Незаметно прошли полтора часа, и он услышал звук открываемой двери. Мама вошла в гостиную в плаще и чулках, оставив туфли в прихожей. Ее бледное лицо сразу не понравилось Николаю. По всему было заметно, что дежурство выдалось на редкость тяжелое.

Он обнял ее, и она беззвучно затряслась в рыданиях.

– Он умер, мы ничего не смогли сделать, она снова рыдала, слезы ручьями текли из ее глаз.

Коля ничего подобного не видел ранее.

– А кто оперировал?

– Горлов, ты не знаешь его. По плану должны были завтра оперировать, но положение ухудшилось. Позвонили шефу в Ленинград, он на международном симпозиуме, на который я собиралась ехать, да не вышло. Он сказал – срочно оперируйте, анестезию по вашему методу, все указания дал. Она упала на колени и уперлась подбородком в стол. Теперь слезы скатывались на скатерть:

– Все пошло неправильно, не так, как надо. Во время операции выявились дополнительные патологии. Теперь буду долго корить себя, но могли ли мы что-то сделать по-другому в этой ситуации? Мама села в кресло у стола, пытаясь взять себя в руки.

– Так бывает, люди несовершенны, врачи беспомощны. Молодой парень. Это неудача, причем, непростительная! Она так двинула кулаком по деревянному подлокотнику, что из кресла пыль полетела. Коля принес стакан воды, мама залпом выпила, снова села в кресло, скинув плащ на пол. Проснулась Инга, вошла в одной ночной рубашке. Она опустилась рядом с Анастасией Львовной, взяла ее за руку. Колина мама, наконец, стала успокаиваться.

– Я попытаюсь заснуть, если будут звонить из больницы, разбуди.

– Да, папа звонил… Обещал еще позвонить.

– Я вечером с ним переговорю, пусть ждет в номере.

Она вышла на кухню, накапала себе валерьянки, выпила. Коля увел Ингу в спальню.

– Коля, что случилось?

– Операция плохо прошла, – Николай нахмурился, – не удалось спасти человека. Так бывает. Мама переживает…

– Да, знаю. Папину сестру в тринадцатой больнице тоже не удалось спасти. Папа говорит “залечили”, но врачи все возможное пытались сделать.

– Давай оденемся и уйдем. Ты в художественном музее была когда-нибудь?

– Лет десять назад.

– Вот видишь, считай, не была. А музей классный! А потом закатимся в “Космос”. Там кофе с коньяком подают, и тушеную капусту с колбасой. Ты любишь тушеную капусту? Мне сегодня дома вообще не охота появляться.

– Ты играешь сегодня?

– Да, но уйду только к пяти часам. Сегодня никто раньше не сможет.

Алик Бокарев жил с матерью на площади Свободы в сталинке, расположенной по соседству с Кулибинским парком. Отец его, проработавший всю жизнь врачом на скорой помощи, давно умер. Он был лет на десять старше матери Алика и сильно пил. Мать его работала бухгалтером в больнице на Комсомольской площади. В последнее время она часто капала Алику на мозги: стоит ли учиться на врача-терапевта, – зарплата маленькая, одни неприятности.

– Мог бы сменить специализацию, пока не поздно – стоматолог, например, – не будешь нуждаться в деньгах. Хочешь как отец жить? Женишься – будешь еле-еле концы с концами сводить. Не хочешь стоматологом, иди на военно-медицинский. С офицерами и солдатами куда как приятнее дело иметь, чем с вонючими старухами в поликлинике. Алик понимал, что мать права, но стоматологом ему становиться не хотелось. О военной карьере еще можно было подумать. По крайней мере, в запасе еще год. Так хочется побыть еще свободным. Вот сейчас они устроились в парк. Он посмотрел на свой письменный стол. Здесь, в рамочке стояла фотография Люды. Это он нашел её на Автозаводе и привёл в группу. Люда. Впервые он увидел ее в школьном ансамбле на репетиции во Дворце Культуры Автозавода. Он оказался там совершенно случайно, на первом курсе ездил в тринадцатую больницу, после занятий с одногруппниками пошли в кинотеатр “Мир”. Фильм был нудный, он не досидел до конца, ушел. Еще из парка услышал звуки в открытом окне Дворца: ребята играли песню из “Sweet” и неплохо, а какая-то девушка пела по-английски. Вахтер сурово спросил:

– Вам куда, молодой человек? Алик, не раздумывая достал пропуск в больницу и сунул старику под нос.

– Я на репетицию, паспорт показать? – и полез за паспортом.

– В левое крыло, 15 комната. Это была, действительно, комната весьма малого размера и совсем скромная аппаратура. Ребята с удивлением воззрились на студента, у которого из под плаща выглядывал белый халат. Алик уселся в углу.

– Вы на меня не обращайте внимания, играйте.

– А вы врач? Вы нас в психбольницу не заберете? – пошутила девушка с автобусным микрофоном.

– Не заберу, – у нас там мест нет, все рок-музыкантами забито.

– Коля Тюрин, – представился ударник, это наша солистка-лауреатка – Людмила Прошина. Правда, всего лишь областного конкурса народных песен, а рок мы для себя играем. У нас тут на Автозаводе самодеятельных групп – как грязи. А вам, собственно чего от нас надо? Халтуру хотите предложить, свадьбу? Это мы можем сбацать.

– Меня зовут Олег Бокарев, заведую самодеятельностью в мединституте. Ищу таланты, – не задумываясь, соврал он.

– Все ищут таланты, а платить никто не хочет.

– Ишь ты какой быстрый, денег хочется? А за что тебе платить? Это вопрос везения: попал в струю – не попал в струю. Вот мой телефончик, завтра вечерком позвоните, возможно, мы что-нибудь придумаем. Алик выдрал из тетрадки листок, разорвал его на три полоски и каждому записал свой домашний телефон.

– А сейчас, сыграйте чего-нибудь, что ли. Зря я что ли ехал сюда? Они заиграли “Россию”. Девчонка пела сильно, масштабно, чувствовался пафос, патриотизм. Алик просто ел ее глазами, а она еще и ничего себе была, ладная такая, фигуристая.

Если позвонит, уговорю, девка – сокровище. Пусть только попробует отказаться, а, впрочем, куда там, не откажется. Так думал он, возвращаясь с Автозавода.

Но на следующий день никто не позвонил. Он ждал звонка еще пару дней, а потом уже начал забывать всю эту историю. Успокаивал себя: ну что, у нас в районе таких нет? В то же время в голове вертелся ответ: нет.

– Тебе тут вчера какая-то дама звонила, заявила как-то мать. А я и забыла тебе сказать, ты поздно с репетиции пришел. Опять, что ли у Гуркова были?

– Были, признался Алик, посидели немного поболтали о том – о сем.

– Так вот, эта дама тебе сегодня в семь будет еще звонить, ты уж не уходи. А она кто такая?

– Понятия не имею, может, из института кто.

– Привет, это Люда. Помните, та, с Автозавода.

– Люда, да, да, конечно. Алик делал длинные паузы, вроде того, что с трудом вспоминает, кто это такая, – не из Дворца, случайно?

– Ну, в общем, меня ваше предложение заинтересовало, – она говорила, как пела, таким ангельским голоском. Может, ваша комиссия прослушает меня? А как насчет Коли Тюрина? У Алика даже что-то внизу живота перехватило от этого голоса.

– Люда, приезжайте к нам в среду в главное здание к 18 часам. Сможете? Ну, пока без Коли. Это отдельный вопрос. Он важно откашлялся и продолжил, – мы вас обязательно послушаем и сообщим о своем решении.

Она положила трубку. До среды оставалось целых четыре дня. Алик никому из группы ничего не рассказал. Вот останется полдня, и позвонит Кунцу. Это его находка и, вдруг, это его будущая девушка? Нет, что-то он уж совсем размечтался. Но как прожить эти четыре дня?

Несколько недель назад. Вовка вышел из дома и отправился на репетицию в институт. Фомин проклинал все на свете – лучший друг, с которым играли на гитарах во дворе, с которым выпили море пива и вина, пропал и на звонки не отвечает. Год назад он помог купить ему электрогитару – полуакустическую “Йолану – Торнадо” Выпросил денег взаймы. Они вместе смогли сколотить группу, съели пуд соли. Было место для репетиций, аппаратура (частично институтская), с ними работал Женя Кунц, брат руководителя “Шестого Чувства”! Все складывалось, и вот Женя Антошин пропадает. Нет, он не пропал в буквальном смысле, не помер и не заболел. Он просто начисто все бросил. Все, кроме вина. У него совсем другая компания. Как можно было так предать друзей. Вовка не мог такого себе представить. Он вспоминал как начинали вместе, как слушали, “Guess Who?”, “Mountain”. Женька имел уникальный слух, он схватывал вещи мгновенно, его техника звукоизвлечения могла соперничать со многими городскими гитаристами-любителями. А еще он отлично знал радиосхемы, не раз восстанавливал сгоревшие усилители и ремонтировал гитарные шнуры.

Раньше они базировались в клубе водников, место удобное, халтуры были постоянно, вечера. Так уж случилось, что пришлось перебираться оттуда в подвал родного ВУЗа. Все стало хуже и сложнее. Он вернулся в мыслях к Антошину. Слабый характер Женьки и компания выпивающих друзей, похоже, сделали свое дело. Придется искать замену, а это непросто. Нужен не просто хороший гитарист, – надежный парень, а опыт придёт.

Сегодня репетиция, он спустился по главной лестнице на первый этаж, спросил у вахтера ключи от их цокольной студии.

– А их Бокарев взял, он уже внизу.

Он застал Алика в компании молодой девушки, и был очень удивлен.

– Вот, пригласил на прослушивание, – важно заявил Бока, незаметно подмигивая Вовке, мол, ну как, ничего себе, штучка?

– Да, это очень интересно. Вова с сомнением оглядел автозаводскую “диву”.

Люда в тот вечер не пожалела макияжа, выглядела ярко и броско, пожалуй, чрезмерно. На ней была бежевая блузка и очень облегающая короткая замшевая юбка в тон, цвета кофе с молоком, стройные ножки обуты в туфли-лодочки на невысоком каблуке. В голове у Алика бешено крутились разные мысли. Тем временем, Вовка уже задавал Людмиле всякие вопросы. И причем, весьма личные.

Бока никогда бы не посмел у первой встречной девушки выпытывать, где она живет, есть ли у нее парень. А Фомин мог. Потом он настроил органолу и они стали распеваться. И Бока вдруг услышал, как здорово ее голос сливается в двухголосии с хрипловатым Фоминским. Пришел Кунц и тоже удивился, но виду не подал. Алик предложил сыграть “Россию”, быстренько разучили – три-четыре аккорда, поехали.

– А что ты еще знаешь?

– А, вот эту хотите – “под луною и при луне, мы с тобою танцуем, словно в море на корабле попали в качку небольшую..”

– Хотим! Попробовали, добавили второй голос! “Ну что тебя, так тянет танцевать”…– на ходу вспоминали слова и аккорды.

– Это песня пойдет! – Кунц достал блокнот и внес ее в свой список, – таких надо больше! В восемь часов вечера Люда встрепенулась:

– Ребята, мне пора.

Вова бросился провожать девушку, пока Бока о чем-то спорил с Кунцем. Заметив, что вся компания разбежалась, Алик снял с вешалки плащ, бросился вдогонку.

Парк отнимал у Коли львиную долю времени. Его свободные от брачных уз друзья не могли понять того, что с ним происходит. В выходные утром, пока Инга спала, Коля помогал по хозяйству то матери, то бабушке, покупая по списку все необходимое на рынке. После десяти утра он поступал в распоряжение молодой супруги. Это продолжалось до обеда, и включало в себя самые разнообразные дела в зависимости от настроения половины. Уборка комнаты и кухни включалась в программу минимум. Летом они вместе чистили балкон, мыли окно и балконную дверь. Были дни, когда они просто валялись утром долго в постели, а затем уходили гулять в Кремль, на откос, спускались в Александровский парк. Ощущение летней свободы пьянило. В такие дни им никто не был нужен, взяв с собой пару бутербродов и пиво, они могли долго сидеть в траве около Чкаловской лестницы, или перебраться на финляндчике в Борские луга и собирать там полевые цветы.

Если Инга гостила у мамы, Коля блаженствовал, просто отдыхал. Ему нравилось посидеть с паяльником за своим маленьким рабочим местом на кухне. Здесь в ящике у него жили транзисторы, конденсаторы, микросхемы. На рабочей столешнице, заляпанной канифолью, он строил усилители, всякие гитарные приставки для эффектов. Мама и бабушка никогда не ворчали на него. Они понимали: Коля – единственный мужчина в доме, и нельзя лишать его последних радостей. Инга к его увлечениям относилась спокойно, без эксцессов. Коля не сразу мог оторваться от своих схем и переключить внимание на жену, но это и не требовалось, она умела занять себя книгой или просмотром телевизора.

Часто возникали ситуации, когда без его умелых рук невозможно было обойтись. Он без труда чинил в доме краны, розетки, настраивал телевизор, менял лампочки, имевшие завидную тенденцию перегорать без всяких причин.

Однажды, вернувшись из парка он застал подругу в слезах.

– Тебя кто обидел, милая? – он сел рядом, ласково запустил пятерню в ее густые темные волосы, может, мама чего сказала?

– У мамы твоей ангельский характер… Да, и если бы сказала чего, – она не могла говорить, слезы душили девушку. Инга вся ссутулилась и тихо вздрагивала, рыдая.

– Ты ездила домой? – догадался Коля.

– Да, Каминский, я ездила домой!

– Что, Мария Константиновна?

– Не спрашивай, она такую истерику мне закатила! И все из-за папы. А я, дура, за него вступилась, боже, что тут началось! Она ударила меня по лицу! Что теперь делать? Через неделю мы едем на юг, она Ольгу просто съест.

– Да, брось, не такая уж кровожадная у меня теща. А сестру надо иногда заставить поработать, вы все её просто избаловали. Но зачем она тебя так? И что такого натворил твой папа? Инга ничего не сказала, вытерла слезы, пошла умываться. Он набрал номер ее автозаводской квартиры. Трубку взяла Ольга.

– Коль, ты что ли? Чего тебе?

– Ты там как, мама бушует?

– Да, ничего, прорвемся. Она меня не трогает. На Ингу вот сорвалась… Из-за Сергея Михайловича, папы то есть. Обычная истерика.

– Как твои экзамены?

– Готовлюсь. Чего тебе еще?

– Папа приедет, дай знать, позвони.

– Вам хорошо, вы на юг поедете. А я тут с ней с ума сойду. Я знаю, это возраст, говорят, все женщины через это проходят.

– Я ничего про это не знаю, – признался Коля, – будет плохо, приезжай к нам заниматься.

– Мама не пустит.

– На пару дней к нам отпустит. Поскучает без тебя, и все дела.

– Думаешь, я по Инге соскучилась? Ха-ха! Я тут наслаждаюсь без нее.

– Ну, знаешь! Пока, – он повесил трубку.

Они укладывали чемодан.

– Зачем так много теплых вещей, ты с ума сошла! Легкого плащика вполне бы хватило, мы ведь только на две недели едем. Вот этот желтенький цыплячий костюмчик возьми, ты в нем хорошенькая.

– Мне виднее, что брать. И тебе теплый пуловер не помешает. Билеты на поезд ее отец уже купил. Он весь так и светился восторгом, что едет с нами. В последний перед отъездом вечер он пришел с двумя бутылками “Ленинградского” пива и вяленой чехонью. Николаю эта рыба не нравилась, она отдавала какой-то химией, плавающей в Волге.

– В Крыму будем бычков есть! – вот знатная вещь!

– Только у Катаева про них читал, – буркнул Коля.

– На вокзале за час встречаемся, идет? Ну, я побежал, а то мама там нервничает.

– Пап, ты поаккуратней, ладно. Главное, документы и деньги не забудь. Она закрыла дверь за Колпиным. Отец никогда у них долго не задерживался, не хотел никого стеснять. С Анастасией Львовной был любезен, но в меру. При любых обстоятельствах он никогда в компании не выделялся, старался больше слушать, чем говорить, был очень тактичным и корректным. В нем чувствовалась не только военно-морская сила и дисциплина, но и немалая доля доброты и порядочности. Вечером Коля никуда не торопился и спокойно собирал в дорогу свои трусы, плавки, рубашки и футболки. Хотел взять с собой бадминтон, да жена отговорила: на пляже не поиграешь – под ногами камни, а в горах, где они будут жить площадки нет. Взял книжку, дорожные шашки сунул в карман сумки, надо же в поезде чем-то заняться!

В шесть часов позвонил Фома.

– Ну, вы когда едете? – спросил он, что-то жуя. Время есть – приходи на козью тропку, у нас тут компания собирается…

– Хорошо, приду. У нас поезд только завтра днем.

– Вот и отлично, ждем.

Он доложил супруге, что ненадолго исчезнет, оделся и вышел на Свердловку. Чудесный вечер только начинался. Он увидел калейдоскоповцев и их фэнов[67]: вот Синий с Татьяной, Фомин с Людкой, какой-то хромоногий с палочкой, Бока и еще одна девушка, которую он раньше никогда не видел.

– О-о-о! Все они обрадовались Коле, будто не виделись целую вечность, – а кто у нас пойдет сейчас за вином?!

– Ну, вот, черти, уже чихнули и хотите продолжить? Ну, мне лень одному в гастроном тащиться, да и денег на всех не хватит. Тут Людка начала ласково уговаривать.

– Ну, хочешь, Вова с тобой сходит или Катя? Коля, через полчаса магазин закроется, и все.

– Катя это я, – кудрявая плотно сбитая девушка в очках улыбнулась Николаю такой лучезарной улыбкой, что у него внутри все свело.

– Пошли! Мелков, ссылаясь на хромоту, усталость и отсутствие денег, идти отказался и, вытянув больную ногу, плюхнулся рядом с Фомой на лавочку. Он взял Катю за руку и они поспешили в винный отдел гастронома. Наскребли на две бутылки болгарского сухого вина – “Медвежья Кровь”. Назад шли спокойно, не торопясь.

– Значит, ты – Коля, – очень мило, а я – Катя Маслякова. Я на втором курсе медицинского учусь. Мне уже тут про тебя рассказывали.

– И что же тебе рассказывали? – удивился парень.

– Говорили, что ты – классный гитарист, и душа компании.

– Врали, как обычно. Душа компании не может быть послана за вином! Она засмеялась. Смех у нее был заразительный, и что-то такое исходило от Кати необычное, притягательное. Она вся была, просто как магнит. А эти очки в тонкой золотой оправе ей очень шли.

– А Мелков этот, кто он? Твой парень?

– С чего ты взял, вовсе нет.

– А что у него с ногой? – поинтересовался Коля.

– Да упал с балкона, дурачок. Назюкался и упал.

– Назюкался, – отличное слово, мне нравится, признался Коля.

– Это моя подруга так говорит, Татьяна. Она много всяких необычных слов знает. Мы с ней послезавтра едем в Севастополь отдыхать. Снимем там квартиру и позагораем неделю-другую.

– А я завтра в Крым выезжаю. Только в Кореиз.

– Ну мы там вряд ли встретимся. У вас своя компания, у нас – своя. Они были встречены бурной радостью гостей “козьей тропки”

– Вас только за смертью посылать! – вы там больше никуда не заходили? – Мелков отложил палку, и стал не очень чистыми руками разворачивать единственный оставшийся плавленый сырок. Им было весело, откупорили бутылку, разлили по стаканам. Немного вина пролилось, в лучах заходящего солнца капли рубиново заискрились на травинках. Потом Мелков что-то сказал Кате, схватил ее за руку и потащил, она вспыхнула, высвободила руку. Какое-то мгновение неловкость висела в воздухе, а потом хромоногий удалился без провожатых.

– Я не нанималась таскать за собой это чудо. Катя налила себе еще полстакана и выпила. Люда приблизила губы к уху Николая и шепнула:

– Этот придурок из-за Кати сиганул с балкона с третьего этажа. Легко отделался.

Катя уселась на освободившееся место рядом с Николаем, невзначай коснувшись его упругим бедром.

– Надо уже скоро домой двигать, – завела свою песню Люда, Вовик, мы сегодня куда? Что– то уже есть хочется…

– Прелесть, ты сегодня едешь на Автозавод, – безучастно произнес Фомин. Сейчас пойдем. Они утащили с собой и Алика. Вино кончилось, вечер был на исходе и плавно начал переходить в ночь. Коля молчал, а Катя с интересом разглядывала его.

– А мне ведь тоже пора ехать, – сказала она, – до Минина проводишь меня, тебе по пути?

– Угу. Пока шли, она рассказывала о себе, как не поступила в институт с первого раза и целый год проработала в больнице, какую музыку любит. У нее было полно всяких пленок с зарубежными группами, да с такими, которые и Николаю очень нравились, она все о них знала. Нам с Танюшей сейчас очень “Yes” нравится и “Emerson”[68] – “Картинки с выставки”.

– Да вы прогрессивные девушки, – восхитился Коля, надо будет с вами познакомиться поближе. У меня тоже есть кое-какие диски.

– Коля, у нас на первое сентября намечается концерт в институте, на БФК[69]. Мне, конечно, очень неудобно тебя просить об этом. Не мог бы ты подыграть мне на гитаре, я должна петь песню на французском языке, а аккомпанемента нет, – посетовала она.

– Ну, конечно, что за вопрос? Песня, наверное простая?

– Как пять копеек, – она улыбнулась своей широкой улыбкой. Вот и мой автобус. Она прижалась вдруг к Николаю и их губы вдруг влажно встретились только на миг. Будто разряд прошел через него.

– Ну, пока, мы ведь увидимся еще, – она вошла в заднюю дверь автобуса и помахала ему рукой через пыльное стекло.

Коля двинулся в сторону дома в состоянии некоей прострации.

Да, писатель должен жить, постоянно синхронизируясь с мыслями и чувствами своего героя. Тот действует вопреки всем правилам логики, а читатель с нескрываемым любопытством ждет, когда же этот лицемер оступится, сделает кому-то гадость, нарвется на неприятности. А что, разве мало их было позади? Жизнь еще только начинается.

Так нелегко заставить эту марионетку быть лживым, жестоким, эгоистичным. А ведь это присуще почти всем, и мы давно привыкли ко всем этим проявлениям человеческой сущности. Подтасовать факты так, чтобы он был виновен во всех страшных грехах, чтобы действия его послужили чьей-то гибели – вот печальная роль писателя. Да, вы скажете: “Да вы, батенька, – первостатейный циник. Будете и дальше так себя вести – перестанем вас читать, закроем книгу на этом самом месте, и – в помойку ее!”

Сложно признать, что герой вашей книги – избалованный, незрелый молодой человек.

Более того, его завышенная самооценка почему-то никого не смущает, молодая жена все ему позволяет, мать смотрит на его шалости сквозь пальцы, для отца – он любимый единственный сын. Даже в группе, где он играет, никто кроме Кунца не критикует его. А взять институт? Вся его учеба – сплошное списывание контрольных, шпоры на экзаменах.

Вот к примеру мальчик с его потока – Юрка Бессонов. Он, хоть и прогуливает некоторые лекции, зато учится самостоятельно. И проекты сам чертит, и экзамены сам сдает. А Коля сел Инге на шею, она и математику за него делает, и чертежи рисует, пока он на халтуре деньги зарабатывает. Да и что это за деньги? Курам на смех. Нет, хватит петь дифирамбы герою, пора показать его истинное лицо. Не такой уж он и помощник по хозяйству:

готовить не умеет, даже картошку ни разу не чистил. Одни девочки на уме – эти точно до добра не доведут. Друзья с “козьей тропки”, “сесть кому-нибудь на хвост”, выпить дрянного вина (помилуйте, другого не было), целоваться с кем попало, влюбиться с пол– оборота. Нет, это должно однажды скверно закончиться, и однажды никто не придет ему на помощь. Он сам загонит себя в угол своим эгоизмом.

Инга закончила упаковку вещей в чемодан. Теперь ничто не забыто. Колины рубашки, футболки, теплые куртки на обратную дорогу, несколько пар трусов и ночнушек, шорты и желтый костюмчик – лапша. В дорожную сумку сложены бутерброды, огурцы, вареные яйца, пара бутылок лимонада.

Позвонил тесть и сказал, что дел полно, и приедет он прямо к поезду. Коля все утро провалялся в постели, около полудня позавтракал, немного помучал гитару, а потом слонялся по квартире в предотъездной лихорадке. После трех часов дня пришла с работы мама. Она тут же стала допрашивать молодоженов взяли ли они с собой на всякий случай лекарства, йод, бинт и пластырь. Конечно, они ничего не взяли. Снова пришлось открывать чемодан и искать место под аптечные принадлежности.

На вокзале долго ждали Колпина. Сели в поезд, не дождавшись. Он появился только за пять минут до отхода. Инга вся извелась и начала грызть ногти. Наконец, все устроились на своих местах и поезд тронулся. Николай достал дорожные шашки, но Сергей Михайлович отказался играть, и, забравшись на верхнюю полку задремал. Вечером он спустился к скромной трапезе, а потом пару раз разгромил Колю в шашки. Третью партию играть не захотелось. Инга думала о чем-то своем, настольные игры ее не занимали, она достала книжку. Это был Стендаль. Николай поморщился, лучше бы она взяла сборник детективов, который ей предлагала бабушка. Он не переставал удивляться, как это нудное чтиво прямо-таки захватывает девушку, которая в такие моменты становится совершенно недоступной для общения. Он долго еще смотрел в окно, поезд пронесся по мосту над какой-то рекой, потянулись черные силуэты леса. Справа в окне догорал оранжевый летний закат. Колпин извлек военную фляжку и предложил выпить.

– Ну что ж, можно и выпить. Коля сходил в начало вагона и сполоснул стаканы. Во фляжке была теплая лимонная настойка на водке, они выпили по полстакана, немного поговорили о Севастополе и Феодосии. Коля вспомнил свою поездку на Кара-Даг, как жил там в спартанских условиях. Тесть заявил, что обязательно съездит к друзьям в Севастополь.

– Я уже со своими ребятами списался, смотаюсь на недельку, а вы отдохнете без меня. У вас ведь полно всяких интересных занятий. Инга на секунду глянула как-то странно на отца, и снова уткнулась в книжку.

– Познакомишься там с хозяином квартиры, продолжал он. Его зовут Алексей, и он музыкант. Служил на флоте, но по состоянию здоровья уволился, вечерами на трубе играет в ансамбле на танцах…

– Да, Инга говорила мне про него. Они начали готовиться ко сну. Николай забрался наверх и выключил верхний свет. Поезд монотонно раскачивался, стыки пели свою песню: ту-тук, ту-тук.

Вскоре за окном стало абсолютно черно. Сергей Михайлович захрапел, Коля еще долго ворочался, и заснул только тогда, когда утомленная “Красным и черным” Инга, погасила свет. Потом было плацкартно-вагонное утро с суетой, и затрудненным доступом в туалет.

Когда они проснулись, тесть уже брился своей заводной дорожной бритвой. Они умылись, выпросили у проводника чаю, и, гремя ложечками и подстаканниками, таращились в окно на бескрайние поля подсолнечника. Казалось, золото миллионов цветков отражается высоко в небе. Чувствовался жар юга.

– Я так соскучилась по теплу и морю. Вот, каждое утро буду вставать чуть свет, бежать к морю, а ты будешь меня ждать на берегу с полотенцем и уговаривать вылезти из воды. А я не захочу вылезать, – провозгласила Инга.

– Да, завидная роль – ждать русалку на берегу. А может, я тоже залезу в море и буду нырять с маской и ластами. А зачем мне сидеть на берегу, пока ты купаешься?

– А ты будешь стеречь наши вещи и фотографировать меня в воде.

В Харькове стояли долго. Перед отправлением в вагон вошел молодой офицер. Он сразу же занял свободное место в их купе.

– Иван, – представился лейтенант.

– Сергей Михайлович, а это Николай и Инга. В отпуск, лейтенант?

– Увы, к месту службы. А это ваша дочь? Очень приятно, вы, наверное, молодожены?

– Так точно. Направляемся втроем к месту отдыха, – съязвил Николай.

– Вы, наверное, студенты? Какой курс?

– Мы на второй перешли, – Инга с восторгом смотрела на черноволосого широкоплечего лейтенанта. Неужели, все девушки так тащатся от этих вояк. Николай загрустил, он уже как жадный собственник смотрел на жену, и ему вовсе не нравилось, когда она строила кому-то глазки или любезничала с первым встречным. У нее иногда просыпалась безудержная жажда общения. Это можно было понять, уже два месяца его молодая супруга коротала время в одиночестве, лишь иногда общаясь с Колиной мамой или бабушкой. Ни разу за это время их не посещала шумная орава ее автозаводских одноклассников. Фома с Людой заходили только один раз.

– Хотите карточный фокус – Николай извлек потрепанную колоду и перетасовал карты. Вот, даже можете сами перемешать. Итак, вы запоминаете две карты, а я их отгадаю. Инга загадочно заулыбалась офицерику. Она-то знала этот секрет. Иван сосредоточенно следил за действиями молодого человека, но понять ничего не мог. Все три раза Коля отгадал задуманные им карты. В вагоне стало жарко. На одной из остановок офицерик покинул вагон и вскоре вернулся с тремя бутылками пива и мороженым в вафельном стаканчике. Пиво было очень холодное и вкусное. Инге досталось мороженое, но она ревниво поглядывала и на пиво.

Анастасия Львовна, проводив молодых, занялась уборкой квартиры. На глаза ей попался счет за телефонные переговоры с Москвой. Она не любила звонить по телефону, но сейчас был тот случай, что хотелось пообщаться, слишком много всего накопилось за неделю прошедшую с последнего письма. Отложив швабру, она сняла перчатки и набрала московский номер, по которому недавно звонил Николай. Вечером муж вполне мог быть в номере и был повод поговорить с ним об отъезде молодых, о лекарстве для своей пожилой матери и о многом другом. После двух гудков трубку на том конце провода сняли:

– Алло, я слушаю…

– Здравствуйте, это из Горького, а Петра Ивановича из 308 можно пригласить к телефону. Наступило неловкое молчание.

– Видите-ли, это не гостиница, это квартира Вязниковских.

– А, это Елена?

– Петр Иванович сейчас в институте, к тому же, я – не Елена. Он, конечно, бывает тут, но не часто. Вероятно, секретарь в приемной дала вам этот номер. Звоните в институт, всего хорошего! Анастасия Львовна двинула трубкой по телефону так, что его на стене перекосило. Через минуту набрала институтский номер. Трубка выдала несколько длинных гудков, никого. Колина мама в рассеянности присела в кресло. Какие-то банальные мысли закрутились в ее голове. Почему все так сложилось? Может, ранняя женитьба сына спровоцировало этот демарш Петра? Или все это ничего не значит, обычная интрижка в производственных целях? В сексуально-производственных, подсказывал внутренний голос. Что сексуального ее муж нашел в этой рыжей, конопатой глисте? Ну, я понимаю, Маша Левина, красивая, статная, гордая девушка, но эта радиофаковская уродина…

Эти размышления были прерваны появлением бабушки.

– Настя, ты говорила с Петей? Он собирается в Горький?

– Я не застала его, но, думаю, он сам скоро перезвонит.

Вот, выдержит паузу, и перезвонит, думала она. По законам жанра. Схватив швабру, и выпроводив свекровь в гостиную, Колина мать принялась интенсивно мыть коридор. Это занятие несколько успокоило Анастасию Львовну, закончив с коридором, она перешла на кухню и отдраила там все до блеска. Сняла старенькую скатерть и отправила в стирку, пластиковый стол отчистила с содой, перемыла чайные чашки и бокалы, выбрала себе самый большой и на два пальца налила себе французского коньяка, привезенного Эдуардом. Залпом выпила и еще налила. Через полчаса, когда в бутылке осталось менее половины, а ее, как следует развезло, раздался телефонный звонок. Она не сразу подняла трубку.

– Алло, Настя? Она помолчала несколько секунд.

– Это ведомственная гостиница института Вязниковского? Это Петр Иванович?!

– Настя, что с тобой? У нас дома все в порядке? Ребята уехали? Мама там как?

– Нет, это ты мне объясни, что с тобой?! Я тут тащу дом одна из последних сил, почти все деньги Николаю отдала в дорогу, ты домой когда-нибудь собираешься, или у этой Лены решил навеки поселиться? Слезы уже навернулись на глаза Анастасии, он бросила на пол швабру и перешла на крик:

– Знаешь, тебе пора разобраться раз и навсегда со своими женщинами. Неизвестность меня более не устраивает. Жду тебя с объяснениями. С грохотом бросила трубку на аппарат. Выпустив пар, пошла в комнату Николая и Инги, встала у окна. Наступал вечер, рыжим закатом блестели окна серых поблекших домов. Над ними куда-то вдаль, на запад летели мелкие розоватые клочья облаков. Колина мама полила засыхающие цветы в горшках, о которых молодые совсем позабыли перед отъездом, поправила покрывало на постели, стерла пыль с полированной поверхности “Симфонии”. Надо собраться с силами, надо все пережить. Все это должно, конечно, чем-то закончиться, наступит ясность и душевное равновесие. Чтобы ни случилось, она нужна Коле, возможно, будущим внукам. Нет, все нормально, жизнь продолжается, на работе все в порядке, ее любят и ценят. Шеф видит в ней будущего доктора наук, материала собрано предостаточно, было бы только время сесть за работу… Надо бы плюнуть на этого Петра с его похождениями, пусть выкручивается как хочет!

Она убрала ведро и швабру и отправилась в ванную. Устроила себе контрастный душ, что всегда помогало ей снять нервное расстройство и собраться. Возвращаясь в свою спальню, глянула на себя в зеркало – все на месте, живота почти нет, нормальная грудь, бедра и ноги – выше всяких похвал. Ничего, нам никакие кикиморы болотные не страшны, верно, Настя? Она высушила волосы феном и забралась под одеяло. Завтра суббота. Стресс медленно таял, и она уснула.

Молодой лейтенант, выиграв у Николая пять партий в шашки, сошел с поезда в Запорожье.

Поезд прибыл в Симферополь с опозданием. Вокзал был заполнен встречающими, многие держали таблички с предложениями съемного жилья у моря.

Тесть кого-то высматривал в толпе, наконец, увидел, радостно замахал рукой и устремился к выходу.

Коля подхватил его большой саквояж в левую руку, и выровняв равновесие, двинулся следом. За ним шла Инга с дорожной сумкой и дамской сумочкой.

– Приглядывай за деньгами и документами. В этих местах полно карманников. Достигнув площади, Николай с удивлением разглядывал стройную даму, встречавшую, видимо не столько их, сколько Сергея Михайловича.

– Лариса Александровна, – представилась она, – девочка, я твоего папу забираю. Вот ваши билеты на троллейбус до Кореиза, мы пока побудем здесь, а потом в Севастополь.

– Дочь, ты дорогу знаешь, Алексею я деньги выслал переводом за две недели. Вопросы будут?

– Пап, можно с тобой поговорить? – она притянула отца к себе, – ты что, у вас это всерьез?

– Иночка, радость моя, всерьез-невсерьез, что за детские слова. В жизни все так непросто.

Я смертельно устал от твоей мамы, и не я один, между прочим. Сколько можно третировать меня, унижать до глубины души. Я имею право на отдых?

Инге нечего было ответить, она подхватила свой багаж и двинулась к остановке троллейбуса, Коля, раскланявшись с любовниками, последовал за ней.

Свободные места нашлись только в конце троллейбуса, но они решили не ждать следующей машины и двинулись в путь. Он давно не ездил этой извилистой Крымской дорогой, с непривычки его укачало. Троллейбус мотало из стороны в сторону. Инга предусмотрительно запаслась пакетами – пару раз ее стошнило.

– Может в обратную сторону на такси? – предложил Николай – До обратного пути еще надо дожить, а такси я еще хуже переношу, – призналась девушка. На остановке у пансионата “Мисхор” они сошли. Проверили багаж, – не забыли ли чего в троллейбусе. Под ногами земля еще ходила ходуном. С сожалением он глянул на бледно– зеленое лицо спутницы. Некоторое время они приходили в себя и осматривали окрестности. Последний раз Николай был тут восемь лет назад. Солнце уже стояло высоко и нещадно палило. Внизу нестерпимо ярко блестело море, виднелся кусочек галечного пляжа. Они прошли метров триста по дороге вперед и обогнули с правой стороны еще закрытое кафе “Мечта”. Дальше Инга по известным ей ориентирам нашла дорогу наверх, к жилью. Они шли около получаса вверх по петляющей пыльной, каменистой дороге мимо всяких развалюх, сдаваемых внаем отдыхающим.

– Вот в этом доме Ирочка обычно отдыхает, – Инга ткнула пальчиком в дощатое сооружение, окруженное сетчатым забором из проволоки.

– Назвать это домом, однако, трудно. Хозяева не сильно потрудились, видать, за два дня этот сарай сколотили.

– Что ты, место близкое к морю и недорогое. Находка, можно на все лето снять и жить тут.

– Наслаждаясь неудобствами и сортиром во дворе, – добавил избалованный Коля, надеюсь, наш сарай будет получше.

– До него еще дойти надо.

– Давай, уж сюда свою поклажу, – он взял ее сумку, веди, Сусанин.

Дом неожиданно вырос перед ними, показавшись из-за холма. Передняя часть его опиралась на сваи из толстых труб, сзади строение врезалось в каменисто-глинистую породу скалы. Ко входу вела основательная деревянная лестница в два пролета с перилами и смотровой площадкой. Отсюда нижний поселок был почти не виден, его закрывали холмы. Поднявшись к двери, Инга постучала несколько раз, но никто не ответил, вероятно хозяин отсутствовал. Девушка привстала на цыпочки, пошарила за верхней частью дверной обкладки и достала ключ.

– Вот, на месте, – обрадовалась она и тут же отперла дверь. Внутри царила духота и немного пахло прогорклым маслом. Они прошли внутрь, открыли окна и впустили свежий морской ветер. В воздухе закружилась пыль.

– Надо убраться немного, – сказала Инга, а так – вполне мило. Тут нормальный туалет, водопровод и даже душ. Душ представлял из себя кабину с установленным на крыше большим плоским баком для воды, нагреваемой солнцем. Коля открыл кран и вода пошла почти горячая.

– Отлично! – вырвалось у Каминского.

– Чур, я первая в душ!

– Так уж и быть. Они стали разбирать вещи. В шкафу нашлись полочки и свободные плечики для одежды. Каминский прошел на кухню. Плиты он не обнаружил, на столе стояла керосинка, в шкафчике он нашел пачку соли, бутылку с подсолнечным маслом, несколько потертых временем тарелок, простенькие столовые принадлежности. В углу висела связка лука. Здесь был даже холодильник.

– Не обольщайся, он не работает, – заявила Инга. Просто шкаф для хранения. Съел-купил, купил – съел. Как-нибудь переживем.

– А пиво? – Николай расстроился.

– Пиво-внизу, в “буренке”.

В желудке у Коли заворчало, время близилось к обеду. Инга плескалась самозабвенно в душе.

– Тебе не потереть спинку?

– Нет, уж, спасибо, я знаю, чем это кончится. Девушку нужно сначала накормить, прокричала она через деревянную стенку.

Они спустились вниз к кафе. “Стекляшка” по-прежнему оставалась закрытой, на двери виднелось написанное от руки объявление. Они подошли поближе и прочитали: “Воды нет”. Рядом стояла машина сантехнической службы и что-то откачивала из люка около столовой. Они спустились к пляжу. Под навесом на плите женщина с грязными ногтями варила в большой кастрюле желтые кукурузные початки. Инга запрыгала от восторга.

– Купи, хочу! Пока он ждал приготовления вожделенной кукурузы, девушка расстелила под ближайшим навесом плед, скинула туфли и сарафан и осталась в оранжевом купальнике. Начался отдых на всю катушку.

– Евгения, привет.

– Настя, это ты? у тебя что-то случилось?

– Сможешь прийти прямо сейчас?

– Приду, что-нибудь захватить?

– Да нет, Жень, ничего не надо. Сделаем салатик, поговорим. Она положила трубку и прошла в кухню, достала салатник, свежие огурцы и помидоры, вареный картофель, тонко порезала московскую колбасу.

В прихожей неуверенно звякнул звонок.

– Проходи. Давно не виделись. Они обнялись. Евгения Винес прошла в гостиную.

– О! Коля! Она сняла с комода фотографию в рамочке. Как поживают молодые?

– С молодыми все в порядке. Проблема со старыми.

– Да ну, вот уж никогда бы не подумала, твой Петя души в тебе не чает!

– Ох, уж и не знаю что сказать! – Анастасия Львовна развела руками. Ну, да, ладно, давай выпьем за встречу.

– Что ж, выпьем. Трудно отказаться от такого коньяка, но давай доделаем салат, резюмировала Евгения.

Несколько минут они в полном молчании резали зеленый лук, помидоры, огурцы, вареный картофель и крутые яйца.

Настя наполнила бокалы. Они выпили за встречу.

– Знаешь, московская командировочка моего замечательного мужа что-то сильно затянулась.

– И только? Это что, как то от него зависит?

– Боюсь, зависит только от него.

– Ты это хотела мне рассказать? Ну и что у тебя есть на него? Только подозрения? Да в чем?!

– Он часто бывает в московской квартире Вязниковских, уверяет, что по работе. Ты ведь знакома с Леной?

– Да, она отдыхала в нашем лагере, как раз в те годы, когда я там работала, а она училась на четвертом курсе, или на третьем, уж и не помню. Ну, если ты считаешь, что у нее что– то с Петей, думаю ты сильно заблуждаешься. Абсолютно непривлекательная особа, тогда была вся покрыта угрями. Евгения поморщилась.

– Ну, положим, угри могли пройти за пять или шесть лет.

– А лягушка от поцелуя могла превратиться в прекрасную принцессу? Так не бывает, Анастасия. Ну с чего ты взяла, что твой чудесный муж изменяет тебе? Чувствуешь, что он тебе врет? Так они все врут, как нанятые, на ровном месте без всякого повода. Он раньше когда-нибудь задерживался сильно на работе или дома не ночевал по уважительной причине?

– Да, никогда!

– Вот. Значит, мужчина просто увлечен работой, не переживай. А кто еще с ним поехал из институтских?

– Стас, Виктор, Маша Левкина.

– Так, Стас и Виктор, вроде отпадают. А как насчет Маши?.

– Маша – девушка исключительно порядочная, у нее есть жених, и я ее не подозреваю. Но ведь он все равно вернется домой, и все будет у вас по-прежнему хорошо. Смысла зависать надолго в Москве у него нет, ты это понимаешь? Это значит – есть производственные проблемы, которые медленно решаются. У тебя с ним в постели все хорошо? Ты уж прости, что спрашиваю. Мой старик – когда как, может и не получиться иной раз, у нас в этом деле перерывы большие.

– Вот и у нас большие. А где твой сейчас ходит?

– Где-то вокруг банки Джорджа. Там из женщин – одни селедки, да барракуды. В экипаже баб нет, – Женя горько усмехнулась, работа в рыбном флоте тяжелая – но деньги хорошие.

– Прости, я не спросила про Анжелку.

– А что Анжелка? Готовится в университет на биофак, дурит голову своему молодому репетитору по химии и курит тайком. У тебя можно курить?

– Пойдем на балкон. А ты про этого академика Вязниковского что-нибудь знаешь? Он же в прошлом – горьковчанин.

– Кроме того, что Борис Георгиевич – влиятельная фигура, практически ничего. Разве, что родился в Горьком, а всю жизнь в Москве пасется. Это человек, приближенный к Политбюро, – Евгения достала “Сamel”, зажгла сигарету, – старший сын у него и дочь, та самая Елена. Сын, вроде, где-то в загранке трудится. Обеспеченная семейка. Ну это все, что я от Ленки сто лет назад слышала. Слушай, а он там к сестре твоей заходит хоть иногда?

– В том-то и дело, что ни разу не был. Хоть бы из вежливости заглянул. Правда, ехать в другой конец с пересадками. Евгения затолкала окурок в прикрепленную к перилам баночку с надписью “Бычки черноморские в томатном соусе” и вернулась в гостиную.

– Ты брось паниковать, моя дорогая, нет никакого повода. Налей-ка еще “Наполеона”, вот если милый запоет про развод, тогда и будем думать, как все устаканить. А все эти девахи, которые с ним там в Москве загорают – тебе никакой конкуренции не составляют. Сама подумай, на кой он им? Надо больше информации, чтобы делать какие-то выводы. Ты в его институт звонила?

– Зачем? Это же неприлично, все будут там это обсуждать.

– Тоже верно, но для начала осторожненько надо проверить, в командировке ли он? Ну, придумай что-то хитрое, сходи в его отдел кадров, уточни адреса, явки.

– Ох, не нравится мне вся эта разведка. Буду ждать.

Петр Иванович нежился в постели, хотя уже пора было собираться на работу. Проснулся он, вот уже в который раз, в комфортабельной квартире Виктории Вязниковской. Отсюда до института было рукой подать, всего два квартала пешком.

– Петя, ты долго еще будешь валяться, завтрак готов, – призывно возвестила с кухни нежным низким голосом Виктория. В легком летнем пеньюаре и фартуке, она жарила на плите аппетитно пахнущие ванилью сырники. В турке медленно поднималась шапка кофе. Петр зашагал в ванную, умылся. Утро, солнце, кухня и сама Вика сияли свежестью и чистотой. Он поцеловал ее в щечку и устроился за столом. Тремя месяцами ранее. Приехав после первомайских праздников в Москву, Петр Иванович включился в работу с утроенной энергией и новыми идеями. Неудачи с первыми запусками комплекса побудили Каминского к необычным методам поиска неисправности в главном приборе. Трудности заключались в невозможности отсечь основные связи комплекса для предотвращения паразитного возбуждения ведущего контура. До сих пор они носились вокруг общей схемы с подсоединением дополнительных конденсаторов, изменением номиналов резисторов совершенно безрезультатно. Удавалось лишь на некоторое время устранить паразитный “свист”, к тому же ценой потери чувствительности и точности агрегата. Четвертого мая Петр засел с самого утра в библиотеке института. Он притащил на свой стол целую кипу американских и английских журналов. Интересовала не столько схемотехника сходных функциональных узлов, сколько методы их монтажа и настройки.

В этом направлении очень трудно было что-то изменить, жестко заданные габариты устройства, затрудняли методику борьбы с шумами и возбуждениями схемы. Применять иностранные комплектующие он мог в очень ограниченных пределах: вот есть страны СЭВ, вот это у них брать можно, вот это – ни в коем случае. Все же он взял одну детальку на заметку. Вероятно, можно было найти и русский аналог экранированной микросборки.

Достал справочник, еще раз убедился в том, что параметры вписываются в диапазон питающих и управляющих напряжений. Поднявшись на четвертый этаж, он нашел Стаса и предложил свое решение проблемы. Они устроились со схемами в переговорной. Подошла Маша, приехавшая только сегодня.

– Ты уверен, что мы не сожжем следующий каскад. Ток возбуждения обмотки Т2 будет больше.

– Думаю, именно это повысит точность работы этого узла, мне все время не дает покоя некая нестабильность этой части схемы. Если надо, перемотаем Т2, – заявил безапелляционно Петр Иванович. Тут Маша буквально заплакала навзрыд.

– Пересчет этого трансформатора, возможно, вызовет изменение его габаритов, причем не в меньшую сторону. А на это у нас нет ни места, ни времени. Я подозреваю, придется делать технологические прорези или окна в платах. Мы готовы переделать две платы, если упремся в габариты?

– Так, решение принято. Попробуем без перемотки, но если заработает – будем проверять в самых жестких режимах.

Через два дня агрегат заработал. После установки болгарской микросборки возбуждение пропало. Вся команда в радостном трудовом подъеме приступила к испытаниям и подготовке комплекса к сдаче. Основные параметры пребывали в норме в самых жестких режимах. Прибор выдержал трехкратные перегрузки по ускорению, не было сбоев в работе при повышении влажности и температуры.

К празднику 9 мая комплекс был сдан комиссии без замечаний.

Радостное ощущение победы, передавалось и работникам института, участвовавшим в приемке. Все участники процесса были приглашены на торжественный праздничный вечер.

После множества стандартных поздравлений слово взял академик Вязниковский, высоко оценивший профессионализм и настойчивость группы Каминского в решении важной задачи связанной с проектом М15Б.

– Решение Каминского и его группы позволило нам вдвое уменьшить габариты изделия, повысить его надежность и точность. Нам открываются новые горизонты в разработке подобных узлов и заслугу горьковских ученых и схемотехников трудно переоценить. Понимая важность этого заказа и их крупный вклад в достижения отечественной электроники, считаю необходимым представить всю группу к премированию. Народ в зале восхищенно зашумел. Состоялся банкет в просторном зале буфета. Несмотря на наметившиеся трудности с продуктами в стране, тут были балыки, красная икра, нарезки красной и белой рыбы, колбасы, ветчина и самые лучшие пирожные в большом ассортименте. Институт, работавший на военку, снабжался отлично. Произносились тосты, пенилось шампанское в бокалах дам и сверкала охлажденная водка в рюмках доблестных мужчин-радиофизиков.

– А можно за вами поухаживать, – Петр предложил скромной девушке сидящей напротив, белого сухого вина.

– Петр Иванович, если можно, красного, – молодая женщина улыбнулась чарующей улыбкой.

– Что ж, это повод для знакомства.

– Виктория, можно просто Вика. Я тут секретарь. И переводчик по-совместительству. Петр просто ел глазами Викторию. Лицо ее нельзя было в полном смысле назвать красивым, однако высокие скулы, нос с небольшой горбинкой и удивительный разрез глаз, делали девушку исключительно сексуально-привлекательной. В нем зашевелилось что-то после долгого перерыва в общении с дамами. А она неторопливо ела свой салат с крабами, аккуратно орудуя вилочкой. Заметив его внимание, она призналась:

– Не люблю вилки, привыкла к палочкам. Но тут все по-русски, так, что уж придется потерпеть.

– Вы жили на Востоке? – спросил удивленный Петр.

– Да, большей частью в Японии, немного в КНДР. Я переводчик с японского. Это очень интересный язык… Если вы знаете какой-то язык, и можете объясняться на нем – вы проникаете в культуру этой страны и вам открывается новый, необычный мир. Увы, мало кто понимает меня в этом, но право, только ради одного этого стоит жить.

– За проникновение в необычный мир! – Петр снова наполнил бокал молодой женщины. К сожалению, не владею японским, но могу похвастаться своим немецким. Учил его десять лет в школе, побывал в ГДР и там закрепил знания. Согласен, язык без проникновения в культуру нельзя полюбить и совершенствовать. Они выпили. Настроение было отличное. Его зрение и слух молодая красавица монополизировала так, что его сотрудники, сидящие по сторонам, вроде как бы и не существовали в этом измерении, во всяком случае, он уже не видел и не слышал их. Последовали танцы в полутьме рекреации. Играла живая музыка, небольшой оркестр с эстрадно-классическим репертуаром. В луче софита появился молодой солист с очень приятным баритоном, он исполнил “Yesterday”[70], несколько советских эстрадных песен. Инструментальная группа имела в своем составе контрабас, флейту, трубу, струнную группу, ударные и аккордеон. Звук этих инструментов в аудитории с хорошей акустикой был на удивление близким и естественным. Он танцевал с Викторией, наслаждался мягкостью ее движений, ее приятным низким голосом. Вся она представляла собой удивительную гармонию с этим летним вечером, с этой музыкой, с ним самим.

В перерыве между танцами он вышел в зал и лицом к лицу столкнулся с академиком.

– О, Петр, а вы галантный молодой человек. Я смотрю, вы уже познакомились с Викой. Она сегодня удивительно хорошо выглядит, и даже не грустит, как обычно. Это моя любимая невестка. Специалист в области восточных языков, в основном занимается японским. Ну, да она все сама тебе расскажет. Я прошу, не обижай ее, Петя, Вика очень ранимый человек, ей досталась нелегкая судьба. Пойдем-ка, лучше за стол, выпьем, и я кое-что тебе расскажу.

Они устроились за отдельным столиком, и, тотчас официант принес им армянский коньяк, шампанское и фрукты.

– Видишь ли, мой сын Влад и Вика долго работали за рубежом в торгпредстве СССР, в прошлом году весной вернулись в Москву. Постепенно обставили квартиру, купили автомобиль. Петр видел, как Борис Георгиевич погрустнел.

– В октябре прошлого года заболела в Гатчине мать Виктории. Девушка вылетела в родной город сразу же и устроила ее в лучшую больницу, однако врачи уже не смогли ее спасти. Сын разбился на машине, когда ехал в на похороны тещи. Ситуация сложилась так, что Влад неудачно затормозил и на влажном шоссе автомобиль закрутило. Удар идущего сзади тягача моментально смял “Жигули”. Они выпили не чокаясь, академик налил еще. Петр в смятении чистил апельсин, роняя корочки на пол.

– Ладно, хватит о грустном, иди, развлекайся, сегодня твой день…

Оркестр заиграл “Эль Бимбо”, публика потянулась из-за столов. Он увидел какого-то кавказского вида бородача, спешившего к Вике, и опередил его. Они танцевали и смеялись.

– Вы очень изящно избавили меня от Мурадяна. Но он хороший человек, и, между прочим, неженатый.

– Намек понял. Но мужчина в командировке всегда холостой! Вязниковская улыбнулась ему так ласково, что у Петра мурашки побежали по спине. Где-то в глубинах организма тестостерон забил через край. Потом они танцевали медленный танец, и сердце его стучало неприлично громко, он сам не узнавал себя. Через двадцать лет снова испытать такое волшебство влюбленности? Может ли это быть с ним? Скорее всего, он выпил лишнего.

Вечер кончился, публика расходилась по домам. Кому-то предстоял долгий путь на метро через всю Москву, Петру надо было возвращаться в гостиницу.

– Вика, можно тебя проводить, – спросил он.

– Конечно, можно, только мне нужно еще подняться к себе за сумкой, пойдем уж вместе, а то потеряемся.

– Я тебя не хочу сегодня терять, – вырвалось у Петра. Он сам уже не ведал, что делает, и что говорит. Они поднялись на лифте на пятый этаж, она открыла кабинет своим ключом. Его каким-то ураганом в темноте бросило на Викторию, их губы слились, молодую женщину всю трясло. Они долго стояли в полумраке. Темнота нарушалась только всполохами неоновой рекламы на другом берегу реки. Кабинет наполнялся причудливыми тенями карандашей.

стоящих в стаканчике на столе, отражениями зеркал в шкафах. Она нежно отстранилась:

– Мы ведь не будем этого делать на столе, верно? Не зажигая свет, она схватила сумку и они вышли. В лифте она вытерла салфеткой помаду с лица Петра Ивановича. Покинув институт, они прошли пару кварталов вдоль набережной. Москва-река поблескивала в свете фонарей, дул легкий теплый ветерок, играя с прической Виктории и подолом ее платья. Вскоре они оказались перед калиткой ведущей во двор дома.

– Вот мы и дома, проходи. Щелкнул замок с секретом, калитка бесшумно распахнулась, и плавно закрылась за ними. За подъездной дорожкой высилась темная громада трехэтажного строения. Первый этаж дома был отведен под гаражи, – второй и третий, очевидно, занимали жильцы. Вика нажала пневматическую кнопку[71], и над входом в дом зажегся фонарь, осветивший дверь.

Они поднялись по лестнице на второй этаж.

– Половина этого дома моя, а в левом крыле живут академик Крылов с супругой, и доктор Красиков с сыном. Когда-то Борис Георгиевич скооперировался с ними, и построил этот дом, но потом отдал свою квартиру нам с Владом, а сам перебрался к жене в новый дом рядом с Академией Наук.

Перед Каминским открылась дверь в прихожую, где все было чисто и аккуратно устроено в духе минимализма. Однако, каждая деталь жилища была подобрана с необычайным вкусом и в совокупности выглядело удивительно строго и гармонично. Пол в квартире был устроен из хорошо обработанных дубовых досок, покрытых светлым лаком. Он не увидел привычных глазу тяжелых трехстворчатых шкафов и полированных сервантов с дорогими бокалами из богемского стекла. Виктория сняла джинсовую курточку, скинула с удовольствием туфли на высоком каблуке, последовав за ней, Петр Иванович оставил в прихожей пиджак фабрики “Восход” и полуботинки.

– Сейчас мы будем пить чай, – молодая женщина прошла в кухню, отделенную от остального помещения лишь широкой аркой из дерева – ты там пока устраивайся поудобней. Через несколько минут на плите зашумел чайник. Он огляделся – в комнате не было ни кресел, ни диванов. На белоснежных стенах висело несколько эстампов, на одном из них виднелись горы, покрытые вечными снегами, на первом плане из воды торчали огромные вздыбленные куски льда, второе творение изображало зеленую альпийскую долину с цветами и маленькой деревней вдали. С левой стороны комнаты на второй этаж вела винтовая лестница из светлого дуба.

Поджав под себя ноги, он присел на мягкий коврик в центре комнаты. Петр почувствовал, как легко дышится в этой комнате. За шелковой шторой, во всю ширину стены угадывалось окно, разделенное на небольшие квадраты. Вошла Вика, держа в руках поднос на коротких ножках. На нем стояли маленький глиняный чайник с плетеной ручкой, две широкие белые чашки, тарелка с овсяным печеньем, сахарница и стаканчик с деревянными ароматическими палочками.

Вика крутанула колесико зажигалки “Ронсон”, подожгла одну из палочек, воткнула ее в специальное углубление в подносе. Петр протянул руку к чайнику, но она его остановила:

– Это женское дело, – она умелым движением разлила по чашкам светлый зеленый чай, молочный улун, добавила она, – можешь добавить сахар, но я его обычно не кладу.

Он пригубил чай. Волшебный вкус его, отдаленно напоминавший сливки ни на что не был похож. Привыкший к простому черному чаю, он почувствовал, как усталость и напряжение в его теле отступают.

Комната наполнилась запахом сандала, они сидели напротив друг друга на ковре и пили чай, все это было настолько необычно! Он заметил, что и его новая знакомая слегка преобразилась. Может, ему только показалось, что бледность ее пропала, восстановился румянец и блеск глаз в обрамлении длинных ресниц. Темные волосы, ранее рассыпанные по плечам теперь были аккуратно скручены и заколоты на макушке, обнажив красивые маленькие ушки. Ему захотелось коснуться их губами и он приблизился к ней. Будто, отвечая ему, она своими красивыми нежными пальцами коснулась его груди и тихо сказала:

– Возьми меня.

Перекусив наскоро кукурузой, они искупались в море. Вода оказалась на удивление холодной, на пляжной доске мелом было выведено: температура воздуха 27 градусов, температура воды 20 градусов. Инга первый раз выскочила на берег очень быстро, потом, привыкнув, поплавала минут десять. Николаю после купания еще больше захотелось есть. Он оторвал жену от чтения, они быстро свернули полотенца и отправились в городок на поиски пропитания. “Мечта” по-прежнему не подавала признаков жизни, они прошли автозаправку, потом еще метров двести по шоссе и увидели признаки городской жизни. Вдоль моря тянулись закрытые для простых дикарей пансионаты и санатории со своими пляжами и столовыми. За чередой пирамидальных тополей на правой стороне шоссе располагалось открытое строение в виде веранды из металлических труб, выкрашенной грязно-голубой краской. Тут царил особый запах, который ни с чем нельзя было спутать – запах тушеной капусты и подгорелой каши. Над столовой была прикреплена вывеска с гордой надписью кафе “Кавказ”. Почему оно называлось “Кавказ”, никто не знал, но очередь из едальни выглядывала метров на пятнадцать. Делать нечего, они заняли в ней свое место. Двигались так медленно, будто каждое блюдо посетителям здесь готовили индивидуально на заказ. Когда они достигли раздатка, Коля убедился, что на дне бачков еще что-то осталось. За кассой восседала кавказского вида женщина с растительностью на лице. Они взяли суп харчо, котлеты с макаронами и сырники. Все оказалось вполне съедобным и вкусным.

– Хорошо бы пива, – взмолился Коля.

– Мы же на отдыхе, вот пойдем и специально для тебя поищем, – ответила умиротворенная едой Инга.

После обеда они отправились на прогулку в местный парк любоваться розами, акациями и рододендронами. Подниматься наверх в “обитель трубача Алексея” просто не было сил.

Они устроились в тени акаций, Инга снова извлекла из своей огромной сумки “Красное и черное” и погрузилась в чтение. Её молодой муж, задрав ноги на спинку скамейки, улегся с намерением вздремнуть.

– И вот так мы каждый раз будем стоять в очереди за супом? – возмутилась Инга.

– Крым, – это твоя идея, милая.

– Но раньше так не было, первый раз вижу такое скопление народа в столовой.

– Благосостояние народа растет, – откликнулся Николай, а мест для отдыха не так уж много.

– Так ведь, есть Рижское взморье, Каспий, Сухуми!

– На Рижском взморье тебя в шестнадцатиградусную воду не загонишь, а ветер на дюнах в августе просто несносный. На Каспие купаться тепло, но ходят волны в четыре метра, в Сухуми-Батуми случается дождь на несколько дней. А народу там тоже немало.

– Ты неисправимый пессимист.

– Просто я бывал в этих местах.

– Может, отправимся домой? Хорошо бы душ принять и поспать немного.

Они поднялись в дом, это заняло полчаса. Проветривали комнату, потом приняли душ. Оба взбодрились и занялись любовью. После долго лежали голые и наслаждались ласкающим тела ветерком. Инга достала записную книжку.

– Ирочка из Талдома должна завтра приехать.

– А она, как это Ирочка, ничего себе? Он тут же получил под ребра острым кулачком.

– Тебе понравится, Каминский, все понял? Теперь, если она называла его по фамилии, это означало: “берегись”.

– Ясно, ты ограничиваешь мои права?

– Эта особа по горам любит лазать, прямо на Ай-Петри мечтает взгромоздиться. Если хочешь составить ей компанию – в добрый час. Инга захлопнула книжку, и убрала ее в сумку. Коля натянул плавки и вышел на веранду-кухню, порылся в ящиках, кроме мешка с мукой ничего съедобного не нашел.

– А не сделать ли нам блины?

– Ну, вот еще, сам пеки свои блины, и не забудь к ним купить яиц, молока или кефира, а еще у нас нет сахара, сливочного масла, варенья, паюсной икры… Список продолжать? Действительно, как же он забыл, без этого не сделать блинов. Прагматизм супруги поверг его в ужас.

– А мы еще сегодня кушать будем? – возмущенно зароптал Каминский?

– Я могу и обойтись, а ты, милый, как хочешь. Я здесь на отдыхе. Да и поздно уже кушать.

– Тогда пойдем на танцы. Я отсюда слышу как музыканты настраиваются. Заодно на Алексея посмотрим. И ты сможешь по такому случаю нарядно одеться… Эта уловка сработала. Зря что ли она взяла с собой целых три платья?

– Ладно, уговорил на коленях. Они быстро собрались и покинули свое гнездышко. Коля взял с собой фонарик, иначе обратная дорога оказалась бы трудной.

Танцплощадка в курортной зоне была сделана на совесть, – красивая ракушка, высокая сцена, хорошее освещение и надежный металлический забор. Он оценил и аппаратуру BEAG, Regent, MV3[72] – достойный набор, многие позавидовали бы. Но его удивлению не было конца. когда на сцену вышли музыканты. Коллектив состоял из девяти человек, включая оператора, сидящего за пультом. Щелкнули палочки и раздались первые аккорды заглавной композиции, боже мой, – “Saturday In The Park”[73]! Публика, надо сказать, очень приличная, начала заполнять танцплощадку. Коля сразу же оценил качество исполнения – парень с девушкой пели весьма достоверно на два голоса, медная группа играла на совесть, однако, сложные инструментальные вставки были напрочь исключены из песни. Наверное, это даже неплохо, – подумал он, к чему излишества? Коля с Ингой с удовольствием попрыгали под всякие популярные советские шлягеры вроде “Песни про сапожника” и “Одиннадцатый маршрут”[74]. Эти нетрудные для исполнения вещички почему-то больше нравились автозаводской девушке.

На площадке работал буфет и ребята подкрепились пирожками с джемом и лимонадом. пирожки оказались холодными, а лимонад липким и теплым. Ни пива, ни портвейна.

После перерыва команда исполнила блюз. Он не отличался виртуозной гитарной игрой, но сделан был на совесть. Вокал показался Каминскому очень выразительным, а английский язык сносным. Блюз сменился “Толстым Карлсоном”. Публика дергалась, свистела, визжала.

Анастасия Львовна просматривала истории болезни в ординаторской. Вечер за окном вступал в свои права, уже зажглись фонари на улице Нестерова, она застала еще то время, когда улица эта называлась Больничной. В углу комнаты по трехпрограммному громкоговорителю еле слышно о чем-то мурлыкала Майя Кристаллинская, санитарка гремела стерилизационными барабанами. Это был такой же вечер дежурства, как и десятки предыдущих, не лучше и не хуже.

– Анастасия Львовна, вам ужин принести? – спросила санитарка – там сегодня пюре с треской.

– Нет, Аня, спасибо не надо, у меня с собой бутерброд. Посмотри, деточка, в титане есть кипяток?

– Я включила, скоро закипит.

– Вот и славно. На столе зазвонил телефон.

– Настя, это ты?

– Я, мог бы хоть раз в неделю звонить! Ты вспомнил, что у тебя есть жена и сын?

– Да, еще и мать, между прочим. Я хотел сказать, что скоро приеду, и все объясню.

– Какое счастье. Я уже привыкла без тебя. Неужели, твоя шестимесячная командировка закончилась? Какая жалость!

– Твоя ирония тут совершенно неуместна, командировка, действительно, закончилась. Рада ты этому или нет, я завтра буду в Горьком. У меня есть хорошие новости и плохие.

– Постарайся дать мне выспаться завтра. Новости подождут. У тебя все? У меня тут куча дел, – она дала отбой. Она насыпала в кружку заварки и вышла в коридор за кипятком. Разговор с мужем не выходил из головы. Оставшись вдвоем с Еленой Васильевной, она почти ничего не готовила дома. В морозилке “Саратова” оставалось полпачки пельменей… Ничего, полдня обойдется без мяса. Да, что это я? Пусть сам завтра занимается снабжением. Она принялась за бутерброд с сыром, неприятные мысли отошли на второй план, надо закончить с историями болезни. Перелистав папку, она достала большое яблоко, съела его и запустила огрызок в урну. Вошла Аня с результатами анализов и начала сортировать их.

– У Белокрылова из двадцать третьей высокая температура…

– А что ему назначали? – Каминская снова начала рыться в папке. Так… Странно. Она глянула на себя в маленькое зеркало, – Аня, я прогуляюсь до него.

Через двадцать минут она вернулась назад, убедившись, что больному ничего не угрожает, устроилась на софе и задремала.

Утром, сдав дежурство, Анастасия переоделась и отправилась домой. Продвигаясь по улице Пискунова, и приближаясь к дому она все больше чувствовала необычное волнение. Она знала, Петр уже дома, ждет ее, предстоят объяснения, к которым она не готова, и которые, вовсе ей не нужны. Без мужчин в доме она довольствовалась малым – яичница, магазинные пельмени, сосиски. По пути она заглянула на рынок и, сама не зная, почему, набрала зелени, разных овощей и говядины. Груженая тяжелыми сумками, через пять минут она уже поднималась по лестнице в свою квартиру. В почтовом ящике забрала письмо от Коли и открыла дверь. Петр Иванович встретил ее, поцеловал и, забрав продукты, отнес их на кухню. После, не сказав ни слова, прошел в свой кабинет и закрыл за собой дверь. Анастасия сняла туфли и отправилась в ванную. Ее трясло как в лихорадке, даже контрастный душ не улучшил состояния. По дороге в гостиную, она достала бутылку с коньяком, и налила себе изрядную порцию. Залпом выпила и отправилась спать. В голове стоял туман, не хотелось ни о чем думать, она долго ворочалась с боку на бок, потом села на кровати и разорвав конверт, стала читать письмо от Николая.

“Здравствуйте, мама и папа! Добрались мы хорошо, дом нашли сразу. С питанием устроились – ходим в кафе “Кавказ”. Там готовят неплохо. Купались (вода не очень теплая), ходили в парк на танцы. Играет московская группа, очень даже прилично, нам еще до них далеко, – у них трубы, струнные и отличный клавишный инструмент – Роланд. Поют хорошо. Репертуар простенький, как раз для курорта. Наш хозяин тоже играет в этой группе на трубе, его москвичи каждый раз приглашают. Он вчера приходил к нам знакомиться и варил украинский борщ. Инга читает Стендаля, загорает, у нее все в порядке. У Сергея Михайловича тоже все хорошо, вчера ходили вместе на фильм “Офицеры”. Фильм очень хороший, добрый. Пишите как у вас там? Как бабушка?

До свидания, Коля.”

Анастасия Львовна улыбнулась – у нее совсем взрослый, женатый, вполне ответственный сын. Она сложила письмо, встала и пошла в кабинет к Петру. Он сидел к ней спиной на стуле и составлял список вещей в блокноте.

– Ну и что ты пишешь, писарчук, – она набралась храбрости, – вот письмо от сына почитай. Он взял письмо, развернул, пробежал глазами.

– Я рад, что он хорошо отдыхает, что ему все ясно и понятно. Я обещал тебе хорошую новость и плохую. Раз уж ты пришла, будем говорить, – он развернулся лицом к супруге, сев на стул верхом и оперевшись на спинку, – ты сядь, у нас долгий разговор будет.

– Ты давай, по-существу, сначала хорошую, Петя, – услышала она свой голос и поежилась в непривычном и неудобном кресле.

– Группа под моим руководством все же победила этот прибор, который ни в какую не желал работать на чужом поле. Мы бились долго и упорно, перепробовали все, но решение не приходило целых четыре недели. Мы уже всем надоели в этом институте, заказчик уже и крест поставил на нашей работе. Прошло еще какое-то время и произошел прорыв! Наконец внесенные в схему изменения, коснувшиеся энергетики прибора дали правильный результат! Все заработало! Руководство института представило нас к государственной премии за крупный вклад в развитие науки и техники и пр. На прошлой неделе я получил удостоверение лауреата и вознаграждение.

– Поздравляю! Это отличная новость, надеюсь, ты с матерью поделился своей радостью?

– Настя, это победа наша общая, и твоя и моя, ты же обеспечивала мне здесь тыл, так сказать, помогала молодым и Елене Васильевне.

– Насколько я понимаю, вторая твоя новость о том, что ты больше не нуждаешься в моем обеспечении тыла, я правильно тебя понимаю? Ты решил свои проблемы с переходом в московский институт и дело за малым?

– Ты умная женщина, Настя, прости, умная и красивая. Ты все понимаешь.

– Умеешь ты поднять настроение. Я дам тебе развод, Петя, к чему всякие пошлые препирательства, но я хочу выслушать тебя. Я не очень понимаю, как ты собираешься работать и, уж извини, где и с кем жить. Моя судьба выглядит как-то более отчетливо: работа, кухня, болезни, одиночество. От тебя я отвыкла, тебя давно не было, да, я по тебе скучала, а сейчас кроме горечи ничего не осталось. Сам понимаешь, скоро и Николаю я буду не нужна, он уже как-то определился со своим будущим. Конечно, ему постоянно нужны деньги, сам он зарабатывает немного, но все это не так страшно, я стала получать больше, надо будет, – возьму еще полставки.

– Конечно, я не забуду про молодых…

– Ты утешил меня Петя, ох как утешил. Что-то в таком роде я и ожидала от тебя услышать! Давай, рассказывай про свою Елену Прекрасную. Я уже морально почти готова.

– Нет и не было никакой Елены. Возможно, ты имеешь в виду Вязниковскую? Так вот, она никакого отношения к моей персоне не имеет.

– То есть, грубо выражаясь, член твоей персоны никакого отношения к ней не имеет?

– Конечно, это грубо и цинично, но с Леной у меня ничего не было и нет. Как ты только могла подумать такое? У нее свой мужчина, своя жизнь. Но развод мне необходим, и я выпишусь из этой квартиры. Надеюсь, ты понимаешь, насколько это трудное для меня решение?

– Да, Петенька, был ты эгоистом и циником, им и остался. Еще и меня в грубости обвинил. Но главного ты мне так и не поведал.

– Её зовут Виктория, она лишь немного моложе тебя, вдова, работает в институте. Жить собираюсь у нее. Если мой сын рано или поздно захочет перебраться в столицу, я думаю, проблем с этим не будет. Деньги, которые я получил в качестве вознаграждения, почти полностью я отдам вам, десять процентов оставлю себе на переезд.

Я прошу тебя, – вдруг на глазах у него заблестели слезы, Петр встал и попытался обнять супругу, – мне так стыдно перед тобой, что все это случилось, но обратного пути нет. Если можешь, когда-нибудь прости меня, это наваждение оказалось сильнее меня. Я увольняюсь завтра из института, займусь упаковкой вещей, которые возьму с собой.

Анастасия высвободилась из его объятий. Сейчас ей это было никчему.

– Денег твоих я не возьму. Мне от тебя ничего не нужно, так, что все твои разговоры о процентах меня не интересуют. Если ты откроешь счет для Коли, это твое право. Думаю, ты все решил окончательно. Надеюсь, тобой движет не материальная выгода…

– Скорее, любовь и перспективы в работе.

– Ну, хотя бы любовь ты в этом предложении поставил на первое место. Да, Петенька, а ты, оказывается еще и приспособленец. А сейчас оставь меня, я попробую уснуть, если получится. И еще, – знаешь, дорогой, эта новость не так уж плоха. Она встала и вышла из его кабинета, даже не хлопнув дверью, как раньше, когда они ссорились из-за бабушки, из-за воспитания сына и немытой посуды. Анастасия чувствовала, что земля уходит из под ног, предательство мужа как змеиный укус, медленно, но верно отравляло ее. Надо собраться, нельзя поддаваться панике, жизнь не кончается, я же многое могу! Захочу, еще раз выйду замуж. Да, хоть за того же Барханова, он давно уж пытается ее соблазнить… Нет, нельзя, он, сукин сын, предаст, еще и не так. Череда мстительных мыслей захлестнула её. Да, месть – то блюдо, которое подают холодным, но к чему это все? Разве в последние месяцы она ждала чего-то другого от своего супруга? Она все чувствовала. Надо бы сначала Колю поставить на ноги, а там видно будет, – думала она. Сам факультет, выбранный им, как наиболее простой, пугал Анастасию Львовну. Она прекрасно представляла себе, что ждет его впереди. Первая же встреча с металлургическим производством может кого угодно выбить его из седла. А уж такого лентяя как Николай – запросто. Ладно, поглядим, как он справится с этим, наверняка, есть какие-нибудь выходы.

Над Кореизом вставало солнце. “Омега” Николая Каминского показывала уже 9 часов, он поднялся с постели и слонялся без дела по веранде. Утро бодрило его приятной прохладой, хотелось есть, хотелось на пляж, к морю.

– Инга, ты еще долго будешь валяться в постели?

– Отстань, дай поспать. Вчера во сколько легли? Я еще часик посплю.

– На пляже мест не будет, и вообще, знаешь, который час? Я есть хочу!

– Ты, что, забыл – мы же вчера купили яиц, хлеба и краковской колбасы. Милый, сделай, пожалуйста яичницу, я еще немного посплю и приду. Коля, чертыхаясь, полез в холодильник за продуктами. Запалил керосинку, достал большую чугунную сковородку, налил подсолнечного масла и поджарил сначала лук. Затем разбил несколько яиц, посолил. Веранда и комната наполнились вкусными запахами, которые вызвали шевеление в постели Инги. Она стоически натянула простыню на голову и продолжила спать. Каминский выскреб себе на тарелку половину яичницы и быстро уничтожил ее. Потом он вымыл посуду, накрыл крышкой сковороду, и стал собираться на пляж. Сложил в сумку ласты, маску с трубкой, большое полотенце.

– Милый, ты уже уходишь? Займи там местечко, я скоро приду. И, смотри, не купайся без меня, – супруга перевернулась на другой бок. Он с удовлетворением закрыл за собой дверь. В самом деле, думал он: человек же имеет право на одиночество. Постоянная забота о ком-то утомляет обе стороны. Что за радость, все время уговаривать кого-то поджарить яичницу, сварить макароны или помыть полы. В чем глубинный смысл выполнения этих команд? Это ли движущая сила любви? Он поймал себя на том, что все это глупости, потому, что человек еще имеет право на лень, сон и откладывание неприятных дел на потом. Он прошел строение с плетеным из проволоки забором, увидев некое шевеление во дворе. Стройная черноволосая женщина развешивала на веревке белье. В дальнем конце площадки паслись куры, худенькая миловидная девушка в ярком топе и джинсовых шортах подкармливала их зерном, остатками фруктов и арбузными корками. Птицы громко кудахтали и набрасывались на еду. Коля засмотрелся на эту картину и невольно спросил:

– А что, они и арбузные корки едят, – он приблизился к забору. Девушка в изумлении посмотрела на него.

– Еще как любят, а ты, верно, в деревне не был никогда?

– Был разок, в детском возрасте. Меня зовут Коля. Он снял солнечные очки.

– А меня Ира, – она склонила хорошенькую головку и сверкнула зелеными глазками, сразу видно, ты мальчик городской. Ты на пляж? Мы с мамой обычно слева у решетки загораем, там почище.

– Вы совсем белые, только приехали?

– Ну, да, а что?

– Да, ничего, пойду, пожалуй, а то приличного места не найти.

– Ой, займи нам местечко, пожалуйста, мы сейчас подойдем. Она сбегала в дом и перебросила через забор сложенный пляжный коврик. Коля сунул коврик в сумку и двинулся вниз по тропинке.

Инга пришла через полчаса.

– А это еще чей ковер-самолет? – удивленно спросила она.

– Наверное, Ирочки из Талдома, – предположил Коля. Я их видел сегодня с мамой и они попросили меня занять место.

– Ты уже знакомишься с девочками, молодец. Она уже сложила маленький острый кулачок, и хотела пустить его в ход, но в последний момент передумала, увидев подружку.

– Ой, Ирка! – она подскочила со своего места и понеслась к ней, стараясь наступать на крупные камушки, – надо же, целых два года не виделись! Ну, ты большая стала, красивая девка, выросла – то как!

– Ты тоже сильно изменилась, Ирка приземлилась на коврик, бросив рядом маску с трубкой в пакете с надписью “Kent.” Подошла и мама девочки с маленьким пластиковым ведерком.

– Угощайтесь персиками!

– Знакомься, Коля, это Тамара Сергеевна.

– Очень приятно, Николай. Ребята набросились на фрукты и скоро в ведре чернели только одни косточки.

– А мы только вчера приехали, Коля – твой парень?

– Коля – мой муж! – она гордо посмотрела на Каминского, уже полностью загипнотизированного зелеными глазами красотки.

– Инка, ты даешь! Пятилетку в четыре года! Вот это да, – она в восхищении перевела глаза на подружку, а потом снова на Колю. Инка вышла замуж! Коля смутился, схватил принадлежности для ныряния и отправился к деревянному настилу. Вода сегодня оказалась более теплой и он проплавал минут пятнадцать, разглядывая под водой медуз и мелких рыбок.

Выйдя из воды, он увидел, что три женщины о чем-то оживленно болтали, нацепив черные очки и подставив свои изящные тела солнцу. Он сразу отметил, что Тамара Сергеевна была совершенно сложена, а обе девочки по сравнению с ней казались тощими костлявыми рыбками.

– Коля, вам нужно лучше кормить свою супругу, она болезненно худа.

– Я пытаюсь. Мы еще осваиваем приготовление еды, так как женаты всего четыре месяца. Он хотел еще что-то добавить, но Ирка так резанула по нему зелеными глазищами, что мысль потерялась.

– Я вот тоже стараюсь дочке лучшие куски отдать, но она никак не может из сорока пяти кило выбраться. Коля вытерся полотенцем и присел рядом на большой плоский голыш.

– И ты мне не написала даже ни разу, я на тебя в обиде! Инка – свинка! Ребята, а пойдемте завтра в горы.

– Ну вот, началось, – Инга развела руками, я же говорила!

Они оставили Тамару Сергеевну с дочерью на пляже, а сами пообедали блинчиками с мясом в “Мечте” и отправились в “дом трубача”. Сиеста в их отдыхе стала обязательным элементом, поскольку бродить под палящим солнцем или валяться на пляже в эти часы не хотелось. Коля планировал съездить с Ингой как-нибудь к Ласточкиному Гнезду или посмотреть Воронцовский дворец, но супруге его страшно не хотелось лишний раз трястись в городском транспорте по Алупкинскому шоссе. В конце концов он смирился, ну и пусть, я все равно все это уже видел, обойдусь.

Петр Иванович сел в вагон за несколько минут до отправления поезда. Голова гудела от походов в суд, местком, отдел кадров, опять суд. Увольнение из института и наличие взрослого сына несколько упрощали процедуру развода, но в целом, он чувствовал себя разбитым и униженным системой. Лучшие приятели осуждали его на собрании, называли действия его аморальными, предательскими по отношению к коллективу и близким.

После, они, правда, подходили и пытались оправдать свою позицию.

– Ты, пойми, и не обижайся, Петр, так надо. Я человек партийный, – говорил ему механик Сорокин, – я должен высказаться так, а не иначе, ну, не принимай близко к сердцу. Вот, меня, к примеру, ребята за пьянку в прошлом году осуждали, в точности так, хоть я и пил с ними до этого случая. Так что же, мне из-за этих формальностей со всем миром надо было поссориться?

– Но мог ведь и промолчать? – Каминский просто кипел, – разве это дело, когда коллектив к тебе под одеяло заглядывает, а то еще и в трусы. Разве ж мы не цивилизованные люди? Да, ведь, и я тебя не осуждал.

– Петя, все это не я придумал, считай что такую формальность надо пережить, как стихийное бедствие, – уверял Семен Климов, – начальник энергоцеха. Склони голову и выслушай всю эту мерзость. Завтра кого-то другого придется судить тебе. Посмотри на себя со стороны и постарайся быстрее все забыть. Поезд тронулся. Несмотря на поздний час, многие пассажиры занялись трапезой. Он тоже достал сверток с охотничьими колбасками, вареными яйцами, ржаным хлебом и огурцами. В последний день в Горьком есть ничего не хотелось, целый день натощак он пробегал по разным инстанциям, подписывал разные бумажки. А теперь, надо же, проснулся аппетит. Он вспомнил последние дни. Если Настя сдалась почти без боя, – сопротивление он встретил совсем не там, где ждал. Мать хоть и не одобряла его поступка, но тоже лишь слегка его пожурила. И вот приятели на работе… Да, это можно было понять. Зависть не надо сбрасывать со счетов: лауреат, в Москву перебирается, женщину завел в столице повинен во всех грехах. Да, вот такой он приспособленец, успешный во всех отношениях. Когда вам дают должность и красавицу жену в придачу – вы отказываетесь от всего и продолжаете тянуть лямку, отказывая себе во всем, оставаясь верным дурацким принципам, постепенно утопая в болоте? Нет, победителей не судят! Перед отбытием из столицы Борис Георгиевич рассказывал ему о своей поездке в США.

– В Вашингтоне мы посетили один из центров подготовки кадров, видели, как проводится тестирование кандидатов на различные должности. Успешность для американца – все. Если он идет к своей мечте, никакие препятствия не должны его остановить. Что не запрещено – то разрешено. В основе деятельности – индивидуализм: любыми способами подняться над другими соискателями и занять лидирующее положение. Основной составляющей успеха являются деньги, как результат яркой деятельности. Яркость деятельности заключается в превосходстве: он не сумел продать, а ты сумел, он не достиг показателей, а ты достиг. Приведу в пример один тест, – автобус при аварии резко останавливается, люди падают в проходе, начинает гореть обшивка, как ты думаешь, каковы правильные действия настоящего менеджера в этой обстановке:

1) Помочь женщинам и детям подняться и покинуть автобус

2) Оказать помощь раненому водителю и принять меры к эвакуации людей

3) Пройти по лежащим телам к выходу быстрее всех

– Да, ты все правильно понял, третий пункт. В нашей стране, конечно, такие тесты не проводятся. Но, согласись, Петр, разве мы иногда не поступаем так? Бьюсь об заклад, ты не рассказал своей жене о том как тебе пришлось объяснять Стасу ситуацию с выдвижением на премию. Как ты, практически вычеркнул его из списка, хоть и работал он над проектом не хуже остальных.

– Так ведь это ж не по моей воле произошло, я получил рекомендации свыше.

– Вот, тут ключевое слово: “свыше”. Или как еще говорят, – “есть мнение”. А вот еще, кто и когда “свыше” говорил тебе о том, что надо любой ценой перебираться в Москву? А твои отношения с Викторией?

– Борис Георгиевич, я действительно люблю ее и ничего не могу с этим поделать, надеюсь, что это взаимно.

– Петя, ты прямо, словами из песни заговорил. Хотел бы тебе возразить, да не буду. Как ты полагаешь, у такой женщины, как она, кроме тебя могли быть соискатели руки и сердца? Правильно понимаешь. Но, знаешь ли, она особа еще более разборчивая, чем ты. И уж если чего захочет – добивается. Сама с периферии, из Ленинградской области, – сумела получить хорошее образование, нашла себя в этой жизни. Она хороший специалист, и очень скоро её знания пригодятся, я ее высоко ценю. Ты думаешь, я случайно тебя посадил рядом с ней? Ладно, шучу.

Да и к чему все эти разговоры, Петя, – я беру тебя в свой институт, как закончишь в Горьком свои хлопоты, – приезжай, милости просим. Я знаю, тебе еще какое-то время понадобится на то, чтобы все утрясти, буду ждать, я свое слово сдержу. Новое оборудование для тебя закупим в Бельгии. И твой институт не забудем, там мы целый этаж планируем перепрофилировать. Тема очень важная и открывает большие перспективы, там, – он показал пальцем вверх, – очень заитересованы! Так, что – ты мне нужен.

– Спасибо за доверие, постараюсь не подвести, а как же вы видите будущее Елены? Извините, что спрашиваю, однако – это мой сотрудник, бывший, правда.

– Напрасно переживаешь за нее. Если родная дочь не жалует отца настолько, что любовь и карьера в Горьком ей дороже, – пускай, она все равно потом в Москву заявится, вот увидишь, главное, чтоб не поздно было. К тому же, она теперь лауреат, а это способствует поднятию по служебной лестнице. Лауреат в Горьком – это тебе не лауреат в Москве. У нас тут этих лауреатов – как собак нерезаных. Вы с Викой не об этом сейчас должны думать. Она свою концепцию до тебя довела? Вот и отлично, я еще внуков понянчить хочу, пусть даже и не совсем родных. На Петра навалились муки совести. Он вот-вот, там, в Горьком сам может стать дедом! Нормальный мужик этот Георгич, все разложил по полочкам, все учёл. Вот он – и талантливый ученый, и отличный семьянин, а я? А я – нет. Я – приспособленец. Проводник принес чай, он устроился поудобней, стараясь не смотреть на попутчиков, будто мог чем-то выдать свой внутренний раздрай. Поезд набрал после Дзержинска ход, Каминский лег на свою полку, но долго не мог уснуть и ворочался, прогоняя разные неприятные мысли.

– Марина, пригласи Каминскую, – сказал шеф молодой медсестре, пусть отложит все дела и немедленно явится. Он глянул на себя в зеркало и пригладил кустистые брови.

– Хорошо, Борис Алексеич, – девушка выскользнула за дверь. Настя явилась почти моментально.

– Вот, Анастасия Львовна, какое у меня к тебе дело, начал он, – в конце сентября предстоит тебе командировочка. Муж отпустит тебя в Париж на симпозиум? На три– четыре дня? Настя хотела что-то отпустить про мужа, да осеклась. В Париж ей очень хотелось. Она всем своим трудом заслужила такой подарок судьбы.

– Конечно, Борис Алексеевич!

– Собственно, другой кандидатуры нет, в составе советской делегации врачей из Горького ты у меня одна поедешь, – продолжил шеф, когда узнаю подробности – сообщу, пока отправляйся в кадры, они там уже в курсе.

В конце сентября… Значит она успеет оформить все документы на поездку еще до развода. Проблем не должно быть, Коля с бабушкой побудет, да Инга за хозяйку останется. Как мать, она, конечно, недолюбливала невестку, считала ее грубой автозаводской выскочкой, однако, девушка старалась в учебе и домашнем хозяйстве, и не доверять ей причин не было. Конечно, грядет еще объяснение с молодыми по поводу развода… А вот, Петр, пускай сам и занимается этим. Не все одно свое мужское удовольствие справлять, придется и пострадать за другую жизнь.

Анастасия, вообще-то была незлобной, всякие интриги, заговоры и вынесение сора из избы она не любила и старалась первой не затевать. Однако, случай являлся чрезвычайным, из ряда вон выходящим. К тому же, ей совсем не нравилось присутствовать при разбирательствах, и это давало выигрыш во времени. Чем черт не шутит, Петр может и передумать, обстоятельства могут измениться.

Она сходила к старенькому адвокату Говорову, отцу Колькиного одноклассника, и по его совету обратилась к руководству института, в котором муж пока еще числился.

Чуть позже она поняла, что это путь в никуда. Она почувствовала твердость мужа в действиях. Он скорее притащит в Горький свою новую пассию, чем уступит.

Но делать нечего, механизм запущен.

Она спустилась в отдел кадров.

– Заполните анкету в двух экземплярах. Исправления не допускаются, фотографии три на четыре принесите, четыре штуки. Везет вам, Анастасия Львовна, в Париж едете! Увидеть Париж и умереть! – кадровичка закатила глаза от восторга.

– Умирать никто не собирается. А денег с собой сколько можно взять? Ах, ну это совсем мало. Она взяла бланки и вышла.

Коля безмятежно наслаждался солнцем и морем, совершенно не представляя себе, что ожидает его по приезде. Письмо, полученное от мамы оказалось весьма кратким, она сообщала, что папа в Москве, а она готовит документы для осенней командировки в Париж, и рассчитывает на молодых в плане присмотра за квартирой и бабушкой.

Утром к ним заявилась Ирка, вытащила Ингу из постели и заставила собраться.

– Ребята, двигаем вверх по склону, дальше есть небольшая лестница со смотровой площадкой, но с нее из-за кустов и деревьев еще ничего не видно. Поэтому мы лезем еще выше по камням и выйдем на горную тропинку. Я дорогу знаю, только кеды одевайте, во вьетнамках там опасно. Коля вспомнил, что мама и бабушка строжайше запретили ему лезть в горы. Но он промолчал, – как бы он выглядел в этих полных соблазна зеленых глазах? Ирка терпеливо ждала, пока ребята зашнуровывали кеды.

– Это даже хорошо, что мы до завтрака сходим. Разминка. Аппетит будет лучше. Ты вот так в шортах пойдешь, – она с сомнением посмотрела на голые ноги Инги. Одень джинсы или трико, камни в горах острые.

– Но ты сама-то в шортах! – возмутился Николай.

– Мне можно, я скалолаз со стажем, все тропинки тут знаю. Коля тут же представил как ее маленькая попка будет мелькать у него перед глазами во время подъема.

– Горный воздух, изумительные виды и отличное настроения я вам обещаю. Они закрыли домик и двинулись в путь. Первые километры извилистой тропинки не вызывали сомнений в безопасности. Они передохнули несколько минут и выпили по глотку воды из бутылки, предусмотрительно взятой Ингой. Дальше тропинка начала идти под тридцать градусов к горизонту и постепенно градус увеличивался. Наконец, они достигли лестницы. Надо сказать. лестницей её назвать было нельзя. Ступени кое-где отсутствовали, вероятно, сгнили, или кто-то пустил их на дрова. Но остов из металлического уголка и труб оставался вполне крепким и не проржавел. Они стояли на смотровой площадке. Несмотря на прохладу в утренние часы ребята уже сильно вспотели. Здесь задержались минут на пятнадцать, чтобы отдышаться и осмотреться. Отсюда поселок и парк были не видны, море блестело за дымкой легких облаков.

– Мы поднялись уже достаточно высоко, – сказал Коля, девочки, не пора ли нам обратно. Ирка посмотрела на него с презрением:

– Мы же договорились до тропинки дойти, что, испугались уже?

– Ладно, пошли, только чур, осторожно. Тронутые солнцем розовые бедра Ирины вновь замелькали перед ним. Она шла вверх быстро, с большим отрывом. Целый град мелких камешков временами обрушивался на Колю из под ее туристических ботинок. Он оглянулся на Ингу, она уверенно шагала вверх, неторопливо переставляя кеды на проверенные места без осыпей.

– Посмотрите, какой замечательный вид моря открывается отсюда, – вероятно, тут у ведуньи закружилась голова, Ирка неуклюже взмахнула рукой и стала валиться набок. В последний момент она успела ухватиться правой рукой за куст колючки, и, уколовшись, тут же инстинктивно отпустила его.

Коля, упав на тропинку лицом, схватился за выступающий острый камень левой рукой, а правой успел ухватить Ирку за руку.

– Держись! Инга, ты в порядке?

– Да. Ирина пыталась нащупать ногами какую-нибудь опору. Краем глаза Коля видел, что большой камень остался чуть выше ее ступней.

– Я буду подтягивать тебя вверх, держись всем чем можешь. Почувствуешь камень, вставай на него. Ирина замерла в ступоре и никак не реагировала, только причитала.

– Сейчас упаду, мама, сейчас упаду, мама!!!

– Хватить верещать, положи левую руку на тропинку и вцепись в землю всеми ногтями.

– Я ногти сломаю….Я только ногти сделала перед отъездом!

– Делай, что говорят, дура! – Коля не сдержался, – если сейчас свалишься отсюда, ногти тебе уже не пригодятся.

Наконец, Инга, находившаяся сзади схватила Иркину ногу и уперла ее в камень. Несколько минут они находились в застывшем состоянии.

– Девочки, теперь потихоньку вниз.

– Это как? – воскликнули они почти хором.

– По сантиметру сползаем попой вниз, головой вверх, хватаемся за кусты и камни по пути. Пока они спускались, вниз из под ног летел лихой камнепад. Если бы кто-то шел в это время внизу, то имел бы все шансы получить черепно-мозговую травму, – подумал Каминский. Еще несколько метров отделяли их от желанных остатков лестницы. Вскоре они стояли на смотровой площадке. На Ирке лица не было, только какое-то бледно-зеленое пятно, на коленках красовались багровые ссадины.

– Ой извините, ребята, – она перегнулась через перила, и ее вырвало. Инга выглядела тоже неважно, – розовый лак на ногтях местами содран, волосы, выбившиеся из пучка, торчали в разные стороны, как наэлектризованные. На локтях ссадины, подбородок в глине.

– Ты что, подбородком за камень зацепилась? Маленький кулачок двинул его несильно в поддых.

– Все, возвращаемся, – как ни в чем ни бывало, командным голосом заявила Ирка. Спокойным шагом идем вниз.

– Только можно, я теперь впереди пойду? – спросил Николай, – ну, на всякий случай.

Они дошли до домика без происшествий.

– Я в душ, заявила Инга. Наплевать, даже если вода холодная, мне теперь неважно. Коля присел на табуретку при входе, не в силах даже развязать кеды. Руки дрожали, все тело болело, во рту стояла горечь с пылью пополам, песок скрипел на зубах. Как только Инга скрылась в душевой, Ирка бросилась на Колю с поцелуями.

– Коля, Коленька, ты ведь, меня от смерти спас, спасибо тебе, милый, хороший, – она целовала его без разбора в губы, в нос, в глаза, размазывая грязь по лицу. Она так громко это все делала, что Инга, несомненно, даже из душевой должна была что-то услышать. Он мягко отстранился, вышел на кухню и открыл окно. Ветерок надул тюль как парус. Ирка в комнате уже громко рыдала, слезы текли по её пыльному лицу, оставляя дорожки. – Слушай, перестань, возьми себя в руки, наконец! – не выдержал он. Растрепанная, она вбежала на кухню, обняла его, и сквозь рыдания промычала:

– Я ведь, люблю тебя… Этого только не хватало, подумал Каминский. Появилась Инга, обмотанная полотенцами.

– Что это вы тут творите. Знаешь, что, моя ласковая скалолазка, – съязвила она, тебе бы неплохо принять валерьяночки, но у меня таковой нет. Инга демонстративно открыла дверь. Придешь в себя, поговорим, а сейчас, давай, дуй домой. Она переключилась на Колю:

– А ты, дорогой, давно уже можешь идти в душ. Вода – едва теплая, тебе понравится. Инга умела все поставить на свои места.

Потом они спустились к морю и заняли место с другого края пляжа, хоть там было грязнее. Колю еще какое-то время трясло, а потом отпустило. Он надвинул на лицо панаму, будто закрылся от солнца, а сам под ней улыбался во весь рот, вспоминая Ирку и весь спектакль, который она устроила. Но скрыть настроение от жены оказалось непосильной задачей.

– Что, лестно, когда в тебя разные дурочки влюбляются? Таких подружек иметь себе дороже, она поправила лиф купальника, и, осторожно переступая по камням, пошла к воде.

Вечером на почте Инга получила письмо от отца из Севастополя. Папа послезавтра приедет сюда. Курортный отдых подходил к концу, еще три дня, и они будут дома. И еще– то останется пару дней от августа. Организационное собрание в институте – первого сентября, что-то им готовят кураторы?

Подготовка к поездке во Францию шла полным ходом. Теперь Анастасия знала дату отправления из Москвы. Она созвонилась с сестрой.

– Маша, я в Париж лечу!

– Рада за тебя, заедешь ко мне? Вы, наверное в Москве в группу собираетесь? А какая тема конгресса? Она подробно все рассказала, не упоминая о разрыве с Петром.

– А Петя тут заезжал ко мне, сказал что только на один день, вчера утром только уехал в институт отметить командировку и домой. Врун несчастный. Сколько это будет тянуться? Что он дальше станет придумывать, даже представить страшно! Она перевела тему.

– Числа двенадцатого сентября буду у тебя, четырнадцатого из Шереметьева в аэропорт Шарля де Голля, нас там встретят. Ребята завтра из Крыма приезжают.

– Если соберешься в Лувр, лучше в выходные, вход бесплатный.

– Нам культурную программу спонсоры оплатили, экскурсовод будет свой.

– Как там Елена Васильевна?

– Летом она себя лучше чувствует, а зимой начинает давление скакать. Но в целом-в соответствии с возрастом. Ну, пока, милая, извини, полно дел, она повесила трубку.

Приезд Николая и Инги застал Анастасию Львовну врасплох. Загруженная рабочей писаниной, она впала в цейтнот и забыла запасти провизию.

– Сынок, сходил бы ты на рынок, у нас тут с бабушкой пустой холодильник. Она достала из кошелька семь рублей и протянула ему, – ты сам знаешь, что покупать.

– Я схожу с ним, – Инга переоделась в джинсы и рубашку с коротким рукавом, и достала с полки большую сумку.

– Ты прекрасно выглядишь, деточка, так хорошо загорела. А у нас тут погода сырая была. Вот, видишь, – весь двор травой зарос, – в дверях показалась Елена Васильевна. А мы вот тут с Настей почти все время вдвоем, Петр Иванович не балует, только раза два и приезжал. Он даже не привез из Москвы ничего в последний раз, совсем, бедный, закрутился. Она как-то странно глянула на Ингу, и это не ускользнуло от Коли. Они вышли на Свердловку и спустились в Мытный рынок.

– У твоих родителей не все в порядке, – смекнула Инга.

– Ну, я смотрю, и у твоих тоже. Девушка не нашлась, что ответить. Они купили капусты, картошки, всякой зелени, мясо и сладких перцев.

– Ой, смотри какие отличные маслята! Давай возьмем, потушим в сметане. Я их умею готовить. На оставшиеся деньги они купили грибов, сметаны и вернулись домой. Мама уже отложила работу и облачилась в кухонный фартук.

– Можно, я помогу? – предложила Инга.

– Конечно, деточка, – будем варить борщ! Они принялись строгать овощи, а Коля, воспользовавшись случаем, открыл ящик комода в гостиной. Порывшись в маминых бумагах нашел последнее письмо от отца. Извлек листок из конверта и пробежал глазами. Ничего интересного отец не сообщал. Писал о том, как сдавали прибор, какой банкет был. Ничего такого, чтобы объясняло его долгое отсутствие. Ведь сдача состоялась еще в мае! Нет, что-то тут не так. После обеда Анастасия Львовна постучалась в их комнату.

– Ребята, я должна кое-что вам сказать. То, что я в конце месяца уезжаю, – это первое. Конечно, это только на несколько дней. И еще, мы с отцом расстаемся, Петр Иванович переезжает в Москву, скорее всего навсегда.

– Мама, а как же ты?

– Люди встречаются, живут вместе, годами, а в один прекрасный момент разводятся и не хотят друг-друга видеть. Для кого-то развод это ужасно, некоторые даже рады освобождению от своей половины, – она с грустью уставилась в окно. Внизу во дворе сосед, здоровенный детина неистово выколачивал ковер на турнике. Каждый удар отдавался гулким эхо среди домов, пыль поднималась выше забора.

– Я пока сама не знаю, как все это отразится на мне, однако семьи в прежнем понимании у нас не будет.

– Но ведь вы все равно останетесь моими родителями, разве не так?

– Да, милый, у вас теперь своя семья, надеюсь, вы будете беречь ее вместе. То, что вы ссоритесь иногда, это ничего. Придерживайтесь главного в любви и все будет правильно и хорошо. Ты уж извини, я опять с нравоучениями, вот ведь, сама, не уберегла. Нет тут никаких рецептов, все здесь, – она приложила руку к сердцу. Он увидел, как у Инги на глазах выступили слезы, и сам загрустил.

– А пойдемте вместе в кино? – предложила мама. В “Рекорде” “Королькова Шантеклера”.

– Я хочу, – сразу оживилась Инга, – мне такие фильмы очень нравятся.

– Ну, может вы без меня сходите? – а я тут немного музыку послушаю, да подремлю. Я соскучился по своим пластинкам.

Сентябрь озадачил их продолжением сырой и холодной погодой и практикой на литейном производстве Автозавода. Ребята абсолютно не были готовы к такому повороту. Казалось, хуже добывания мерзлой свеклы из грунта и быть ничего не может, однако на поверку оказалось, что это еще пустяки. Коля, как и остальные мальчики, был определен во вторую литейку, – Инга – в третью. Студентам в деканате выдали картонные пропуска на завод, провели инструктаж по технике безопасности. Поскольку на производстве людей не хватало, они почти все время должны были трудиться во вторую смену. Пока планировалось трехнедельное оказание помощи ГАЗу.

Работа полноценно оплачивалась и засчитывалась как практика. Некоторые, особо умные, вроде Коли Васина и Аллы Шуваевой немедленно взяли больничный. Инга с презрением относилась к отступникам, тем более, ей хотелось заработать денег. Ей нужны были новые зимние пальто и шапка, и многое другое. Коля тоже не выказывал испуга перед тяготами литейного дела, – денег хотелось, да и просто интересно было.

Первый же день удивил его. Мастер отвел Колю к пожилому рабочему-формовщику и объяснил, что делать. По рольгангу шли пустые ящики – опоки. Сверху из специальных выпусков в них сыпалась земля. Формовщик закладывал в опоки модель, засыпал ее землей, утрамбовывал, в это время подручный должен был двумя пальцами поднять за выступающие штыри металлический лист весом в десять килограмм и накрыть им опоку. далее по рольгангу подходила следующая опока, и так до бесконечности. Каминскому каждый раз очень хотелось увидеть, что делает формовщик и какую деталь они производят, но формовщик на вопросы не отвечал, только успевал металлические листы поправлять. За смену через них проходило до 500 опок. За вредность на производстве полагалась 50 граммов сахарного песка, завернутые в газетную бумагу, молоко в буфете, а прямо в цеху – ледяная газированная вода, пей сколько хочешь. Постоянно падающая сверху черная литейная земля уже через час тонким слоем покрывала лица работающих, через два – черными струйками стекала вместе с потом. Указательные пальцы обеих рук к концу смены сильно болели. Около полуночи смена заканчивалась и рабочие отправлялись в душ. После смывания грязи Коля переодевался и стремглав бежал к проходной, чтобы успеть на последний автобус в город. Инга успевала покинуть работу несколько раньше, поэтому они, как правило, встречались только дома. С неудовольствием она рассказала ему о своей работе. Женщины стояли у рольгангов рядом с заливочной. Перед заливкой формы скреплялись на обеих сторонах специальными зажимами, напоминающими гаечные ключи. После выхода из горячей зоны зажимы надо было удалить. Работница постоянно переходила с одного края платформы на другой, сцепляя и расцепляя половинки опок.

– Я посчитала, что за восемь часов девушки набегают по 13 километров. Это тебе не на гитаре играть, Каминский. Коля обиделся:

– Я между прочим пять тонн железа за смену перелопачиваю. И на гитаре после трех недель такого труда вряд ли что-то смогу сыграть.

Анастасия Львовна выехала в Москву за пару суток до вылета в Париж. До самого последнего дня она трудилась над своей медицинской статьей, что-то правила, постоянно звонила шефу. Ей предстояло еще всю эту писанину перепечатать на машинке, но это планировалось сделать в Москве у Марии Романовны.

В те дни работа на автозаводе у ребят была в самом разгаре. Николай попрощался с мамой, даже не смог проводить ее на поезд, просто заказал для нее такси. К третьей неделе он из-за небольшой травмы пальца на правой руке был переведен в другой цех на более легкую работу. Тут приходилось сортировать зажимы и развозить их по цеху на тележке. Название – ”легкая” тоже не соответствовало этой деятельности, разве что пальцы не болели. Он с нетерпением ждал выходных, когда бы они могли встретиться с Ингой, и провести вместе сутки. Конец сентября выдался теплым, изредка даже напоминавшим бабье лето. Позавтракав утром, молодые супруги отправились подышать свежим воздухом в Александровский сад. На девушке было длинное красное пальто, оно ей удивительно шло, прекрасно гармонировало с ее длинными темными волосами. Инга собирала красные и желтые листья кленов и вязов, потом они сидели в “Чайке” с мороженым и кофе.

– Ты не представляешь, как не хочется завтра тащиться на работу. Весь день с этой второй сменой пропадает, и долго мы будем еще страдать? Я вчера шел по верхнему переходу в третьем цеху и видел как молодые ребята металлическую ленту в рулонах перекатывали. И, представляешь, один такой рулон на мальчика упал. Он далеко отпрыгнуть не сумел– сзади стена, бобина ему прямо на обе ноги свалилась, они как спички сломались. Парень орет, а ребята вдвоем бобину поднять не могут.

– Ты такие ужасы рассказываешь, – Инга помрачнела. Вот кончим мы институт, – как потом таким производством руководить? Все кругом допотопное. Я станки видела “крупповские” 1934 года выпуска, кругом ручной труд, травматизм, антисанитарные условия.

– Гуня, к чему загадывать? Я на завод ни за что не пойду работать, лучше за копейки в НИИ вернусь. Там люди лучше и интересней в сто раз!

Они покинули кафе и вышли на откос. Она взяла его под руку и зябко поежилась, с Волги подул сильный холодный ветер, закружил в воздухе опавшие липовые листья. Ребята свернули на Пискунова и уже через пятнадцать минут были дома. Бабушка что-то готовила на кухне, ванильные запахи наполняли прихожую.

– Бабушка, а ты свои знаменитые сухарики печешь? – спросил Коля.

– А вот и не угадал. Это творожная запеканка. Вы наверное, проголодались?

– Очень, Елена Васильевна! Это вам, – девушка протянула букетик из разноцветных листьев.

– Спасибо, милая. Очень люблю осенние листочки. Мы с мамой всегда их собирали на откосе… На другое утро встали поздно, на улице шел дождь, спешить никуда не надо. Инга пожаловалась, что как-то странно себя чувствует.

– А ты давление умеешь мерить? – спросила она.

– Нет, не умею, а что.

– Да так. Она вышла в коридор, а затем со всех ног бросилась в ванную комнату. Через минуту Коля услышал характерные звуки, бедняжку рвало. Потом она вернулась в комнату.

Через полчаса история повторилась.

– Коль, наверное, я того, ну ты понимаешь… беременна. Эта мысль ему приходила в голову периодически, он радовался, когда узнавал о том, что все в порядке и это не случилось. Однако сейчас он ощутил тревогу. Действительно, задержка была подозрительно большой. Николай обнял жену.

– Коля, что делать будем? Мне страшно.

– А кто хотел раньше всех замуж и детей?

– Это я раньше хотела, потому, что была молодая и глупая, а сейчас мне еще нет двадцати лет, и я учусь в институте, который бросать не хочу. Инга скроила кислую мину.

– Так и не будешь бросать, пропустишь – нагонишь.

– Тебе хорошо говорить, а мне… страшно. А вообще, я хочу девочку! Ты ведь ничего не имеешь против?

– Конечно, нет. Кто будет, тот и будет.

Первый рабочий день конференции подошел к концу. Перекусив в фуршетной, Анастасия Львовна нашла руководителя группы и спросила его разрешения на самостоятельную прогулку.

– Вы какой нибудь язык знаете? – спросила Анна Семеновна, руководитель советской делегации.

– Немного французский, лучше английский.

– Хорошо, помните, они, скорее всего, кроме как на французском не будут с вами говорить ни на одном языке. Ужин у нас в отеле в восемь вечера, не опаздывайте. Покинув рецепцию отеля “Corona”, Настя наслаждалась удивительным ощущением свободы. В сумочке лежал фотоаппарат, предусмотрительно заряженный Колей, немного мелких денег, что еще надо для прогулки. Тут царило лето! Она вышла на бульвар Монмартр, свернула на улицу Вивьен и неторопливо двинулась в сторону Сены. Прошла здание Фондовой Биржи, пересекла улицу Божоле, и через несколько минут оказалась в саду Пале-Ройяль, среди удивительных цветов, тенистых аллей, и статуй. Дошла до фонтана и посидела на лавочке. Сделала несколько фотографий дворца и фонтана. Огромный парк был наполнен запахами южных растений. Почему-то раньше она представляла себе Париж совсем не таким. Вот группа стариков играет в стальные шары. Она пыталась вспомнить, как эта игра здесь называется, так и не вспомнила. Посмотрела на часы: до 20 часов еще полно времени, она прошла вдоль внушительной колоннады дворца и вышла к улице Риволи, площади Карузель и Лувру. Сделав еще несколько фотографий, она решила сэкономить пленку и отправилась в обратный путь, обойдя дворец и парк с правой стороны мимо Галери де Валуа. Выйдя на Нотр Дам де Виктуар, она запечатлела одноименную базилику и, пройдя развилку нескольких улиц, вскоре перешла бульвар Монмартр. Увидев знакомый ориентир – кинотеатр “Panorama”, она убедилась в том, что добралась до отеля без приключений. Ей понравилось гулять одной, без провожатых и познавать этот город, о котором всегда мечтала. Да, это был город– праздник! Завтра снова серия унылых докладов и презентация фирмы Байер, но еще полдня отведено на экскурсии. Ноги у Анастасии Львовны от такой длинной прогулки гудели, но оно того стоило. В общей сложности она прошла около четырех километров. Приняв душ, она переоделась в легкое платье и направилась в ресторан к ужину Роскошный выбор блюд шведского стола после горьковских столовых и собственной дилетантской готовки поверг молодую женщину в шок. Она положила в тарелку немного шампиньонов, пару кусочков артишоков, картофель фри и порцию телятины под белым соусом. Заняв место за столом рядом с каким-то невзрачным делегатом из Дании, она позвала официанта и заказала красного бордо. Это показалось на первый взгляд не таким уж дешевым удовольствием, но когда она увидела, что бокал щедро содержит четверть литра, была приятно удивлена. Сосед по столу приветствовал Настю своим большим бокалом коньяка.

– Prost, – произнесла она первое пришедшее в голову, и отхлебнула вина. Замечательное бордо не пилось, оно просто втекало внутрь всей своей сущностью. Поужинав, она поднялась к себе в сингл, немного повалялась на кровати прямо в платье, а потом вышла на балкон, чтобы полюбоваться вечерними огнями Парижа. Голова немного кружилась от вина. Прекрасный, тихий район Опера был очень удачно расположен для того, кто хотел увидеть главные достопримечательности города за три дня. Именно столько оставалось пробыть тут Анастасие Львовне.

Стать матерью в двадцать один год, почему бы и нет. Мама поможет. Можно в крайнем случае взять академку, хоть это и не лучший выход. Можно и проскочить. Женщинам с животиком будет скидка на экзамене. Даже самые въедливые преподаватели не будут придирчивы. Можно что-нибудь сдать раньше времени, получить автоматом зачет. Да, это ей нравилось, она сосредоточится на учебе, пока есть возможность, потом, на третьем курсе все будет проще – начнутся проекты по деталям машин, расчеты… В чертежах ей сам черт не брат. Инга чертила божественно, подписывала детали каллиграфически, а главное, не допускала досадных ошибок.

Думая обо всем этом, девушка готовилась к выходу на работу. Чтобы не опоздать к смене, приходилось отправляться из дома часа за полтора.

– Ты как себя чувствуешь, может, тебе все же взять больничный? Ты в состоянии вваливать на конвейере? Нет, я серьезно.

– Ну, кто мне на ранних сроках даст освобождение? А как же миллионы советских работниц, на которых держится производство? Она чуть подкрасила губы, – пошли, защитник беременных женщин.

Супруги вышли на площадь и привычным образом сели на автобус номер сорок. Коля уже был сыт по горло этой дорогой на работу. Бледный вид супруги вызывал какую-то скрытую тревогу, может, дальше она адаптируется и ее самочувствие улучшится? Два дня уже продолжаются эти ее недомогания. За заводской проходной они расстались, он свернул во вторую литейку, кинув пропуск в ячейку, убедился, что нисколько не опоздал.

Оставалось лишь полнедели и практике конец!

Вернувшись после смены домой, он застал только насмерть перепуганную бабушку.

– Кто-то звонил только что, – сказала она, – я уже заснула и не успела подойти к аппарату.

– Может, Инга звонила, – предположил Коля. Если она не вернулась домой, может, заночевала у мамы? Это вполне возможно. Он умылся и выпил чаю с бутербродом. Звонить после полуночи в автозаводскую квартиру родителей жены очень не хотелось. Он подождал немного сидя в коридоре. Телефон зазвонил совершенно неожиданно в полной тишине. Сонный голос Марии Константиновны удивил его спокойствием.

– Иночка у меня. Она не смогла тебя предупредить. У нее сильно заболела голова под конец смены и была рвота. Я думаю, она правильно сделала, что добралась к нам. У них там в цеху такой грохот, немудрено. Я дала ей пенталгин и она сейчас спит. Завтра вы увидитесь на работе. Она мне рассказала о своих подозрениях, в общем. ты знаешь, о чем я. Конечно, на бабушку вы сможете рассчитывать, только старайтесь, учитесь.

Дальше пошли рассуждения о том, как трудно было вынашивать детей в пятидесятых годах, какие были плохие условия жизни в бараке и так далее. Колю уже бросало в сон.

Наконец, мама Инги закончила разговор и отбилась, а Каминский отправился на боковую.

Бабушка о чем-то хотела его спросить, но видя, что он спит на ходу, отступилась. Видно, заснуть после звонка ей удастся не скоро.

Ему снится сон: они играют “Ocean”[75] на какой-то незнакомой площадке. Кругом темно, и только индикаторы усилителя дергаются зелеными полосками. И вдруг в толпе танцующих кто-то падает. Они не прекращают играть, если остановиться, – на площадку ворвется милиция, и танцам конец. И тут темноту рассекает луч прожектора и останавливается зловещим кругом в середине танцующих. Люди расступаются и в свете он явственно видит человека, лежащего на животе. В спине у него торчит нож. Нет, не нож, а кортик с рукояткой из настоящего оленьего рога, который ему показывал в детстве дед. Музыка останавливается и Коля просыпается. Ему жарко, подушка мокрая от пота, он переворачивает ее, ложится на другой бок. Тревожный сон продолжается: они продолжают что-то играть, из усилителей начинает валить дым, он бросает гитару и выключает электричество, но дым не исчезает, он ест глаза. Коля подскакивает на кровати и чувствует запах гари, он бросается на кухню, где давно горит эмалированный чайник, под которым он забыл выключить газ. “Омега” показывает четыре часа утра, за окном деревья, гнущиеся под холодным осенним ветром в скудном свете фонарей отбрасывают зловещие тени. Теперь ему почему-то холодно и одиноко. Коля достает из шкафа еще одно одеяло и укрывается с головой.

Утром позвонил Фомин.

– Ты бы хоть позвонил, раз приехал! На практике что-ли горбатишься? Руки-ноги целы?

– А что?

– Халтура в субботу вечером на Гидромаше. Собираемся на БФК в три часа, – машину придется ловить.

– Вы все в городе?

– Кунц в Москве, в командировке. Он теперь в Автопроме трудится, но мы и без него разок сыграем, Ский, точно? Меньше народу – больше денег.

– Так, суббота уже завтра.

– Точно, давай, вспоминай все, достань гитарку, поковыряй на сон грядущий, – Фома отбился, а у Коли все печали моментально выветрились из головы: наступал новый сезон концертов и свадеб.

Ближе к обеду он набрал квартиру Колпиных, трубку взяла Ольга.

– Инга плохо себя утром чувствовала, ее просто наизнанку выворачивало, и на голову опять жалуется. Они сейчас с матерью в поликлинику помчались к знакомому врачу, так, что вряд ли твоя красавица сегодня на работу придет. Значит, ребеночка заделали? Молодцы! То-то, у нас в квартире дурдом будет с младенцем, твоя мамаша-ученая, ведь не станет с ним сидеть? И папочка – тю-тю.

– Ты еще меня поучи, сопля, – оборвал он ее. Твоего мнения никто не спрашивал. Передай, завтра меня не будет, я работаю с трех. Если что, – Елене Васильевне звони, она мне все передаст. Отработав смену, он выпил чаю и сразу лег спать. Ему не хотелось ничего ни с кем обсуждать, он укрылся снова двумя одеялами, поскольку в доме еще не начали топить.

Проснулся на удивление поздно, и сразу же позвонил Колпиным. На этот раз у телефона оказался Сергей Михайлович.

– Инга приедет сегодня домой?

– Понимаешь, она…

– Опять рвота?

– Да, и не только. Какие-то пятна выступили.

– Я сейчас приеду и заберу ее на такси. Она прописана здесь, и если что, лучше обращаться в нашу поликлинику. Жаль, что мама приедет только в понедельник, она бы все устроила лучшим образом.

– Собственно, что ты беспокоишься, наверняка у тебя и продуктов дома нет, а мы тут ее и покормим, и проследим, если что. Все же, она наша дочка. Будет у вас ребеночек, дело житейское, просто у девочки – сильный токсикоз. Эти слова как-то успокоили Колю.

– Отработаешь сегодня, а завтра с утра и заберешь её.

Незаметно прошел полдень, дождь за окном перестал, он собрался, взял гитару и решил зайти в пирожковую перекусить. Купил несколько пирожков с мясом и бульон. Вот теперь можно грузить аппаратуру. Коля запрыгнул в тринадцатый троллейбус и поехал на БФК, не заходя домой.

– О, Колёк. Бока радостно обнял его. Они с Людой стояли у входа и чадили сигаретами. Николай присоединился.

– Что-то ты не сильно загорел, – Люда внимательно разглядывала Каминского.

– Я не любитель валяться на пляже, мне бы с маской поплавать, а загорать – не заставишь.

– Как твоя Инга поживает?

– Ну, бывало и лучше, неважно себя чувствует. Коле не хотелось раньше времени делиться с друзьями своими новостями. От разговора их отвлек подошедший Фома.

– Вот и Фома Аквинский, – заявил Бока. Принес ключи? Они вошли в рекреацию и открыли аудиторию. Охранник давно знал ребят и беспрепятственно выпустил их с инструментами. Отправили Люду ловить автомашину, у нее это здорово получалось, водители мимо нее просто не могли проехать, так и пожирали глазами ее рельефные формы в лапше[76] и обтягивающих фирменных джинсах. Вскоре она подъехала на “рафике”, в который легко убралось все их хозяйство.

– Ский, ничего не забыли?

– Запирай, все что нужно взяли. Каминский и остальные устроились в рафике на скамье, Любка – на пассажирском сиденье рядом с водителем.

– А Владька где, – спросил Коля.

– Он только к пяти часам подъедет. Работает в городском стройотряде, дорогу строит в Подновье. Вот, где деньги лопатой гребут! – Фома на повороте вцепился обеими в колонку, которая поехала на скользком металлическом полу. Еще не было четырех, когда они прибыли на место. Это был не тот зал, где на его свадьбе играл “Блик”, но такой же, на другом этаже.

Расставили инструменты, Коля аккуратно подключил все провода, соблюдая фазы. Он любил эти маленькие хлопоты приготовления к танцевальному вечеру. Проверил микрофоны. Зал оказался хорошим в плане акустики – ничего не гудело, не было неприятных призвуков. Бока защелкал басом, прибавляя громкость, “зафусил” Каминский.

Владик появился в половине шестого. Ребята уже беспокоились.

– Надо же было переодеться, принять ванну, выпить чашечку кофэ. Еще час назад я весь был по уши в цементе. Он поправил ударную установку, размялся.

– Руки дрожат, сегодня тонны песка перетаскали. А к вечеру бетономешалка медным тазом накрылась. Остатки вывалили и оставили до понедельника. Появились молодые и они заиграли Мендельсона. Тамада сделал несколько объявлений, после чего гости заняли свои места за длинным столом в виде буквы “П”. Каминский продолжал наигрывать пришедшую ему в голову мелодию на выключенной гитаре.

– Ский, давай сюда. Ребята позвали его за стол.

– Погоди, мелодия пришла в голову хорошая.

– Давай, чихнем, – Фома откупорил водку.

– За что пьем? – Бока налил себе самую капельку на дно рюмки, Коля – до краев.

– Чтоб наши дети грома не боялись! Они выпили. Закуски в Гидромаше всегда славились, свадьбы в этом зале делали с размахом, человек на сто.

Настроение улучшилось, уходила усталость за всю нелегкую рабочую неделю. Потом, когда принялись играть, Коля понял как трудно начинать все после полуторамесячного перерыва. Потихоньку пальцы разыгрывались, голоса распевались. Молодежь на свадьбе собралась симпатичная, исполнение в стиле рок встречали восторженно. Отлично прошел “Smoke On The Water” и “Never Before”[77]. Старики лихо отплясывали под попурри из одесских мелодий под кодовым названием “без двадцати восемь”[78]. К половине десятого вечера они проиграли почти весь свой репертуар.

– Давай вот эту попробуем, – предложил Коля. Хорошая медленная. Тут вот эти аккорды, он показал Фомину, а дальше, – ля минор и ре мажор, потом ты наиграешь что-нибудь в этой гармонии. Пушкин, – это босса-нова.

– Я уж и так понял… Он начал с двух аккордов, содранных у “Chicago”[79] из “Beginnings”, а затем заиграл красивую тему, которую почему-то назвал “Я люблю Свердловку”. Но название это являло собой не более чем условность. Импровизировали по-очереди с Фомой, и вернулись к чикаговским начальным аккордам.

– Что ж, очень мило. Мне понравилось, – Людка подняла большой палец, – если ритм– гитару добавить с джазовыми аккордами – вообще пройдет “на ура”. Сказав это, она разлила по рюмкам остатки водки.

Домой он пришел ближе к полуночи. Бабушка не спала, смотрела в гостиной телевизор.

– Дважды тебе звонила теща, сообщила она, – последний раз минут десять назад. Девочке стало хуже, они не знают что делать. Он набрал автозаводский номер. Мария Константиновна запричитала в трубку:

– Я не знала, что ты так поздно придешь. У Инги выступила сыпь и поднялась высокая температура. Жалуется на сильные головные боли.

– Вы ей что-то давали от температуры?

– Ничего кроме аспирина. Боже мой, что с моей девочкой?

– Я сейчас возьму такси и приеду. Она вообще ела сегодня чего-нибудь? Хорошо, понял. И паспорт ее обязательно возьму. Коля вызвал такси и стал ждать. Смотрел на улицу, машины долго не было. Прошло еще полчаса и подъехала “Волга”, коротко просигналила. Каминский накинул куртку, взял сумку с документами и вышел. Доехали быстро. Около дома стояла машина “скорой помощи”. Он расплатился с такси и влетел на третий этаж, будто и не было усталости. На лестничной клетке стоял мрачный Сергей Михайлович, дверь в квартиру он не закрыл. – Скорую вызвал. Хорошо, что ты приехал вовремя. Они прошли в квартиру. Врач и санитарка сидели в зале около дивана, где лежала Инга. Она, очевидно спала, или была без сознания.

– Тяжелое состояние больной вызвано инфекционным заболеванием. Я уже спрашивал, какими болезнями она переболела в детстве. Надо везти в стационар. Это хорошо, что карточка оказалась у вас на руках, это очень кстати. Коля показал паспорт жены и пухлую карточку из автозаводской поликлиники, которую они так и не успели передать врачу их участка, потому что на новом месте девушка не болела ни разу.

– Что с ней может быть? – взмолилась мама.

– Много чего может быть, – бесстрастно отвечал доктор со скорой. Сыпь проявляется при многих болезнях. И детские инфекционные болезни взрослые переносят значительно тяжелее, чем дети. Будем оформлять в стационар.

– А в нашем районе можно? – с надеждой спросил Каминский. Врач уже достал записную книжку и, придвинув к себе телефон, набрал номер.

Анастасия Львовна стояла в очереди на регистрацию рейса в Москву. Отсюда из Руасси Эйфелева башня казалась малышкой. Три дня пролетели, незабываемые дни праздника под названием Париж. Она ухитрилась заснять обе пленки, взятые из дома. Лувр, Триумфальная арка, Опера, Галери Лафайет, фонтаны, дворцы. Перезарядить аппарат любезно помог Анатолий Михайлович, коллега из Оренбурга. Дома она напечатает эти снимки…

После регистрации группа длинным коридором пошла к гейтам. Времени до вылета оказалось предостаточно, и она немного прогулялась по беспошлинным магазинам. Вина показались ей дорогими, но все же она взяла наугад пару бутылок – красное Бордо 1974 года и белое – Пти Шабли. Одну с Машей выпьем в Москве, а вторую отвезу в подарок Николаю с Ингой. Для них были припасены и другие сувениры, – красивые дамские часики, футболки, рубашки.

Оставалась какая-то мелочь и она взяла в буфете кофе с круассаном. Через час объявили посадку. В самолете Насте досталось место у окна. Она с интересом смотрела как самолет долго катит вдоль домов Руасси, добираясь до взлетной полосы. На соседнем сиденье расположился колоритный индус в светлом костюме-тройке и чалме с заколкой. Надо же, – думала она, – я всегда считала что такие персонажи встречаются только в фильмах, но вот же он, рядом.

Полет проходил относительно спокойно, над Германией тряхнуло пару раз турбулентностью, в Москве приземлились уже вечером. Её встретили Маша с Эдиком на “Ладе”, и через час они пили чай в их квартире. Анастасия восторженно рассказывала о своих прогулках в Париже, а потом забеспокоилась, как бы не пропустить поезд.

Позвонил Петр.

– Ты, наверное, только прилетела.

– Да, ты что хотел сказать?

– Позвони домой, я беспокоюсь, как у них там…

– Вот взял бы сам да и позвонил!

– Я вчера звонил, по-моему у них не все в порядке. Николай отсутствовал, а мама как партизан, все скрывает. Может, они просто поругались? Тогда это не наше дело.

– Слушай, Петя, теперь это уж точно, не твое дело. Занимайся там своей карьерой, нас пока оставь в покое.

– Ну, зачем ты так при Маше?

– Маша – моя сестра, не учи меня, что говорить. Если уж я развожусь с тобой, – так уж изволь не влезать в мои дела.

– Хорошо, – согласился Петр, но домой позвони.

Она набрала Горький. Долго длились гудки, наконец, трубку на том конце подняли.

Дрожащим голосом Елена Васильевна сообщила, что Инга скончалась сегодня утром в больнице.

Семья собралась в квартире на Свердловке утром следующего дня. Сергей Михайлович с Колей должны были вот-вот подойти, они занимались организацией похорон. Мария Константиновна, убитая горем, выплакала все слезы и терзала в руках платок. Елена Васильевна стояла у окна и смотрела как осенний ветер порывами раскачивает растяжку, возвещающую о начале нового театрального сезона. Она уже выпила свой элениум. но знала: такую неожиданную и острую боль нельзя ни унять, ни заглушить чем-то. Когда уходят молодые и красивые, жизнь после семидесяти лет кажется бессмысленной.

Она вспомнила, как двадцать лет назад старая, почти ослепшая от водки и болезней дворничиха Анна провожала младшего сына в армию, а когда он уехал, выяснилось, что старший ее сын напился на проводах, улегся спать и захлебнувшись рвотой, умер.

Бедная женщина выла и каталась по холодной весенней земле, билась до крови головой о стену дома. Представить потерю сына, последней опоры. Нет, даже для того чтобы сыграть такое в театре, нужна недюжинная сила духа.

Пришли мужчины. Анастасия Львовна увидела, что сделала боль с ее сыном и ей сразу же стало жутко. Николай не был похож на себя, это был взрослый мужик, будто только что пришедший с фронта. Все присутствующие без исключения чувствовали свою вину за происшедшее. Можно, и хотелось бы свалить все на стечение обстоятельств, разные непреодолимые факторы, тем не менее оправдания выглядели неуместными. Даже Ольга проклинала себя за невнимательность и черствость. Слов не было, будто черная стена отчаяния встала перед ними. Анастасия сделала знак Петру.

– Молви слово, ты же из нас лучший дипломат, разряди обстановку.

– Родственники! Ушла от нас Инга, милая добрая девушка… Мы должны завтра похоронить ее. Мы, мужчины возьмем на себя расходы и хлопоты, Коля договорился насчет столовой для поминального обеда. Друзьям в институте мы сообщили еще вчера. Сегодня обещал подойти Володя, староста группы. Все ребята просто шокированы, собрали денег. Весь поток знал и любил Ингу. Случай из ряда вон выходящий. Наверное у меня все. Он больше не мог говорить, слёзы навернулись на глаза, в горле встал ком. Раздался звонок у входной двери, это пришел староста учебной группы, Володя. Снял куртку и шапку, прошел в гостиную. Постепенно напряжение спало, говорили о разном, вспоминали про то, как ездили на сельхозработы, как вместе учились, какая была Инга. Договорились о том, где и как состоятся похороны. Решили, что вынос состоится из автозаводской квартиры, как хотела мать девочки. Коля ни с кем не спорил, ни о чем не говорил. Когда вечером пришли его друзья, мест в гостиной уже не осталось, и взрослые перешли в кабинет Петра Ивановича. Алик Бокарев и Люда были потрясены случившимся, Фома грустно тряс головой, не хотел верить. Постепенно им удалось разговорить Николая, и ему стало немного легче от их участия.

После похорон прошел месяц. Коля сидел в своей комнате на кровати и слушал “Voodoo Child”[80]. Его тоска постепенно ослабевала, лишь в тех случаях, когда нельзя было обойтись без грустных воспоминаний о случившемся, он уходил в себя и даже пытался напиться. Но алкоголь он переносил тяжело и не мог научиться пить с горя. А такая музыка, как блюз, да еще в исполнении Хендрикса, действовала на него как лекарство. C этим грустным бормотаньем он был заодно. Оно проникало в какие-то глубины его сознания, завораживало и отвлекало от собственных страданий. Что бы ни писали комсомольские журналисты об этой музыке борьбы и бунта, главное они все же упустили: это была отличная музыка, ладно скроенная и крепко сшитая.

Никакая пропаганда не могла ее остановить и отменить. Николая часто посещала черная меланхолия, он вспоминал, как они поднимались на гору в Крыму. Вот, если бы мы с Иркой тогда упали и разбились насмерть, тогда с Ингой ничего бы не случилось, так было бы честнее и лучше. Почему нелепая случайность забрала ее у него? Почему врачи и родители ничего не сделали, чтобы спасти его девушку?

Он еще много раз проваливался в пространство горести и собственной вины, и ничто не могло ему помочь выбраться. Все самое страшное случилось, и уже никогда не будет ничего страшнее.

Пропуски последних дней работы на Автозаводе ему в деканате простили. Смерть Инги потрясла в институте всех без исключения. Однако, несмотря на боль и тоску, надо было продолжать обучение. В первых числах октября он вернулся в деканат, посетил библиотеку, получил методички и гору книг по новым предметам.

Начав обучение на втором курсе, Коля сразу же был привлечен к общественной работе.

На собрании ему предложили редактировать газету курса, но он отказался, упомянув Перфильева. В среду он нашел его в актовом зале. Александр читал участникам спектакля пьесу, ребята слушали с вниманием, иногда смеялись и аплодировали. Увидев Каминского, он остановился и приветствовал его:

– А вот и наш гитарист пришел! Коля, ты как, в порядке?

– Да, почти.

– Значит будем делать музыку к спектаклю. Так на чем я остановился? Ага, после заглавной композиции у нас будет смена декорации.

Он довел чтение пьесы до финала и сказал:

– Артисты могут быть свободны, а я займусь пока с музыкантами.

– Я слышал о твоем горе. Соболезную. Нужна ли тебе какая-то помощь по учебе? Многое я не смогу, но вытащить какой-нибудь хвостик вполне в моих силах, ты же знаешь, здесь можно договориться…

– Спасибо, пока ничего не задолжал. Не знаю, что будет дальше.

– Честно говоря, я хочу, чтобы ты детально прочувствовал все композиции, а потом сам поработал над ними с ребятами. У меня подобрался отличный набор музыкантов. Ты знаешь, с тобой на курсе теперь Юра Мамаев учится. Восстановился на второй курс металлургического. Я его тоже призвал на помощь, он талантливый парень.

– Да, наслышан, как же. Он признанный музыкант, птица высокого полета. Я по сравнению с ним – скромный любитель.

– Скромный любитель, собирающий толпы поклонников и поклонниц в парке Кулибина. Я заходил к вам разок на площадку. Мне нравится свободный стиль, твоя игра иногда очень оригинальна, вы и сами, наверное, не знали, насколько интересно было вас слушать.

– Спасибо за комплимент, я думаю, в основном это заслуга всей группы, в которой я пока не чувствую себя лидером. Но посмотрим музыку к спектаклю.

– Вот увертюра – “Сирены”. Она должна звучать мощно, тягуче. Поищи звук для гитары, спаяй сто приставок, и выбери одну. Помнишь увертюру в “Иисусе Христе”? Вот что-то в этом духе.

– Это можно, давай дальше.

– Дальше пролог и заглавная песня. Он сел за рояль: “Хорошо бы по земле пройти пешком Без сапог и без ботинок босиком, Только чтоб нигде коварное стекло Твоих ног босых в траве не стерегло Ведь земля это наш дом…” Песня была хорошая, размеренная и помпезная, как гимн. Ничего гениального и в то же время отлично для студенческого театра, выросшего из КВН.

– А кто с актерами будет заниматься?

– У нас тут три кита: Дубинский – автор пьесы, Адясов и Карпей – постановщики. Они тут старожилы, весьма опытные ребята.

Они продолжили работу с музыкой зонг-оперы. Каминский записал наскоро аккорды и частично слова некоторых песен. Их оказалось больше, чем предполагал Николай весной. – Кроме этого спектакля готовится праздничный концерт и танцевальная программа для вечера. Но танцы, пускай играют ребята с радиофака, они тут самые-самые, мое дело спектакль. Покидая актовый зал, Каминский столкнулся с Мамаевым.

– Привет, значит ты теперь с нами на одном потоке будешь учиться?

– Привет, ведь тебя Коля зовут? Много раз тебя видел на сцене, теперь вот вместе учиться будем. Со мной тут и клавишник из “Иллюзии”, твой тезка. Мы решили пока заняться учебой, а с музыкой притормозить. Успеем еще в какой-нибудь ресторан залезть.

– Рад знакомству, ты в спектакле занят?

– Посмотрим, может, и не понадоблюсь, – скромно ответил Юрий, – здесь много музыкантов хороших. Каминский вернулся на факультет. До начала пары оставалось несколько минут. Он грустно смотрел в окно на голые деревья и в голову вновь пришла светлая “Sunny Side Of Heaven”[81]. Захотелось вернуться на полтора года назад в тепло лета, в безмятежность жизни на озере. Он занял свое место рядом с Васиным, достал методичку и начал читать. Теоретическая механика. Смесь математики и физики, куча формул, надо сильно напрячь мозги, чтобы понять. Да и преподаватель суров, у такого на экзамене не спишешь. Доцент Соленый славился своими зверствами по отношению к студентам. У него имелось какое-то особое чутье на списывающих и подглядывающих. Шпоры Соленый моментально отбирал и беспощадно выгонял с экзамена или зачета, не взирая на лица.

По четвергам, когда занятий было немного, Николай ходил в актовый зал и работал над песнями из оперы. Трудно давалась увертюра, точнее её начало. Иногда Николаю казалось, что эта вещь просто не получилась у композитора. Арпеджио во вступлении звучало пошло, отвратительно, он перепробовал все варианты – звуки сливались, фуз смазывал ноты. Он начинал уже спорить с Перфильевым, но тот отказывался вносить изменения.

– Если тебе не нравится или ты считаешь, что надо что-то изменить – предложи нам свой вариант, мы с Мишей рассмотрим. Однако у Николая никакого желания заниматься сочинительством не возникло. Тем более, очень скоро началась череда свадебных халтур. Он жил от субботы до субботы, встречался с “Калейдоскопом” и иногда из раздавленного скорбью и тоской юноши, превращался в того Колю Каминского, который любил жизнь.

Несмотря на разные грустные события и необратимые перемены, Анастасия Львовна, приближаясь к сорока пяти годам, выглядела роскошно. Она стала больше времени уделять своей внешности, фигуре и одежде. С последним помогали двоюродная сестра и Эдичка. Правильное и весьма умеренное питание, регулярные занятия бегом помогли ей избавится от трех-четырех килограммов, которые накапливаются у женщин в этом прекрасном возрасте совсем не там, где надо. На нее посматривали плотоядно некоторые сослуживцы и даже пациенты, однако Настя не принимала всерьез многочисленных знаков внимания на работе, считая нежелательным заведение каких-либо отношений на работе.

Коллеги дамского пола завидовали её красоте и успешности, младший больничный персонал побаивался, – Анастасия Львовна любила исполнительность и порядок.

Дома у нее царили чистота и минимализм. Каждая вещь знала свое место, все лишнее было убрано в шкафы. С возрастом она научилась и свои рабочие переживания оставлять на работе, в кругу семьи она больше слушала, чем рассказывала. Хуже обстояло дело с домашними делами. На праздники и выходные она чаще других брала дежурства, выручая сотрудников с полными семьями. Елена Васильевна тяжело переносила отсутствие сына. В этой квартире вместе с ним она прожила почти тридцать лет. Петр часто присылал ей письма, и даже звонил, но после похорон Инги ни разу не приехал в Горький. Она тосковала по нему, выручал лишь внук, который, немного оправившись после утраты любимой, приходя из института разговаривал с ней, рассказывал о работе над спектаклем о разных смешных и грустных эпизодах. Бабушка вспоминала свои театральные байки, правда, большинство мальчик знал наизусть. Она, как прежде, когда Коля был маленький, радовалась и грустила вместе с ним. Вместе они пили чай на кухне, и у бабушки находились для него то конфетка, то печеньице, которое он любил. Она не журила его, если приходил с бутылкой Кашин или Фомин, вино было для ребят не главным, чаще всего, они что-то разучивали, играли на гитарах и пианино, шумели и спорили, конечно, пока Анастасия Львовна отсутствовала.

Каминский подозревал, что у матери есть кто-то, но стеснялся спросить ее. Приходила она с работы в отдельные дни очень поздно, при этом выглядела особенно стройной и красивой. Мама обзавелась элегантной бежевой дубленкой из ламы и высокими финскими зимними сапогами, это делало ее весьма привлекательной и респектабельной. Коля заметил не раз, что мужики на улице просто поедают ее глазами.

Перед Новым Годом Николай получил приглашение от отца посетить Москву. Он сообщил об этом матери.

– Конечно, съезди, посмотри, как живет твой отец. Ты давно в Москве не был. К Марии Романовне обязательно зайди. Он тебя на сколько дней звал?

– На неделю. Не знаю, смогу ли, – у меня семнадцатого января первый экзамен по сопромату. Но уж, на пять дней съезжу. Он мне, наверное, подарок припас.

– Подарки, это славно, скажи, когда тебе удобней ехать, я тебе билет куплю.

– Да, я и сам куплю, у меня деньги есть, я просто пока не решил. Мне кажется, и я должен что-то им подарить. Правда, чем я их удивлю? Мама на это ничего не ответила. В четверг он, как обычно поехал на БФК. Обсуждали программу Новогоднего вечера для мединститута, который хотели провести там же, в рекреации.

– Звук тут скверный, ворчал Николай. Даже наши микрофоны будут в этом зале гудеть. Остается надеятся, что народу придет много. Друзей своих тащите, кто сколько сможет.

– А это там не к тебе пришли? – Фомин показал на дверь. В дверях стояла круглолицая девушка в очках, в скромном демисезонном пальто. В руке она держала пухлый коричневый портфель, из которого выглядывал клочок засунутого наспех медицинского халата.

– Это же Катя, – воскликнула Люда. Ну та, самая…

– Ну иди сюда, что стесняешься!

– Я не стесняюсь, просто мешать не хотела. Мне надо с Колей поговорить. Они вышли в рекреацию и сели на скамеечку у входной двери.

– Помнишь, ты обещал мне подыграть на гитаре, я пою французскую песню…

– Ох, извини, тут у меня практика была на Автозаводе, будь она неладна. Тут столько событий произошло, совсем вылетело из головы.

– Да, не беда у нас концерт тогда отменили, потому, что ремонт в зале не закончили, так, что теперь и Новый год и день первокурсника совместили. Так как, споем?

– Споем. Слова с собой?

– Да я и так все помню.

– Тональность какая?

– Это что?

– Тебя музыке что-ли не учили, а зачем поешь?

– Ну, я понятливая, и слух у меня есть. Я обязательно должна эту песню спеть!

– Нет, это ты напой, а я подумаю, что мне играть. Ты же говорила, песня простая. Пойдем в зал, я возьму акустическую гитару. Это была одна из таких песен, которые детям дают на уроках пения в школах с иностранным языком. Причем, детям начальных классов. Коля мигом подобрал для нее аккорды в до-мажоре.

– Ну, вот и все. Давай, три-четыре. Я четыре раза вот так стукну тихонько по деке, и ты вступаешь. Катя поправила очки на переносице и спела первый куплет тоненьким голоском.

– Ну вот, вполне нормально, главное, слова не забудь от волнения. Лучше перед выступлением стаканчик пропустить для куражу. Это как перед обедом – для аппетита. А сейчас я пойду, ребята ждут, удачи тебе. Она лучезарно улыбнулась, и, размахивая портфелем, как маленькая школьница поскакала по ступенькам к выходу. Коля вернулся к Бокареву и Фомину, они доставали из чехлов регентовские колонки.

– Катя теперь к тебе подбирается? – спросила Люда, вылезая из шкафа, где хранилась аппаратура с проводами и микрофонами.

– Что значит, “подбирается”.

– Так, просто, фигура речи, однако, не зевай, мигом проглотит. Видел, какой у нее рот?

– Да я сам, кого хочешь, проглочу. Я бы сейчас пирожков парочку проглотил, и красного сухого стаканчик. У тебя пирожков, случаем, нет? Над чем мы сегодня работаем?

– Все над тем же, провозгласил Фома – осилим ли мы когда нибудь этот несчастный “Теннеси”[82]? Колёк, дело за тобой.

– Вот так пойдет? – Коля наиграл вступление. А вот то же самое, но без септы, ну, и как лучше? Мнения разделились. Решили попробовать все варианты. Пушков щелкнул палочками. После нескольких повторов вступления решили снова послушать запись.

– Эх, Коля, конечно, без первой струны, ты прав. Вот такие мелкие аккордики быстро переставляем и с синкопой, он показал барабанщику в каком месте.

– Понял, понял, не дурак. Сами сначала играть научитесь, – после нескольких репетиций в “Арфе” Пушкин начал страдать завышенной самооценкой. Если уж говорить по-совести, калейдоскоповцы были больны этим на всю голову. Восторги и обожания посетителей танцплощадки не прошли даром. Лишь Кунц, появившийся в дверях на полчаса позже положенного времени, не считал себя звездой и мог безропотно работать на репетициях, добросовестно оттачивая все детали.

– Я что-то пропустил? Прошу прощения, прямо с работы.

– А у нас возник спор, мы почти готовы выдать “Теннеси”, дело за малым – этот ли аккорд во вступлении? Или, может, вот так? Кунц достал из чехла гитару и проиграл D7, D9, потом D13.

– D13, без сомнения, и можно первую струну приглушить.

– Ты знал, и молчал? А что сразу не сказал. Я искал, сомневался.

– Нет, – признался автопромовский инженер, – я вот посмотрел сейчас на твои пальцы, и вспомнил, что Женька Антошин делал! Я рад, что ты сам дошел до этого. И еще, надо, чтобы эти аккорды как глиссандо звучали, скользили. Я принес слова этой песни, – ребята в Израиле пересняли с пластинки. Они обступили Кунца. На фото не все буквы были видны отчетливо, Людка взяла карандаш и начала переписывать текст на тетрадный листок большими буквами, что-то тихонько бормоча. Хоть, в оригинале звучал высокий металлический мужской голос, эту песню решили доверить именно ей.

Бас и барабаны вступили, ворвался Коля с быстрыми аккордами:

Людка поначалу не успевала.

– Он же половину слов глотает! Давайте снова. Они настолько увлеклись, что проработали почти до девяти вечера. Соло барабанов в середине убрали специально для танцев. Планировали поработать еще над одной русской песенкой, но отложили на следующий раз. Вдохновленные удачной репетицией возвращались домой.

– Коль, а ты заходи завтра, посидим, чихнем, – пригласил Фомин. Мы только с Людкой, больше никого не будет, мать вечером появится.

– Конечно, приду, какой разговор, у меня только одна пара с утра.

Они сидели около небольшого журнального столика и ели яичницу с горошком. В бутылке оставалось еще немного “Агдама”, когда Коля заторопился домой.

– Да ладно, тебе, оставайся. Главного – то, я тебе не рассказал! Мы тут с Людой такую вещь раскопали. Там проигрыш на фоно просто обалденно-красивый. И играть ее надо только с фортепиано!

– А еще лучше с симфоническим оркестром, – вмешалась Людка.

– Ну где я тебе в пятницу после двух симфонический оркестр добуду? Людок, ты думай, что говоришь.

– Ну я, чисто гипотетически.

– Что за вещь, не томи?

–”Маскарад” из “Carpenters”,[83] боссанова. Коля задумался, – а почему бы и нет. Отличная хитовая группа, почему мы раньше из них ничего не играли? Они закурили, пепел стряхивали в банку из-под горошка.

– Нам бы зал с фоно найти. У меня сестра эту партию сыграет так, что пальчики оближете. А орган сойдет за флейту.

– Новый год на носу, в школе на вечере и сыграем, – Каминский поскреб затылок. Я проведу разведку, если они еще ни с кем не договорились на 30 декабря. А тридцать первого утром я уезжаю в Москву, на меня не рассчитывайте. В комнату не вошла, а просто стремительно влетела мать Фомина, дымя сигаретой.

– Накурили, то черти, – воскликнула она, стряхивая пепел в баночку. Что тут у вас за консилиум? Опять какую-то гадость пьете? Фома отмахнулся.

– Мы вот тут Ольгу на концерт хотим пригласить, – заявил он, – пусть попробует свои силы. Пока у нас на примете только одна песенка, но это только начало. Новый год скоро. Концерты и вечера нам обеспечены. Ский, ты зачем на праздники уезжаешь?

– К отцу еду. Я его давно не видел, а потом приеду и тут же у меня с десятого января сессия начинается. Планируйте концерты до тридцатого. Валентина Степановна покинула собрание, а Фомин достал из-за дивана гитару и наиграл “Маскарад”. Люда спела половину куплета.

– Да, что-то в этом есть, – Коля прищурился, – гармония приятная. Но к вечеру на БФК не успеем сделать…

– Кунцу – ни слова. Сюрприз! Каминский вышел на улицу. Подморозило, вчерашняя оттепель превратила спуск к Ковалихе в ледяную горку, поскользнувшись, он, как в детстве, скатился вниз на пустом портфеле. Поднявшись, зашагал по Ковалихе к Октябрьской и минут через пятнадцать поднимался в свою двадцать первую квартиру. Подойдя к двери, он услышал громкую ругань. Это был мамин голос. Он приоткрыл дверь.

– Это чудовищно! Как вы посмели написать такое? Это не диссертация, а черт знает, что такое! Немедленно убирайтесь, чтобы я вас больше не видела с этим. Все переделать! Из гостиной вышел мужчина лет сорока. Вдогонку ему вылетела папка с бумагами, она раскрылась и листы разлетелись по прихожей. Затем в дверях гостиной появилась мама, лицо ее было исполнено гнева. В таком состоянии Николай ее видел в последний раз два года назад после разговора с ректором института иностранных языков.

– Я этого так не оставлю. Если уж чего не знаете, так и не пишите, не позорьте кафедру. И не вздумайте показывать это Борису Алексеевичу, это будет еще большей глупостью, чем визит ко мне. И вот это заберите.

Она вынесла из гостиной запечатанную коробку конфет и с силой впихнула ее в раскрытый портфель съежившегося от страха гражданина.

– Ну, знаете ли, – он зло глянул на маму, – вы еще пожалеете, что так вели себя со мной… Я попрошу прикрепить меня к другому руководителю!

– Сделайте милость!

– Стерва! Он выскользнул на лестничную клетку и с силой захлопнул дверь.

– Вот нахал, откуда только такие берутся! – мама скрылась на кухне, скоро послышались характерные звуки нового чайника, купленного Колей взамен сгоревшего.

– Это что за тип? Он что, приставал к тебе?! – допрашивал он мать.

– Если бы! Хуже. Вот, из-за таких идиотов гибнут люди на операционных столах. Их заблуждения дремучи и неисправимы. Можешь ты представить себе, например, что при выплавлении чугуна в осадок выпадает золото? Как можно дожить почти до сорока лет и не понимать простых вещей. К сожалению, такие люди кроме неведения и недомыслия, при лечении больных страдают тягой к шаблонному мышлению. Вот тебе врачебный пример: если основными жалобами больного являются слабость, утомляемость, раздражительность, потеря массы тела, то эндокринолог в нем прежде всего заподозрит гипертиреоз, гастроэнтеролог – хронический гепатит, онколог – опухоль, а психиатр – невроз. В итоге может выясниться, что у пациента сахарный диабет. Вот этот индивидуум – мастер таких шаблонов. А еще и свои мысли на бумаге он весьма коряво излагает. Стиль хромает, а сколько он наделал орфографических ошибок! Вот тут уж я не выдержала и сорвалась. Как такие олухи дипломы защищают? Если в работе хотя бы пара ошибок по биохимии, или пропедевтике внутренних болезней, возникает вопрос: как он прошел интернатуру и работал в больнице до сего времени? Я задала ему несколько примеров по основам клинического обследования, на три из четырех он ответил неверно. Отдельные страницы его, с позволения сказать, “труда” явно выдернуты из работ других аспирантов и мне уже ранее встречались. Плюс, конечно, тонна воды про очередной съезд коммунистической партии, но эта часть, как раз, на пятерку написана. Наверное, наябедничает, ну и ладно, – сказала она обреченно, – ему все переделывать придется. Ты вовремя пришел, сынок, раздевайся, – обедать будешь?

– Буду, ужасно голодный. Мама обняла Колю, уткнувшись носом в его плечо, и немного успокоилась. Некоторое время они стояли, и каждый думал о своем.

– Какой ты большой вырос. Когда ты кончил школу в 16 лет, я думала ты такой и останешься, а ты еще на целую голову вырос за эти три года. Они стояли у кухонной двери, и мама приложила его к старым отметкам на косяке. Потом налила себе чаю, и безмолвно удалилась в гостиную.

Глава от автора Вот-те, на! Ну, ты автор даешь! Ты зачем героиню своего романа в самой середине угробил, кто тебя просил? Такие случаи нетипичны, это исключение из правил, а ты втянул несчастную девушку в нелепое стечение обстоятельств! И кто ты после этого? А вот, уж позволь с тобой не согласиться. Этот переломный момент важен. Думаешь, легко убить человека в книге? Ошибаешься, дорогой читатель. Только безжалостные детективисты кладут на алтарь своего бизнеса трупы, не испытывая угрызений совести. Их мотивация, как правило, у читателя вопросов не вызывает. Убивец, он и есть убивец, главное, что б пойман был в конце и наказан. Военная проза, безусловно, тоже апофеоз смерти, но это совсем другое. А гибель молодой девушки от тяжелой болезни в советской клинике, это, конечно, уже перебор, невероятный факт… А этот твой главный герой – инфантильный юнец с гитарой, сидящий на шее у мамы. Как он собирается дальше учиться и работать?

Автор обещал про рок, а сам какую-то мыльную оперу про любовь пишет. А его папа, Петр Иваныч? Уехал в Москву, влюбился, про семью забыл. Седина в голову, – бес в ребро. Где скандалы, где летящие в голову табуретки? Местком, профком, суд за кадром?

Дешево отделался. Советские женщины так просто не сдаются! И куда его только вывезет эта кривая?

Поверь, же читатель, все катится в нужном направлении, одни уходят из этого мира, другие рождаются, эфемерное переходит в реальное, и наоборот. Будет тебе музыка, будет и рок, дай время.

Перед Новым годом Виктория объявила Петру Ивановичу, что ждёт от него ребенка. Это известие и обрадовало его и, с другой стороны, взволновало. После перерыва в двадцать лет снова стать отцом, начать все с нуля. Пеленки, распашонки, коляска, перестройка всего привычного уклада жизни, передел жизненного пространства. Как известно, он не был силен в обустройстве дома, был из тех, про которых говорят: гвоздя не вобьет. Несколько месяцев назад.

– Теперь, когда ты мой муж, и на вполне законных основаниях прописан и живешь в этой квартире, мне хотелось бы озадачить тебя теми проблемами, которые неизбежно встанут перед нами в будущем.

– Вступление многообещающее, надеюсь, ты собираешься проводить меня на второй этаж, где в шкафах хранятся скелеты твоих любовников?

– У меня нет слов, ты в своем репертуаре. Нет, не инженером тебе нужно было стать в жизни. Фантазии так и бьют ключом. Ну, ладно, раз уж завел речь о втором этаже, пошли, только, чур не падать духом, шкафов там много. Они поднялись по винтовой лестнице на второй уровень. Ранее из скромности Петр вовсе не интересовался этой частью жилища, ибо и тех двух комнат, кухни и санузла, что находились внизу, вполне хватало для жизни двух людей среднего возраста с мозгами, забитыми наукой и любовью.

Вика повернула ручку двери и они оказались в помещении, полностью захламленном пыльной мебелью, какими-то картинами, коробками, тазами, горшками для цветов, велосипедами, автомобильными шинами и даже старым неисправным холодильником.

Пауки раскинули свои широкие сети между всеми этими предметами.

– Видишь, ли милый, начала она, когда мы начали с Владом жить в этом доме, случилась авария. От града пострадала кровля во время нашей поездки в Японию. Вода испортила потолки, стены, а что особенно жаль, так это дубовый паркет. Мы успели только сделать ремонт на первом этаже и полностью покрыть крышу. После случилось то, о чем ты знаешь. Долгое время я жила, стараясь не думать об этих проблемах, не возникало желания перетряхивать все это, не хватало денег – что я могла себе позволить на секретарскую зарплату? Конечно, мне нравится простор и минимализм первого уровня, но ведь тебе нужен кабинет для работы, я думаю, мы не откажемся от хорошей музыкальной аппаратуры, которая бесславно похоронена здесь в коробках, и от многих других хороших вещей! Не знаю, в каком состоянии кожаный диван… Боюсь, он погиб от плесени. Пару раз я заходила на второй этаж и у меня тут же руки опускались. Я хотела бы снова ездить на велосипеде, у нас их два, ты как к велосипедным прогулкам относишься?

– Я бы с удовольствием покатался! Раньше мне просто негде было держать велосипед, “Школьник” Николая половину прихожей занимал. Вот к автомобилям я равнодушен.

– Ну, положим, права у меня есть, и гараж, но этот вопрос мы отложим, так и быть. А вот, если твой сын нас навестит, где я его устрою на ночлег? Ведь, не на коврике же? Впереди у них было два выходных.

В субботу утром супруги, вооружившись тряпками, и прочим инвентарем, принялись за борьбу с пылью и паутиной второго этажа. После удаления нескольких слоев грязи выяснилось, что потолок, стены и пол серьезно повреждены, пострадала штукатурка, паркет вспучило, оконные рамы почернели от грибка.

Было принято решение освободить пространство для капитального ремонта удалив все лишнее из комнат второго уровня. Крупные предметы с помощью соседского сына Петр Иванович перенес в гараж, коробки распихали по чуланам. Испорченный паркет он разобрал и вынес в мешках в сарай, находившийся за домом. Он годился теперь только на топливо. На это ушло немало времени, и к концу воскресного дня достойный муж устал до потемнения в глазах.

В записных книжках Виктории нашелся телефон мастера, который занимался ранее ремонтом первого этажа. Александр Викторович, так его звали, взялся отремонтировать потолок и стены, и дал еще телефон специалистов по укладке паркета. Какое-то время Петр колебался, а не положить ли просто линолеум, который вышел бы намного дешевле, но супруга его отговорила – хороший импортный линолеум достать было трудно, а паркет во всех отношениях лучше и красивей. Через неделю работа закипела. Несколько дней мастер заделывал трещины, штукатурил, белил. Виктория все выходные посвятила поиску красивых и в то же время строгих обоев для гостиной и кабинета мужа. Через месяц в результате они получили на втором этаже две совершенно идеально отделанные жилые комнаты, большая – около двадцати пяти и кабинет в пятнадцать квадратных метров. Кроме того, имелась и темная комната, которую хозяева, не сговариваясь, отвели под хранение одежды. Полы сияли свежим прозрачным лаком, окна покрашены белой матовой краской, оставались какие-то мелочи – шторы, гардины, светильники. Все вышеперечисленное, а также распаковка из коробок и возвращение на старые места различных предметов, они оставили на потом. Хотелось немного передохнуть. Виктория наслаждалась свободным от всякого хлама пространством, ходила по совершенному полу в красном кимоно и белых носках и радовалась переменам. И Петр смотрел на нее и тоже радовался, но все же однажды принес из гаража в кабинет старый письменный стол Георгиевича и пару стульев. Так он второй раз налаживал свою жизнь, и, надо сказать, это были приятные хлопоты.

Теперь, в преддверии Нового 1975 года он с волнением ждал в гости сына. Он ужасно соскучился по нему, переживал, как тот отнесется к нему после всего пережитого. Да, он тоже наломал дров… И мать, вероятно, внутренне осуждает его, хоть и молчит. Их разговоры по телефону чересчур просты и односложны, иногда она что-то рассказывает про Колю, про Настю – никогда. С Колпиными его общение практически прекратилось.

Во второй половине декабря он получил от сына открытку. Только его сын мог быть таким экономным в словах:

“Папа, я выезжаю тридцатого тридцать седьмым, встречай. Коля”

Петр Иванович так обрадовался этому короткому посланию, что даже ушел на следующий день с работы пораньше, и отправился по магазинам для покупки подарков родным и близким. Он сразу же купил сыну набор струн в музыкальном магазине на Неглинной, потом отправился в Елисеевский и, простояв в очереди более получаса, приобрел разных деликатесов, мандаринов и апельсинов. Приезд сына – случай редкий, как знать, когда он еще увидит Колю. Под вечер с громадной сумкой он добрался до дома. Виктория в прихожей изучала содержимое коробки.

– Вот, люстру купила, с гордостью сказала она. Бронзовая, с хрусталем – красивая, югославская!

– Напрасно ты тяжести поднимаешь! В твоем положении этого делать нельзя.

– А я и не прикасалась к этой коробке. Смотрю в магазине Мурадян люстру покупает, и мне такая понравилась, ну, я к нему в очередь встала и нам взяла. Ара меня и до дому довез на своей “волге” и коробку на второй этаж доставил.

– Спасибо, ему конечно, однако, дорогая, ты не злоупотребляешь своей красотой, которая, несомненно, – страшная сила?

– Красота для того и нужна, Петя. Она ласково притянула его к себе за пуговицу дубленки и горячо поцеловала. Он отпустил из рук сумку, она тяжело плюхнулась на пол, и из нее выкатился апельсин. В такие моменты Петр просто рассудок терял от удивительной нежности этих губ, от легкого сандалового запаха ее волос. Он долгое время был занят работой, подведением итогов, ремонтом второго этажа и мыслями о будущем ребенке, а безумие любви будто ненадолго отодвинулось на задний план всеми этими насущными заботами и дремало нем. А теперь оно проснулось.

ТЭМП давал зонг-оперу “Люблю я пышное природы увяданье”. По последним указаниям режиссера на сцене место для музыкантов не предусматривалось, и Коля с остальными ребятами разместился в первом ряду. Справа от него сидели органист, барабанщик, басист и в самом конце девушка с бубном. Это размещение оказалось очень неудобным, было темно, поручни кресел мешали держать на коленях гитару. Да еще и своего звука почти не было слышно, колонки работали на зал где-то сзади. Каминский приготовился и обратился в слух.

Кое-как начали, вступление “Сирены”, по его мнению, прозвучали очень грязно, однако, Перфильев помахал ладонью из-за рояля, спрятанного наполовину за занавесом, мол, не волнуйся, все идет как надо. Дальше спектакль пошел, как по накатанной дорожке, никаких накладок не случилось. В эпилоге, когда пошла главная тема, зрители зааплодировали в такт и встали, музыканты тоже встали и повернулись к зрителям лицом. Мощно звучал рояль и голос певца. Коля тоже прибавил громкости, они закончили на торжественной ноте, ударные красивой сбивкой поставили точку в спектакле.

После завершения действа всех участников пригласили на банкет в студенческую столовую. Банкетный зал оказался очень уютным, стены были украшены осенними листьями и разными плакатами на экологическую тему. Над местами режиссера и сценариста висел кумачевый транспарант, на котором жирными белыми буквами было написано “Люблю я пышное природы увяданье”. Перфильев сел напротив Коли, по левую руку от него устроилась “девушка с бубном”, имени ее он не запомнил, справа сидел Вова Тюлькин, главный певец. Минут через пятнадцать появились автор пьесы и режиссер, празднование началось.

После пяти выпитых рюмок Николаю стало весело. Закуски почти закончились. Бюджет мероприятия на этом иссяк. Режиссер шутил, рассказывал анекдоты, всякие случаи из КВН. Перфильев всем вокруг подливал водки, Коля ухаживал за “девушкой с бубном” сухим вином, Тюлькин тянул минералку. Наконец, принесли горячее и налили еще. Перфильев пытался отвести Каминского домой, но тот отказывался идти, вырывался, собирался на Ковалиху к Фоме. Потом Коля уже ничего не помнил. Проснулся он, когда на улице уже рассвело. Он обнаружил себя в широкой постели, слева от него храпел Перфильев, справа лежала совершенно голая очень привлекательная миниатюрная азиатка. В голове гудело, безумно хотелось пить, Коля попытался перелезть через нее, но Саша его остановил:

– Ты куда, – это моя жена – Лена. Потом прижал палец к губам, – тихо, пойдем на кухню. Лена натянула на себя одеяло и улеглась удобней, почувствовав освободившееся пространство. Окно маленькой квартиры-студии выходило на улицу. Каминский узнал знакомые места, ба, да это Дзержинка, совсем рядом с его домом.

– Неудобно, я так нажрался вчера, прости, Саша. Было весело, давно уж так не было весело, но мне столько нельзя. Потерял контроль. Он икнул и налил себе в стакан воды.

– Погоди, тут где-то пиво еще оставалось, – Саша извлек из холодильника бутылку “Жигулевского”. Они выпили по стакану пива и на некоторое время Коля почувствовал себя лучше.

– Я пойду, он посмотрел на “Омегу” – 10 часов. Меня же “Мистрали” звали на репетицию, у них же барабанщик из армии вернулся. Все, я побежал. Коля оделся и направился к выходу.

– Не забудь, у нас скоро концерт ТЭМПа на Горьковском телевидении. Я на тебя надеюсь, придешь?

– Угу, Николай мотнул головой. Как же все это некрасиво получилось, думал он, и зачем это я так? Но это был риторический вопрос к самому себе.

Когда он добрался до университета, часы уже показывали одиннадцать. Он увидел на углу телефон автомат, вспомнил про домашних, и нашел в себе силы позвонить домой.

Мама, конечно его отругала и пообещала еще и вечером всыпать. Но Коля бросил трубку и пошел в университетский корпус. Он уже с трудом тащил в чехле тяжелую гитару, его мотало. Охранник на входе странно посмотрел на него, но пропустил, верно, оттого, что частенько видел здесь этого сутуловатого типа с гитарой.

Буров сразу просек, что Коля болеет после вчерашних излишеств.

– Ну как прошла премьера? Каминский скривился.

– Как-то прошла. Кажется, я не лучшим образом играл. Вот, еще запись на телевидении во вторник. Жизнь продолжается.

– Ну, ты держись, Колек, много не пей. Но после премьеры, ясное дело, банкет. Подошел Анисимов.

– Познакомься с нашим барабанщиком.

– А, это хозяин того барабана “Premier”[84]?

– Привет, наслышан, Саша, – представился он, – вот, я вернулся, а у ребят застой с репертуаром, в учебу ушли. А я много чего пропустил. Может, посоветуешь чего.

Коля был не в том состоянии, чтобы что-то рассказывать.

– Давайте, поиграем. Он достал гитару, настроил ее и с ходу начал “Тень твоей улыбки”[85]. Эту заезженную всеми инструментовку знали абсолютно все. Ребята подхватили, немного подурачились с импровизациями. Будто, дух прошлых школьных дней наполнил маленький амфитеатр пятнадцатой аудитории.

– Он теперь с “Калейдоскопом” играет, – прокомментировал Буров, это серьезная команда, – там один Фомин только чего стоит.

– Да, Фомин – голова. Каминский отложил гитару и присел в первом ряду. И Людочка полный вперед. А у меня не все в порядке. Он махнул рукой и засобирался домой. Скверное самочувствие нахлынуло на него уже на улице. Он добрел до “Пяти углов” и и почти насильно влил в себя кружку пенного водянистого пива, потом долго ждал трамвая, и только к четырем вечера был дома. Анастасия Львовна устроила сыну первостатейный разнос.

– Какого черта ты после премьеры не зашел домой? Ах, не мог? И позвонить не мог? Мне тут шеф на работе нервы мотает, ты, значит дома продолжаешь?! Я уже не знала, что и думать!

– Мам, мне уже двадцать лет, я свободный человек, может у меня быть личная жизнь или нет?

– Может, но нажраться до потери пульса и где-то упасть – это не личная жизнь, это личная смерть. Будто сама испугавшись сказанного, она заплакала и обняла его, – ты Вовку Говорова помнишь, брата своего одноклассника? Так вот, этот фрукт напился так, что всю ночь пролежал в сугробе, отморозил себе обе кисти рук. Как ты думаешь, он будет еще играть на гитаре? Помнишь его на вечере в институте? Он лихо там исполнял… – она долго вспоминала, – вот это “Any Time At All”[86]

– Ты делаешь успехи, знаешь песни Битлов?

– И как мне этого не знать, если все это крутится ежедневно на твоем сундуке. Мне кажется, что и тебе в чем-то пора делать успехи. Мне на Вовку его отец жаловался, пьет, с женой развелся, учиться бросил.

– Значит, ты к адвокату ходила консультироваться, чтобы папе жизнь раем не казалась?

– Во-первых, не для этого, а во-вторых, не твое дело. В данный момент ты портишь мне жизнь. И пахнет от тебя ужасно! На этой ноте их разговор окончился и стороны разошлись по комнатам. К бабушке Николай не стал заходить, решив не портить себе нервы окончательно. Он поставил немного потрепанный временем “Abbey Road”, доставшийся ему в подарок от Петруччио, убавил громкость до минимума, и устроился в кресле напротив “Симфонии”. В висках стучало так, что он музыку не воспринимал. Он вспомнил вчерашнюю премьеру этой совершенно глупой и бесполезной зонг-оперы, красавицу-азиатку – Лену, Тюлькина, безликую девушку с бубном. Надеюсь, продолжения не будет, – думал он, – какого черта я размениваюсь по пустякам. Пусть теперь Мамаев играет в ТЭМПе, или кто другой, с меня хватит. Он осознал, что со вчерашнего дня ничего кроме пива не употреблял. Желудок робко напомнил, что неплохо бы чего-нибудь съесть. На кухне он нашел остатки вчерашнего борща из концентрата и несколько холодных вареных картофелин. В холодильнике на дне банки с рассолом сиротливо покоился последний огурец. Он быстро все это уничтожил, стараясь не привлекать к себе внимание домашних, слегка отхлебнул из банки с рассолом и вернулся к “Carry That Weight”. Треск пластинки к концу стал невыносимым и Коля выключил аппаратуру. На столе вавилонской башней высилась стопка учебников и методичек. Он ни разу не прикоснулся к ним, с тех пор как принес из библиотеки. Мучимый совестью, Николай открыл задачник по сопромату, достал тетрадь для практических занятий и посмотрел номера задач, заданных на понедельник. Первое задание он легко понял и по аналогии с примером, приведенным в практической тетради решил. Позвонил Васин.

– Ты математику делал?

– Нет, вот только с сопроматом разбираюсь. Одну задачу сделал, и ответ сошелся, другие пока никак.

– Ну, тогда я Васильеву позвоню, он то уж точно математику сделал. Ты слышал, что эта рыба собирается нам контрольную в понедельник устроить!

– Веселое известие, спасибо. Васин отбился.

Виктория накануне визита Каминского-младшего терзалась сомнениями. Как она должна повести себя в обществе Коли, чтобы не травмировать парня, которому и так уже от жизни досталось? Она примеряла на себя разные роли, но все же пришла к выводу, что действовать нужно по обстановке. Если молодой человек не будет проявлять негативных чувств в первый момент, то, вполне возможно установление нормальных приятельских отношений. Надо постараться быть ненавязчивой, лучше ни в чем не стараться угодить, быть нейтральной. Да, для эмоциональной натуры задача нелегкая.

С утра тридцать первого декабря Петр поехал встречать Колю, а Вика, приготовив еще накануне гору разных вкусных закусок и торт, собиралась в институт. Несмотря на неважное самочувствие по известным причинам, она встала очень рано, чтобы привести себя в порядок. Рабочий день, скорее всего продлится до обеда, но ожидается много гостей и поздравлений. Она надела праздничное платье, то, которое они в выходные с Петром приобрели в ГУМе, достала из шкатулки стильные японские серьги с черным жемчугом – подарок Володи. Нанесла макияж – самую малость, без излишеств, чтоб не выглядеть бледной. Посмотрев на себя в зеркало, и немного успокоившись, она влезла в зимнее пальто из болоньи с теплой подстежкой, и замшевые сапоги на толстой платформе. Вика тяготела к темно-зеленым цветам, и в этих тонах была выдержана вся ее верхняя одежда и сумка. Эти цвета делали молодую женщину очень стройной и контрастно подчеркивали красоту ее лица. Она вышла из дома на подъездную дорожку. В воздухе кружились крупные хлопья снега. Они падали на елки стоящие у забора, создавая доброе новогоднее настроение.

Коля заметил папу, когда состав еще только подходил к вокзалу. Он тоже увидел сына в окне вагона, обрадовался, и побежал вдоль перрона за поездом.

Они давно не виделись и были рады друг-другу. Отец обнял его и поцеловал.

Спустившись в метро они устроились на деревянной лавочке и долго ожидали поезда. Час пик прошел, и интервалы увеличились.

– Мы целую вечность не виделись. Ты изменился.

– Ты тоже… Как ты мог уйти от мамы? Как это все произошло, почему. Коля пристально посмотрел на отца и опустил глаза.

– Ты осуждаешь меня?

– Я люблю тебя и ее. Конечно, я понимаю, что не потеряю вас… Вы двадцать один год прожили вместе, разве раньше вы ладили лучше?

– Ты же сам знаешь, почему мы прожили вместе так долго. Сначала любовь, потом быт. Судьба многих. Жизнь с тобой и с мамой доставляла не только удовольствие. Трудности и неприятности воспитания, мамина работа со всеми вытекающими хирургическими особенностями. Мне кажется, она все же научилась теперь оставлять рабочие проблемы в больнице. Я же говорю, все мы изменились.

– Я тоже все время воевал с Ингой. Мне было с ней хорошо, но мы собачились из-за каждого пустяка. Сначала в мелочах, но каждая мелочь, каждая разбитая чашка и невымытая вилка уносили с собой по частичке любви. Это как в теории утрат…

– Это что еще за бред? Чушь, при чем тут сковородки? Какая теория утрат? Похоже, мама тебе это внушила. Вечно она все усложняет. Коля осекся. Он не хотел пускаться в откровения насчет мамы. Папа продолжил:

– Ты прожил с Ингой так мало. Ты даже не можешь представить себе, как мы меняемся с годами и притягиваем за уши к жизни разные теории.

– Ладно, может, когда-то я пойму тебя. Вот вырасту большой и пойму.

– У нас будет еще время поговорить, ты ведь, не на один день приехал. Я очень скучал по тебе.

– Я тоже скучал, это тебе, – Коля протянул ему аккуратно упакованную длинную коробку, а это – Виктории Сергеевне. Так сказать, сувенир из Горького.

– Ну, вот, ты сам ей и вручи, ладно?

– Хорошо, папа. А ты сегодня не пойдешь в институт?

– Нет, отпросился на сегодня. У меня отгулов тьма. В прошлом месяце аврально все выходные вкалывали.

– Опять новый проект? Петр Иванович только рукой махнул.

– Конца и края нет работе. Мы сейчас домой, отдохнешь с дороги, ты, наверное не спал?

– Не могу в поезде спать.

– Поспишь до полудня, а там и Вика придет, – будем обедать и все тебе показывать.

– Я тут тоже фотографии тебе привез с моего спектакля в институте. Как ты тут освоился?

– В двух словах не объяснишь. И хорошо и плохо, и сложно иногда. В смысле здоровья нормально, осенью немного язва напомнила о себе, но сейчас уже все позади. Собираюсь в санаторий в следующем году весной, врачи рекомендуют Трускавец. Подошел поезд, они долго ехали, а затем еще шли пешком минут пятнадцать.

– Это далеко от тети Маши!

– Да уж, в Москве концы порядочные. Ну вот, мы и пришли.

– Здорово, это ваш дом?

– Ну, не весь, конечно, только половина. Коль, ты извини, что на сорок дней не приехал. Работали как проклятые. Раньше восьми домой не приходил. Вот, видишь эту громаду, он показал на большое здание, стоящее на набережной Москвы-реки, там наш институт. Десять минут ходу отсюда. И внутри еще минут десять добираться до кабинета. Он открыл замок калитки и они прошли во двор. Подъездную дорожку уже запорошило снегом, шагали по целине. Поднялись на второй этаж.

– Раздевайся, пальто и сапоги – в темную комнату.

– Здорово, это вместо шкафов? Жалко, у нас нет такой, очень удобно.

– Сейчас чайку выпьем, и отдохнешь. Отец отправился на кухню, а Коля с восторгом осматривал комнату с окном во всю стену.

– Ого, ничего себе, комнатка! Да тут метров тридцать. А картины, – пап, это что – Рокуэлл Кент?[87] Обалдеть! Пап, а у меня к тебе философский вопрос. Как быть? Работать, чтобы жить или жить, чтобы работать?

– Вопрос глупый. И ответ будет таким: жить! Ты удовлетворен? Ты знаешь, я просто не хочу перед самым праздником читать тебе морали, их много, и все они беспомощны перед истинным положением дел. Сейчас ты должен учиться. Коля ничего не ответил, он раздвинул шторы, яркий свет наполнил пространство комнаты. За окном – заснеженный двор, ворота и узкая лента черной реки за гранитным парапетом. Они пили чай на кухне. Коля разглядывал с любопытством различную утварь, висящую на стенах, стоящие на подоконнике вазы, разрисованные голубыми и зелеными драконами, белый бумажный абажур над столом.

– Ну, что, нравится?

– Слушай, это просто дворец! Только одна стереосистема, наверное, безумных денег стоит? Японская? А у вас, ведь еще и на втором этаже комната есть?

– Целых две. И в одну из них ты сейчас идешь спать на диван, шторы там задерни, чтобы свет не мешал, – он проводил сына на второй этаж квартиры.

Петр Иванович спустился за газетами к почтовому ящику. Пресса пестрела новогодними заголовками, кто-то выполнил и перевыполнил годовой план, железнодорожники призывали ознаменовать завершающий год пятилетки ударным трудом, На БАМе кипит работа. Продолжает полет Космос-701. Да, это интересно, какая-то доля и его труда была вложена в этот проект. Радиотехника развивалась, появлялись новые активные элементы, проектировались микросхемы усилителей, процессоров.

Он оставил газеты на тумбочке и вернулся на кухню. Позвонила Виктория.

– Дорогой, я скоро буду дома, нас отпустили. Ребенок прибыл? Тут у меня презент для него образовался из фруктов и конфет.

Новый Год в Горьком сопровождался очередями за продовольственными товарами и подарками. Елена Васильевна немало времени провела в магазинах, выбирая скромные подарки близким. Она, конечно, знала, что не сможет чем-то особым удивить Анастасию и Колю, тем не менее, старалась сделать им приятное. Часто к ней приходили бывшие ученики. Они помнили, что мастерством во многом обязаны своему педагогу. Приближался 80-летний юбилей бывшей актрисы и преподавателя, консерватория и театральное училище готовились поздравить ее.

Анастасия Львовна тоже пребывала в предпраздничных заботах. Евгения Винес пригласила ее отметить Новый 1975-ый в компании друзей. Жила она совсем близко, на улице Фигнер, это было удобно, и Настя с радостью согласилась. Муж Евгении недавно вернулся из плавания, обещали присутствовать их близкие друзья с кафедры. Отсутствие Петра де-юре и де-факто стало для нее нормой. Анастасия прекрасно выглядела и чувствовала себя свободной, как никогда раньше. Она даже подумывала над темой докторской диссертации, хотя работа над ней вызвала бы немало трудностей.

Отъезд Николая на несколько дней к отцу отдаленно, совсем чуть-чуть напомнил ей о ревности, но она постаралась задвинуть это настроение на задний план. Впереди Новый Год, она любила этот праздник, пахнущий елками и мандаринами, символизирующий некое обновление мира, исполнение заветных желаний, праздник, когда ненадолго забываются боль, разочарование и чувство вины. Правда, дежурства и различные экстренные вызовы в эти дни для нее не отменялись. Ежедневное спасение страждущих не давало распускать нюни и убиваться над своей судьбой.

Несколько месяцев назад.

Он сидел в палате интенсивной терапии рядом с койкой Инги. Девушка лежала с закрытыми глазами, дыхание ее было едва заметно. Казалось, Коля провалился в какую-то бездну. Рядом лежали и другие больные, некоторые были в сознании, но он их не видел и не слышал. Родственники приходили и уходили, а он продолжал сидеть и держать ее за руку. Иногда Коля рассказывал Инге разные истории, придумывая на ходу необычные детали приключений. Он слышал, что с больными, находящимися в коме, надо разговаривать и читал ей стихи, которые она любила, рассказывал истории из книг.

Надежда, что Инга откроет глаза и узнает его, не оставляла мальчика. Коля уже привык к этому больничному запаху, разные мелочи, связанные с уходом за молодой женщиной уже не пугали его.

– Слышишь меня, – он иногда обращался к больной, – и вот тогда они добрались до западного побережья Австралии, чтобы пересечь континент по тридцать седьмой параллели. Их ждал трудный путь по заболоченным лесам с мангровыми деревьями и пустыням… Ему казалось иногда, что Инга вздрагивает во сне, что она слышит его и вот-вот откроет глаза, но все это было наваждением. Коля забросил все, целыми днями ничего не ел. Выходя ненадолго из клиники, он добирался до ближайшего магазина, покупал пиво и какой-нибудь пирожок, по дороге в больницу подкреплялся этим, не чувствуя вкуса.

После трехдневного нахождения в коме Инга скончалась. Именно в тот момент Николай отсутствовал, а потом корил себя, что не попрощался с женой.

Горе захлестнуло его с головой. Он вернулся домой, набрал московский номер отца, но не застал его, вероятно, тот уже ушел на работу. Пошел в бабушкину комнату и поделился плохой новостью с ней.

Долго неприкаянно ходил из угла в угол по квартире, потом вышел на лестничную клетку, спустился на этаж и нажал кнопку дверного звонка Петрова. Он застал Димку с зубной щеткой во рту. Ему нужно было в универ ко второй паре.

– Чего тебе? Такая рань, у нас все спят, – он прижал палец к губам, – что, Инга?!

– Да, сегодня утром… не приходя в себя. Она в морге. Если можешь, зайди ко мне сегодня завтра.

– Я приду, зачет сдам и приду. Мне очень жаль… что я смогу для тебя сделать?

– Просто побудь рядом, мне очень хреново, Дим. Каминский нахмурился, повернулся и зашагал к себе вниз по лестнице. Сергей Михайлович уже ждал его в прихожей. Коля не узнал тестя. Старый, сгорбленный больной человек стоял перед ним и мял в руках фетровую шляпу. Они обнялись, и Каминский почувствовал, как рыдания сотрясают могучую фигуру капитана второго ранга.

Неделю назад. В тот день народу на БФК привалило немало. “Калейдоскоп” расставил свои аппараты в проходе между колонн слева от входа. В зале еще шла торжественная часть, после которой ожидался небольшой концерт самодеятельности. Коля готовил к выступлению трясущуюся Катю. Она постоянно забывала слова и теряла темп. Он влил в нее остатки коньяка из отцовской стальной фляжки, и дело пошло на лад. Наступил их черед, они вышли на пятачок сцены в амфитеатре, Каминский с акустической гитарой устроился на стуле, девушка стояла рядом. Ведущая объявила о том, что студентка педиатрического факультета Екатерина Маслякова исполнит французскую народную песню.

Коля постучал по деке гитары, вступил с аккордами, пощипывая басовые струны и задал темп. Катя отбарабанила все безупречно и сорвала аплодисменты, хотя, как показалось Николаю, ни песня, ни ее абсолютно невыразительный вокал того не стоили.

– Вот, твои секунды славы, наслаждайся! Катя, довольная собой и своим выступлением, скакала от восторга. Они вышли в рекреацию, и Коля вернулся к настройке аппаратуры для танцевального вечера. Ребята были немного на взводе, Люда нервно курила прямо на лестнице, невзирая на запреты, Фомин слонялся по коридорам, заглядывая в аудитории.

Вечера на БФК ребята любили, несмотря на то, что это не оплачивалось. Работать на танцах для студентов было приятно и престижно. Вечера проходили бурно, если не сказать буйно. Их почитатели заранее готовились повеселиться от души, выпить винца в темных коридорах и, конечно, послушать рок в живом исполнении. Музыканты приезжали заранее, чтобы расставиться и настроиться лучше. Помещение для танцев было скверным – широкий коридор с колоннами и лестницей. Отражение звука в каменном мешке вызывало проблему с микрофонами, постоянно возникала акустическая обратная связь в виде свиста. Но, несмотря на трудности, играть тут было чистое удовольствие. То, что исполнялось, не было заученным и зазубренным, все шло от души, непосредственный контакт с танцующей публикой делал такие вечера незабываемыми. Здесь всегда среди толпы выделялись фэны “Калейдоскопа”, яркие персонажи «кировцы»[88] – Рыжий, Петруччио и другие. Эти вечера любили посещать Клим и Синий, завсегдатаи дружеских выпивок в подвале у Балды. Во второй половине вечера стихийно возникали драки, кто-нибудь выламывал доску из гардероба или ронял стенд, с внутренними органами, это было нормально. Девушки вели себя тут раскрепощенно, опустошив в «первом акте» содержимое сумочек, во втором они раскручивали их над головой, тряслись в танце, делали разные непристойные телодвижения и всем своим видом показывали, какие они неотразимые и раскованные. Приокские, нижегородские, даже автозаводские, они наезжали сюда, узнав по сарафанному радио заранее о танцах. Развлечений в городе зимой случалось немного, а на рестораны студенческих денег не хватало. К тому же музыка, которую играл “Калейдоскоп“, у многих вызывала живой интерес. В зале присутствовало несколько “зиперов”[89], они со снисходительным видом посматривали на группу, сурово оценивая ее каверы[90], но не уходили… Конечно, разве можно таких чем-либо удивить? Пушкин и Бока играли напористо, Кунц вписывал аккорды между ними, а Фома и Каминский импровизировали. Это был “тот самый звук”, который жил в них все время, а тут вырывался наружу. “Теннеси” впервые был исполнен здесь. Люда пританцовывала с микрофоном, изгибаясь и подпрыгивая. В тот день она была в голосе. Народ завелся. Она удачно спела – это было так неожиданно, будто, маленький взрыв, так все было ритмично и по-заводному… Такие удачи случались всегда, если вещи были выстраданы долгими спорами и отполированы придирками Кунца. Вечер был закончен, народ разбрелся кто куда, кто-то ловил такси, другие направлялись забраться к девицам в общагу, – музыкантам же всегда оставались грязные провода и тяжелые ящики. Уставшие и оглушенные, Бока и Каминский молча убирали инструменты. Люда, набросив на плечи пальто, покуривала в лекционном зале. Она тоже страшно устала и хотела спать. Пушков и Кунц о чем-то оживленно спорили, размахивая руками, Коля не мог разобрать ни слова, к тому же рядом суетилась Катя, символизируя помощь в укладке аппаратуры. Они уже закончили с проводами, когда мимо прошла на выход группа студентов. Один из них оглянулся и окликнул Каминского:

– Какие люди! Сколько лет, сколько зим?

– Ба, Король! Не ожидал тебя увидеть, значит, все же поступил?

– Как видишь. Кать, а ты тут чего застряла, тебе ведь в Сормово?

– Это Леша Корольков, – Катя удивилась, – а я смотрю, вы знакомы? Мы на одном потоке учимся.

– Я и сам вижу, что это Король. Леш, а ты в той клинике еще работаешь?

– А как же. На стипендию не пошикуешь. Корольков был в отличном костюме и в дорогом габардиновом пальто.

– Дай телефончик!

– Сейчас, – он выдрал листок из записной книжки с золотым обрезом и написал паркеровской авторучкой свой номер, – держи, Каминский, если что надо – звони. И вполголоса добавил:

– Но без подробностей, лады? – Он развернулся на каблуках и последовал за стайкой второкурсниц, покидавших корпус БФК.

– Мир тесен, – резюмировал Коля, провожая взглядом приятеля по ДОСААФ,[91] Кать, а ты что домой не едешь, поздно уже.

– А я у родственников заночую, тетка на откосе рядом с Политехом живет, проводишь меня?

– Да, конечно, почему бы и нет? – он поймал недобрый взгляд Люды и пожал плечами, – я уже почти готов. Он проводил девушку и по откосу вернулся домой. Мама открыла ему дверь.

– Ты что-то рано, и трезвый. Не случилось ли чего, Коля?

– Да, нет, не случилось пока. Вот, Камаева мне взбучку устроит на следующей неделе.

– А ты подготовься.

Коля горько усмехнулся. Мама в математике ни черта не соображала. На него нахлынули приятные воспоминания о вечере, думать о высшей алгебре не хотелось, в голове звучал хлесткий ритм T.N.U.C и голос Люды Прошиной.

Спал Николай плохо, ворочался под огромным одеялом, потел, ему не хватало воздуха. В три часа утра, измученный кошмарным сном про больницу, он поднялся и отправился на кухню. За окном мела метель, верхушки деревьев, раскачиваясь, щелкали ветками по окну. Он долго смотрел, как по улице шла снегоуборочная машина, сгребая своими металлическими “лапами” грязные, слежавшиеся комья снега. Мигая маячком, пронеслась к кому-то скорая помощь. Потом стало тише, метель начала сбавлять обороты.

Утро выходного дня наступило. Он больше не ложился, в вертикальном положении кошмары его не тревожили, и головная боль начала проходить. Это состояние после смерти Инги посещало его все чаще, что с этим делать, и как бороться с видениями и страшными снами Коля не знал.

Наступил день, никуда не хотелось и ничего не делалось. Он пытался решать задачи по сопромату, но ни разу ответ не совпал. С математикой вырисовывалась аналогичная картина. В ярости Каминский зашвырнул учебник за шкаф. Доделал чертежи, которые нужны были только к субботе, потом долго и скрупулезно затачивал карандаши. Делая это, он вспомнил Ингу, ее аккуратность, внимательность. Снова накатили тоска, скорбь и страшное черное чувство вины. Если бы она ушла к другому, например к Пашке, даже изменила бы ему с ним, пускай, это бы он пережил, только бы была жива и здорова.

Хотелось биться головой о стену. Он достал из стола начатую бутылку с водкой, налил чуть-чуть в стакан, но выпить не смог. Спазм сдавил горло. Какие-то смутные воспоминания вчерашнего дня промелькнули в сознании, и исчезли бесследно. Что же это было? Он уперся локтями в стол, положив голову на ладони, долго сидел так, но ничего не вспомнил. Потом мама позвала его к обеду. В гостиной уже сидела бабушка и рассказывала маме про то, как они с Иваном Павловичем ездили с концертами на коллективизацию.

– И вот ты представляешь, Настя, нам должны были выдать пайку хлеба в том доме, где мы поселились. Пришел хозяин и с таким хитрым выражением небритого лица протягивает Ване половинку буханки черного хлеба с коркой плесени, – вот, мол, угощайтесь, ничего более нету. А Иван как глянул на эту горбушку, просто рассвирепел, и запустил ее тому мужику в голову. И попал. Я думала, нас в той деревне зарежут…

Коля уже когда-то слышал эту историю, но ничего не сказал, отрезал себе хороший ломоть ржаного хлеба и намазал горчицей.

За окнами Москва встречала Новый Год многочисленными салютами. Телевидение крутило “Голубой огонек”, – шутки и веселье лились через край. Магомаев и Синявская исполняли зажигательную неаполитанскую “Тиритомбу”. Они втроем сидели у телевизора на верхнем этаже. Здесь Вика накрыла стол. Все было очень легким и вкусным, новая жена Петра Ивановича знала толк в приготовлении еды. Крабы, крупные креветки, гребешки, икра трех видов – все это оказалось не просто вкусным, но и приготовлено было оригинально. Запеченное в духовке мясо истекало соком. Присутствовали тут и красивые свежие фрукты: апельсины, яблоки, ананас, и даже бананы, добытые в буфете института, в котором трудились молодожены. И сама хозяйка дома выглядела настолько изящно и привлекательно, что остатки заготовленных в дороге негативных эмоций у Николая начали рассеиваться. Шампанское уже почти закончилось, и Петр Иванович спустился вниз за следующей бутылкой, когда они хохотали над очередным номером юмористов. Несколько часов назад.

Их встреча в первый раз произошла вовсе не так, как ожидала Виктория. После короткого дневного сна Николаю захотелось выйти на улицу и посмотреть на реку. Он оделся, взял у отца ключи от калитки, и спускаясь на первый этаж по лестнице, увидел девочку, которая добавляла последние штрихи к елочному наряду. Она стояла босиком на табуретке и развешивала струйки алюминиевого дождя от самой верхушки-звездочки до нижних ветвей. Встретившись взглядом с Колей, Вика настолько была поражена сходством мальчика с Каминским-старшим, что чуть было не выронила ленту дождя на пол.

– Привет, – сказала девочка сладким бархатным голосом.

– Привет, я – Коля. Каминский почувствовал себя не в своей тарелке. Вид сверху его обманывал. Спустившись на несколько ступенек, он разглядел, что перед ним не миловидная девочка-подросток, а молодая женщина. В голове всплыли какие-то мысли, заготовленные еще дома. Она украла его отца, глубоко обидела его маму, заставив ее страдать. Всем своим существом Коля, казалось, был настроен против этой красавицы, но что-то внутри него еще боролось с этим предубеждением. Он решил, в конце концов, понять все мотивы отца, во что бы то ни стало, поставить все точки над и, но попозже, когда они останутся вдвоем. Но сейчас ему больше всего хотелось занять нейтральную позицию.

Пауза затянулась.

– Я так и поняла… а я, – Вика. Можешь меня так и называть. Давай, на ты, хорошо?

– Да, а я, я… на улицу выйду, вот хочу осмотреть окрестности. Ее голос, обволакивающий теплотой, действовал на молодого человека как хорошая музыка. Коля совсем растерялся, и искал глазами выход. Наконец увидел лестницу в дверном проеме, и ретировался. Собираясь к отцу, он ожидал увидеть его новую жену какой-то необычной роковой красавицей, великолепной бабочкой с яркими крыльями, но совсем никак не такой скромной девушкой, как эта. Впрочем, она не была лишена удивительного обаяния, мгновенно действующего на собеседника, один голос чего стоял.

Он нажал на задвижку и открыл калитку. Летел пушистый снег, который моментально засыпал его шапку и пальто. Каминский вышел на набережную. Внизу за парапетом черная вода реки поглощала хлопья снега, на другом берегу за временным дощатым забором высились недостроенные стены будущего жилого дома, краны и другая техника. Быстро темнело, декабрьское солнце было закрыто наглухо тучами, полными снега. Набережная опустела, редкие автомобили слышались где-то вдалеке, люди спешили домой, к семьям, к друзьям. Город готовился встретить главный праздник года, казалось, все замерло в ожидании его.

Он вспомнил, что принес ему уходящий год и ужаснулся: так мало хорошего, разумного и полезного принес он ему. Добавить с грехом пополам оконченный первый семестр с еще не сданными экзаменами – было бы самообманом. Зато отрицательные события тянули вниз серым безрадостным свинцовым грузом. И вот, эта Вика, Виктория Сергеевна, зачем она ворвалась в его жизнь? И кто она теперь ему? Мачеха? Смешно.

Рыжая кошка мягкими лапами прокладывала себе путь по целине, утопая в рыхлом снегу. Коля нагнулся и попытался погладить её, но шустрая животина ускорила ход, и, проскочив между прутьями забора, исчезла во дворе. Николай открыл калитку и вернулся в дом. Вкусные запахи жареного мяса, острых приправ, наполняли подъезд. Отряхнув снег, он быстро поднялся в квартиру по лестнице.

Где-то в глубине квартиры работала мощная стереосистема, крутившая пластинку оркестра Дюка Эллингтона. Звучал “Дюк в эфире”. Коля любил эту отличную музыку с детства. А сейчас она звучала как никогда, широко, детально. Он вспомнил о своей “Симфонии”, которая, конечно, не смогла бы так бережно передать все нюансы биг-бенда. Он заслушался стоя на пороге, будто, боясь нарушить гармонию музыки и дома своего отца.

Петр Иванович, увидев его, принял у него пальто и шапку.

– Пап, а у вас еще гости какие-нибудь будут?

– Ты – гость, больше нам никого не надо. Я позвонил маме и сказал, что ты у нас…

– Спасибо. Я совсем забыл это сделать. Увидел Вику, смутился, и забыл. Вышел на улицу, задумался о своем.

– Вы тут меня обсуждаете? – Вика, пританцовывая, выглянула из кухни. На ней было зеленое кимоно с иероглифами, а поверх него – белый кухонный фартук с орнаментом из русских матрешек. Наверное, папа этот сувенир из Горького привез. Смотрелось комично.

Петя, сделай музыку потише, я послушаю, о чем вы говорите.

Она склонила свою красивую головку, сверкнула глазами, и улыбнулась ему так обаятельно, так искренне и нежно, что Коля смутился еще больше. Ему захотелось спрятаться в темную комнату и до Нового Года не появляться за столом. А Вика продолжила свой ласковый натиск, разглядывая отца и сына.

– Вы с папочкой похожи как две капли воды… Конечно, один повыше на целую голову, но у другого еще есть шансы подрасти.

Отец многозначительно подмигнул Николаю, и неловкость положения сгладилась, а через час, когда они уселись за праздничный стол в гостиной, растворилась и вовсе. Молодая женщина вышла к столу в элегантном зеленом платье с открытыми плечами. Выглядела она в нем просто неотразимо. Отец налил себе и сыну шампанского, а Вике – индийский сок манго из баночки.

Проводили Старый год.

Праздники в Горьком были в самом разгаре. Катя отмечала Новый год с однокурсниками на квартире одного из студентов, чьи родители укатили на все праздники в Ленинград.

Стол собрали в складчину. Одна из подружек испекла торт наполеон, и он теперь красовался на подоконнике, ожидая своей очереди. Мощная стереосистема выдавала “Fireball”[92], девочки в джинсах стильно трясли под музыку попками. У Кати еще не было джинсов, отсутствовал постоянный парень и денег от стипендии почти не осталось.

Однако, она не грустила. В ее активах оставались знакомства, природное кокетство и смазливая мордашка, многим присутствующим тут девчонкам было далеко до ее красоты, раскрепощенности и готовности на все.

Сменилась пластинка, теперь заиграла Suzy Quatro. Король прибавил громкости на усилителе, все задергались под «Glycerine Queen»[93]. Катя решила, что уйдет сегодня по– английски, в гордом одиночестве. Не хватало еще, чтобы потом кто-нибудь напел Николаю о ее отношениях с кем-то. Нет, она разыграет партию до конца. Может, он ей вовсе и не нужен этот Каминский, это дело принципа.

Как назло, он ни разу не позвонил в праздники – совсем забыл про бедную девушку.

А она хотела быть его избранницей, ох, как хотела. Знать бы его номер в Москве…

Спросить у матери? Нет, не скажет. Может, лучше у бабушки? Девушка оказалась в затруднении, она не знала как зовут его маму или бабушку, а спросить было не у кого.

Зазвучала медленная песня из Quatro, и ее вытащил потанцевать Женя Стельник, хозяин квартиры. Они кружили по большой комнате, и он нашептывал ей:

– Ты сегодня так соблазнительно выглядишь, девочка, просто супер! Оставайся у меня сегодня. Ты сегодня одета со вкусом. На тебе та самая лапша[94], что я тебе привез? Классно! Эти – он кивнул на однокурсниц, напялили джинсы и думают, им принадлежит весь мир. А вот ты, – такая нежная, стильная. У тебя красивые длинные ноги. Катя не велась на явную лесть, да и ноги у нее были так себе, не такие уж и стройные.

– Я подумаю, Женя. У меня ведь есть еще время подумать?

– Думай, только короче, тут кое-кто имеет на меня виды…

Это оказалось избыточной информацией. После танца Катя вышла на кухню и налив себе огромный фужер ркацители, махом его опорожнила. После огромного количества выпитого вина, салата оливье, селедки под шубой и острой венгерской колбасы ее мучила жажда. Среди батареи пустых бутылок из-под шампанского сиротливо затерялась банка с недоеденным компотом. Наколов на вилку последнюю половинку персика, она уничтожила его, и жадно допила остатки сиропа. Теперь – домой, спать. Влезла в сапоги, накинула пальто, и, аккуратно прикрыв дверь, чтобы не привлекать к себе внимание, покинула квартиру. Постояв несколько минут под крышей подъезда, распечатала пачку Кента, закурила. Падал красивый искристый снег нового 1975 года.

Дома Коля оказался в канун Рождества. Здесь все было родным и приятным. Мама на кухне лепила пельмени. Она ждала, что сын ей поможет, ага, вот и он!

– Не забыл, как это делается?

– Не забыл. Вот так через пальчик и прищипываем.

– Да, только аккуратней, и не делай такие лопухи. Она раскатала огромный блин теста и ловко разрезала его рюмочкой на одинаковые кружки, – ну, рассказывай, что там видел в Москве, где побывал.

У Марии Романовны был?

– Был, еле отбился от лечения зуба, она уж хотела меня к себе в поликлинику затащить, спасать меня от кариеса. Коля догадывался. что мама ждет историй об отце, но не торопился с рассказом.

– Ну, а мачеха тебя чем потчевала?

– Ничего особенного, морепродукты, морская капуста, салаты. Мам, в Москве все есть, тебе ли не знать?

– А как хоть, она выглядит, стоила овчинка выделки?

– Насчет овчинки – не знаю. Ходит она в обычном пальто, а не в дубленке, – Коля прикинулся, что пропустил идиому матери мимо ушей.

Анастасия Львовна достала из кухонного шкафчика бутылку коньяка и пару рюмок налила понемногу, они выпили за Новый Год. Маневр сработал, и ей удалось выдавить из сына что-то об отце и его новой жене.

– Квартира у них хорошая, у папы есть условия для работы, до института рукой подать. Если тебя личность Виктории интересует, – она самая обыкновенная женщина. Пожалуй, чуть выше тебя ростом, нос с горбинкой, одним словом, ничем не выдающаяся особа. Обменялись подарками – конфетами, сейчас принесу.

– Ой, оставь себе, ради всего святого. Девочек своих угостишь. Мне на работе тьму коробок надарили к Новому Году, – она открыла шкафчик, и продемонстрировала. Врачам мужского пола больные коньяк дарят, а нам, бабам, почему-то конфеты. Николай поразился количеству “подаяний бедных больных”, в шкафу лежала стопка коробок высотой в полметра. Они слепили еще полтораста пельменей и еще пропустили по рюмочке.

– Ну, все, хватит на сегодня, а то уже спина начинает болеть. Мама выставила пельмени на мороз и убрала в кухне рюмки, коньяк и остатки теста.

– Завтра Рождество, мам, ты дома?

– Дома. На этот раз отказалась от дежурства, не каждый же праздник мне ишачить!

– Как тут бабушка? – спросил Коля.

– Держится, старается мне не жаловаться. Наверное, боится, что я ее в больницу упрячу.

– Ты что, с ней резко разговаривала?

– Вовсе нет, но и по шерстке гладить надоело. Конечно, у нее со здоровьем не все в порядке. Иной раз начнет капризничать, то ей не так, это не эдак. Вот, не забудь ее на пельмени пригласить. Петрова позовешь?

– Позову. На “Омеге” было 16 часов. Николай вернулся в свою комнату, убрал разложенные подарки, включил радиолу на минимальную громкость, и поставил Pink Floyd. Улегся в постель, его слегка развезло от коньяка, и Коля не заметил, как провалился в короткий тревожный сон.

Во сне приходил Китаец, он держал в руках какую-то икону, показывал ее серебряный оклад, долго тряс гривастой головой, и пересчитывал деньги. Деньги были не наши, зеленые с президентами. Потом появился Фома, и что-то долго доказывал этому хипарю, речь шла о Вудстоке[95], о музыке Шнитке, далее разговор переключился на Ницше и Заратустру. Китаец возражал Фоме, и размахивал руками. Он кричал, что люди и их мораль несовершенны, сыпал какими-то цитатами.

А потом раздался телефонный звонок. На том конце провода о чем-то тараторила Катя, но Николай еще не успел включиться для разговора с ней.

– Ты где? На Минина? А что там в кино сегодня?

– Хороший фильм – “Зеркало” Тарковского. Следующий сеанс через сорок минут…

– Я приду через полчаса, хорошо? Он быстро оделся, и сунул в карман последнюю пятерку. Фильм оказался тяжелым, и они вышли из зала кинотеатра подавленными. Катя долго молчала, а потом выдала:

– Мы теперь до февраля не увидимся, у меня экзаменов полно.

– У меня тоже пять штук. И первый – сопромат.

После фильма у Николая разболелась голова, ничего не хотелось. Он проводил девушку до остановки, чуть приобнял, и едва успел запихнуть в подошедший автобус.

На площади было холодно, он чуть не захлебнулся колючим встречным ветром, ударившим в лицо. Коля быстрым шагом двинулся на Свердловку, и вскоре оказался дома. Раздевшись, он сразу решил проведать бабушку. Она не спала, сидела в кресле, обхватив колени руками и смотрела концерт по телевизору.

– Твой друг тут выступал, Леопольдыч.

– Ни какой он мне не друг. Он в Париже сейчас или Лондоне пилит свою виолончель, а я тут в снегу и холоде. Был бы другом, пригласил бы в гости. Как ты тут без меня?

– Бывали и лучшие времена, милый, – она прижалась щекой к его руке, – но жаловаться грех. Твоя мама наготовила всякой еды на Новый Год, а мне из этого почти ничего нельзя. Мы с Анастасией никогда особо близки не были, но за двадцать лет притерпелись друг к другу. Она, конечно, большая умница, и мне иногда кажется, что твой папа неправильно поступил, уйдя из семьи. Браки совершаются на небесах.

Бабушка улыбнулась, самой искренней своей доброй улыбкой, совсем как раньше, когда они путешествовали в Щелыково или по Прикарпатью. А Коле сделалось грустно, его мир был расколот на части, а теперь некоторые из них еще и отсутствовали. Что с этим делать, он не знал.

– Думаю, все наладится когда-нибудь. Ведь он как и раньше – тебе сын, а мне отец. И его новая женщина – хорошая и умная. Знаешь, ты будешь еще раз бабушкой! Хочешь.

выпьем за это вместе чаю? Папа прислал наших любимых конфет-суфле. Он принес с кухни чайник и чашки. В телевизоре Карцев рассказывал веселые истории. С бабушкой было по-домашнему уютно и мило.

Кошмары не оставляли Каминского младшего до начала зимней сессии. Ни снотворное, ни спиртное не помогали. Он пробовал вечерние прогулки, но откос и Александровский сад на него действовали скверно. Встречая девушек и женщин в красных пальто, Коля ловил себя на том, что видит в них Ингу. Он настолько погрузился в свою печаль, что не мог думать о самом насущном.

После Рождества, остервенившись от наваждений, он набрал номер Короля. На том конце провода долго не брали трубку, потом гудки прервал сонный голос какой-то девицы.

– Ну, кто там еще? Вы знаете, который час?

“Омега” показывала половину десятого, для Короля это было “детское время”. -Слушай, хорош выделываться, дай Лешку.

Трубка от такой наглости ненадолго замолкла, потом послышались шаркающие шаги. – Да, слушаю.

– Алексей, это я, узнал?

– А, Колек, что тебе?

– Ты обещал помочь, помнишь волшебные шарики?

– Так, ты давай без этого, договорились же. Деньги бери и приезжай. Я подберу тебе что– нибудь.

Николай заглянул в тумбочку, где мама, уходя на работу, оставляла для него деньги на мелкие расходы. Восемь рублей, не густо. Добавил еще трешку мелочью, ничего, в субботу халтура, как нибудь дотянем.

В лицо ударил колючий ветер, на ходу застегивая пальто, Коля рванул на трамвай. Ждать пришлось недолго, через двадцать минут он уже входил в подъезд старого купеческого дома на Краснофлотской. За старой резной дверью в полутьме он увидел источенные временем мраморные ступени лестницы с красивыми литыми перилами. Преодолев пролет, он перевел дух, и нажал кнопку звонка с цифрой три.

Дверь открыла, видимо, та девушка, с которой он час назад разговаривал. На этот раз она не издала ни звука, лишь кивнув головой в сторону вешалки. Каминскому показалось, что она малость не в себе.

– Здорово, дружище! Как животик, как живете? – Король выпендривался, разные глупости так и перли из его кудрявой башки к месту и не к месту.

– Спать не могу, кошмары замучили. И еще – нужно что-нибудь такое, чтобы собраться с мыслями, ну и работоспособность проснулась. Сосредоточиться надо на сессии, а я вдребезги.

– Пил, что-ли все праздники, или что другое. А, душевные страдания – девушка ушла? Может тебе надо на прием к психологу? Есть тут у меня одна… Она тебя быстро вылечит. Коля понял, что будущий врач-педиатр не отвяжется от него.

– Да, вроде как, девушка бросила. Он вовсе не собирался излагать Королю все свои грустные истории, издеваться начнет, гад.

– Так, все же спать или заниматься наукой? Или тебе девчушку найти? У тебя первый экзамен когда?

Коля назвал дату.

– Ясно, спать будем потом. Итак, доктор прописывает тебе вот это. Он с торжественным видом достал маленький стеклянный пузырек, в котором прижатые ваткой лежали заветные таблетки. Потом он порылся в столе и извлек потрепанный блокнотик.

– Давай свой адрес и телефон.

– Это еще зачем?

– На всякий случай. Ну, если, скажем я к тебе на чай захочу прийти. Король гнусно хохотнул. Коля послушно предоставил приятелю информацию и спросил:

– А что это, сколько стоит, и как принимать?

– Принимать лучше всего за час до занятий, по две штуки за один раз, не более. Ты с родителями живешь?

– Да.

– Родичам ни слова, пузырек спрячь в надежном месте, ничего не болтай. Мне пока не звони, у меня тоже сессия. Да, совсем забыл, с тебя пятнадцать рублей.

– Ты с ума сошел, мог бы и скидку сделать на первый раз! Король задумался на минуту.

– Ладно, так и быть, десять. И прямо сейчас.

Каминский с болью в сердце извлек из кошелька рубли, которые тут же исчезли в ящике письменного стола. Алексей запер ящик ключом.

– Еще благодарить меня будешь, это средство – что надо! Ты так сосредоточишься, все выученное от зубов начнет отскакивать.

Он сделал знак странной девушке и она проводила Колю до двери. На ней был сомнительной свежести халат, и, наверное, под ним ничего, а ее вид говорил, будто она перебрала лишнего и ее сейчас стошнит.

Когда дверь с цифрой три за Колей захлопнулась, он вспомнил, что времени уже много и на трамвай рассчитывать не стоит. Он двинулся через овраг по мостику, и далее мимо “Паласа” вышел на Свердловку. Теперь стрелки его фирменных часов стремились к полуночи. Дома Коля уделил полчаса гитаре, и с чувством выполненного долга улегся в постель.

В один из дней после Рождества Петр Иванович шел с работы вдоль набережной. День выдался нелегкий, сегодня он не смог даже вырваться домой на обед. Во время авральной работы, особенно, когда ничего не получалось, он ощущал тянущие признаки язвы.

Дорогие и неудобные для приема лекарства нисколько не помогали, а нарушение режима дня и питания усугубляли картину. Ничего, в апреле он рванет в Трускавец, а если представится случай, и Викторию с собой вытащит. Снимут комнату поближе к бювету, будут ходить каждый день в кино и на танцы, им не будет скучно.

С Анастасией он ни разу не ездил вместе в Минводы, спокойно двадцать дней отдыхал от нее, знакомился с разными людьми, немного флиртовал с женщинами. Почему без нее он чувствовал себя на отдыхе спокойней? Может всему виной ее неистребимое желание управлять им, ко всему придираться, и спорить по каждому пустяку? Однако и Вика не раз проявляла с ним подобную жесткость. Ясное дело, причины в нем самом. Мы выбираем то, что заслуживаем. С этими мыслями он открыл калитку, и оказался на пороге дома.

Квартиру наполняли вкусные запахи остатков рождественской трапезы, смешанные с ароматами ели и сандала. Он любил этот замечательный домашний дух, он помогал забывать о болях, и вызывал аппетит.

– Ну что ж, так поздно, – сетовала Вика. Наверное, уже твой ужин совсем остыл. Она всегда выходила его встретить, в отличие от Анастасии, которая в лучшем случае что-то невнятно выкрикивала ему из кухни или гостиной.

– Когда я пришла домой, кто-то звонил, но я не успела снять трубку. Петр Иванович моментально набрал телефон Марии Романовны.

– Маша, здравствуй, как дела? Ты мне не звонила?

– Здравствуй, милый, нет, это была не я.

Вика дипломатично удалилась, она всегда так делала, когда начинались переговоры Петра с родственниками.

Он позвонил в Горький. На другом конце трубку не взяли, и это его озадачило – на часах стрелки показывали только полседьмого вечера.

Ладно, перезвоню завтра утром, решил он.

Ближе к обеду бабушка почувствовала себя плохо. Придя с работы, Анастасия Львовна померила ей давление и сразу же предложила госпитализацию в Пятую больницу.

– Елена Васильевна, найдем для вас хорошую палату на двоих. Я понимаю, это не очень приятно, но будете под присмотром все время. Полечим, обследуем. Дома, ведь на нас с Колей положиться нельзя, у него сессия, да приятели – подружки, у меня – работа и ученики. Вот так. Будем всеми силами поддерживать. Коля, позвони папе, пусть приедет на выходные к матери, и еще – сходи на рынок, купи кураги, клюквы, творога хорошего, сметаны.

Коля с неохотой оделся. На улице бушевала невообразимая метель. Он вышел в непогоду, прикрывая нос варежкой, спустился к Мытному. Здесь, в окружении домов было относительно тихо. В крытом павильоне оказалось сыро, под ногами чавкала грязь со снегом. Он долго выбирал курагу, отбиваясь от щедрых кавказских торговцев, наконец, купил что заказывали. На обратном пути заскочил в пирожковую, взял на остатки денег из тумбочки пару расстегаев с мясом, и, вспомнив, как бывал тут с Ингой, загрустил. Дома мама уже собирала бабушку в больницу. Бабушка терпеливо складывала в походный несессер лекарства, зубную пасту и щетку, шпильки, заколки для волос.

Анастасия Львовна вызвала такси и лично отправилась госпитализировать свекровь, а Коле наказала позвонить папе, и сварить себе на обед пельменей.

До начала экзаменов оставалась еще неделя. Каминский лениво просмотрел сборник задач по сопромату, уселся за стол, и только сейчас подумал о пузырьке с волшебным лекарством. Открыл резиновую пробку, вынул вату, и вытряхнул на ладонь две маленькие таблеточки. Проглотил их, запил водой, посмотрел на часы и засек время. Мамы, наверное, еще долго не будет.

Прошел час, а каких либо ощущений бодрости или возбуждения Николай не почувствовал. Он уже и не ждал ничего от этого средства, Король – просто мелкий жулик, что с него взять, а он, как дурак купился на очередное мошенничество.

Взял ручку и попытался решить одну и рекомендованных задач. Час назад она показалась ему весьма сложной, однако сейчас Коля в ней видел простую задачу по физике для десятого класса. Он посчитал быстро все моменты, подставил данные материалов, так, вот деформация – балка не выдержит нагрузки, и обрушится. Он машинально заглянул в ответ – полученные данные соответствовали.

Ради интереса Коля достал высшую алгебру и выбрал самый длинный пример со множеством действий. Раньше он обязательно бы где-нибудь напортачил, хотя бы элементарно спутав порядок выполнения. Через десять минут, заглянув в ответ, он убедился, что все сделал правильно – ответ сошелся.

Между тем, проявлялось и какое-то побочное ощущение. Во-первых, где-то внутри начиналось жжение, во-вторых зрение вело себя довольно странно. Он явственно видел в центре, но то, что творилось на краях видимой области, оказалось отрезанным неясными черными полосами. Это напоминало шоры. Николай выпил еще воды, и жжение улеглось. Он взбодрился окончательно, и отложил задачи. Включил пластинку Jimi Hendrix и достал из чехла гитару, до которой не дотрагивался неделю. Немного подстроил, попал в тональность и поиграл вместе с записью. Прояснились некоторые детали, которых ранее он просто не замечал. Что это – обострение слуха, улучшение музыкальной памяти? Он остановил пластинку, и проиграл подобранное им. Все сходилось, но как он додумался до этой комбинации отдельных нот и аккордов, оставалось загадкой. Неужели потом, когда кончится действие лекарства, в памяти у него останется пройденное?

Он совсем забыл, что обещал позвонить папе, а на часах было уже шесть. Колю сейчас никакими силами невозможно было оторвать от гитары. Он поставил чешскую джазовую пластинку, играли “Савой”[96]. Правильные аккорды приходили в голову моментально, и хотя они не совсем соответствовали джазовому звучанию – это было лишь связано с пробелами в Колином музыкальном образовании. Вот, если бы Кунц был сейчас на его месте! Женя джазовую гармонию знал прекрасно.

К вечеру действие лекарства стало проходить. Коля позвонил отцу, но на том конце провода трубку не сняли. Он еще позвонил, и долго ждал, но слышно было только длинные гудки. Через несколько минут он почувствовал возвращение ширины зрения и смертельную усталость. Он вспомнил, что давно ничего не ел, и поставил на огонь кастрюлю с водой для пельменей.

Потом пришла мама, голодная и взвинченная.

– Стоит придти в больницу в нерабочее время для того, чтобы узнать, какой там творится бардак в чужое дежурство.

Она еще употребила несколько специфических слов, которые при Елене Васильевне старались дома не использовать, даже для выражения особой степени гнева.

– Я устроила бабушку в четвертую палату. Вот тебе пропуск выписала, можешь посещать в любое время.

– Ты отцу звонил?

– Звонил, нет никого дома.

– Ладно, через Машу передам. Потом. Надо поесть и успокоится. Слушай, а что у тебя с лицом? Ты видел себя в зеркале? Ты же белее снега, откуда такая бледность? Ну-ка, высуни язык!

Мама силой усадила Колю на стул, и принялась ложечкой выворачивать ему язык и внимательно изучать его. Щупала лоб, ожидая ощутить жар, но жара не было.

– Ты все это время сопроматом занимался?

– Нет, математикой, потом на гитаре еще поиграл. Да, ладно, мам, все в порядке.

– Ты переутомился, дружок, констатировала без двух минут доктор медицинских наук Каминская. Выпей вот это и спать. Она извлекла из сумочки блистер с импортными таблетками. Николай сделал вид, что принял их, а сам потихоньку выплюнул драже в унитаз. Мало ли как эта химия внутри него прореагирует.

Про отца он вспомнил только в девять вечера, позвонил и сообщил про бабушку. – Я приеду, как смогу. Вы позволите мне остановиться у вас?

– Конечно, папа, какой вопрос.

– Вдруг мама будет против?

– Что за глупости, в моей комнате поживешь, или в бабушкиной. Ночью Коля спал по обыкновению плохо. Лезли в голову больничные ужасы, ему снилось как бабушке в вену делают уколы, лекарство в капельнице подходит к концу. Видения стали еще более яркими, зримыми. Каждый предмет во сне хотелось потрогать руками, настолько реальным и ощутимым все казалось. Он ходил по коридорам морга, трогал и разглядывал бирки на ногах трупов. А потом перед ним возникла каталка с Ингой. Лицо ее, не прикрытое простыней, казалось совершенно живым, только глаз не было, а месте их зияли страшные черные отверстия с рваной кровавой окантовкой.

Проснувшись в ужасе, он встал, побежал в ванную комнату и долго мыл руки с мылом. Промыл глаза, видение застряло в сознании, и уходить не хотело. Потом, накинув куртку, он вышел на балкон. К ночи ветер уже улегся, и небо оказалось морозным и чистым, высыпали звезды, свежий воздух бодрил. Коля смотрел на “Большую медведицу”, затем нашел “Пояс Ориона” из трех звездочек.

Он переключился на мысли о Короле. Этот чудила что-то еще хотел сказать ему, или даже предостеречь от чего-то. Почему он живет теперь на Краснофлотской? Что это за странная девушка с ним? Спать по-прежнему не хотелось, мысли активно атаковали мозг. Надо было разработать стратегию сдачи экзаменов с точностью до получаса. Само по себе лекарство не могло добавить ему знаний, требовалось хотя бы пару раз прочитать материал и постараться запомнить. К середине февраля у всех экзамены закончатся, и тогда уж можно будет заняться репетициями.

Николай стал замерзать, покинул балкон и забрался под толстое одеяло. Продолжилась ночь страшных сновидений. Опять приходил Ницше, лица его было не разглядеть, а с ним еще кто-то, очень большой и бородатый, похожий на Энгельса. Тот злился, беззвучно колотил кулаком по столу, а Ницше что-то ему спокойно доказывал.

Сопромат сдавали по группам, их черед пришелся на утро 17 января. Николай пару раз проштудировал лекции, и прочел даже учебник, хоть, в этом на первый взгляд не было нужды. Хорошие школьные знания физики помогали. Он занял очередь, был третьим. Попались весьма простые задачи, он справился с ними шутя, правда, в последней допустил описку – возник лишний ноль.

Поскольку, ход решения казался верным, преподаватель задал несколько дополнительных вопросов по задачам и теории. На один из них Каминский не смог ответить, и был отпущен с твердой четверкой. Одногруппники завидовали черной завистью, несколько студентов ушли с неудами.

Воодушевленный удачей, Коля в хорошем настроении пришел домой около четырех вечера. В квартире никого не было. Он позвонил матери в ординаторскую, но на том конце никто не снял трубку. Коля набрался терпения, продолжал набирать номер. В голове гудело, ширина зрения восстановилась, жжение в желудке давало о себе знать.

Через полчаса телефон продолжал отвечать длинными гудками. После четвертой попытки трубку взяли, и медсестра стала допрашивать его – кто звонит?

Наконец, Коля узнал, что утром бабушке стало совсем плохо, и ее перевели в реанимационную. Никаких подробностей не сообщали.

Только к восьми часам вечера прибежала из больницы мама и заявила, что бабушка в настоящее время без сознания. За ужином она выслушала рассказ Коли об успешно сданном экзамене.

– Мы потом как-нибудь отметим это… А сейчас, – в больницу. Ты со мной?

– Да, мам, мне все равно лучше не ложиться спать. Как жаль, ведь она вроде бы шла на поправку. И папа успокоился и уехал в понедельник…

Они вышли в январскую ночь, на улицах стоял гололед, прохожих вообще не наблюдалось. Добрались быстрым шагом за пятнадцать минут.

Елена Васильевна скончалась в шесть утра. Коля ни на минуту не покидал ее до самого конца, но бабушка не приходила в себя. Ему хотелось рвать на себе волосы, рыдать. Не стало самого близкого человека.

Вернувшись домой, он долго сидел в комнате Елены Васильевны. Достал старый альбом с фотографиями. Вот они с дедушкой на пароходе “Илья Муромец”, Коле семь лет, вот снимки из Карпатской поездки. А вот смешная фотография – он в парике и в костюме маленького Моцарта сидит за фортепиано.

Он вспомнил, как с бабушкой в зимние каникулы 1968 года ездил в Ленинград. Они останавливались у ее подруги, Натальи Петровской. Каким замечательным гидом была бабушка. Она показала ему и Эрмитаж и Русский музей, рассказывала про Юсуповский дворец и Распутина. Зима оказалась особенно холодной, но их это не смущало. Вечерами они втроем сидели за столом в квартире тети Наташи, которая угощала их чем-нибудь вкусным, или рассказывала интересные истории о Ленинграде, о необыкновенных людях этого города. Позже Коля побывал в городе на Неве с дедом. То был международный фестиваль кукольных театров. Но это совсем другая история про весенний Ленинград, белые ночи и театр Акимова.

Он с удовольствием разглядывал на комоде знакомые статуэтки, различные предметы, без которых детство Коли не было бы таким интересным, думал о том, что много раз в подростковом возрасте плохо себя вел по отношению к бабушке… Сейчас это вызывало боль. Она понимала его, была ему настоящим другом.

Неслышно вошла мама.

– Почему так больно? – спросил, не оборачиваясь, Коля.

– Это жизнь. Так уж она устроена. Все скроено из любви и потерь. Впрочем, если разобраться внимательней, можно сказать, что и любовь – огромная потеря. Вспомни все, что связано с твоими девушками, разве это не так?

– Конечно, безответная любовь тоже в счет, но кроме Инги по-настоящему я никого не любил. Хватило и этого. Неужели память об ушедших будет мучить долгие годы?

– И да, и нет. Но помнить о них будешь всегда. После сорока я поняла, что жизнь – череда утрат. То, что они оставляют после себя боль, – естественно для людей. В конечном итоге после утраты детства из ребенка вырастает подросток, будто гадкая гусеница из яйца, отложенного красавицей-бабочкой. Начинает пить, курить, ругаться скверными словами, делать разные вещи, несовместимые со здравым смыслом. Потом его встряхивает утрата друзей, юности, беззаботной жизни приходит конец, а дальше – борьба за выживание, быт, разочарования в любви, утрата родителей и все остальное. Как завершение – утрата жизни, – смерть.

– Значит, как у того грека, которого приковали к скале, и орел выклевывал у него сердце по кусочку? Когда-то ты обещала мне лекцию о любви о дружбе, а она так и не состоялась.

– Я думаю, теперь тебе она не нужна.

– Мам, а можно ли чем-то усилить память, или заглушить? Ведь люди придумали миллионы лекарств?

– Как же, было дело: ноотропы, сыворотка правды, зомбирование – к чему все это? Память – величайший дар, который человек просто так не станет убивать, внутренний нравственный компас не позволит.

Ты учишься, развиваешь в себе то, к чему тяготеешь. Я понимаю, что твой выбор института и факультета случаен, ты просто еще не видишь определенной цели. Получив образование, ты выберешь себе работу по вкусу. Иногда необыкновенные способности проявляются в зрелом возрасте, приходят с опытом. И музыкой можно заниматься, и зарабатывать этим ты уже умеешь. Вот если ты нашел себя, и отдаешь людям свою работу, свой талант – это не утраты, а приобретения… Прости, из меня плохой философ. – Зато моралист из тебя хороший, – съязвил Коля, – а папа приедет?

– Уже в пути. Надеюсь, он все устроит, позовет на помощь друзей, знакомых. Честно говоря, я уже выбилась из сил. У тебя когда следующий экзамен?

– Через три дня еще.

– Коля, пожалуйста, отвечай на звонки, их будет много от учеников, друзей и знакомых…она, потрепав его непослушные волосы, торчащие на макушке дыбом, покинула комнату. Первый звонок был от Кати.

– Как твои дела?

– И хорошо и плохо в то же время… Сегодня скончалась моя бабушка, а с экзаменом все нормально. Ты пока не звони мне, буду занят.

– Прости, Коля, мои соболезнования.

Он повесил трубку. Вот, приедет отец, думал Коля, и тоже начнет лечить меня своими философскими теориями. Как же все эти лекари похожи друг на друга, и каждый невыносим в больших количествах.

Потом еще звонили разные люди – студенты, артисты, кружковцы, деятели искусств. Коля принес учебник по истмату, пытался читать между звонками, но не получалось. Отец появился через час.

– Ты хоть, чаю попьешь с дороги? – мать приветствовала его весьма нейтрально. А почему без вещей?

– Мы с Викторией в гостинице остановились на двое суток.

Мать ничего на это не сказала. Они молча выпили по чашке чая в гостиной, и отправились на Дзержинку в похоронное бюро.

Бабушку похоронили в Марьиной Роще, рядом с дедом. На поминках Коля сидел за одним столом с мамой и Марией Романовной, а отец за другим столом с Викторией и друзьями из горьковского института. Мама не бросала взгляды в их сторону, так как сидела спиной к ним. Как и ожидалось, было сказано очень много хорошего и доброго о Елене Васильевне. Коля, растроганный всем этим, всплакнул. Мероприятие затянулось до темноты. Когда они вышли в гардероб, отец представил маме Вику, это выглядело естественно и не вызвало никакого напряжения. До гостиницы на откосе их провожали вместе, по дороге даже говорили о чем-то нейтральном, а затем Коля остался с мамой.

Она всю оставшуюся дорогу молчала, погруженная в свои мысли, а потом сказала сыну:

– Вот, видишь, Колюня, кто-то уходит из жизни, а кто-то является в мир. Будет у тебя братик, или сестренка в Москве, – это здорово. И папа у тебя есть, и я пока в наличии. Не грусти, все образуется. У тебя с этой Катей что?

– Да, пожалуй, что ничего. Она довольно милая, и интересы общие есть… Но мне пока не до нее. А как же ты?

– Да вот, думаю – то ли замуж выйти, то ли докторскую написать? – невесело пошутила она, на сегодня хватит проблем, утро вечера мудренее.

Вопросы маме лучше было не задавать. Получишь уклончивый ответ, или нарвешься на лекцию с нравоучительным уклоном, – это в свое время мудрый папа подметил. Вот, думал Коля, природа на мне отдохнула, мне бы хоть часть такой мудрости. Да, как тому Страшиле[97], который мечтал имплантировать себе мозги.

Он достал библиотечные книжки по истории, извлек из тайничка таблетку, и начал быстро проглядывать страницы, не особо вникая в существо предмета. Попалась и статья о Ницше, и какие-то из его изречений. Коля мог дать голову на отсечение, что во сне он видел или слышал что-то из написанного тут. Как такое вообще могло произойти, некоторые мысли отчетливо врезались в память, а ведь ни с кем ранее он не обсуждал вопросы, поднятые немецким философом.

На другой день Николай собрался в институт сдавать экзамен по истмату, принял сразу две “волшебные пилюли”, и кое-как спихнул экзамен на троечку. После жестоко заболела голова, он зашел к Фоме, выпил немного разведенного спирта, стало лучше. Домой ему не хотелось, он набрал Катю, и решил немедленно осчастливить девушку своим визитом. Маслякова жила далеко за Сормовом, но это его не смутило, в голове бродил алкоголь и всякие неприличные мысли. Только к трем часам дня он добрался до дома своей подружки.

– Ты хорошо сделал что пришел, родители пока на работе, брат в школе во вторую смену.

О, нет, только не это! Он еще из прихожей увидел квартиру, очень похожую на ту, где жила Инга. В маленькой комнате стояла самодельная перегородка, отделявшая жизненное пространство Кати от крошечного закутка младшего брата.

Они стали сразу же целоваться, увлеклись, разделись, и уже собрались заняться любовью, как вдруг в прихожей раздался звонок. На минуту воцарилась немая сцена, после чего Катя, впопыхах, накинула медицинский халат на голое тело, и бросилась открывать дверь. Коля быстро натянул брюки и футболку.

В гостиную протопал низкорослый коренастый мужик с густыми бровями и двухдневной щетиной.

– Папа, ты что, опять выпил?

– Имею право, пятница нонче. А ты чем тут занимаешься, почему в таком виде. У тебя тут парень? А ну давай его сюды.

Коля вышел из Катиной комнаты и представился:

– Николай. Я вот тут к Кате в гости пришел, вы ничего против не имеете? – перешел он в наступление.

– Значит, вроде как, зятек будущий, хорошо. Он повесил засаленный пиджак на стул, и велел Кате подавать обед. Девушка заглянула в холодильник, и извлекла трехлитровую банку с солеными огурцами и кастрюлю с супом.

– Садись, будешь с нами кушать, приказал Иван Иванович (так звали Катиного отца) и сделал суровую мину. Катя начала за спиной у отца делать какие-то знаки Коле – мол, пора уходить отсюда, ничего хорошего далее не будет. Но, Николаю, наоборот стало интересно, что произойдет далее, тем более действие Фоминского спирта еще не прошло. А тем временем, мужичок вынул четвертинку из внутреннего кармана пиджака, откупорил и плеснул понемногу в два стакана сомнительной чистоты.

– Выпей со мной, зятек, тебе годочков то сколь?

Николай назвал свой возраст и махом выпил.

Пап, тебе хватит, заволновалась Катя. Да и ты бы, Коля не пил!

– Так, это что за разговоры? Молчать! Иван Иваныч стал размахивать вилкой с наколотым огурцом, тот соскочил, и закатился в дальний угол гостиной.

Катя подала суп, Коля, конечно, есть отказался.

– Зятек, значит, не уважаешь, обедать со мной не хочешь!

– Иван Иваныч, ты меня прости, есть не хочу, но водки выпью, давай на посошок, наливай, да я пойду. Мы еще встретимся, не переживай…

Слова “посошок” и “наливай” были восприняты вполне адекватно, снова было налито, и пустая четверка отправилась под стол. Они выпили, и Иван Иванович стал бодро ковырять в супе вилкой, ругаясь и кляня свою судьбу.

Катя утащила Николая в свою комнату, и включила магнитофон, на котором заиграли “Картинки с выставки” E,L&P[98]

– А еще что у тебя есть?

Она порылась в коробке с катушками, – вот, Led Zeppelin IV, Yes, The Beatles.

– Первый раз вижу такие записи у девчонок, – Коля криво усмехнулся, – уважаю. Я и сам-то “Картинки” толком не слышал.

– А ты что ожидал у меня найти? Магомаева? Немного, конечно, пока, но я надеюсь, ты ведь обещал?

Домой Коля вернулся только через два часа – голодный и мучимый жаждой, к тому же еще в гадком настроении. Мама не спрашивала его ни о чем, разогрела ужин и исчезла в своей комнате. Улегшись в одиннадцать вечера, он долго ворочался с боку на бок, в голове вертелась Катя, нагая, с тонкой талией и широкими крепкими бедрами. Это уже было что-то новенькое.

Много раз он вставал ночью пить воду, тревожный сон снова был короток, в три часа ночи он проснулся от уже ставших традиционными кошмаров, и, гоня плохие мысли, принялся читать “Короли и капуста” О’Генри. Чтение его развеселило, и до рассвета он добрался в хорошем расположении духа.

Однако, с бессонницей надо было что-то делать.

Фомин и Бока сдали все экзамены к концу января. Кунц вообще каждый вечер был свободен, а Людка, свободная как птица, руководствовалась только своим настроением. Первого февраля Женя собрал ребят на БФК. Достали инструменты, расставили колонки. Коля, будто, пробудился от спячки. Тяжелое настроение растворилось. Они прогнали старенькие вещи, потом Фомин расписал гармонию “Маскарада”, и они попробовали сыграть его без фортепиано. Получалось вполне прилично, и это выглядело, как временный танцевальный вариант. Полностью вещь могла раскрыться в концертном исполнении. Репетировали после обеда до позднего вечера. Кунц, конечно ругался, что все позабыли про синкопы и остановки.

– Вы играете без всякого вкуса и чувства! Тут синкопу потеряли, здесь пауза не такая, как надо. Скверно, хуже некуда. Дешевые лабальщики! Давай, свою самбу. У Коли пару раз секунды не получились, ему от Женьки тоже досталось.

Несколько дней назад.

Два оставшихся экзамена Николай не смог сдать. К математике и теории машин и механизмов он не видел смысла даже готовиться, поскольку мог решать примеры только за первый курс, а в машинах не рубил вовсе. Лекций по математике он не писал, а по ТММ даже ни одной тетради не нашлось. Коля мучительно обдумывал ситуацию: напрашивался неприятный выход.

После двадцатого января он пошел к декану и написал заявление о предоставлении ему академического отпуска по семейным обстоятельствам.

Конечно, это означало возобновление обучения на втором курсе с первого сентября.

Геннадий Иванович оказался в хорошем расположении духа, и не только подписал его петицию без лишних вопросов, но и намекнул Каминскому, что все сданные им курсовые работы, экзамены и зачеты будут перезачтены.

– Ты точно уверен, что не сможешь сдать эту сессию? Два из пяти все же сданы, четверку вот вижу по сопромату. Смотри, – теряешь год.

– Абсолютно уверен. У меня с ТММ что-то совсем никак, да и все остальное очень плохо. Нет шансов выбраться, тем более со здоровьем не все в порядке.

– Тамарочка, оформите, – декан протянул секретарю факультета Колино заявление. Обычно чрезмерно строгая к студентам Тамара Ивановна глянула на Каминского поверх очков настолько по-доброму, что тот опешил.

– Ну, так, я пойду?

– Следите за объявлениями ближе к сентябрю, вот пока и все, – секретарша переложила бумаги Каминского в отдельную папку и дала понять, что аудиенция закончена.

Выхода не было. Ему хотелось бы, как минимум, вернуться к нормальной жизни с хорошим сном без снотворного.

Теперь у него оказалось много свободного времени, слишком много…

Решив раз и навсегда изменить образ жизни, Коля собрал все успокоительные таблетки, выписанные ему врачами после смерти Инги и выбросил их в туалет, корольковский пузырек с остатками пилюль спрятал в антресоли, завернув в старые носки, лежавшие в глубине. Потом он достал альбомы с фотографиями, и изъял все фото с Ингой. Все порезал ножницами в лапшу, и спустил в унитаз, лишь одну карточку оставил для очистки совести. Её он отнес в мамину комнату, и похоронил на самом дне комода. Затем он приступил к “консервированию” учебной деятельности: собрал все книги из институтской библиотеки, даже выгреб из-за шкафа учебник по аналитической геометрии, и отнес их в бабушкину комнату. Он рассовал их в шкафы Елены Васильевны, расположенные по обе стороны от ее старинного стола.

Продолжая уборку, Николай извлек спрятанные на время гитару и маленький домашний усилитель, собранный им специально для негромких домашних занятий музыкой. Вечером он расскажет маме о своих планах, она, конечно, устроит ему головомойку, ну и ладно, он вытерпит.

Незадачливый студент полез в ящик стола за блоком эффектов для гитары и обнаружил начатую поллитровку водки, очевидно, принесенную с последней халтуры. Там же в конверте лежала неразменная двадцатипятирублевка, – неприкосновенный запас. Он разорвал конверт, и спрятал деньги в кошелек, водку вылил в раковину, а бутылку метким броском отправил с балкона в мусорный контейнер во дворе.

Очевидно, мать прекратит его финансировать до нового учебного года, скорее всего, что выпросить у нее на новую пластинку рублей пятьдесят он в ближайшее время не сможет. Хотелось новое пальто, джинсовую куртку и многое другое. А еще, – хотелось Катю. Просто так, ради спортивного интереса.

Он устроился с гитарой в кресле, и стал вспоминать по списку весь репертуар. Подробнее останавливался на разных технических приемах игры. После двадцати попыток научился быстро брать “секунды”, повторил раз пятьдесят вызубренные аккорды. Сам процесс этот со стороны выглядел, наверное, более мучительным, чем черчение графиков на аналитической геометрии. А продвижение вперед было столь медленным, что требовались десятки часов упорных занятий. Что он сегодня успеет сделать к завтрашней репетиции? Коля придумал, и записал для себя несколько этюдов, которые помогали, играя аккорды в аккомпанементе, вплетать разные мелодии в данной тональности. Он и ранее пользовался этим приемом, правда, то были совсем примитивные попытки начинающего. Вспоминая мучения с ТЭМПом, он подумал, что многому научился благодаря Перфильеву, его терпению и профессионализму.

Позвонил Фомин, и радостно сообщил, что он договорился о новом месте базирования и репетиций – больнице им. Семашко. Главная новость состояла в том, что зал большой и есть рояль.

– Мы берем Ольгу в постоянный состав? – удивился Коля.

– Думаем пока. Все это с одной стороны хорошо, но мы трещим по швам. Ты не знал? Кунц уезжает работать в Нарофоминск!

– Что он там забыл?

– Даже не знаю. Личная жизнь.

– Я взял академ, и совершенно свободен. Занимаюсь гитарой по восемь часов в день, и мучаюсь бессонницей.

– Хочешь, я тебя врачу хорошему покажу?

– В психушке?

– А где же еще? На хрена ты академ взял, дурачок? Запустил институт к чертовой матери?

– Зришь в корень. Когда съезжаем?

– В субботу с утра, часам к десяти будь на БФК.

Да, без Кунца тяжело придется. На нем все руководство командой держалось, как бы, в самом деле, и остальные не разбежались. Из прихожей послышались повороты ключа в дверном замке.

– Мама пришла! – так она говорила всегда, если была в хорошем настроении. Дома кто-то есть? Коля выглянул виновато из своей двери. Ему хотелось сказать маме что-то хорошее, да нечего было.

– Ты что такой унылый? Сейчас будем обед готовить. Ты сегодня, надеюсь, никуда не собираешься? Погода скверная, холодно и гололед. И в Сормово сегодня не езди, чего ты там не видел?

– Но мама, в нашем районе ни одной приличной девчонки! Ежели мордашка ничего, точно, автозаводская или сормовская. В институте одни деревенские остались в группе, остальные бросили учебу и вышли замуж. Ты хотела, чтобы я встречался с девушкой из райцентра? И, еще, – как бы между делом добавил, – я взял академ и в ближайшее время в институт ходить не буду.

Анастасия Львовна умела держать удар, но это Колино замечание заставило ее присесть на табурет в прихожей со снятым сапогом в одной руке.

– Да, сынок, ты умеешь порадовать, и позабавить. У меня просто нет слов! Ты же сдал часть экзаменов? И что, теперь будешь до сентября валять дурака? Она посмотрела на маленькие ручные часики и набрала телефон московской квартиры отца.

– Здравствуйте, Виктория Сергеевна! А Петра не могли бы пригласить к телефончику?интонации Анастасии Львовны становились более твердыми, если она говорила с отцом о чем-то неприятном. А неприятностей в последнее время хватало. Петр Иванович взял трубку.

– Что у тебя там случилось?! Я уже дергаться начинаю, когда ты звонишь.

– Дергайся на здоровье, это все равно делу не поможет. Твой сын учиться не хочет! Взял академ, со мной не посоветовался, кроме музыки ничем не занимается, водку пьет, где-то пропадает. Я боюсь за него. Может, скажешь, как воздействовать на этого бездельника? Да, и перестань, пожалуйста, до сентября присылать ему деньги. Он пока не будет в них нуждаться.

– Между прочим, это и твой сын. Разве мало я ему уделил времени? И потом, он уже большой – не хочет учиться, пусть идет в армию, там лень исправляют.

– Ты думаешь, что говоришь? – напустилась на него мать, а потом, вроде вспомнила, что на том конце “бывший” и понизила тон, – какая еще армия, ты что?!!

Коле стало противно все это слушать, ему, конечно, родителей было жаль, но тот факт, что не придется в дальнейшем протирать штаны в ВУЗЕ бок о бок с Котомкиными и Свинаревыми, его немного радовал. И вся эта суета со списыванием в общежитии домашних заданий и курсовых до тошноты осточертела.

Пока родители портили друг другу нервы по проводам, Николай оделся, и собрался прогуляться.

– Ты куда, а обедать? – только и успела спросить мать, когда дверь захлопнулась.

На улице сыпал легкий снежок, под ногами подмерзло, было вполне приятно, и ветер стих. Вечерело, но розовые тона заходящего солнца еще освещали сквер на площади. Летом тут всегда можно было кого-то встретить. Он смахнул рыхлый снег и присел на лавочку.

– Коля? Привет, ты что тут делаешь?

Он увидел, как к нему, утопая в снегу, пробирается перепрыгнувшее через гранитный парапет пухленькое создание.

– Наташка? Ты что тут делаешь?

– Нет, это ты что тут делаешь? У меня свидание, а тебя-то, женатого, что заставило тут мерзнуть?

– Так, вроде, и ты замужем?

Он заметил, что Наташка за один год сильно изменилась. Лишние 10 килограмм веса ее не красили.

– Долго рассказывать. Совсем теперь не замужем, очень быстро вся любовь закончилась, еле избавилась от благоверного. Подлец и наркоман, родители кучу денег выбросили на его лечение, чтоб ему пусто было. Видишь, какая стала – это все от нервов.

– Он у тебя, кажется в меде учился? А мы ведь на вашей свадьбе играли…

– Да, такое позабыть нельзя. Но… – она достала сигареты, прикрыв коробок ладошками от ветра, закурила.

– Ты, наверное, торопишься, у тебя же свидание.

– Ничего, подождет. А я много думала о тебе, Колька. Ты как?

Он в общих чертах рассказал, как.

– Какой ужас, почему хорошим парням так не везет? Я сочувствую, ведь это ж надо такому случиться?! – Наташка утопила сигарету в снегу, – давай, если хочешь, встретимся как– нибудь, и поболтаем. Ну, просто, как друзья?

– Заходите ко мне с приятелем, если будете рядом. Коля назвал свой адрес.

– А с твоей группой все в порядке? Я слышала, все разваливаются – у Юрки Мамаева проблемы, “Сирин” тоже развалился.

– Ну, про “Сирин” я наслышан, их гитарист теперь в “Пурпурных” играет. У нас тоже не все просто, но держимся. Вот, пригласили на клавиши талантливую девочку, перебираемся с Медицинской в хороший концертный зал, готовим новую программу. С учебой пауза, – академка, так, что теперь я весь в творчестве.

Она распрощалась, чмокнув его в замерзшую щеку. Николай смотрел, как она неуклюже продвигается по заваленному снегом скверу, и вспоминал милую осень позапрошлого года, универ, “Мистралей”. Казалось, с тех пор прошло немало времени.

Он опустил уши у шапки. Солнце закатилось, холод забирался под пальто, а идти домой все еще не хотелось. Дома ждала пугающая немая пустота, готовая втянуть его в себя без остатка. Коля и сам не знал, чего он сидит тут, в темном сквере.

Кто-то окликнул его с площади, лицо против света уличного фонаря нельзя было разглядеть, но по голосу Коля понял, что это “Кисель”, то бишь, Вовка Киселев.

– Каминский, ты что это мое место на паперти занимаешь? Тут я обычно сижу. Они прекрасно знали друг друга и при встрече Коля напоминал ему слова из песни ”синим ветлом палус наполнен”. “Кисель” пел неплохо, но вот буква “Р” ему определенно не давалась. Это и было поводом для насмешек со стороны Кольки.

– А-а, конкурирующая фирма? Синим ветлом?

– Опять ты пьян, Каминский, не пей много, бормотушка – ух, какая вредная. Колька предложил приятелю присесть рядом, но Кисель отказался.

– Вот, еще, задницу морозить не собираюсь. Ты что, ждешь кого-то?

– На душе скверно, в институте плохо, домой не охота. И вовсе я не пьян.

– Дома злая мама загрызет?

– Вовсе она не злая, – я злой, сам кого хошь загрызу. Мое сердце гложет ядовитый червь.[99]

– Ладно, тебе, все это глупости пойдем, выпьем? Он вынул из внутреннего кармана пальто бутылку “Агдама”. Пошли в “Чайку”, там можно, отрывай задницу, пока совсем не отморозил.

В “Чайке” дым стоял коромыслом, еле отыскали пару свободных мест. Портвейн Коля накрыл широкой штаниной брюк, сшитых Людой. Наливали под столом.

– Каминский, на картошку наскребешь?

Коля наскреб мелочи и вручил Киселю. Через несколько минут тот вернулся с двумя пакетиками “Московского картофеля”.

Они выпили еще по стаканчику, и даже за стеклянными стенами “Чайки” стало теплей.

– “Шестое” завтра играет в ДК Ленина, пойдешь? У меня лишний билет есть. Он протянул Николаю зеленый листочек с контролем и штампом, как в кинотеатре.

– Спасибо, Кисель, а вдвоем можно?

– Конечно, билет на двоих. Программа хорошая, класс!

Брат Киселя был ведущим вокалистом в “Шестом чувстве” и Вовка очень гордился этим.

Еще со школьных лет это была любимая Колькина группа, и ему очень хотелось послушать их после большого перерыва. Возник и повод встретиться с Катей. Бутылка опустела, и была задвинута под стол. Они вышли на откос, Вовка отправился вниз по Нестерова, а Каминский через улицу Пискунова двинул домой. Найдя на углу у Водного института телефон-автомат, он бросил монетку и набрал Катин номер, на другом конце сразу же ответила ее мама:

– Её нет дома, звонила от подружки, может, у нее заночует. Что ей передать? В телефоне что-то щелкнуло, и связь оборвалась. Коля бросил трубку и продолжил путь. Завтра еще будет время созвониться. Вот, только бы маме не попадаться на глаза…

К десяти часам вечера Коля заявился домой, повесив в прихожей пальто и сбросив ботинки, сразу же заперся в своей комнате. “Агдам” клонил его в сон.

Тревожные видения начались около полуночи, демоны знали свое дело, поднявшись, он поспешил на кухню и жадно выпив прямо из чайника поллитра воды, ненадолго пришел в себя. Он снова попробовал уснуть.

Снилась бабушка. Она сидела за своим старым столом и писала письмо, макая перо в чернильницу. Промокнув чернила, она откладывала в сторону листок, и принималась надписывать конверт. Эта картина продолжалась бесконечно. Коля ворочался, крутил головой в полусонном состоянии.

– Сынок, ты что?!

Он очнулся, над ним стояла мама. В комнате горел свет.

– Ты кричал во сне и звал на помощь, вот я и пришла. Уже семь и мне пора собираться на работу. Ты ничего не хочешь мне сказать? Вчера я не услышала, как ты пришел, очень устала и заснула. Ты принимаешь лекарство, которое тебе выписали?

– Нет, недавно кончилось, – соврал он, – но от него я днем себя скверно чувствую, может, прекратить прием?

– Я спрошу у Эльвиры Николаевны, она тебе еще что-то обещала выписать.

Мама выключила свет и вышла из комнаты.

Борис Георгиевич обычно проводил оперативку по понедельникам в девять. Как всегда начальники отделов докладывали ему о текущей работе. Коллеги уже закончили свои доклады и покидали свои места за длинным столом темного дерева в кабинете директора института, аккуратно поправляя стулья.

– Петр Иванович, останься ненадолго.

Каминский вернулся на место.

– Как родные в Горьком? Если надо съездить на девятый день, не стесняйся, отпущу. Твои бойцы и без тебя справятся. Мне нравится, как ты поставил работу в отделе.

– Борис Георгиевич, у нас на выходные приходится, – он налил себе в стакан “Боржоми” из запасов начальника и медленно выпил, – в понедельник буду на работе.

– А с сыном у тебя что творится? Я слышал, бросил институт?

– Думаю, политехническое образование ему ни к чему, больше подошло бы гуманитарное. Со словом и слогом он дружит, может писать стихи, рассказы, прекрасно говорит на немецком. Он кроссворды на немецком разгадывает!

– Ясно, парень еще не нашел себя. Сына ни в коем случае терять из вида нельзя, понял? Если нужна моя помощь – говори. Я с Лёзиным[100] лично знаком, достаточно позвонить. – Нет, что вы, это излишне.

– Хорошо. Иди, работай.

Петр, выходя в приемную, залюбовался Викой, склонившейся над какими-то графиками. Она заметила его и улыбнулась, обнажив ряд жемчужных зубов.

– Надеюсь, ты оставил шефа в хорошем настроении? – прошептала она, – мне еще целый день тут с ним работать.

– О, не волнуйся, все нормально. До вечера. Он вышел в коридор и направился к лифту.

Тревога о сыне не покидала его. События, произошедшие в последние полгода, легко могли подорвать психику самого уравновешенного юноши, а Коля таковым не являлся. Редкие телефонные переговоры не давали никакой информации об истинном положении дел в Горьком. Бывшая супруга все новости доводила до него через призму истерики, в лучшем случае – горькой иронии. Сразу в организме просыпалась дремлющая язва, награждая изжогой и тянущими болями.

Коля в разговорах с ним беззастенчиво врал, что все хорошо. Петр Иванович мучился мыслями, глотал альмагель, но улучшения самочувствия не наблюдалось. Вика спасала.

Ее мягкий голос, чувство юмора, внешнее спокойствие приводили Петра в норму. Когда, приходя домой, он слышал, звук любимой пластинки Диззи Гиллеспи или Теда Хиза[101], радость любви наполняла его сердце, и доброе настроение брало верх. Как и Настя, Вика любила музыку, отдавая предпочтение полифонической, оркестровой. Нравились ей и французские исполнители. Сегодня вечером в доме тихо играл менуэт Поля Мориа.

Сейчас она готовила на кухне салат. До прихожей доносился запах свежего огурца. В конце февраля они уже появились в магазинах Москвы.

Он поднялся к себе, и включил телевизор, передавали последние новости. Маргарет Тэтчер избрана лидером Консервативной партии, во Вьетнаме продолжаются военные действия, террористами захвачен в заложники Петер Лоренц, председатель Христианско– демократического союза Западного Берлина.

В мире было полно негатива. Прогноз погоды тоже не сулил ничего хорошего, морозы не думали ослабевать.

За окном в бесконечном хороводе медленно кружились снежинки. Петр Иванович не любил зиму. Виктория несколько раз пыталась вытащить его покататься на лыжах, но он каждый раз ласково отклонял эти предложения. Она отступилась, грея себя той мыслью, что уж после родов обязательно возобновит уговоры и возьмет свое.

Ужин Виктории состоял из салата и риса с соевым соусом и овощами, Петр Иванович основательно заправился жареной говядиной с картошкой и соленым огурцом.

После ужина молодая женщина выключила стереосистему, и устроилась с папкой для бумаг в центре комнаты на коврике. Округлый животик её был уже весьма заметен, и туго натягивал серебристое шелковое кимоно.

Она разложила листы из папки по краю коврика, и, взяв из коробки с письменными принадлежностями карандаш, начала делать в графиках пометки.

– Ты что, на дом работу взяла? – изумился Каминский.

– Да. Достойный муж должен понимать, что его супруга в таком положении не должна задерживаться на работе для выполнения срочных заданий. Но и не выполнить их в срок было бы нечестно по отношению к досточтимым сотрудникам нашего института. В этих графиках полно несоответствий и ошибок. А теперь ты покинешь меня ненадолго, и займешься своими неотложными делами, а я поработаю. Петр Иванович поднялся к себе в кабинет, посмотрел на часы, и принял лекарство. Он почувствовал, что страшно устал и прилег, не раздеваясь, на диван. Сам не заметил, как заснул около восьми вечера. Ночью он проснулся, и направился в туалет. Спустился по лестнице, сделал несколько шагов по коридору и, потеряв сознание, упал.

На другой день Николай нашел Катю в вестибюле главного здания мединститута. Не вдаваясь в подробности, пригласил на вечер.

– Да, вот только надеть совсем нечего, не ехать же домой? Ладно, что-нибудь придумаем. У меня еще практика сегодня через час, где и во сколько встречаемся?

– В четыре у “Козы”[102], успеешь? Ладно, в 16:30.

Ко Дворцу Ленина они подъехали к самому началу вечера. Рычащие звуки басов наполняли все здание, позвякивала гитара, мягко растекался орган. – ”Шестое” было во всеоружии. Они разделись и прошли в зал. Публика прибывала, все места по краям зала уже оказались занятыми. Он увидел Фому с Людой и Пушкова, они продвигались с очередью в буфет. Коля оставил Катю с ребятами, а сам подошел к музыкантам, поприветствовал их. Посмотрел на аппаратуру, на фирменные гитары, на ударную установку, на которой когда-то с гордостью играл Мартьянов.

В буфете невозможно было протолкнуться. В бумажных стаканчиках у девчонок шипело шампанское, Фомин раскошелился на водку. Отмечали только что прошедшее 23 февраля. – Фома, скажи тост, – заявил вдруг молчаливый Пушков.

– Праздник защитников Родины – не только мужской. Наши дамы, будущие врачи – тоже военнообязанные. Они выпили, и налили еще по одной, а затем услышали настоящий рок. “Шестое” открыло вечер с задорной “Bus Rider”[103], публика мгновенно завелась и затряслась сначала на пятачке в центре, а потом и во всем зале. Каминский совсем недавно приобрел эту пластинку и оценил отличный вокал и очень приличное инструментальное сопровождение. Может, кому-то в этом зале никакого дела не было до “Guess Who?”, но Колька заслушался. Все-таки эти ребята отменно копировали вещи! Было у них, и, в самом деле, какое-то шестое чувство, самую суть схватывали. И ведь, не нет тут каких-то сложных партий на первый взгляд, а звучит так живо и энергично. Вот цена упорного труда, не каждому это дано!

Они потанцевали с Катей под “Julian Morning” и продолжили слушать музыку из буфета. Сюда звук приходил слегка приглушенно, сглаживая разные шероховатости исполнения. Казалось, зал отплясывает под пластинку со сборником популярной музыки. Фома натянул на лицо маску скептика, каждую песню подвергая критике. Пушков подливал Коле спиртное и не полемизировал. Он только раз сказал:

– Споры – это пустое, работать надо. Можно и лучше сыграть, но пока это не про нас. Катя и Люда допили шампанское, и переключились на водку, возникшую из портфеля Пушкова. Вечер удался. Взяли такси и добрались до верхней части города. Катя собралась уже переночевать у знакомых в доме на набережной, но Коля уговорил ее зайти к нему домой выпить кофе. Она совсем не возражала.

Мама как раз дежурила в больнице и дома никого не было. Кофе тоже не было. Желания пробудились, и вскоре они оказались в постели. Все произошло быстро и ненавязчиво, потом через некоторое время повторилось, после чего наступило затишье, прерываемое редкими поцелуями и ласками. В эту ночь никаких кошмаров и наваждений не происходило, если не считать наваждением саму Катю.

Опустошенный, он поднялся в семь утра, разбудил девушку, они выпили чаю, и он выпроводил ее до прихода Анастасии Львовны. Конечно, маму он хотел пока поберечь от своих подружек, ей и без того досталось. Но как быть дальше, он не знал. На холодильнике он обнаружил записку, а под ней два бумажных рубля.

“Коля! Завтра приду после девяти. Купи хлеба, сливочного масла и колбасы. Позвони папе. Мама.”

Он нехотя оделся и через площадь пошел на улицу Минина в хлебный и гастроном, памятуя о том, что только там водится “правильная” колбаса.

Исполнив поручение номер один, набрал московский номер Виктории в секретариате. Она всегда отвечала на все вопросы самым исчерпывающим образом, папе вечно было некогда, или он сидел на совещании у Б.Г., и не мог подойти к телефону.

На этот раз трубку никто не взял, хотя “Омега“ показывала только без десяти девять. Он набрал номер лаборатории отца, и узнал, что Петр Иванович сегодня по каким-то причинам не вышел на работу. Коля повесил трубку, и решил подождать, когда появится Вика. Закралось смутное беспокойство. Она позвонила через час сама, и объяснила, что Петр Иванович с приступом язвы доставлен в больницу. Ночью из-за внутреннего кровотечения он потерял сознание, упал и она вызвала скорую.

– Если надо, я приеду, буду сидеть с отцом, – сказал Николай, насколько это опасно для него?

– Спасибо, Коля, приезжать не надо, он вообще просил никому не говорить. Ему просто нужен покой, Прокапают лекарство, язва заживет, и все будет хорошо, понял. Сейчас он чувствует себя нормально, болей нет, назначена строгая диета.

– Думаешь, такое объяснение Анастасию Львовну устроит?

– Коля, это же просто факты. Никаких дополнительных комментариев не будет, ее голос стал жестким, – знаешь, извини, мне надо работать, я полночи провела в больнице, вот только пришла в институт. Хорошо, что я тебя застала.

Потом появилась мама. Она была не в духе, а когда Коля выложил ей про отца, взорвалась. Вот, вот так и знала, что Москва его добьет. И Вика эта… Ну до чего же она несерьезная, все-таки… Хоть бы узнала, чем его лечат. И что с этим со всем делать? Она уселась в кресло, потом вытянула ноги, и откинулась назад. Зная маму, он понял – она успокаивается, и гасит в себе боль. Своеобразный язык тела. Коля сидел напротив и смотрел на нее. Мама у него была красивая, и совсем не старая, небольшая сеточка морщинок вокруг глаз говорила лишь о её расположенности к юмору и смеху. Высокие скулы, прическа от “Волшебницы”[104], да, она еще кому угодно могла разбить сердце!

– Ладно, – резюмировала Анастасия Львовна. О нем есть кому позаботиться, а если что предложим твои услуги. У него – своя жизнь, у меня – своя, да, Колюня? Ты еще можешь участвовать в его проблемах, а я уже не хочу. Она вымученно улыбнулась и пошла на кухню делать себе завтрак. Чайник напомнил о себе свистом..

– Падая, ты зацепил стоявшую в коридоре медную напольную вазу с сухими цветами. Её грохот меня и разбудил. А то бы ты так и спал в коридоре на коврике.

– Ой, смеяться больно, Вика, – Петр Иванович лежал на койке под капельницей и пытался успокоится. Ну, прости меня, я не нарочно тут оказался.

– Это ничего. Только ездить к тебе далеко. Что тебе принести? Что можно?

– Да, ты знаешь, просто ничего нельзя. И не езди каждый день. Вот послезавтра – суббота, днем пускают. Книжек привези.

– Что ты, у меня пропуск в любое время!

– Все равно, тебе нечего каждый день тут делать. Тебе это сейчас совершенно не нужно лишние волнения и микробы.

– Я к тебе Б.Г. пришлю, пусть займет тебя приятным разговором, – она загадочно улыбнулась, – он поднимет тебе настроение.

– Что еще он придумал?! Идей у него – вагон и маленькая тележка! Пусть приходит, когда чуть заживет у меня. И коньяк пусть принесёт.

– Коньяк он принесёт только врачу, ты поправляйся, я побежала, поздно уже. Вика поцеловала его в небритую физиономию и направилась к выходу.

Он услышал, как каблучки ее сапог зацокали по кафелю, по лестнице, а потом затихли внизу.

– Вот, ведь угораздило в больницу загреметь, – посетовал Петр Иванович.

– Дочка? – спросил, повернувшись к нему старичок – сосед по палате, – уж больно хороша девка!

– Жена.

– У-уу, – только и сказал сосед.

– Точно, месяц тут проваляюсь. Отец, давай, хоть анекдоты рассказывать. Может, у тебя книжки какие есть, или кроссворд.

– Говор у тебя волжский, ты что, из Горького? Или из Ульяновска? Нет, горьковчанин, угадал?

– В точку, отец, горьковский я, а ты-то тут с чем загораешь?

– Да с тем же, с чем и ты, только у меня эта штука в желудке. Операцию будут делать, чего-нибудь отрежут, как пить дать. Им только бы резать, – у-у! Вот, есть у меня “Голубой карбункул”– он извлек из тумбочки тонкую книжицу в мягкой обложке.

– С детства люблю Конан-Дойля, – признался Петр, – давай его сюда.

Катя выдавала замуж подружку, которая была на год младше ее. Она была представлена Николаю в один из мартовских дней на откосе. Светило солнышко, стоя у чугунной ограды девушки ловили его теплые лучи и мило щурились. На вид Марина выглядела полной противоположностью своей подружке. Маленькая, худая и бледная, с горбинкой на носу, она была не лишена привлекательности. Николай был погружен в свои мысли, и не очень-то вслушивался в их щебет. Свадьба должна была состояться в ближайший уик– энд, и девушка очень серьезно готовилась к этому знаменательному событию. Обсуждались разные детали одежды, закуски-выпивки, гости-подарки и прочее. По своему огромному свадебному опыту Каминский прекрасно знал заранее, что все пойдет совсем не так, как планируется, но не стал вмешиваться в их “интеллектуальную” беседу. Он просто любовался Волгой, смотрел на склоны откоса, на бурый, тающий снег.

– Мы с тобой официально приглашены, – серьезно заявила Екатерина.

Коля медленно переключился на тему разговора:

– Свадьба, надеюсь, в Горьком?

– А вот и не угадал. Едем в Дзержинск!

Коля был не в восторге от известия, но, что делать, надо побыть джентльменом. Хоть ненадолго.

– Надо все обсудить, прагматично начала Катя, – за день до этого у нас будет девичник, может у Женьки соберемся на Ковалихе, или еще у кого. Конечно, никаких родителей. Они стали обсуждать программу девичника, и этот разговор затянулся бы еще надолго, если б Марине не надо было ехать в свой Дзержинск.

Они проводили ее на автобус и засели в “Козе” с кофе и краковскими пирожными. Настроение было весеннее, предпраздничное, в голове у Николая вырисовывалась новая мелодия песни. Она давно уже крутилась в мыслях, но никак не обретала целостности. Концовка куплета никак не хотела соединиться с припевом. Просто отличная песня была бы, если бы чуть-чуть поправить гармонию. Он и слова мигом набросал, а сейчас на салфетке в кафе писал аккорды, представляя, как все это прозвучит в исполнении Люды.

Катя уже покончила с пирожным, и с удивлением наблюдала, как ее парень выводит ручкой непонятные каракули на салфетке. Он сделал ей ладонью знак, чтобы она немножко подождала, пока он закончит.

– Вот, теперь можно идти. Коля сложил салфетку, и сунул в карман джинсов, снял со стула пальто, они вышли на улицу. Ему не хотелось больше прогулок в этот день, ноги промокли, хотелось домой, к гитаре.

– Ну, так, я поеду, пожалуй, – будто чувствуя его настроение, Катя заторопилась на подошедший автобус.

– Да, конечно, – он коснулся губами ее холодной щеки, не рискуя соприкасаться с ядовито– красной помадой, – до среды. Разбрызгивая весенние лужи, ее автобус покатился вниз по Зеленскому съезду, а Коля в рассеянности пошел домой. Надо было продолжить “муки творчества”. Такое настроение не часто посещало Каминского, но уж если это случалось, он был им полностью захвачен. Он радовался маленькой победе над непрекращающейся скорбной пустотой. Придя домой, он скинул отсыревшие ботинки и позвонил Боке. Как только Алик ответил, Каминский наиграл ему песню на гитаре.

– Да, песня неплохая, оригинальное вступление, но куплет построен неверно. Окончание должно соответствовать понижению, тогда все сойдется. Тебя музыке учили? Коля честно признался, как его учили.

– Попробуй здесь добавить тягучее соло из-за такта. Тогда последняя гласная буква куплета сольется с его началом. Некоторые иностранные композиции так построены, но это нетипично. Наверное, с русскими словами у тебя ничего не выйдет.

– Да как же так, уж, я и стихи написал. Он напел со словами.

– И слова у тебя мужские, – ядовито добавил Бока. Людке это не подойдет. Коля расстроился, но виду не подал. Положил трубку, и поставил пленку с “Genesis”[105]. Да, у них были такие переходы в песнях, которые упоминал Алик. Черт, как трудно для понимания они играют. Ритм в песне идет буквально поперек, слова без рифмы, а все звучит! И еще как!

На свадьбу выехали автобусом вместе со всей учебной группой. Мероприятие проводилось не в кафе, а в большом загородном доме Марининых родителей. Здесь были накрыты составленные в длину столы, переходившие из одной комнаты в другую. На месте молодоженов цепочку замыкал как “дупель” в домино, стол, стоящий поперек. Температура воздуха в доме оставляла желать лучшей, газовый водонагреватель только недавно запустили, было еще прохладно. Дом и внутри оказался просто огромным – два этажа с высокими потолками, чердак, погреб. Примыкающее садово-огородное хозяйство составляло, по меньшей мере, соток семь или восемь.

Освобожденное на время свадьбы от мебели пространство, отвели для танцев, один из мальчиков запускал магнитофон “Юпитер” с большими катушками. Музыки собралось много, Коля разглядывал коробки с надписями от руки: «Shoking Blue», McCartney “Band On The Run”, Deep Purple “Who Do We Think…”, The Beatles “Let It Be”, Grand Funk Railroad “Survival”, а также советские сборки эстрады. Юпитерские колонки наполняли комнату упругими резиновыми басами.

Наконец, проиграли свадебный марш.

Гостей разместили за столами и, наконец, Коля увидел молодоженов.

Жених Саша оказался деревенского вида рыжим юношей, длинным, худым, с огромным количеством веснушек на лице. Пара заняла свои места, а Катя и свидетель со стороны жениха устроились рядом с ними. Катя выглядела эффектно – модная прическа, стильная белая блузка в горошек, короткая синяя юбка. Свидетель – угреватый парень с безразличным видом пилил тупым ножом заливной язык.

Дальше все пошло, как обычно. Тосты, подарки, закуски. Настроение у Каминского не соответствовало праздничному вечеру, его терзали мысли об отце, о бабушке. Он много пил и мало закусывал, оказавшись в компании незнакомых студентов медиков, которые интенсивно подливали ему алкоголь. Потом заиграла музыка. Катя куда-то вышла, наверное, пообщаться с подружками, его вытащила танцевать соседка по столу – стройная тонкая брюнетка с каким-то прибалтийским именем. Играла “Mamoonia”, потом они танцевали под быструю и бестолковую “Mrs Vandebilt”[106]. Девушка, напряженная, как струна, двигалась резко и угловато. В паузе Коля не без удовольствия покинул её, и отправился на поиски Кати. На втором этаже он нашел их – подружки занимались тем, что изучали подарки, и пересчитывали деньги. На подоконнике высился внушительного вида трехэтажный торт, время которого еще не пришло.

– Надо же это сделать на трезвую голову, – деловито отчиталась Марина, убирая деньги. Они закончили с дарами, и Коля увел Катю вниз. Сейчас крутился мелодичный “Us And Them”[107] пары неспешно топтались на паркетном полу. Им было хорошо и легко, Коля притянул к себе девушку, в которой уже чувствовалось некоторое возбуждение. Затем музыка кончилась, и они заняли свои места за столом.

– Ты познакомился с Бируте? – спросила Катя.

– Вот, черт, это имя вылетело у меня из башки.

Он налил Кате немного водки, и добавил мандаринового сока из трехлитровой банки, а сам влил себе в стакан изрядную порцию рижского бальзама. Сидевший напротив студент Юрик, сказал, что так не пьют, и надо разбавить водкой. Разбавили. Катя тоже захотела попробовать эту смесь.

Уже совсем стемнело за окнами, когда подали горячее. Николай пропустил еще водки, которая после бальзама прошла мягко и незаметно.

Кто-то еще мог говорить тосты. Продолжали резать мясо и наливать спиртное. Все выглядело очень мило, без драк и скандалов. Юрик подливал. Каминский сам не заметил, как здорово напился.

Играла музыка, он встал из-за стола, и вышел в холодный крытый двор. Тут можно было курить. Он провел какое-то время с Катиными одногруппниками, но начал замерзать и вернулся в дом. Случайно зашел через другой вход и не узнал помещение. В этой части огромного строения находилось несколько комнат, они оказались пустыми. Котел отопления находился здесь, он неплохо прогревал прилегающую к сеням комнатку. Сквозь стену глухим уханьем пробивалась музыка. Увидев мягкое кресло на колесиках, стоявшее в темном углу, Коля провалился в него, и мгновенно задремал. Тепло, темнота, и отсутствие громких звуков располагали к отдыху. Через какое-то время его разбудил неясный шорох. Коля решил, что это мышь, и снова смежил веки. Сквозь сон он почувствовал какое-то движение, шуршание и шепот в соседней комнате. На стене у входа висело большое зеркало, в котором отражалась узкая полоска помещения за полуоткрытой дверью. Он оттолкнул от стены кресло, которое на колесиках бесшумно отъехало, и через щель увидел довольно странную картину: у стены стоял Юрик, а за ним, скорее всего Катя, почему-то в темно зеленом вязаном джемпере. Юрик страстно лобзал шею девушки, бессовестно ощупывал ее высокую грудь. Он что-то шептал, мычал, и продолжая заводиться, лез рукой под её джемпер.

Каминский попытался встать из кресла, но оно выскочило из-под него на колесиках, и с грохотом рухнуло на паркет. Он растянулся, ударившись локтем о какой-то ящик. Страшная боль электрическим током пронзила руку. Двое за стеной, как испуганные кролики бросились вон из комнаты, а дверь, ведущая в нее, скрипнув, защелкнулась на английский замок.

Что-то оборвалось внутри. Почему так? Так грубо и беззастенчиво. Да, он не признавался Кате в любви, но между ними что-то происходило, и это что-то очень напоминало о добрых, хороших чувствах. Она ведь хотела, добивалась его, или это являлось притворством? Значит, он настолько глуп и слеп?

Он поднялся с пола, отряхнул пыль с брюк и вышел во двор. Холод слегка отрезвил. Надо дождаться утра, среди груды сваленных в кучу пальто отыскать свое и валить отсюда. Он открыл дверь в дом. Снова крутилась навязчивая “Mamoonia”, горели свечи, в полумраке одни танцевали, другие бесстыдно целовались, остальные угрюмо сидели за столом и наливались спиртным. Нормальная свадьба, все при деле. Только Каминскому уже все это обрыдло. Он пришел сюда только по просьбе Кати и жалел об этом.

Он разглядел скучающую Бируте, и пригласил ее танцевать, он мог бы пристать к прибалтийской девушке и весь вечер ухаживать за ней, или еще за кем-то, однако, внутри что-то сломалось. Музыка кончилась. Он видел в конце комнаты Катю, с безразличным видом она о чем-то говорила с Мариной. На ней, действительно, был чей-то незнакомый темно-зеленый джемпер, свидетель измены. Катя даже не посмотрела в его сторону. Сомнения рассеялись. Он отрывочно вспомнил мамины слова об утратах, потом в мыслях переключился на бабушку, на отца. Все это какая-то дурацкая игра в поддавки. Потерял одно, другое, третье. Какого черта я тут делаю! Внутри взорвалась боль, и сразу же на него поползла черная пустота. Коля отчетливо слышал, как она зовет его:

– Иди сюда, иди. Тут всё, что ты потерял. Иди, Коля, мы здесь, твоя любовь, твоя скорбь. Мы обнимем тебя, и все станет на свои места, иди, к нам!

Он открыл глаза, чернота пантерой отпрыгнула в сторону. По правую руку снова возникла Бируте, Юрик, с бутылкой бальзама в руке, будто в трансе раскачивался под “Drink To Me…”, в комнату внесли на огромном подносе торт.

Он вышел в соседнюю комнату, включил свет, и довольно быстро отыскал среди других свое пальто. Оделся, и быстро двинулся через двор в сад, а затем, увидев нитку огней шоссе, отправился к нему по тропинке. Через пятнадцать-двадцать минут, тормознув попутный грузовик, он в теплой кабине ехал в город.

Домой Коля прибыл далеко за полночь, потратив последние деньги на такси от Московского шоссе. Мать отсутствовала, наверное, дежурила в субботу. Он долго приходил в себя под душем. Хотелось смыть с себя всю гадость прошедшего дня. Несколько раз он включал холодную воду, потом горячую. Лучше не стало, под ребрами завелась боль, и не давала заснуть. Сердце колотилось в сумасшедшем ритме, в висках толчками билась кровь. Коля порылся в аптечке на кухне, и нашел пятирчатку[108]. Выпил пару таблеток. Лечь в постель так и не смог, до утра просидел у окна, иногда прижимаясь лбом к холодному подоконнику.

К утру оттепель сменилась резким похолоданием. Внизу дворник отскребал ледяную корку, намерзшую за ночь на тротуар, на улице было по-воскресному безлюдно.

Пришедшая с работы Анастасия Львовна очень удивилась, застав дома сына в пижаме. – Ты уже побывал на свадьбе и вернулся?

– Да, – отрапортовал Николай и поспешил ретироваться в свою комнату.

– На тебе же лица нет, ты что, не спал? Что-то случилось? Все в порядке? А Катя, она здесь, дома?

– С чего ты взяла, нет тут никакой Кати, и не было. Коля не в состоянии был о чем– то рассказывать, и перешел в наступление. Ты сама на себя посмотри, какая ты бледная! Тут мама завелась.

– Я, между прочим, не пила и не развлекалась, всю ночь работала как проклятая! Утопаю в бумагах, которых становится все больше, а еще больных лечить, и оперировать приходиться, их никто не отменял. Оставь меня в покое, я должна поспать. Вечером я иду в театр, и должна прилично выглядеть.

– Вот это новость, тебя пригласили в театр! И кто же этот счастливчик?

– Ты меня не слышишь, – тембр маминого голоса стал металлически-твердым, – отвяжись! Со своими подружками, можешь разговаривать издевательским тоном, а меня оставь в покое. Разговор был закончен, в раздражении она протопала в ванную комнату, Коля услышал. как она включила душ и, что-то нервно напевая, принялась смывать с себя больничные запахи. Уже после обеда он заметил, как она превосходно выглядит. Удачно положенный макияж завершил картину преображения усталой мамы в женщину, которой можно было дать от силы лет тридцать пять.

Коля почувствовал неясную тревогу и ревность. Вечером позвонила Катя, и потребовала объяснений, начав сетовать на то, в какое неудобное положение он ее поставил перед подружками, и что такого она сделала, что он так подло сбежал. Он не стал слушать ее тираду, просто положил трубку на тумбочку. и заткнул уши. Доказывать что-то не возникало желания. Дождавшись, когда она выговорится, Коля заявил:

– Катя, мне кажется, тебе надо привести в порядок свои чувства и мысли. И я сегодня не в том настроении, чтобы спорить с тобой, кладу трубку. Он отбился.

Скверное самочувствие, головные боли и постоянное недосыпание привели Николая в состояние полного расстройства. Глубокая хандра овладела им, не хотелось никого видеть и слышать. Это состояние продолжилось всю следующую неделю, после чего Коля вспомнил о Короле. С утра до обеда он пытался дозвониться до него в воскресенье, однако трубку брала только его странная подружка, и ничего внятного сказать не могла.

Коля, будто впал в анабиоз, не ходил на улицу, не включал любимые пластинки, и даже подумывал о том, что продаст “Симфонию”. Один из приятелей с улицы Минина предлагал за нее вполне приличные деньги.

Накануне сорокового бабушкиного дня он набрал номер покупателя. Он пришел с братом и в два приема забрал вожделенный “сундук” с колонками. В комнате стало просторно. Николай спрятал в тайничок деньги, и еще больше впал в сплин.

Прошло еще несколько пустых, бестолковых дней. Коля оказался вдруг никому не нужен, и весьма остро переживал это. Школьные приятели, занятые учебой и девочками, не звонили, не заходили, как раньше в гости. Вся активность “Калейдоскопа”, державшаяся на редких халтурах, затихла. Мама, увлеченная работой и кем-то ему неведомым, редко днем появлялась дома, и в эти моменты казалась ему какой-то возбужденной, пребывающей в радостном настроении. Этого Коля не понимал, его откровенно раздражало ее поведение и легкомысленное отношение к его проблемам. Иногда он звонил Колпиным, скорее формально, поздравляя с праздниками. Они звали его в гости, но ехать на Автозавод у Николая не возникало желания.

– Ты знаешь, Коля, я завтра утром буду в городе и зайду к вам, – заявил Сергей Михайлович, – надо поговорить. Мама будет дома?

– Нет, в это время она на работе.

– Ладно, я все понял. Не пропадай.

На другой день звонок раздался около одиннадцати, когда Анастасия Львовна уже отбыла в больницу.

На пороге возникла усталая фигура капитана.

– Можно зайти?

– Конечно, проходите, Сергей Михайлович.

– Вот, ездил в совнархоз по рабочим делам, да решил зайти. Он автоматически достал из-за пазухи поллитровку коньяка и лимон, повесил пальто в передней.

Они прошли на кухню, и без лишних слов Коля разрезал лимон, а тесть наполнил рюмки. Помянули Ингу, выпили за здоровье родителей, и еще за что-то. Сергей Михайлович хотел что-то сказать Коле, но никак не решался. Наконец, после четвертой рюмки он поднял голову, и пристально посмотрел на зятя.

– Мне не дает покоя то, что я когда-то скрыл от тебя. Не знаю, сможешь ли ты простить меня. Вспомни тот день, когда мы пришли с тобой в морг за Иночкой. Его лицо стало серым. Коля вспомнил тот день. Они были в больнице, получили документы. Сергей Михайлович сразу же убрал их во внутренний карман пиджака. Все формальности были соблюдены, теперь оставалось только решить вопрос с похоронами…

– Что вы говорите, что такого вы еще могли скрыть от меня?! Болезнь, которая погубила её – все это и без того понятно. Ваши неправильные действия, – то, что вы с Марией Константиновной водили едва живую Ингу в женскую консультацию? Я в курсе, к этому нечего добавить.

– Вот, смотри результаты вскрытия, – он достал из внутреннего кармана пиджака аккуратно сложенный вчетверо листок бумаги с печатью, наверное, тогда я должен был оставить это тебе… Коля развернул его, и долго вчитывался в непонятные медицинские термины. То, что он прочитал в последних строках, заставило его подняться из-за стола.

– И это вы утаили от меня? Каминский с удивлением смотрел на Сергея Михайловича, его глаза наполнились слезами, – но почему? Мы ведь предполагали с самого начала, что это беременность, но…

– Да, Коля, у вас могло быть сразу двое детей. Инга еще задолго до болезни рассказала матери о том, что беременна. И когда она заболела, мы приняли неверное решение. Мы не могли всего предвидеть…

– Не могли всего предвидеть! – слезы уже душили Колю, – пожалуйста, уходите, я больше не хочу вас видеть, и говорить обо всем этом… И моя мать знала?!

– Мы ничего ей тогда не сказали… Коля, зачем ты так, это же ничего не меняет?

– Как же она могла не поинтересоваться, будучи врачом? Она могла спросить потом!

– Коля, она находилась тогда в шоке, приехав из Парижа…

– Вы все предатели, вы предали меня, ясно? Я каждый день, каждую ночь вижу её смерть! Я ничего больше не желаю знать, уходите, пожалуйста, я вас прошу.

Тесть снял пальто и ушанку с вешалки, взял свою кожаную папку с документами из совнархоза и подавленный вышел за дверь. Мальчик смотрел, как он, сгорбленный, потрясенный спускается по лестнице. Седые волосы выбивались из-под криво сидящей шапки. На минуту он обернулся, глянул грустными глазами на Колю в последний раз, потупил взгляд, и скрылся за поворотом.

На другой день Николай собрался с духом и отправился на Автозаводское кладбище. Он долго добирался до него, пересаживаясь с одного автобуса на другой. Потом шел по гравийной дорожке мимо старых замшелых деревьев. Он не сразу нашел среди множества одинаковых захоронений могилу Инги. Потемневшие венки с облезлыми лентами, временный деревянный крест, остатки снега. Убрал налетевшие сломанные ветки, в баночку поставил принесенные цветы. Неподалеку, через два ряда могил хоронили мужчину, военного. Коля вздрогнул, когда раздался залп из винтовок. Он смотрел на фото Инги, спрятанное под куском органического стекла, капли талой воды, как слезы стекали по нему, падая на крестовину. Он долго еще стоял, смотрел на нее, уже и соседние похороны закончились, но уходить не хотелось. Стало тихо. Мысли вдруг наполнились добрыми, светлыми воспоминаниями, в голове звучала музыка, которую они слушали вместе, он явственно видел лекции, на которых они сидели рядом, ее безупречные чертежи и конспекты. Он услышал свой голос:

– Инга, я иду к тебе, – будто, испугавшись этих слов, он посмотрел по сторонам, – на сотни метров никого. Подавив желание зарыдать, Коля двинулся в обратный путь. Транспорт ходил плохо. Только к пяти часам вечера он на автобусе добрался до площади Минина. Дома никого не оказалось, возможно, мать дежурила. Он не нашел какой-либо записки от нее, а звонить на работу не стал. Он просто сидел на кровати в состоянии прострации, и приходил в себя после длительной поездки.

В конце дня Каминский почувствовал всепоглощающую пустоту и отчаяние. Не хотелось ни есть, ни пить. Стали ненужными пластинки, музыка. Не хотелось жить, просто не видно было никакого просвета в той темноте, что неумолимо надвигалась на него. Так и не дождавшись прихода матери, он оделся, взял гитару и покинул квартиру. Спустившись на этаж, он позвонил в дверь Петрова.

Димка сидел с пивом и смотрел хоккей по телевизору.

– Ну, ты чего, совсем сник, раздевайся, проходи, – он принес ему огромный пивной бокал с кухни, и наполнил “Мартовским”. Смотреть будешь, второй период? Наши с “Крылышками” играют!

А помнишь, как в комендатуре пиво с водкой пили? Ты тогда здорово надрался! – Как не помнить, такое не забывается. А из пистолета стреляли…

Коля пригубил пиво, – Дим, а он у тебя еще сохранился?

– Вальтер, что-ли?

– Ну, да.

– Да, так и лежит в столе.

– До сих пор помню, как он бабахнул тогда. Всех ворон распугали в радиусе километра.

Так ведь и патронов к нему нет?

– Почему же нет, штук шесть найдется в столе, если поискать! Я его в деревню прошлым летом брал, глухаря хотел подстрелить.

– Ну и как, удачно?

– Не дошло до него дело, грибы собирали. В ту пору грибов повылезло, – на каждой полянке корзину белых набирали, а подберезовики, – те и вовсе не брали.

– Грибы я люблю, жаль, что у нас не было никогда ни дачи, ни дома в деревне.

Каминский грустно глянул на приятеля, допил пиво, и отставил бокал. Теперь он начал делать, то, что любил больше всего – врать.

– Димка, я брошу у тебя гитарку, она тяжелая, с ней на улице не погуляешь. Домой не хочу возвращаться, мать ворчит, поеду к Катьке. Завтра днем заберу, лады?

– Хорошо, я в комнате поставлю. Если меня не будет, мать отдаст.

Они распрощались, и Коля вышел на улицу. Шел мокрый снег пополам с дождем. Как нельзя лучше, погода вполне соответствовала всем планам. Он зашел в гастроном и купил портвейна, вернувшись домой, сделал несколько глотков прямо из бутылки. Стало гадко. Матери не было видно. Теперь она все чаще отсутствовала дома. Может, в кино ушла? В пустой четырехкомнатной квартире вечером одному становилось жутковато. Висящие на вешалке пальто в свете огней улицы пугали длинными движущимися тенями. Коля зажег свет, поставил бутылку с портвейном на тумбочку, и немного успокоился. Зазвонил телефон, это был Фомин:

– Здорово, Ский, что делаешь?

– Да, вот, промочил ноги, и греюсь портвейном. А у тебя как дела?

– В институте новый цикл пошел, трудный. Новости у нас плохие – Бока уходит весной. Летом и Пушков уйдет. Пока халтур нет, будем репетировать, хоть раз в неделю. Приезжай в Семашко в среду к трем дня. Мы теперь по средам будем встречаться.

– А меня пропустят?

– Ты в списке есть, на охране фамилию назови, и поднимайся в актовый зал.

– Я приду.

Вот и все, подумал Каминский, зачем я ему соврал? Так глупо все закончилось. Двух лет не продержались. Для чего покупали аппаратуру, делали программу?

В среду днем Коля пошел за гитарой к Петрову. Он позвонил в дверь семнадцатой квартиры, и ему открыла Алевтина Ивановна, мать Димки.

– Проходи. А я тут чебуреки жарю, Дима попозже будет, он в институте. Ты заходи… Ой извини, сейчас сгорит, – она бросилась на кухню, а Каминский прошел в комнату школьного приятеля. Аромат жареных в масле чебуреков расползался по всей квартире. – Ты за инструментом? Возьми у него в комнате, да приходи покушать, пока горячие.

Коля подошел к столу, и потянул на себя ручку. Ящик, нехотя выдвинулся, и он сразу увидел то, за чем пришел. Какая удача. Мигом сунул вальтер в карман гитарного чехла, и, обнаружив наощупь в глубине стола среди старых карандашей и ручек несколько патронов, отправил их туда же. Мигом он закрыл молнию на кармане и вышел на кухню.

– Алевтина Ивановна, я не голоден, спасибо.

– Ну, уж я тебя просто так не отпущу, садись, хоть чаю со мной выпей. Диму будешь дожидаться?

– Да, нет, пойду, пожалуй.

На кухонном столе в широком блюде уже высилась гора аппетитных янтарных чебуреков. Отказаться от такого угощения просто не было никакой возможности. Они пили чай, Коля поедал сочнейший чебурек, а в голове у него роились самые странные мысли.

– Так, что ты теперь только с мамой живешь? Чай, нелегко приходится, без отца-то?

– Да, ведь, я за хозяина, если кран починить надо, или электричество. Мамка и лампочку ввернуть не сможет. А денег нам на жизнь хватает, я подрабатываю.

– Ох, Коля, а посмотри, пожалуйста, что у нас с телевизором. Ничего не показывает, один шум. Ты не торопишься?

Коля включил “Рекорд”. Когда лампы прогрелись, в динамиках зашумело, и на экране засветились горизонтальные полосы.

– Он же просто ничего не ловит. Надо будет заменить лампу в ПТК[109], сейчас, я принесу. Он отнес гитару домой, и через пять минут вернулся в квартиру приятеля с “ремонтным” чемоданчиком. Тут у Коли лежали запасные лампы, сопротивления, паяльник с припоем, специальные отвертки и круглогубцы. Он отвернул заднюю крышку, и быстро заменил лампу в приемном устройстве.

Включил снова – шум пропал и возникла четкая картинка Первого канала.

– Прошу, хозяйка, принимайте работу!

– Ну, ты настоящий мастер, вот мой Димка на “отлично” учится на радиофаке, а сам ни хрена не может, прости за выражение. Розетку электрическую не починит! Весь в папочку, тот всю жизнь только команды и приказания отдавал, а дома гвоздя не вбил. Оставив без внимания слова Алевтины Ивановны, он поспешил домой. Некоторое время он неприкаянно разгуливал по комнатам, смотрел из окна на грязные сугробы, растянувшиеся вдоль улицы.

Им овладело смятение, теперь все его планы на сегодня, на четверг и далее более ничего не значат! Он сегодня раз и навсегда положит конец ночным кошмарам, страшным снам, теории машин и механизмов и математике во всех ее видах. Пусть Камаева вспоминает его добрым словом, и пустит слезу, пусть Соленый удавится, никогда он не вернется к ним. К черту Свинаревых, долой минутную слабость, прямо сейчас, или никогда! В голове поднимался странный гул, это звала его темная пустота.

Коля сунул руку в карман гитарного чехла, и ощутил маслянистую прохладную сталь оружия. Мама еще не скоро вернется. Да, она все философски измеряет в утратах: будет одной утратой больше, зато все его наваждения разом закончатся. В мозгу проскочила вся жизнь – от патефона до глупой мелодрамы с Катей и развала группы. Финал – визит тестя, последняя капля, переполнившая чашу отчаяния. Каминский проверил – в патроннике было все, что надо, и снял оружие с предохранителя. Пистолетик прекрасно лежал в руке. Внушительной выглядела гравировка на боку “Walther”. Он понюхал дуло, ничем, кроме машинного масла не пахло, чистили недавно. Интересно, какую силу придется приложить к спусковому крючку? 800 грамм, как говорил Петров или больше? Неважно.

Петр Иванович чувствовал себя значительно лучше. Неясная тяжесть внизу живота и тянущие боли теперь не беспокоили. В часы посещений Вика приносила ему разные вкусности, рассказывала о том, что происходит в его отделе. Записывала его пожелания, то, что нужно было передать исполнителям.

Его ждали, какие-то задачи без него совсем не двигались, но главный проект постепенно набирал обороты. Борис Георгиевич уделял его отделу особое внимание, ежедневно проверяя статус работ по изделию МБ-816, разок даже навестил больного, и говорил с ним о производстве. Были выявлены проблемы с некачественными деталями. Конденсаторы, произведенные в Закавказье, целыми партиями отправлялись в брак. Петр Иванович, в конце концов, принял решение сменить поставщика. Конечно, он с удовольствием бы использовал детали из Венгрии или Чехословакии, но руководство сразу же заблокировало такую инициативу. Соседа по палате успешно прооперировали, и теперь, когда все страхи миновали, он выглядел спокойным и, лежа в своей койке, читал газету “Советский спорт”. Иногда он начинал вслух чего-то комментировать, но Петр Иванович в мыслях был далек от хоккея, и даже не знал, кто такой Фил Эспозито. Если присутствовала Вика, – разговор на спортивные темы развивался, все что связано с зимними видами спорта, молодую женщину живо интересовало. Если бы не её положение, этой зимой Петру Ивановичу не миновать бы прогулок на лыжах или похода на каток по выходным. Он в мыслях переключился на сына. Коля не хочет учиться, страдает, как поднять ему настроение и спасти? В детстве Петру тоже пришлось нелегко – война, голод. Он тоже не хватал звезд с неба – математика и физика давались ему с трудом, помощи было ждать неоткуда. Вспомнилось, как мальчишкой дежурил на крыше старого деревянного дома, защищая его от падения “зажигалок”. И хорошего много было, и любовь, и начало трудовой жизни, и первые успехи. Конечно, Колины потери весьма ощутимы, – молодая жена, бабушка, разбитые надежды, мама, наверное, пилит, но все это можно и нужно пережить! Надо бороться, нельзя складывать крылья и гибнуть!

Петр хотел поделиться мыслями, поговорить о сыне с соседом, однако тот, отложив “Советский спорт”, отвернулся к стене лицом, и погрузился в послеобеденный сон.

Телефонная трель вывела его из оцепенения. Это была мать. Только она умела звонить в самое неподходящее время.

– Я сегодня немного задержусь, зайду к Евгении Владимировне. У нас, наверное, все продукты кончились, сходил бы ты, дружок, в гастроном на Минина. Колбаски купи, да и сыра бы неплохо, у нас там совсем маленький кусочек оставался, хорошо? Деньги еще есть?

– Да, мам, хорошо, я постараюсь все купить.

– Ладно, ты все понял, часиков в шесть я буду. Ты не грусти, все будет нормально. Тетя Женя тебе привет передавала. У нее какие-то новые блюзовые пластинки из Франции… Как же я могу? Ее веселый молодой голос что-то пробудил в Коле. Как я могу лишить её этого. Он опять вспомнил детство, Гребешковский откос, кефир, зимний Зеленый город, катание на лыжах. Она не переживет, если уйдет и он, таким страшным образом. Мама ни в чем не виновата, и у нее кроме него вообще никого нет. Даже Евгения Владимировна будет рыдать, она его с детства знает… Разве, что Катя сильно не расстроится. Нет, наверное, и она немного поплачет. Хороший подарок на Восьмое марта!

Постепенно Николай стал успокаиваться и мысли его пришли в нормальное русло. Он решил спокойно разобрать пистолет и вынуть патрон, достал лист бумаги и положил его перед собой на стол. Долго не мог сообразить с чего начать, наконец, догадался, снял верх, добрался до пружины. Вроде бы все было на месте, и, тем не менее, в конструкции чего-то явно не хватало. Перепачкался в масле. Тут раздался звонок у входной двери.

Коля смахнул детали разобранного оружия в ящик стола и в раздражении пошел открывать.

На пороге стоял Петров и загадочно улыбался.

– Привет, Вильгельм Телль! Надеюсь, ты глупостей не наделал? Ты вообще, что вытворяешь, думалка у тебя работает?!

Какая-то внутренняя пружина сорвалась в Николае, он истерически засмеялся, потом заразил этим Петрова, и через несколько секунд оба они просто катались от хохота в коридоре. Петров поставил на пол портфель, битком набитый бутылками с пивом, потому как, уже больше не мог держать его в руках.

– Летом… летом, – он давился от смеха, – отец… в деревне нашел его у меня… и боёк спилил. Спилил под корень наждаком наглухо.

– И ты…ты мне ничего не сказал, гад?

– А ты у меня спрашивал, а ты мне сказал, что собираешься его стырить? Камень, ты же такой простой! Как пять медных копеек! Я подозревал, что ты не случайно в понедельник “вальтером” интересовался. А вот если бы ты сберкассу вздумал ограбить, а, Камень? Тогда бы мы оба погорели. Вот я и прибежал.

– Такая мысль мне в голову не приходила, – сказал Коля. Его опять начал разбирать нервный смех.

Среди бутылок с пивом затесалась четверка водки. Они уселись на кухне, Коля достал банку с квашеной капустой и половинку ржаного хлеба, а Петров со дна портфеля выгреб пару воблин.

– Богатый закусон, а что, больше ничего нет? Димка, как Винни-Пух, любил пожрать основательно. В глубине холодильника айсбергом возвышались остатки торта с белой кремовой розой, достали и его. Струился пустопорожний хмельной разговор. За окном наступили сумерки, когда они покончили с трапезой. Димка забрал пугач, другим словом его назвать язык не поворачивался, и отвалил к себе домой.

Коля, зарядившись ненадолго позитивной энергией, вспомнил про мамину просьбу. Он абсолютно выбросил из головы репетицию, Фому и Людку, которые, возможно, напрасно ждали его в зале больницы. Так или иначе, работать в таком состоянии Каминский не мог. Уходя, он убрал на кухне следы пребывания двух друзей, подмел пол, и вынес в сарай пустые бутылки. Мама, конечно, все равно будет ворчать, ну и пускай. У него к ней свой счет.

В лицо ударил неприятный февральский ветер со снегом, он прошел через сквер мимо “Козы”, и дальше, оставив по правую руку школу, в которой учился. Навстречу попалась стайка студенток, их белые халаты выглядывали из-под пальто. Коля вгляделся в лица и среди девиц углядел знакомую лохматую и угреватую личность.

– А я его ищу. Какая встреча! Король, я звонил тебе много раз, ты где пропадаешь?

– Временно домой перебрался от Ленки. Но ежели чего нужно, можем там встретиться. Но дома у меня – ни-ни!

– Чудило, ты мне домашний телефон сообщи. Иногда нужно…

– Понял, не дурак, – он вытащил паркер, и на трамвайном билете изобразил шесть цифр. Звони сегодня, встретимся. А это от тебя так вкусно пахнет?

– Да, мы тут с приятелем пивка попили и водочки.

– Ты прямо так соблазнительно рассказываешь. Давай, продолжим? С красавицами познакомлю. У нас боевые подруги-второкурсницы так водку хлещут!

– Ну их, – резюмировал Коля, на сегодня с меня хватит. День выдался тяжелый.

– Тоже верно, – вино пить – самая тяжелая работа, ну, будь здоров, не кашляй.

Король растворился в снежной дымке, свернув на Ульяновку.

Прошло несколько дней. В канун Восьмого марта Коля купил для мамы, как обычно, дежурный маленький букетик тюльпанов, поставил его в банку с водой и спрятал в шкафу. Позвонил Пушков. Он не ругался, что Каминский пропустил репетицию, а сразу сообщил, что уходит из группы в ближайшее время, и что Фомин сегодня вечером приглашает всех на концерт в университет.

– А что дают?

– Симонов выступает с “Временами Года”. Барабанщик у них обалденный, да и все остальные – полный вперед! Они представляют в универе в 18:30 концертную программу. Я советую тебе прийти, заодно и обсудим наши горькие дела.

– Что ж, – сказал Коля. – я приду. Посмотрим, что они покажут, я о них много хорошего слышал…

– Вот и отлично, до вечера, – Пушков отбился.

Коля глянул на себя в зеркало и ужаснулся – в таком виде нельзя появляться в приличном месте. Он побрился, причесал непослушную шевелюру, полез в шкаф за джинсами.

Снова звонок. Это была Катя.

– Коля, ну ты что? Твои обиды прошли? Ты уж прости, если что не так… Я соскучилась по тебе, мы можем встретиться?

– Зачем, для чего?!

– Для всего… Ты должен простить бедную запутавшуюся девушку, хотя бы на Восьмое марта.

– Но, ведь Восьмое марта еще не наступило! И мама у меня сегодня дома, и завтра тоже, ясно?

Она продолжала уговаривать, наконец, слабохарактерный Коля сдался.

– Ладно, приходи сегодня в шесть в универ, мы на концерт идем “Времен года”.

– Ты прелесть Коленька, я приду!

Он услышал, как она радостно запрыгала в телефонной будке.

Сразу после шести в зале все места уже были заняты. Фомин помахал ему со второго ряда, где он предусмотрительно зарезервировал шесть стульев для своей команды. В зале стоял знакомый специфический запах прогретой ламповой аппаратуры, смешанный с табачными запахами и ароматом духов. Они с Катей протиснулись на свои места. Отсюда хорошо было видно сцену и инструменты. Коля разглядывал гитары на стойках. Одна из них носила гордое имя “Rickenbacker” рядом возвышался внушительный “Fender jazz bass”[110]. Левее стояли ударная установка и электроорган “Прелюдия”. По бокам пирамиды акустических систем с огромными динамиками.

Концерт начался почти в семь часов с заглавной композицией “Времен”: “Там, где время делает круг…” Песня, размеренная как гимн, обволакивающая и увлекающая в другое пространство, пробирала Колю до костей.

После этого клавишник – лидер команды исполнил свое удивительное инструментальное произведение, очевидно, навеянное токкатой “Emerson, Lake and Palmer”[111].Она прозвучала так торжественно и странно. Ничего подобного Каминскому не приходилось ранее слышать на концертах! Ударные работали проникновенно, колотушки, тарелки, бонги, ковбелл, – все удивительно органично сочеталось с помпезным хаммондовским звучанием органа и мощным рокочущим гитарным басом.

Зал на последних нотах рукоплескал. “Шестое чувство” не раз радовало, и увлекало Колю, но то, что творилось сегодня на сцене, относилось к какой-то особой категории качества исполнения. Тут не было ничего зазубренного или содранного, со сцены, поражая воображение, лилась необычная мощная композиция.

После токкаты Симонов объявил, что они поиграют немного популярной музыки. “Hit The Road, Jack”[112] шла так живо, что зрители просто подскакивали на синкопах в креслах. Потом ребята сыграли “Lazy”,[113] и это было так жестко, фирменно! Ну, тут вообще, зал просто завелся, в проходах даже танцевали.

По окончании концерта, подавленные виртуозностью и мощью группы, они сидели в зале и обсуждали, как быть, что делать. Среди зрителей Коля увидел барабанщика из “Мистралей”.

– Здорово, Сашка!

– О, Колёк. Давненько тебя не было видно в наших краях.

– Саша, – это Катя, – он представил девушку, – а это мои друзья, ребята из “Калейдоскопа”!

– Здорово! Ну и как концерт?

– Я в диком восторге, – влезла в разговор Катя, кокетливо сверкнув очками.

– Погоди, Колька, я сейчас главного организатора этого действа притащу.

Сашка нырнул за сцену, и через минуту вернулся в компании огромного мужика с роскошными усами и волнистой шевелюрой. Было в нем что-то от медведя.

– Стас, – представился медведь.

– Это сам Стас Уваров, основатель “Парусов”. Проще говоря, мы являлись предшественниками “Мистралей” в студклубе.

– Да, наслышан, а сейчас, то вы чем занимаетесь? Не похоже, что учитесь на последнем курсе.

– На заводе работаем, мечтаем создать группу и играть хороший тяжелый рок. А вечерами в клубе околачиваемся по старой памяти. Вот Станислав сумел “Времена года” на универскую сцену вытащить – получилось!

До сих пор молчавший Фомин, изрек:

– Я потрясен. Давно уже завидую, но до такого еще не дорос. Фирма! Вот, говорят, на истфиле Руслан Хабибуллин появился, такое творит! Тоже надо бы сходить и послушать. – А вы не хотели бы выступить на этой сцене? – Стас серьезно глянул на Вовку.

– Мы не против, однако, только с двумя-тремя вещами, не более. Что-то обещать сложно, мы на пороге перемен, и что будет далее – непонятно. Приходите к нам завтра в больницу Семашко. Обменялись номерами телефонов, договорились встретиться по вопросу участия в концерте, и разошлись. Посадив Катю на автобус, Коля примкнул к Фоме с Людкой. От самого университета они шли пешком. До ночи сидели в “Космосе”, пили кофе.

– Что делать будем? – вопрошал Коля.

– Вот, завтра сыграем на вечере в больнице. Будем в полном составе, Кунц на праздники приехал. Думаю, нам в первую очередь следует заменить его. Может, Стас это вариант? У него связи, аппаратура, знакомства в кафе и ресторанах. В первую очередь, чтобы выжить, нам нужны халтуры и концерты. Конечно, мы заменим и Боку и Пушкина, надо ходить смотреть и слушать разные группы, кого-то приглашать, переманивать, вести переговоры. Ты готов вести переговоры, Ский?

– Могу. И время у меня на это есть, но учти, последнее слово за тобой. А как тебе этот Саша? Он вроде, неплохой барабанщик. И ударная установка у него своя есть.

– Давай попробуем, я же их на завтрашние танцы пригласил.

Через час Коля вернулся домой. Мама пребывала в меланхолическом настроении. Напевая “Acuarela Del Río” из репертуара Рафаэля[114], она чистила на кухне кастрюлю, что само по себе не предвещало ничего хорошего. Он повесил пальто и снял ботинки, хотел пройти незаметно в свою комнату, когда услышал:

– Это ты, голубь сизый, а ну-ка иди сюда!

Коля приготовился к плохому.

– Я очень хотела бы знать, что это такое?! В конце фразы она повысила голос. В руках у нее оказался лист бумаги, и Коля не сразу понял, что она имеет ввиду. Затем Анастасия Львовна взяла этот лист и приложила к окну так, что явственно стало видно масляный отпечаток пистолета, и даже обрывки надписи “Walther”, частично перешедшие на бумагу в зеркальном отображении.

– Мне очень хотелось бы знать, прежде чем ты совершишь очередную глупость, каким образом эта штука попала к тебе, и где она сейчас. Выкладывай! Ты продал “Симфонию”, для того, чтобы приобрести пушку?! Думаешь, я не знаю, что это такое?! Она перешла на крик.

– Мам, ну что ты говоришь, нет никакой пушки, и деньги я не тратил. Забудь про это! Клянусь, нет, и не было никакого оружия, и закончим это беспочвенное расследование. Он отобрал у нее лист бумаги, скомкал, и выбросил в ведро для мусора. Мама очень строго глянула на Колю:

– Надеюсь, ты отдаешь себе отчет в том, что делаешь, и говоришь, очень надеюсь! Коля, я не переживу, если с тобой случится какая-то неприятность. Ты меня понял?! И вот что: позвони Виктории и уточни, как там твой отец? Сам понимаешь, ему из больницы нельзя по межгороду звонить.

Уваров оказался, на удивление, компанейским и деловым мужиком. На первой же репетиции в зале больницы он увлеченно впрягся в вытаскивание “Калейдоскопа” из трясины. Коля с удивлением смотрел на то, с каким энтузиазмом этот далеко уже не юный любитель рок-н-ролла занимается их проблемами. Будучи родом из районного центра на юге области, Станислав не имел своей квартиры в Горьком, и снимал жилье на Ковалихе, совсем рядом с Фоминым. Здесь и образовался временный штаб обновленной команды. Через несколько дней на замену Боке и Пушкину пришли ребята из старых развалившихся университетских составов: басист Костя Болотов и уже знакомый Николаю ударник из “Мистраля”. Ребята были отличные, веселые, но работа с ними не клеилась. То, что ранее удавалось сделать за минуты, растягивалось на часы. По сути, команда сменила самое главное – ритм секцию. И секция эта оказалась сырой, несыгранной, пропала волшебная легкость звука, которая делала их “Калейдоскопом” Фомин ходил мрачный, Люда терпеливо ждала чего-то, Каминский пребывал в состоянии фрустрации, и наведывался к Королю за таблетками почти каждую неделю. Иногда это помогало ему справиться со своим трагическим настроением, тогда и музыка, и звук радовали его. Он начал ночью спать, сначала частично, ближе к концу апреля его спокойный сон достиг пяти часов. Это был своеобразный рекорд!

Только к маю они почти полностью подняли репертуар, но звучание группы при этом сильно изменилось не в лучшую сторону. Разучили новые вещи, вместо старых, надоевших за два года. Стали появляться и халтуры, которые подбрасывали Станиславу старые знакомые и друзья. Несколько раз сыграли в университетской столовой и баре, расположенном в том же здании на первом этаже. Это место очень нравилось Коле, тут собирались студенты, – стыдно было плохо играть!

Отработав майские танцевальные вечера в больнице, “Калейдоскоп” покинул место своего базирования по причине надвигающегося ремонта.

Фомину удалось договориться о переезде в институт микробиологии на Грузинской. Новое место на втором этаже одного из корпусов оказалось не совсем удобным для въезда и выезда, но зал был хорош! Собирались по вечерам и в выходные, работали неторопливо над новой концертной программой.

На одной из репетиций Станислав заявил, что неплохо бы сменить название группы.

– А что ты предлагаешь? – Фомин нахмурился.

–”Синтез”, как вы считаете, пойдет?

– Ну-у, – протянул Каминский, не любивший перемен.

– Синтез, – изрек он снова, емко и понятно! И отражает суть.

– Какой еще синтез? – переспросил Вовка и полез за сигаретой в сумочку к Людмиле.

– Объединение двух составов под титулом «Синтез». А что, между прочим, нормальное название для группы, разве не так?

– Чем-то химическим веет от всего этого – худенький очкарик Костя извлек из бас-гитары мощный щелчок и добавил: Я бы даже сказал – органическим.

Тут все заспорили и запротестовали. Стас не настаивал.

– Можно называться как угодно, как хотите. Это не самое главное, давайте начнем работать? Есть предложение – летний оздоровительный лагерь на месяц! Открытая танцплощадка. Горьковское море, домики, сосны! Репетировать там будем. Я веду переговоры с председателем профкома института иностранных языков.

– Надо бы все это обдумать, взять отпуск, – изрек Костя, – если отпустят, отчего ж не поехать?

– Мне все равно, заявил Каминский. С удовольствием уеду куда угодно! И отпуск мне брать не надо. В городе осточертело, противно, душно, да и мама от меня отдохнет. Хоть завтра.

– Вот, есть у меня две старые песни, – заявил Стас. “Кижи” и “Снег” – когда-то с “Парусами” исполняли, посмотрим? Он наиграл на гитаре простой ход, Костя подхватил. “Снег” звучал убедительно, были в нем динамика, напор и все остальные признаки рока.

Непритязательные слова, упругий ритм, после двух куплетов можно вставить внушительное соло гитары или органа. Затем Коля прослушал “Кижи”, и никакого мнения у него не сложилось. Возможно, в концерте это произведение и прозвучало бы. Но Вова с Людой приняли, не забраковали. Наверное, в мыслях даже на голоса разложили.

Чтобы не терять время репетиционного дня, на обед вместе ходили в “Крестьянку”[115], а после снова принимались за работу.

Автор, с тобой происходит что-то странное. Ты, что, плевать хотел на все каноны литературы? Пистолет у тебя в первой части стреляет, а во второй просто так появляется?

И еще, – что это за таблетки и драже, потребляемые советским студентом, комсомольцем?

Наркотики? Это не пойдет. К тому же, Коля пьет вино у тебя на каждой странице!

Но, позволь, дорогой читатель, усомниться в твоей осведомленности. Если мой герой не может спать, если его по-прежнему одолевают кошмары, если неудачи с творчеством ввергают его в состояние иррациональности – что ему еще остается? Читатель, ты должен согласиться хотя бы с тем, что молодой человек, играющий рок, пытается отбиться от разрушающего психику натиска черной скорби, одиночества и печали. Причина тому уход близкого человека, трагический и неожиданный. Поведение родственников и друзей героя абсолютно не способствует этому, и сил к сопротивлению почти не осталось.

Имеет ли он право на то, чтобы не идти по жизни рядом с Котомкиными и Свинаревыми, решать не нам с тобой, дорогой читатель. Это всего лишь функция его самооценки.

Какое-то время можно позволить себе не общаться с подобной публикой. Ничего личного, дорогой. Раз уж ты добрался в книге до этого места, знай, что тебя я к данной субстанции не отношу.

Ну, знаешь ли, автор, – Катя, появившаяся по твоей воле на горизонте героя во второй части, ведет себя весьма непоследовательно: то добивается его, то готова встречаться с кем-то другим. Да и Николай как-то уж чересчур терпеливо относится к ее выходкам, не осуждает ее! Не верю, как сказал бы Станиславский! Он обязательно должен ревновать или оставить её, такие девушки до добра не доводят! Кроме того, голова твоего героя забита мусором: Ницше, бесконечные названия групп и их песен, отрывочные сведения об электронике, романтические мечтания. Не пора ли ему начать как-то по-иному познавать мир?

Ах, мой любезный читатель, не ты ли упрекал меня в том, что я пишу книгу не о роке, а о любви? Ты даже употребил понятие “мыльная опера”! Теперь тебе хочется описания отношений? Так ли важны сейчас они для моего героя?

Коля весь ушел в покорение вершины скалы[116], он, конечно, подобен Сизифу, но скала подвластна не каждому. Поверь, он постарается чего-то достичь, но времени и сил на эти безумства у него почти не осталось. В любой момент груз может проехать по Сизифу.

Конец в этом случае будет исполнен печали. Пожалуй, он близок – ритм группа разбежалась, остатки коллектива морально сломлены и, скорее всего, до прежних высот подняться ему не суждено.

На дворе 1975 год, время Вудстока, бунтовщиков и хиппи безнадежно уходит, отгремела вьетнамская война, а за ней и безрассудный теракт красных кхмеров, захвативших в мае американский корабль “Маягуэс”. Канадский школьник, обиженный на учителя физики, просто так взял, да и застрелил в своей школе тринадцать человек. В Базеле победителем Кубка обладателей кубков УЕФА стал советский клуб “Динамо” Киев. В городах СССР проходит Спартакиада народов. Мир стремительно меняется.

В стране появляются клубы и бары с дискотеками. В Горьком открылся университетский бар. Тут можно теперь заказать на стойке коктейль и вкушать его медленно через трубочку под звуки винила! Все попсовые ребята, самые красивые девушки – тут!

Большие колонки, свежие фирменные пластинки, окружающий стереозвук, цветомузыка.

Вот оно, зарождение дискотеки, исчадия доморощенного шоу-бизнеса. Еще немного, и “скала” даст трещину? Живая музыка уходит или остается?

Только под утро Николай, мучимый головной болью и ночными кошмарами, заснул. В десять часов разбудила мама.

– Тебе звонит Перфильев, возьми трубку.

Он встал и направился в прихожую, голова неприятно кружилась, мозг еще не совсем проснулся.

– Привет! Извини, если разбудил, – ты мне нужен. В Театре юного зрителя ставят “Сказку о царе Салтане” с музыкой известного тебе Михаила. Требуется записать на студии несколько песен и инструментальных дорожек. Пригласили “Шестое чувство”, а у них сейчас ни одного гитариста, оба в отъезде, представляешь? Так как, выручишь?

– А я, то тут при чем?

– Давай, просыпайся. “Шестое чувство”! Запишешь с ними ролики и свободен. Платят гонорар, совершенно официально. В денежном выражении это конечно немного, но разве не хочется поработать в студии с профессионалами? Он перечислил, всех с кем придется работать, но Николай со всеми, кроме певицы из консерватории и так был давно знаком.

– Когда и где все это состоится?

– Завтра к одиннадцати приходи в Дом Связи, вход с улицы Свердлова, паспорт возьми, я тебе пропуск сейчас закажу.

Как только Каминский положил трубку, и сделал пару шагов в сторону своей комнаты, телефон снова зазвонил. Это был папа.

– Привет, сынок! Как вы там? Меня выписали, я уже хожу на работу. У нас все в порядке, только пока я лежал в больнице, лопнула труба в подвале дома. Пришлось Вике из ЖЭКа сантехников вызывать. Лужа была во дворе огромная, представляешь? Ну, да ладно, а как у вас?

– У нас с трубами все в порядке. Мама работает, дежурить реже стала. Я музыкой подрабатываю, вот сегодня пригласили ролик к спектаклю записывать. Летом на Горьковское море поедем с ансамблем, вот и все наши новости. Хочешь с мамой поговорить?

– Нет, не хочу. Всего вам хорошего, до свидания.

Он положил трубку. Коля к этому времени уже полностью проснулся, и решил выпить кофе. Мама с раннего утра уже что-то стряпала на кухне, и это казалось крайне нетипичным для нее в воскресный день.

– Папа звонил?

– Да, что это тут такое творится? Пахнет вкусно.

На плите в сотейнике тушилось мясо, в кастрюльке варились овощи и яйца для салата, мама резала на дощечке зелень.

– У нас будет сегодня гость. Коллега приехал из Оренбурга на семинар к Борису Алексеевичу, остановился в гостинице “Москва”. Мы с ним во Франции познакомились в прошлом году. Вот, пригласила Анатолия Михайловича на обед к часу, а потом хочу ему город показать.

– У тебя будет насыщенный день. Может, мне куда-нибудь раствориться? Я не помешаю?

– Что ты, конечно, не помешаешь. Я тебя познакомлю с ним, он очень приятный.

– Ты смотри, сейчас мясо проуглишь.

– Да, да, – она спохватилась, и подлила в сотейник воды.

– На обед останусь, но потом уйду, у меня тут свои планы.

– Опять с Катей встречаешься? У тебя, что с ней, близкие отношения?

– Да, секс. Давай все называть своими именами.

Мама поморщилась.

– Тебе она не нравится? Но я, ведь не собираюсь останавливаться на ней. Да, она не самая лучшая, мне просто с ней весело и хорошо, у нее легкий характер, но в качестве жены я её не хотел бы иметь.

Мама еще больше нахмурилась, но не отреагировала на эти слова, и погрузилась в чтение “Книги о вкусной и здоровой пище”[117].

В холодильнике Николай обнаружил зеленую бутылку редкого сухого вина “Цинандали”, хрустальный графинчик с водкой, банку красной зернистой икры. Ему почему-то захотелось сказать какую-нибудь гадость. Это желание он не смог подавить:

– А что, в гостинице Анатолия Михайловича не покормят, кухня там славится на весь город?

– Коля, ты все прекрасно понимаешь, не надо передергивать. Я знаю, что вы с отцом отлично умеете вывести меня из себя, но сегодня не тот случай, и на провокацию я не поддамся. Пей свой кофе, и проваливай. Ты мне мешаешь сосредоточиться!

Каминский, почувствовав себя уязвленным, покинул кухню. Не прошло и десяти минут, как позвонила Катя. Они договорились встретиться у Кремля в четыре. Анатолий Михайлович появился в десять минут второго. Мама, как раз шла по коридору в гостиную, и, когда раздался звонок у входной двери, чуть не выронила тяжелый хрустальный салатник на пол.

– Коля, открой! И дай гостю тапочки. Глянув на себя мимоходом в зеркало, мама скрылась за дверью. Там она избавилась от кухонного фартука, и с чарующей улыбкой материализовалась в прихожей.

Гость оказался мужчиной лет пятидесяти, немного неухоженным. На его худощавой нескладной фигуре висел далеко не новый, но дорогой плащ, явно на размер больше, чем требовалось. Он пожал руку Николаю:

– Здравствуйте, я – Анатолий Михайлович.

– Очень приятно, Николай.

Он вручил маме цветы, конечно, тюльпаны, (чего же еще?) повесил плащ на плечики, и стал развязывать шнурки, начищенных до блеска ботинок. Судя по неловким движениям, он был слегка взволнован. Постояв около зеркала, он мгновение с пристрастием разглядывал себя, потом, не говоря ни слова, весьма целомудренно приобнял маму.

Лицо оренбуржца было не лишено приятности и обаяния, элегантные позолоченные очки ему шли, и не делали его облик строгим. Красивая шевелюра из густых вьющихся черных с проседью волос придавала его внешности некоторую солидность. Анастасия Львовна проводила его в гостиную, где уже все было готово к обеду.

Гость с интересом осматривал гостиную с картинами известных театральных художников, довоенными афишами в рамочках на стенах, вглядывался в фотографии родственников на комоде.

– Это ваш отец?

– Нет, свекр. В прошлом известный режиссер. Он даже снимался в… – мама замялась.

– О, я не такой уж знаток и любитель театра и кино. Люблю больше книги! Простите, я хотел бы помыть руки.

– Коля, проводи Анатолия Михайловича.

Стол был сервирован фирменно. Охлажденная водка в хрустальном графине, сухое вино, селедочка с лучком, салат оливье с курицей, свежая зелень, московская колбаса и голландский сыр, нарезанные красиво и тонко. Несколько бутербродов с маслом и красной икрой (и когда она только успела все это?). Ломтики свежего ржаного и пшеничного хлеба в плетеной корзиночке завершали вкусную картину стола с закусками. Через пару минут появился гость, а за ним и мама с испускающей пряные ароматы супницей. К тому времени Коля уже налил себе и оренбуржцу водки, а маме в высокий бокал – цинандали.

– Не буду ли я так банален, если предложу первый тост за удивительную хозяйку этого стола?

– Мы закроем глаза на банальности, – высказался Николай. Правая бровь мамы поползла вверх. Потом она, будто опомнившись, подняла свою рюмку.

– Я принимаю предложение, – мама пригубила вино, и инстинктивно поморщилась.

– Да, цинандали, весьма кислое вино, – Анатолий Михайлович разрядил обстановку, лично я выпью водки. Он лихо опрокинул рюмку водки, и закусил бутербродом с икрой. Коля последовал его примеру. Гость производил хорошее впечатление.

Далее наступил черед первого блюда. Горячий борщ со сметаной был исполнен мамой по всем правилам. Раньше никогда такого не случалось. Сталинская кулинарная книги творила чудеса! Жидкие щи, магазинные пельмени с бульоном, чешский суп из концентрата в стаканчике, – вот что видел Коля чаще всего на столе в этом доме, а это творение познало все утренние старания Анастасии Львовны.

Мама унесла тарелки из-под борща.

– Может, Вы расскажете немного о себе? – мама сказала, что знает Вас по парижской командировке. Насколько я понимаю – вы коллеги?

Анатолий Михайлович налил еще водки себе и молодому человеку.

– За знакомство!

Они выпили, и гость начал свой рассказ.

– С какого бы места начать? Наверное, со службы. Окончил военно-медицинский, работал врачом в КДВО, потом на Севере, в Мурманске. Климат плохой, здоровье у солдат и офицеров – неважное. В Хабаровске летом плюс тридцать, зимой – минус сорок. Фурункулез, солнечные удары. Ну, а про Север и подавно не хочется говорить. Солдаты с обморожениями, офицеры – с белой горячкой. Короткое лето, никаких овощей. Отслужил, после сразу пошел работать в больницу. Специализацию сменил, прошел всякие курсы повышения на старости лет, семинары, симпозиумы.

– Ты тут Анатолия Михайловича пытаешь расспросами? – вмешалась мама. Кушайте, пожалуйста, все попробуйте!

– Так, я рассказываю, и ем, – гость закусил селедкой с луком, положил себе в тарелку еще салата, – закуски у Вас, удивительная Анастасия Львовна, просто царские.

– Полно Вам, все самое обыкновенное. Скоро будет второе!

– Unmoeglich!!![118] Мне только чуть-чуть, пожалуйста. Нам ведь еще предстоит прогулка, а я могу и не встать из-за стола. Да, да, Вы обещали показать мне город!

Коля отодвинул рюмку, налил себе воды в стакан. Ему больше не хотелось водки.

– Итак, я врач, статус личной жизни – вдовец, что тебе еще рассказать. Супругу я потерял еще тогда, когда служил в Мурманске. Онкология…

Коля подумал, что он, в сущности, такой же вдовец, но счел неуместным упоминать об этом.

– Ну что тебе еще о себе поведать? У меня есть машина, самая первая “Лада”, дача, сад огород. Не скрою, очень люблю свой участок за городом, вот уезжал – абрикосы цвели!

Здорово! У нас в области есть удивительные места, даже свое Мёртвое море – Соленое озеро. Приезжайте, будем купаться, загорать.

Гость поухаживал за мамой, добавив ей в бокал цинандали, а сам допил содержимое своей рюмки.

– Какое у Вас мясо вкусное получилось, – просто во рту тает! Надо очень постараться, чтобы такое приготовить. Теперь, Коля, твой черед рассказывать о себе.

– Что ж, окончил первый курс Политехнического, начинающий музыкант-любитель, у нас группа, – играем рок. В прошлом году я в апреле женился, а осенью моя Инга скончалась. Вот и живу пока у мамы под крылышком. В общем, – я не подарок. Мама даже иногда меня уверяет, что я отвратительный тип, характер у меня скверный, нервы ни к черту, и все такое.

– Прекрати, ничего подобного я не говорила. Мамина правая бровь снова приподнялась. А ты вроде куда-то собирался? Уже третий час.

– А сладкое?

– А сладкого тебе не положено за плохое поведение.

Анатолий Михайлович собирал подливу кусочком хлеба, и наблюдал за ними, по-доброму смеясь. Коля заторопился.

– Вы уж меня извините, я исчезаю, у меня важная встреча. Мама, возможно, я поздно приду. Завтра у меня в одиннадцать запись на студии в Доме связи, прошу напомнить!

– Ладно, уж, иди, напомню, я завтра утром дома, вечером в больнице. Катя ждала его у Дмитровской башни. На ней была белая блузка, та самая, в которой она была на свадьбе, и короткая серая юбка в клетку.

– Мороженое? Пирожные?

– Нет, Коля! Я в расстроенных чувствах, ты должен пожалеть бедную девушку и угостить шампанским…

– Хорошее начало. А еще чем тебя угостить?

– Сыр рокфор – хорошее продолжение разговора. Мы с тобой не виделись несколько дней, ты, наверное, совсем забыл про меня?

Они вернулись на Свердловку в гастроном и купили сухое шампанское и внушительный кусок сыра с плесенью. Ранее Коля ни за что не стал бы есть такой сыр, но недавно мама, вспоминая Париж, с таким воодушевлением говорила о “фромаж блё” и бри, что он решил попробовать нечто подобное. Хотели пойти на козью тропку, но там толпился какой-то незнакомый народ с портвейном и плавлеными сырками.

– Пойдем, я знаю отличное место, он взял девушку за руку, – они прошли за гостиницей “Москва” к мостику, за воротами в Кремль свернули от воинской части в левую сторону. Когда-то там располагался трамвайный парк. Теперь от него остались только длинные ремонтные ямы, выложенные кирпичом, руины стен, ряды старых шпал. Отгороженный от парадного фасада кремлевской стеной, этот уголок являл собой убожество. Вокруг все заросло чертополохом, одуванчиками, лютиками и диким шиповником. Устроившись на куске пергаментной бумаги, выпрошенной у продавщицы в магазине, они открыли шампанское. Оно даже не успело согреться. В портфеле у Кати нашлись бумажные стаканчики.

Сегодня просто какой-то день деликатесов, подумал Коля. Ему стало совестно, что он не пригласил свою девушку на обед. Её присутствие, конечно бы оживило обстановку, хотя и не понравилось бы маме. Катя вела себя, подчас, чересчур раскованно, громко смеялась в компаниях, кокетничала со всеми подряд. Нет, сегодня за обедом она была бы неуместна. Как ни странно, рокфор ему понравился и с сухим шампанским он недурно гармонировал. Закончив импровизированную трапезу, Коля и Катя прошли вдоль частично разрушенной кремлевской стены к бывшему фуникулеру. Здесь, на остатках стальных сооружений подъемника можно было сидеть, наслаждаясь тенью в жаркое время. Катя извлекла сигареты “Кент” в мягкой пачке.

– Говорят, в небольших количествах в них присутствует марихуана. Табачные компании в Америке добавляют ее иногда для вкуса и кайфа.

Кайф, и в самом деле, чувствовался, то ли от хорошей погоды и всего выпитого, то ли от замечательного ощущения молодости, радости поцелуев, свободы от всех и всяческих обязанностей.

– Мне с тобой хорошо, – Катя произнесла это негромко, будто бы говоря сама с собой, лучше не бывает. Здесь можно было бы сидеть целую вечность!

И тогда Коля, в порыве романтизма, сделал то, что он делал чаще всего: соврал. – Я люблю тебя, и хочу.

– Прямо здесь? – она хихикнула.

– Конечно, нет, это просто фигура речи. А вообще, хочу, мы давно не были вместе.

– Завтра меня не будет, можешь мне не звонить, я ложусь в больницу.

– Надеюсь, ты не…

– Нет, – она улыбнулась. Проблема с ухом, – знаешь, мне так неудобно, я обещала Татьяне сходить с ней на английский фильм в кинотеатр Минина, а сама загремела в больницу. Сегодня позвонили, и обещали положить. Она вытащила из сумки два билета на 16 часов, надеюсь, ты сможешь с ней сходить?

– Надеюсь, что мои труды на студии к этому времени закончатся. Я позвоню ей, так и быть.

– Спасибо, она чувствует себя одиноко, я думаю, вы хорошо проведете время. Я ей очень доверяю, ну и тебе, конечно, тоже. Катя оторвала кусочек бумаги, и написала на нем телефон подружки.

Петр Иванович после выписки из больницы вел примерный образ жизни. В обед откладывал всю работу и шел домой, где его ждала вкусная диетическая еда, приготовленная женой.

Жизнь научила Викторию обходиться малым, быть экономной. Скромный заработок секретаря не позволял покупать дорогие продукты и вещи. Просить у начальника, которому она и так многим была обязана, прибавки она не смела. Теперь, когда в ее жизни появился Петр, жизнь начинала налаживаться. Виктория умела и любила готовить много и разнообразно, однако блюда ее в последнее время чаще оказывались легкими и не жирными, а соль, острые соусы и приправы вовсе не применялись. Так было надо для мужа, а сама она находилась уже на седьмом месяце беременности, и питалась всякими молочными продуктами, овощами, фруктами и орехами в течение всего рабочего дня.

Проходя мимо секретарши, Борис Георгиевич с завистью смотрел, как она с хрустом уничтожает одно яблоко за другим. Его старые зубы такого уже не могли себе позволить.

– Вика, ты, прямо, как фрезерный станок их обрабатываешь.

– Угу, – отозвалась она, очередной раз впиваясь в зеленый бок Симиренко[119]. Вот, сейчас закончу, и принесу Вам все показатели по апрелю.

– Ладно, ладно, – академик, посмеиваясь, прошел в свой кабинет, я не тороплю. Он и сам стал менее торопливым, такой ритм заставлял его задерживаться после работы, а иногда и занимать свой выходной день. Домашние его – супруга, Анна Вячеславовна, и её 96летняя мать, подчас, были по отношению к нему чересчур требовательными, если не сказать капризными, работа, в этом случае оказывалась для академика убежищем. Тут у Б.Г. были и телевизор и приемник, целая библиотека самых разных книг и журналов. После размена восьмого десятка академик совершенно забросил свое садовое хозяйство за Химками. Наступало лето, но ездить туда ему не хотелось, последние мили дороги даже его надежный “Олдсмобиль” переносил скверно. Конечно, на даче можно было читать книги, журналы, слушать транзистор, и просто дышать в беседке воздухом, но супруга не могла мириться с сорняками в человеческий рост, рвалась в бой, и ему приходилось соответствовать и участвовать в этом безумии. Ей обязательно хотелось что-то выращивать, ухаживать за цветами и овощами, но прежних сил уже не было. После гибели сына несколько месяцев она не могла прийти в себя, Борис Георгиевич нанял известного и дорогого московского психотерапевта, который за несколько сеансов вывел Анну из крайне опасного состояния. Он и сам сильно переживал, и лишь полное погружение в работу над последним проектом, имевшем особое значение, спасло его от душевного расстройства. За всеми этими мыслями застала его Виктория, неся объемистую папку с таблицами и графиками. Её работоспособность и многозадачность удивляли хозяина кабинета не раз. Она никогда не задерживалась на работе, успевая выполнять все задания в срок. При этом, она еще могла пообщаться с подружками, мужем, раз пять перекусить и послушать по радио какой-нибудь спектакль. Она неплохо печатала на машинке, но больше любила рукописные работы. Могла целые листы бумаги каллиграфически выполнить печатными буквами, отлично работала плакатными перьями, кистью, карандашами. Как оформителю, ей не было равных в институте. Если требовалось сделать красивую надпись в адресе или поздравлении, – шли к ней. По сравнению с рисованием иероглифов, Виктории все это, конечно, казалось ерундой на постном масле.

Конечно, она только казалась идеальной во всех отношениях, не все она делала легко, и не всегда все получалось как надо и вовремя. Случались и ошибки и неточности. Иногда молодую женщину разрывали страшные скорбь и грусть, и все внешние проявления легкости характера являлись в стенах института для нее просто мимикрией. С момента гибели Влада Вязниковского прошло меньше двух лет. В мыслях Вика часто возвращалась к тем событиям, отправившим ее надолго в пространство боли и пустоты. В тот месяц она с разницей в несколько дней потеряла мать и мужа. Наверное, не надо было вызывать его в Ленинград, справилась бы сама, с другой стороны, запретить ему приехать она не могла. Иной раз, в выходной она отправлялась к нему на Ваганьковское. В тишине, под сенью деревьев у могилы она погружалась в свои мысли, которые должны были после её ухода остаться здесь. Она говорила с Владимиром, не ожидая ответов, рассказывала ему об отце, о том, что происходит в институте, что всё у нее хорошо, и, что она почти счастлива, потому, что ждет ребенка. Просила прощения, за то, что редко приходит. Не жаловалась ни на что. Покидая кладбище, заходила в храм Воскресения Словущего[120]. Ставила свечку, долго стояла и с удовольствием слушала, если было пение, а потом быстрым шагом возвращалась на метро “Охотный ряд”. В вагоне Вика занимала свою голову чтением какой-нибудь детективной повести, постепенно выводя себя из скорбного состояния.

– Галя, ну что с тобой. Ты уже третий раз ошиблась. Переписываем песню заново! – не “кир” а “пир”, понятно? Давайте, серьезней. Время, время уходит, ребята, работаем! Режиссер уже нервничал, а клавишник Женя за “вельтмайстером” покатывался со смеху. Барабанные палочки щелкнули. Консерваторская дива собралась и в четвертый раз на великолепном контральто исполнила арию с правильными словами.

– Снято! Переходим к сцене с лебедем…

Вот уже второй час они записывали дорожки для “Царя Салтана”. Коля с большим интересом вникал в процесс, наблюдал, как работают студийные магнитофоны. Очевидно, записанные материалы будут подвергать обработке, где-то прибавят звук, или, наоборот, сделают плавное затухание. В целом, гармонии всех арий и инструментальных кусков оказались весьма простыми для исполнения. Работать с “Шестым чувством” было приятно и увлекательно, их ритм-группа звучала безукоризненно.

А еще облегчало работу то, что призвуки в помещении студии полностью отсутствовали.

Каминский исполнил свою работу как надо, даже там, где ему дали возможность свободно импровизировать, сделал это в меру, без излишеств. Им дали прослушать отдельные фрагменты, и Коля, впервые услышав свою студийную запись с “Шестым”, почувствовал гордость за свою дебютную работу. Маленькая фиалка удовлетворения расцветала у него внутри.

К трем часам дня он освободился, и забросив инструмент домой, поспешил на встречу с Катиной подругой Татьяной, ожидавшей его в условленном месте около кремлевской стены. Татьяна оказалась миловидной высокой девушкой с красивыми длинными русыми волосами и искрами миндалевидных черных глаз. На ней была темная блузка и темно– синяя макси-юбка в белый горошек. Стильная джинсовая курточка, небрежно наброшенная на плечи, дополняла картину, и делала девушку неотразимой. Конечно, Коля и раньше как-то встречал ее в Сормове с Катей, но, видимо, тогда не разглядел стройной фигуры и красоты.

– Очень мило выглядишь, – приветствовал он. А я вот только из студии вырвался. В “Козу” зайдем, или сразу в кино?

– Спасибо, пожалуй, зайдем в “Козу”. Но я буду только кофе. После автобуса никак в себя не приду, укачало.

– О, я их тоже не переношу, – соврал зачем-то Коля.

Они заняли длинную очередь в кафе и, когда она подошла, не удержавшись, всё-таки взяли краковские пирожные, которые Татьяна очень любила.

Успели к началу киножурнала “Фитиль”.

Сам фильм, который назывался “Меморандум Квиллера”, не показался Коле шедевром, хотя, действие местами казалось интересным и напряженным: разведка, неонацисты в Западном Берлине, сыворотка правды, Алек Гиннес и прелестная Зента Бергер[121]. Жанр? Скорее политический детектив, плюс шпионские страсти.

Они вышли после окончания фильма на откос, и Коля проводил девушку на остановку, выполнив свое обещание в полном объеме. Погода была превосходной, по дороге они мило поболтали о музыке, театре и кино, не упоминая Катю.

Вернувшись домой, Коля почувствовал, что страшно голоден. Мама высунулась из гостиной, и пригляделась к нему.

– Мы видели тебя с девушкой на откосе. Ты был так увлечен, что около “Чайки” не заметил нас с Анатолием Михайловичем. Вот это девушка! Настоящая Лорен Хаттон[122]! Это что, твоя новая пассия?

– Без комментариев. Просто – Таня, катина подружка. И вовсе я не увлечен. Мама, а у нас какая-нибудь еда есть? Я голоден, как волк.

– Конечно. Все на кухне.

Мама выглядела настолько спокойной и доброй, что Николаю сделалось страшно: что-то замышляет. И это что-то будет не в его пользу, как пить дать!

В холодильнике он обнаружил борщ, изрядное количество жаркого, водку и цинандали. Пообедав, он тоже стал милым, поблагодарил маму, и исчез в своей комнате. Вынул пластинки, полюбовался на них, – увы, слушать их было не на чем. Он мечтал о хорошей аппаратуре, но ничего достойного в магазинах не появлялось. Хотелось хороший новый проигрыватель, который бы не портил пластинки, пусть даже и не такой совершенный, как у папы в Москве, на него точно бы денег не хватило, а что-нибудь попроще. Он достал свою записную книжку и нашел телефон Фимки Котельника. Набрал его номер. – А, Коля, что-то давно тебя не было видно в институте, ты жив-здоров? Он рассказал о своей проблеме.

– Я бы мог тебе свой “Garrard” предложить, если, конечно, тебя устроит, но усилитель к ней сам будешь делать, это просто – проигрыватель. Он назвал сумму, она показалась Коле страшной.

– Я подумаю.

Коля набрал еще несколько номеров из книжки, и нашел у одного старого знакомого электрофон марки “Piоneer” с колонками и усилителем на лампах. По всем показателям это устройство морально устарело. Дальнейший поиск результатов не дал. Каминский решил отложить покупку звуковой аппаратуры до конца летних каникул.

– Мне нравится эта рубашка, я беру ее с собой.

– Коля, ну кто же сейчас такое носит, это же косоворотка. Где ты ее только нашел, у бабушки в сундуке?

– Вот, очень даже оригинально и к лицу. Из чистого льна.

– Нашему подлецу все к лицу, – мама достала из шкафа несколько пар новых носков, шорты, джинсы, и аккуратно сложила в рюкзак. А не жарко тебе будет с длинными рукавами? Возьми лучше несколько футболок с короткими рукавами.

– Да, вот эту, с Хендриксом возьму, пожалуй, и синюю с длинными рукавами. Вечерами комары сожрут! Это ж Горьковское море!

Сборы прервал телефонный звонок.

– Привет, собираешься? Я буду грустить без тебя, – Катя на другом конце провода изображала вселенскую скорбь, – а меня родители на огород завтра отправляют, картошку окучивать. Начался сезон. Тоска! Единственная радость – позагорать на солнышке за мостом. Там в “Лингвисте” девушек полным-полно, я буду ревновать. Ну, ладно, собирайся, а то что-нибудь забудешь. Целую. Она положила трубку.

Через полчаса позвонил Фомин.

– Автобус от института будет через час, успеешь, Ский?

Он вышел из дома. Погода стояла просто изумительная, на небе ни облачка. Прибыв на место, они выпрыгнули из автобуса на мягкую мшистую почву леса, и наслаждались ароматом хорошо прогретых полуденным солнцем смолистых сосен. В промежутках между деревьями в сотне метров искрилась поверхность воды.

Отдыхающие, в основном, студентки, уже слегка подгоревшие, возвращались с берега нагруженные полотенцами и надувными матрасами. Они с интересом поглядывали на прибывших из города парней.

Весь мох под ногами был усеян мириадами сосновых иголок. Лагерь выглядел гораздо более ухоженным, чем университетская “Биостанция”, которую Каминский посетил два года назад, новые домики, чистая светлая столовая, ряды умывальников. От столовой в сторону песчаного пляжа тянулись два ряда деревянных домиков, один из них, предпоследний во втором ряду заняли музыканты. Сюда перетащили из автобуса всю аппаратуру и личный багаж.

Станислав предусмотрел все, организовал получение постельного белья, талонов на питание и даже спортинвентаря в виде ракеток для бадминтона. С директором договорились, что танцы проводятся через день, каждую субботу – баня.

Схватив полотенце, Каминский тут же побежал в одних плавках купаться. Приятно было бежать босиком вприпрыжку по лесной песчаной тропинке. Великолепное ощущение свободы полностью овладело им. Вот и песчаный пляж. Вода в заливчике хорошо прогрелась, он заплыл подальше от берега и, лежа на спине, наслаждался видами обрывистого берега и густого черного леса на нем. Стас, Костя и Фомин пришли позже, сейчас они сидели на песке и резались в карты. Потом подошла и Люда, скинув с себя сарафан, она осталась в зеленом купальнике. Забавно оказалось наблюдать за ребятами со стороны. Только становилось очень жалко прошедшего, безнадежно упущенного. Он думал о Боке и Пушкине, с благодарностью вспоминал Кунца. От прошлого ничего не осталось. Нет никакого музыкального руководителя! Стас, конечно, хороший организатор, он отличный, надежный друг. Но как же все остальное? Коля заставил себя выбраться из воды, Людка смотрела на него, и вовсю хохотала, очевидно, выглядел он смешно. Тут он глянул на свою нижнюю половину, и тоже стал смеяться: его кожа равномерно покрылась мелкими листочками водорослей. Он походил теперь на сатира, не хватало только копыт.

– Ну вот, придется снова в воду лезть.

– С вашей супругой все в порядке, она родила в шесть утра. Мальчик, три двести, пятьдесят сантиметров, – медсестра сделала паузу, – завтра вы сможете что-нибудь принести ей. У Петра Ивановича сердце запрыгало в груди. Мальчик, мальчик!!! Ему хотелось бежать на улицу, рассказывать об этом соседям, первым встречным бомжам, теткам на турникетах в метро. Он набрал Бориса Георгиевича. На том конце трубку не брали, наверное, на дачу укатил. Ну, как же это я, надо сыну позвонить!

Он позвонил в горьковскую квартиру, и там тоже никого не застал. Удивительно, – думал Петр Иванович, – куда же это они все в воскресенье запропастились? Настя очень редко в ночь на воскресенье дежурит, Коля обычно с утра всегда дома, – ничего не понимаю!

Петр налил в стакан изрядную порцию виски, бросил горсть льда и сразу выпил. Хорошее начало выходного дня! Радостное настроение распирало его. Он вернулся в комнату, и посмотрел на записку, оставленную Викторией. Тут были подробные указания, что нужно сделать в первую очередь, список самых необходимых приобретений и прочее.

Они ничего не запасали для ребенка заранее, думая о том, что это плохая примета. А теперь понадобится сразу все! Ничего, он сейчас немного придёт в себя, и отправится по магазинам. Первой позвонила Лена Вязниковская из Горького, узнав о прибавлении в их семействе, она была в восторге, поздравляла Петра, и передавала все лучшие пожелания Виктории. Она поведала и о том, что Б.Г. собирался на дачу в субботу, и, скорее всего будет дома вечером.

– Петр Иванович, папа так ждал этого, он, наверняка, примчится к вам. Это очень хорошая новость! На крестины приеду. А как думаете назвать мальчика?

– Пока не скажу, секрет. Но, думаю, все будут довольны.

Они закончили разговор, Каминский побрился, надел любимую стильную рубашку подарок Б.Г., новые брюки, и отправился по магазинам. Он решил разделить покупки на несколько частей, кроватку нужно было привезти сегодня на такси, а за мелкими вещами завтра он съездит с большой спортивной сумкой. Служебную машину завтра у шефа выпросит. Покупку коляски он решил отложить до возвращения Вики. Он долго ходил по центру города, и только в “Детском Мире” купил вполне приличную кроватку из березы. В разобранном виде она влезла в багажник “Волги”. Туда же отправился матрасик и пакет с игрушками-погремушками. Таксист довез его до дома, где во дворе на лавочке его уже поджидал счастливый Борис Георгиевич.

– Вика проболталась мне, что вы между собой договорились: если родится девочка назовете Елена, а если мальчик, то Владимир или Владислав. Это так?

– От начальства ничего не спрячешь, – Петр выгрузил из машины покупки, и расплатился с водителем. Лучше помогите все это занести на второй этаж.

– По западным правилам, ты должен угостить меня сигарой!

– Я не знал про такой обычай, но думаю, с этим проблем не будет, – Каминский открыл старинный буфет из канадского кедра, и извлек картонную коробку с гаванскими сигарами. Их привез в прошлом году в подарок один кубинский студент, делавший диплом в институте Б.Г. Держали сигары в доме для особо важных гостей.

– Вопрос только в том, – продолжил Петр, – что академик Вязниковский никогда не курил в своей жизни, и вряд ли начнет в ближайшем будущем.

– Ну, насчёт никогда, Петя, это ты погорячился. Во время войны баловался этой дурной привычкой, – он засунул сигару за ухо. Они выпили немного виски со льдом, несмотря на поздний вечер, в воздухе все еще стояла сильная жара.

Лето 1975 года не переставало удивлять всех отличной солнечной погодой, москвичи купались и загорали на Москве реке повсеместно. Воробьевская набережная в выходные так заполнялась отдыхающими, что просто яблоку негде было упасть.

Но еще большее удивление вызвал успешно состоявшийся советско-американский космический проект: советский корабль "Союз" осуществил стыковку с американским кораблем "Аполлон". Алексей Леонов и Томас Стаффорд пожали друг другу руки в стыковом шлюзе кораблей! Как и все советские люди, Петр радовался этому замечательному достижению науки и техники. Это была огромная победа научных сил над силами политическими, которые непрестанно накачивали противостояние между странами. Несомненно, и вклад института Б.Г. в это дело мира и прогресса нельзя было переоценить.

Но сейчас на первом плане у Каминского было их удивительное личное достижение с Викторией Сергеевной – замечательный мальчик весом в три двести и ростом в пятьдесят сантиметров.

– Знаешь, Петя, бери отпуск. Самое время, поможешь с ребенком. У вас ведь бабушек не осталось. Конечно, я свою супругу пришлю, думаю, она с удовольствием примет участие. Итак – есть предложение – нет возражений, – заявил он безапелляционно, послезавтра ждите бабушку. Она еще, кстати, и не знает ничего до сих пор! Давай, кроватку собирать. Они разложили на полу болты и деревянные детали, и погрузились в чтение слепой инструкции, напечатанной на ужасной оранжевой бумаге.

Коля оглядел сцену, сколоченную из досок. Она возвышалась почти на метр от уровня танцпола. Кое-где виднелись недобитые шляпки гвоздей, о которые можно легко споткнуться, и сломать себе шею, в некоторых местах доски из-за отсутствия гвоздей свободно болтались. Он терпеливо поправил эти огрехи молотком и перешел к налаживанию сетевых розеток на столбе. Здесь контакты оказались окисленными. Пришлось отключать рубильник и заново прикручивать кабель. Когда с электропитанием было все налажено, звякнул колокол к ужину. Народ лагеря потянулся к первой смене. Коля собрал инструмент, и вернулся в домик.

– Стас, после ужина можно приступать к установке аппаратуры. С электроснабжением все в порядке, на столбе четыре розетки.

– Хорошо, сегодня первый раз играем!

Костя убрал бас-гитару в чехол, и отправился в столовую, остальные двинулись за ним. К вечеру в лесу стало прохладней, Коля даже надел джинсовую куртку. Это оказалось весьма кстати, поскольку большое скопление людей на танцплощадке привлекло стаи мошек и комаров. Около семи вечера они расставили все колонки, и подключились к сети. Звуки на открытом воздухе особые. Они неторопливо висят в воздухе, затем летят над морем, возвращаются легким отзвуком. Все это Коля очень любил, он вспомнил, он не мог не вспомнить танцы на юге, в Кореизе.

За площадкой плотной стеной стоял густой, пахнущий теплой живицей сосновый лес. Начали с легкой инструментовки, для разминки, для того, чтобы прочувствовать сцену. А потом пошел рок, их любимый “забой”, всего понемногу. Девушки выскочили в центр танцпола, в них заиграл кураж то ли от выпитого в домиках портвейна, то ли от ощущения своей молодости и красоты. Коля глянул на Стаса, – тот сосредоточенно отрабатывал свои ходы, с улыбкой поглядывая на публику.

К середине вечера напор музыки усилился, звуки ощущались все весомее, будто плотность воздуха в несколько раз выросла. Пришла пора самых лучших композиций, самых любимых каверов. В это время не существовало ни боли, ни скорби, ни пустоты, из гитар и клавишей струилась слитная музыка, подвластная одному только ритму. В кульминации Коля закидывал гитару за шею, играл быстро и нервно, с синкопами, с оттяжками. Он выбирал для своих пассажей самые острые и тяжелые тембры, звуки летели вверх, к верхушкам сосен, и падали, разбиваясь стеклом.

После одиннадцати ночи гонг объявил отбой. Ребята быстро свернули инструменты, зачехлили колонки, и отнесли их в дом.

Беззаботный месяц подходил к концу. Отличная погода, купание, грибы и рыбалка, – все это не очень способствовало репетиционной деятельности “Синтеза”.

Уваров не проявлял особой настойчивости в работе. К нему часто из города наезжали знакомые, родственники. Он устраивал им ночлег и пропитание, по субботам занимался лично заготовкой дров для бани. Как человек, родившийся и выросший в сельской местности, он знал про деревенскую баню “по-черному” все. Порой приезжали на выходные старые приятели – ребята из “Шестого” или “Времен года”. Видели здесь и Леву Тихих и Сашу Емельянова. Так здорово было узнать всех лучших музыкантов города здесь, общаться с ними и даже, иной раз, поиграть с ними! В соседнем лагере “Веселый берег” на танцах работал “Блик”. Коля вечером ходил к ним и с удивлением заметил, как вырос уровень этой, казалось, ничем не примечательной команды. Но когда ребята заиграли “Стоп, стоп музыка”, ему стало грустно, он покинул площадку, и вернулся в свой домик. Нахлынули горькие воспоминания. Он словно истратил себя самого до конца, без остатка, и не знал, как наполнить жизнь новым смыслом.

Коля открыл пузырек, вытряхнул на ладонь одну из корольковских таблеток. Проглотил. Через час прямо в одежде и обуви он заснул в домике на чужой кровати, и только к пяти утра пришел в себя. Чтобы никого не будить, он тихонько открыл дверь и вышел на песчаную дорожку. Быстро зашагал к морю.

У самой воды Коля снял кеды, закатал джинсы и зашел по щиколотку в воду. Вода за ночь остыла, и скоро холод стал пробирать до костей. Он выбрался на песок, и уселся на кусок доски, выброшенный морем. Здесь можно было бесконечно сидеть и думать о своем, ожидать восход, любуясь ровной гладью водохранилища. Какие-то робкие шаги послышались за кустами, а потом чьи-то маленькие мягкие ладошки закрыли ему глаза.

– Людка, ты что ли? – он высвободился. Она отпустила его, и, вытянув загорелые ноги, уселась рядом на песок. На ней было какое-то ужасное оранжевое платье с рисунком из огурчиков, но оно, как ни странно, хорошо гармонировало с ее смуглым лицом. – Тебе то, что не спится? – спросил Николай.

– Вовка храпит, как трактор, скоро всех разбудит.

Солнце всходило, и скоро туман над водой стал рассеиваться. Затем, в лучах заиграла вода у противоположного берега.

– Нам осталось здесь жить еще только три дня. Коля, ты домой хочешь?

– Не хочу. Я вообще бы туда не возвращался, лучше в Москву бы сгонял к отцу.

– И я тоже не хочу. Мы с Вовой еще только через год поженимся. У него последний курс, она достала пачку сигарет и закурила, – а у тебя мачеха как?

– Она хорошая, даже по-своему красивая, только малость надломленная, как папа говорит. В тридцать шесть лет мужа потеряла, он в автокатастрофе погиб. А вообще, – она секретарь института, на английском и японском свободно разговаривает, несколько лет за границей жила. Я думаю, её горе пройдет со временем.

– Здорово, завидую таким женщинам. Я вообще, считай, ничего не умею. Кое-как в медтехникуме учусь. А по Кате ты не соскучился?

– Даже сам не знаю, что сказать. Я устаю иногда от нее, иной раз её становится слишком много, понимаешь?

– Ты все еще принимаешь антидепрессанты?

Коля ничего на это не ответил.

– А ты как считаешь, я надломленный? Только честно, Люда.

– Ты всегда мне казался необычным, сильно ты в последнее время не изменился, такой же ненормальный и упёртый, как и раньше.

– Что ж, спасибо и на этом.

Люда отправила сигарету в урну, и они пошли к своему домику. У турника Стас уже делал утреннюю зарядку, Вова чистил зубы у умывальника, остальная компания просыпалась.

Анастасия Львовна встретила Колю на лестнице, когда он поднимался с гитарой, рюкзаком и корзинкой в квартиру.

– Мам, ты куда? – спросил он, – что-то случилось?

– На почту, скоро приду, и все тебе расскажу. Он прошел в свою комнату и поставил гитару на место, корзину с двумя большими лещами, пойманными в водохранилище, отнес на кухню. Мама вернулась через полчаса.

– Первое, что я хотела сказать: тебе звонили из института, напоминали об осенней практике, второе: в Москве у тебя родился брат – Володя. О себе кратко – я не выхожу замуж за Анатолия Михайловича.

– Так, последнего я не понял, – возмутился Коля. Можно с этого места поподробнее? Когда же он успел тебе сделать предложение?! Тут Николай заметил, что мать еле сдерживается, чтобы не зарыдать.

– Присядь, расскажи спокойно, что тут с тобой произошло? Она опустилась в кресло, а Коля, точь-в-точь, как Каминский старший уселся на стул верхом, опершись на спинку подбородком.

– Произошло все, как раз, не тут. Все это страшная глупость, Коля, твоя мама – редкая дура. Я взяла отпуск на две недели и уехала с Анатолием Михайловичем в Оренбург. Ну, уговорил он меня, можно сказать, на коленях! И когда я гостила у него, все было просто замечательно – он показал мне город, водил по хорошим ресторанам, даже готовил сам всякие вкусности на своей кухне. Все неприятности начались, когда в выходные мы отправились на его дачу. Тут Анастасия Львовна разрыдалась, и больше не могла ни о чем говорить. Коля принес маме стакан воды, и когда она пришла в себя задал самый главный вопрос.

– А зачем ты на почту ходила?

– У меня был заказан телефонный разговор с Оренбургом. В общем…

– Ты можешь не рассказывать мне, если не хочешь.

– Нет, ты должен знать. Я извинилась перед ним. Мне симпатичен этот человек, не знаю, смогла ли я быть с ним вместе, но, – она рассмеялась сквозь слезы, – как в той задаче с козой, волком и капустой. Мне не хочется оставлять свою работу ради замужества, ему свою дачу.

– Ты сгущаешь краски, мама! Может, все не так плохо? Может, есть мера, золотая середина, и не нужно приносить себя в жертву садовому участку, не слишком ли много чести?

– Вот, это папина школа – золотая середина, мера. От него я много раз слышала эти пустые слова. Но сам он этой меры никогда не знал! Что же я должна сделать, следуя этой твоей теории?

– Ты можешь предложить ему жить здесь. Почему ты должна жертвовать своей нормальной интересной работой ради его садового участка? Он этого не понимает? Мама закрыла глаза, откинула назад голову, и вытянула ноги. Похоже, задача простого решения не имела, и Коля решил переменить тему.

– Расскажи про братика! Тут Анастасия Львовна поднялась с кресла, сходила в свою комнату, и принесла конверт от папы, адресованный Николаю. В нем оказалась короткая записка и фотография младенца в пеленках. На обратной стороне рукой Виктории было каллиграфически выведено: “Владимир Каминский, 7 июля 1975 года”. Мама глянула на фото и сказала:

– Все это время я ждала, что он вернется. И я простила бы его. Но теперь он точно никогда не вернется, – Коля, какого черта, я тебе это рассказываю?! Стало грустно. Он позвонил Королю и напросился за средством «от тоски».

В конце августа настал тот день, когда Николай собрался посетить деканат. Он побрился, привел в порядок непослушные волосы, надел свой школьный выпускной костюм. Какие– то нехорошие предчувствия беспокоили его, и чем ближе Коля подходил к своему родному третьему корпусу, тем сильнее в нем нарастало внутреннее напряжение. Дойдя до двухголового памятника, символизирующего единство ученого и студента, который знатоки поп-музыки между собой называли Саймоном и Гарфанкелем, он остановился.

Группа второкурсников покинула третий корпус и прошла мимо него. Кто-то веселился, шутил, но основная масса негодовала. Девушки шли молча подавленные. Он остановил одного из студентов и расспросил, из какой он группы и что происходит.

– Автозавод, литейка на целый месяц, никаких справок и отмазок. Завтра оргсобрание, послезавтра на смену. Говорят, там прилично платят. Но у тебя еще есть время сломать себе руку или ногу. Ровно сутки, ну бывай, до завтра!

Он повернулся, и лицом к лицу столкнулся с деканом.

– Вот, столпились, дайте хоть декану пройти, – негодовал Геннадий Иванович, – ах, это ты, Каминский? Ты уже был у секретаря? Иди в деканат, распишись, завтра всех распределяем на работу. Денег заработаете, и через месяц с новыми силами за учебу.

– Но ведь я уже проходил эту практику, Геннадий Иванович! Вы же обещали!

– Никаких поблажек больше не будет, ступай в деканат. Он глянул на часы, и заспешил в сторону первого корпуса. На душе сделалось гадко. Он ясно увидел бесконечный рольганг образца 1935 года, землю, падающую сверху в опоки, крючки, мальчика со сломанными ногами. Металлический голос отозвался в голове эхом: “Денег заработаете!” Следующей картиной оказалась больница, больничный морг. Инга с биркой на большом пальце ноги, Колпины, автозаводское кладбище, вальтер. Каким же идиотом надо было быть, чтобы и дальше терпеть все это! Для чего? Чтобы биться в истерике от технологии шестеренкостроения, примеров с интегралами, о которых нет ни малейшего представления? И тогда он сделал то, что всегда предпочитал в таких случаях, – пошел на поводу у собственной лени. Коле очень захотелось зарыться в теплый песок у берегов Горьковского, моря, потягивать через трубочку коктейль, и никогда не видеть ни декана, ни рольганга, ни Котомкиных – Свинаревых. И еще: никогда не добывать из-под земли мерзлую сахарную свеклу. Но он отлично понимал, что все это невозможно. Каток системы уже в пути, и, проехав по нему, не оставит даже мокрого места.

– Ты выбрал правильный момент для атаки на мою ослабленную психику! Мама схватила со стола пустой стакан, и двинула им о стену. Потом туда же полетела колина тарелка, и рассыпалась на мелкие кусочки, – я столько сил в тебя вложила, папа столько с тобой бился, – почему ты такой, почему не можешь этот несчастный ВУЗ догрызть? Не боги горшки обжигают. Да, возможно, ты особенный, не такой как все. И особенность эта – валять дурака, ничего не делать и сидеть у родителей на шее!

– Я завтра же устроюсь на работу, и постараюсь как можно скорее уйти в армию! Сидеть на шее у тебя я не собираюсь, мне это самому не нравится.

– Ну а дальше-то что? Придешь из армии, женишься, и будешь искать легкую непыльную работу? Ничего не выйдет, никому ты без образования не нужен. Не хочешь работать головой – бери в руки метлу! Но говоря ни слова, Коля вышел в свою комнату, взял паспорт, положил в сумку и надел куртку. Ушел, хлопнув дверью.

– Каминский, ты зачем пришел? Декан нахмурился, – я вчера подписал приказ о твоем отчислении.

– На вашей кафедре есть работа? Я видел объявление о том, что на учебно-опытный завод требуется лаборант. Я там бывал, производство немного знаю. Возьмете? Геннадий Иванович посмотрел на него пристально.

– Работа есть, возьму. Но учти, оклад небольшой, а дел – уйма… Он набрал какой-то номер.

– Владимир Михайлович, тут вот кандидат объявился на место Гурикова, прими его. Да, из студентов, бывших. Ну и что, что в армию заберут? Парень работать хочет, и стаж ему нужен, – он положил трубку. В комнату вошел человек измученной наружности в ватнике и сапогах, забрызганных грязью.

– Этот? Пошли в отдел кадров! Когда они вышли из деканата он по-доброму спросил:

– Тебя как звать-то?

– Коля.

– Лады, Коля, будем работать. В командировки любишь ездить?

– Да хоть куда. Особенно, если подальше.

– Это хорошо, тут у нас одно дело зависло в Кандалакше, а ехать никто не хочет.

– Это что, Крайний Север?

– Вроде. Будем тебя готовить. С литейным делом немного знаком? Вот и славно. У нас вредность, молоко будешь получать по талонам, оклад – сто рублей, отпуск длинный и всегда летом.

– До лета не дотяну, загребут в армию. Когда все формальности были соблюдены, Владимир Михайлович посмотрел на часы и сказал:

– Сегодня, пожалуй, гуляй, а завтра к восьми на работу, как штык. В третий корпус подходи на первый этаж.

– А завод?

– У нас опытное производство на заводе, а здесь – учебный процесс. Все тебе покажу. Они распрощались. На душе у Каминского скребли кошки, домой абсолютно не хотелось, мама, наверное, уже дома. Он нашел телефон-автомат, и набрал Фомина.

– Привет, Ский, – что-то жуя, ответил Вовка, – мы сегодня с Людкой в ДК Серго Орджоникидзе собираемся. Уваров позвал, там какой-то конкурс ВИА, с нами поедешь?

– Я к вечеру приеду, вот только заскочу к одному чувачку.

– Хорошо, подъезжай до шести вечера. Коля покинул телефонную будку, и зашагал на трамвайную остановку. Он три раза позвонил длинным звонком и один раз коротким в квартиру номер три. Долго ждал, затем послышались шаркающие звуки, и дверь, блокированная цепочкой, открылась. В узкой щели показалось лицо странной Лены.

– Проходи, – она сняла цепочку.

– Какие люди! В коридоре стоял Король, и нагловато-угревато улыбался, – и чем мы обязаны?

– Давай номер три, – Коля протянул ему красную бумажку.

– Может, посидим, винца, чайку, водочки? Давно не виделись! Что, не хочешь, не нравится мое общество?

– Хорош, дурака валять, давай номер три, и я пошёл. У меня концерт сегодня. Красная купюра мигом исчезла в столе, а в руках Николая возникла самодельная упаковка долгожданных пилюль.

– Для концерта – что надо, только смотри, с вином их не мешай, а то совсем поведет! Ты когда свой долг погашать собираешься, там на тебе уже немало висит. Он назвал сумму.

– Вот, получу зарплату, и сразу половину отдам, мы же свои люди.

Коля вышел из подъезда и перешел на другую сторону улицу. Стоя на трамвайной остановке, он продолжал поглядывать на дом Королькова, и увидел, как из подъезда вышел высокий молодой человек с длинными черными волосами. Китаец, собственной персоной! Так вот, что, он тоже клиент Короля! А вслед от угла отошел незаметный субъект в серой, надвинутой на лоб шляпе. Субъект закурил сигарету, и не торопясь, двинулся на приличном расстоянии от Китайца. Хвост? Когда Игорь скрылся за поворотом своей девятиэтажки, субъект зашагал в обратном направлении. Коля, не отрываясь, смотрел за ним, но теперь уже из окна трамвая, который подошел очень кстати. Хвост повернул голову в направлении трамвая, вглядываясь в окна, но Коля сел на другую сторону, и был вне поля его зрения. Да мало ли, кто, куда и зачем ходил?! Он успокоился, и сошел на Свердловке. На “кресте” лавочка была совершенно свободна, Коля устроился, вытянув ноги, и посмотрел на часы. Хорошо бы перекусить чего-нибудь, и можно отправляться в ДК. День плавно переходил в вечер, а в желудке у Коли было совершенно пусто. Он дошел до “Крестьянки”, взял гуляш из говядины и пару кусков хлеба. Медленно съел мясо с картошкой, и вытер кусочком хлеба соус. Готовили тут вполне сносно, но порция оказалась маленькой и Коля не наелся. В пятом часу ему удалось сесть на переполненный автобус, до Дворца культуры он ехал минут сорок. Ребят еще не было на месте, он взял в киоске мороженое в вафельном стаканчике, и присел на лавочку возле входа. Каким длинным выдался день! Уваров в своих мягких мокасинах подошел бесшумно. Минут через двадцать появилась и вся остальная компания. На сцене уже стояла вся их аппаратура, включая мощные акустические системы из университета. Коля вышел в туалет и принял три таблетки “волшебной внимательности”, запив их водой из-под крана.

Конкурсный концерт ничего интересного не представлял, все ансамбли отыграли патриотические песни, цех № 50, в котором трудился Уваров, исполнил “Кижи”, “Снег” и “Share The Land” из Guess Who. Последнюю песню Уваров предварил рассказом о страданиях индейцев Северной Америки и их мужественной борьбе за свои права. Коля отыграл все на высшем уровне, каждая нотка прозвучала отчетливо, тягуче, красиво.

Когда официальная часть подошла к концу, народ устремился в буфет. Ребята на радостях откупорили за сценой несколько бутылок вина, – Фомин просто не мог без этого. Только после выпитого стакана, Коля вспомнил о том, что “номер три” с вином мешать ни в коем случае нельзя. Но было уже поздно.

В произвольной программе после антракта ансамбли играли разные каверы из популярной музыки. Можно было и не участвовать. Коля видел, как Фомин и Люда поднялись со своих мест, и направились к выходу. Уваров что-то говорил Коле, но тот слабо его воспринимал. В голове наступило полное расслабление, вставал розовый шум, в глазах – туман.

Они оказались на сцене вчетвером, и Стас объявил, что группа цеха номер 50 поиграет фантазии на темы Джими Хендрикса. На глаза надвинулись “шоры”. Коля на автопилоте вывернул громкость гитары до предела. Теперь, если он подносил инструмент к колонке, струны входили в резонанс. Даже пружины барабана чувствовали эту мощь, и вздрагивали. Потом пошло все, что он слышал от Хендрикса, пропущенное через больной, раскочегаренный таблетками и вином мозг. Барабанщик Паша, оказавшийся на месте Шурика, держал ритм отменно, бас заполнял зал протяжным размеренным гудением. Композицию играли без перерыва около двадцати минут. Паузы в “Foxy Lady” и взрывающие их гитарные звуки, впечатлили понимающую публику. Он слегка смазал концовку, добыв из гитары странный, неверный аккорд. Ценители взревели от удовольствия. Под финиш Стас еще раз представил свою группу и отдельно Николая Каминского.

– Ты был в ударе, заявил Костя. Особенно, в “Foxy” – маленький Хабибуллин, да и только.

Чувак, уважаю! Хендрикс – твоя коронка, я раньше ничего подобного…

– А… не могли бы… вы меня где-нибудь, так сказать, приземлить? Меня просто в сон кидает, – перебил Николай.

– Сейчас в четвертую общагу залезем, там места полно. Можно и к девочкам определить, свободная койка найдется. Сейчас же все на картошке! Стас вызвал такси, и они отправились в университет на Арзамасское шоссе. Вахтерша, которую звали Валерия Ивановна, блюла честь девиц, и пускать в общагу номер четыре не хотела. Ей предлагали конфеты, три рубля, бутылку водки – все было бесполезно, добрая женщина стояла насмерть. Они отступились и ушли, однако, Костя знал другой путь. На втором этаже решетка на окне оказалась открытой. Стас мигом вскарабкался по водосточной трубе, открыл окно, и запрыгнул внутрь. Коля пошел вторым. Он уже зацепился руками за решетку на втором этаже, когда Костя, поднимавшийся следом за ним, начал падать, увлекая за собой оставшиеся секции трубы. Он рухнул спиной в широкую грязную лужу, воздев над собой, чтобы не разбить, драгоценную бутылку водки.

Чтобы поднять его, пришлось связывать простыни. Классика.

Отыскали пустую комнату, и там расположились за круглым столом. Нашлась гитара, и затеяли петь блюз, передавая инструмент по кругу, да так, чтобы музыка не прерывалась.

Это занятие оказалось весьма веселым, они и не заметили, как стрелки часов перешли за полночь. Коля начал засыпать прямо на ходу.

– Пойдем, – сказал Стас, помнится, у Леночки есть место. Они подошли к двери с надписью 215 и постучали. Дверь мгновенно открылась, и на пороге появилась смазливая девица в ночной рубашке.

– Не спишь?

– Уснешь тут с вами…

– Лена, надо Колю уложить спать, ему завтра к восьми на работу.

– Проходи, вот там слева есть пустая койка. Одеяла и простыни свежие, с тебя стакан, Стас.

– Заметано, приходи, мы в двести четвертой. Коля едва успел забраться в кровать, как свет погас. В полутьме он видел, что Лена переоделась. Потом она вышла за дверь, в комнату на секунду ворвался яркий свет, затем все снова погрузилось в темноту. В коридоре стоял шум, девушки ходили друг к другу в гости, хохотали, визжали. Компания Стаса веселилась где-то вдалеке. Ребятам не нужно было с утра на работу! Он включил на часах будильник, и задремал, в голову полезли странные картины. Сначала расплывчато, потом более отчетливо стали проявляться цветные светящиеся круги, по которым он шагал. Оступиться невозможно, – внизу кипит расплавленный металл.

Впереди кто-то манит: иди сюда, скорей иди! Он смотрит вниз, круги это окончания столбов, их срезы. Столбы неумолимо погружаются в ярко-красный расплав. Чьи-то руки легко касаются его, и не дают упасть, он взлетает все выше и выше. Чьи-то тела обвивают его, будто лианы в мангровом лесу… Доносятся обрывки шепота, играет тягучая струнная музыка, она висит в пространстве. Тело обволакивает необычное тепло, шепот становится громче. Коля открыл глаза, рядом с ним в кровати лежала Лена, кроме трусиков на ней не было ничего. Над его телом возвышалась фигурка другой девушки, тоже полуобнаженной. Когда она приближалась к нему, он в полутьме мог разглядеть её маленькую грудь с набухшими сосками. Лена ласкала его руками, остреньким язычком, другая девушка сняла с него трусы, и уже успела расшевелить в нем желание. Он поднимался на вершину наслаждения, и падал с нее. Изобретательным девушкам спать совершенно не хотелось. В голове снова побежали светящиеся цветные круги, это крутятся струны, огромные, толстые, ведущие в бесконечность. Вот откуда эта протяжная музыка и нежные женские голоса!

Сколько все это продолжалось, он не мог сказать, за окном уже забрезжил рассвет. Действие таблеток прошло – диафрагма зрения расширилась. Он обнаружил, что находится в большой комнате. Рядом с ним в постели никого не было, в дальнем углу комнаты на диване спала Лена. Ночная рубашка у нее задралась, приоткрыв ногу и кусочек попки. Утренняя прохлада ворвалась в комнату, когда сквозняк распахнул форточку и незапертую дверь. Коля оделся, накинул на Лену простыню, и покинул свой ночной приют.

Часы показывали четверть седьмого. Он вышел из общежития, сладко спящая на своем посту старуха Валерия, лишь лениво приоткрыла глаз, когда он поравнялся с ней.

Каминский не опоздал на работу, без десяти восемь он уже приветствовал своего начальника, который уже облачился в халат. Ему тоже выделили спецодежду, состоящую из ватника, синего халата и брезентовых рукавиц.

– Сегодня пойдем на завод расчищать место для занятий! Коля уже был готов ко всему. Ощущения в теле были таковы, будто конармия Буденного походным порядком прошла по нему. Даже если бы начальник выдал ему совковую лопату, и приказал срочно разгружать вагон с углем, у него не было ни энтузиазма для труда, ни сил к сопротивлению. День прошел в безумных подвигах перетаскивания мебели с места на место. В перерывах Николай забывался коротким сном на грязном диване опытного завода. Прошли недели. Каждый день Николай приходил в третий корпус к восьми часам, работа на заводе случалась довольно редко, и чаще он без всякого дела протирал штаны, сидя за за своим столом, и читал книжку. Во второй половине дня, если было желание, играл с мужиками в домино. Сотрудники кафедры Геннадия Ивановича за свою скромную зарплату особо не напрягались, но, как водится, вид делали. Были тут и молодые люди, и старики пенсионного возраста. Небожители – доценты, иногда с важными лицами спускались на их грешный этаж, чтобы заказать лабораторную работу или изготовить какую-нибудь железку. Колино рабочее время заканчивалось в три часа дня, и он с удовольствием неспешно двигался по откосу домой. Он старался поменьше находиться в квартире с мамой, которой он явно действовал на нервы, и больше времени проводил с гитарой на репетиционной базе.

Каждая его встреча с Катей была наполнена легкомысленными развлечениями наподобие похода в ресторан, кино или театр. Ей нравился театр, а Коля, проведя в нём слишком много времени в детстве, остро ощущал все несовершенство игры актеров, изъяны сценариев и декораций.

Однажды Таня с Катей предложили ему посетить университетский бар. Они встретились перед самым открытием, желающих попасть оказалось немало. Их встретил приятель Уварова – Андрей, принимавший участие в организации сего питейного заведения, и провел без очереди через служебный вход.

– Садитесь за этот столик, – предложил он, тут будет все хорошо видно и слышно. Они прошли в полутемное помещение, оборудованное длинной барной стойкой. В глубине зала высились два цветомузыкальных экрана, в диагонали – метра по два. Коктейли предлагались следующих наименований:

1) Солнце в бокале (коньяк, красное вино и еще что-то, яичный желток целиком)

2) Тройка (водка, коньяк, шампанское)

3) S.O.S. (апельсиновый сок с водкой)

Напитки подавались в высоких бокалах, с сахарными кристаллами по краям. Выглядело оригинально и красиво. Коля заказал девушкам “SOS”, а себе – “Тройку”. После первых глотков настроение поднялось. В зале появился диджей с пластинками. Коля узнал по обложкам последние альбомы “Манфреда Манна” и “Назарета”. Зазвучала пластинка, зажглись мерцающими радужными огнями цветомузыкальные экраны. Настроение поднялось, плохие мысли улетучились. Выпив по коктейлю, Катя с Таней развеселились. Они о чем-то говорили между собой, но Коля не мог их слышать. Он погрузился в волны “Собачьей шерсти,” гитарные звуки будили его мечты и фантазии.

Возвращался он домой поздно. Подходя к своим воротам, Коля не увидел в мамином окне свет, её просто не было дома.

Лешка позвонил ему на работу в пятницу.

– Сегодня крайний срок, – заявил он. Твой долг составляет без малого пятьсот рублей.

– Дай еще время, мы же свои люди, разве я тебя когда-нибудь подводил?

– Даю еще неделю, но с учетом процентов будет уже ровно пятьсот. Я не могу ждать, у меня будут проблемы. Коля повесил трубку. Ничего, подождет. Надо получить зарплату, можно еще стрельнуть у мамы, в конце концов, отдам половину, потом через месяц остальное. Он дождался конца рабочего дня, переоделся и вышел за проходную учебного завода. Тут же ему попался навстречу Бессонов, направлявшийся после занятий на Сенную площадь в «Змеиный глаз».

– О, Колек, пойдем по пивку в гадючник, а?

– Что с тобой делать, пошли.

– Ну, рассказывай, как ты? Восстанавливаться собираешься? Или в Красную армию собрался? Думаешь, большевики без тебя не обойдутся?

– Сам не знаю. Как выйдет. Пока работаю на учебно-опытном в литейке. Деньги нужны, запутался я Юрка, надо как-то выбираться из этого.

– Могу тридцатник в долг дать, если что. Я старых друзей не забываю.

– Нет, Юра, спасибо, это меня не спасет. Они поравнялись с пивной. Как обычно, тут было накурено и грязно под ногами. Они заняли круглый столик у окна, и Юрка встал в очередь за пивом. Когда он вернулся с двумя кружками, Коля уже развернул на грязном столе заводскую многотиражку.

– Смотри-ка, да это никак, ты на фото! У тебя новая группа? Он указал на статью о концерте в ДК Орджоникидзе и фото, на котором Уваров, Каминский и Болотов стояли на сцене и играли Хендрикса.

– Было такое дело. Участвовали. Ну, давай, за встречу. Пиво на вкус оказалось водянистым, но зато холодным.

– А нам еще четыре года учиться. После окончания в литейку ни ногой. Лучше погоны надену. В гробу я все это видел, пусть работает железный паровоз. Борисова замуж вышла и в декрет собирается, Куркину отчислили за непосещаемость, Шуваева тоже вот-вот соскочит, даром, что партийная. Собирается переводиться в Ленинград, к родственникам под крылышко. Ну, у неё все получится. Домой разошлись под вечер. В квартире было тихо, мама сидела в гостиной с какой-то медицинской книжкой, и даже не поинтересовалась, как у Николая прошел день. Он ждал целую неделю звонка от Фомина, но тщетно, очевидно, намечавшаяся на субботу халтура сорвалась.

В субботу Каминский встал после восьми утра. Мама уже стряпала на кухне сырники, размешивая в миске творог, яйца, сахар и муку.

– Голубь сизый, на кухне и в ванной лампочки перегорели, ты бы сходил в хозтовары. Я вчера забыла тебе сказать, а ты и не заметил. Да, и пакет молока прихвати трехпроцентного.

– Хорошо, мам. Сейчас оденусь, и схожу на рынок. Он уволок со сковородки пышущий жаром сырник, и, обжигаясь, стал его поедать, запивая чаем.

– Подождал бы немного, дай им остыть, – ворчала мать. Перекусив наскоро, Коля накинул куртку и вышел во двор. День обещал быть безоблачным, если халтура не состоится, можно, пожалуй, рвануть с Катькой на озеро, или в Зименки за грибами. Надо только не тянуть с этим, все выяснить точно у Фомина. Вот приду с рынка и позвоню ему, думал Николай. Возвращаясь с лампочками из хозтоваров, он увидел во дворе своего дома двух парней. Они спокойно сидели на лавочке и грызли семечки. Один из – них невысокий, коренастый был одет в индийские джинсы и грязно-лиловую куртку с капюшоном, второй – плечистый повыше ростом носил длинный серый плащ и кепку такого же цвета. Увидев Николая, коренастый встал и двинулся к нему.

– Ты Николай из двадцать первой квартиры?

– Ну я, а что?

– А то, мы от Короля пришли тебя повидать.

– Повидали, передавайте привет.

– Ты не понял, в натуре, – подвалил второй. Мы напомнить тебе пришли про должок, который за тобой, чтоб ты не забывал.

Он схватил Николая за лацкан куртки, так, что швы затрещали, и притянул к себе рывком. – Мы тебя сильно бить не будем, но немного поучим для начала.

Силы были неравны. Николай бросил сумку с лампочками на клумбу, и с размаху врезал плечистому пакетом с молоком по лицу. Раздался сильный хлопок, бумага лопнула, и молоко залило ему глаза, потекло за шиворот.

– Ах сволочь, – заныл плечистый, протирая глаза, – сейчас ты у меня кровью умоешься! Воспользовавшись секундным замешательством, Николай кинулся в открытый подъезд, но не тут-то было, коренастый ловко поставил ему подножку. Коля перелетел через кирпичный бордюр, и упал лицом в чернозем рядом с бархатцами. Посыпались удары ногами. Выбиватели долгов хорошо знали свое дело, не шумели, и ничье внимание не привлекали, просто били по животу, по ребрам, по спине. Извернувшись, Николай выхватил половинку кирпича из клумбы и в отчаянии со всей силы двинул одного из обидчиков по колену. Коренастый взревел:

– Ну, погоди, падла, давай, ввали ему, Макс как следует! Колька свернулся в позу эмбриона, прикрыл руками голову, удары продолжали сыпаться справа и слева. Никто не заметил, как дверь подъезда отворилась, и на пороге появился Димка Петров. В руке его сверкнул вальтер.

– Стоять, суки, стреляю! Из ствола вырвалось пламя, а затем в П-образном колодце дома грохнуло так, что у всех заложило уши, и на первом этаже треснуло стекло в кухонном окне.

– Стоять! – продолжал орать Петров, однако выбиватели долгов уже бросились наутек. Лиловая куртка исчезла в воротах рынка, плечистого уже не было видно. Димка подобрал гильзу и закопал ее в черноземе, пистолет пристроил под одним из кирпичей на клумбе.

– Сейчас милиция придет, – спокойно сказал Димка. И, действительно, со стороны площади подкатил милицейский газик. Из него неторопливо вышел лейтенант милиции.

– Кто стрелял?

– Я, признался Димка. Вот на него хулиганы напали, а я увидел в окно, вынул вот это и стрельнул в воздух. И он вынул из кармана куртки стартовый пистолет! Вот так, – и бабахнул еще раз.

– А разрешение есть на него? Милиционер неодобрительно посмотрел на ребят.

– Есть, я руковожу секцией по бегу на курсе, в университете. У нас все серьезно, мы на «Динамо» занимаемся. Можете проверить, это же ваш стадион, милицейский. И он показал им какие-то бумаги и паспорт. Николай поддакнул. Его еще сильно трясло.

– Тебе медицинская помощь нужна, парень? Тебя как зовут, ты из этого дома? В окна давно уже таращились испуганные выстрелами соседи. Наиболее любопытные вышли во двор. Прибыл и участковый.

– Да у меня мать – врач, сказал Николай. Он встал с клумбы и отряхивал чернозем со штанов, – если что, рентген сделаем, посмотрим.

– А что им от тебя надо было? – спросил участковый.

– Хотели деньги отобрать, – признался Николай, сплевывая кровь с землей. Наверное, видели, как я на рынке расплачивался, и увязались за мной. Участковый недоверчиво осмотрел на ребят. Только тут он увидел, что мама тоже стоит у парадного, и слезы ручьями текут у нее по лицу. Ему предстоит еще объяснение с ней.

– Так, граждане, заявление о разбойном нападении будем писать? – участковый нахмурился, – свидетели происшествия есть?

Время шло, неумолимо приближалась осень. Раны и ушибы заживали. Тягостное ожидание повестки давило на психику. Однажды, решив раз и навсегда внести ясность, Каминский после работы по пути домой зашел в военкомат.

– Бородачев принимает? – спросил он в окошечке.

– А ты кто такой, и зачем тебе военком? – возмутилась оторванная от бутерброда с чаем тётка в форме. Каминский показал приписное свидетельство.

– К дежурному пройди, в пятую комнату, – она пропустила призывника в здание, и продолжила за окошком пить чай. Он постучал в дверь.

– Войдите.

– Призывник Каминский. Заберите в армию, – Коля выпрямился и щелкнул каблуками. Дежурный смерил его взглядом, и приказал принести карточку. Долго разглядывал документы.

– Ты чё, сынок, правил не знаешь? Отсрочка же у тебя, вот снимут её, тогда и поговорим. Ты, вообще, представляешь, какой месяц на дворе? Призыв почти закончен.

– Вот, видите, почти, – поймал он майора на слове, – время же теряем, все равно сегодня завтра снимут.

– Хлопец, мы уж и без тебя план выполнили. Ты нам сейчас не нужен, наслаждайся свободой. Мы сейчас пять-десять парней доберем и баста.

– Вот, и доберите меня, пожалуйста.

– Что ж ты месяц назад не приходил? Мы в ГДР набирали команду и тебя бы со знанием языка охотно взяли!

– Даже с отсрочкой? Дежурный замялся, потом встал из-за стола, закурил, и начал ходить по комнате.

– Есть, конечно, особые случаи, но ты не думай, у нас все строго по закону!

– Да, если надо, я любые заявления напишу, нет уже терпения, дома с матерью препираться. Раньше уйду – раньше вернусь. Уж или берите в армию, либо не берите совсем. Ясности желаю. Я домой после работы идти не хочу.

– Ну, сынок, это уж ты через край хватил, кабы везде ясность была, – на кой пёс тогда вся эта бюрократия, бумажки разные и так далее. Когда скажем тебе, тогда и пойдешь в армию, понял? А сейчас, призывник, кру-у-гом! Шагом марш из пятой комнаты!

– Не понял, так что я должен сделать, чтобы это сейчас произошло? – Коля не унимался, я вам свой рабочий телефон дам, без всякой повестки приду и сдамся. Дежурный сел за стол и нахмурился.

– Какой же ты настырный, как тебя там, а, Каминский! Вот отправлю тебя к черту на рога, на Шпицберген, уголь разгребать! Ну, давай, говори свой телефон.

– Отправьте, пока меня на работе в Кандалакшу не послали! Хрен редьки не слаще.

– Так, хлопец, ступай домой. Если что, – позвоним на работу. И тогда уж приходи без всяких повесток, все, ступай, Каминский! Майор записал что-то в его деле, и отложил его на край стола.

Прошла неделя, Коля выпросил у Михалыча отгул на пятницу, и укатил на “Буревестнике” в Москву. К тому времени синяки и царапины на лице почти совсем прошли, а треснувшее ребро уже не беспокоило. Отца он застал за стиркой пеленок, и помог ему развешивать их на веревке во дворе. Маленький Володька, сытый и довольный, лежал в кроватке, дрыгал ножками, и смотрел на него, улыбаясь. На его маленькой головке еще виднелись остатки черных, как смоль, волос.

– Он похож на меня? Он родился с такими волосами? А сколько раз в день он ест? А он дает вам спать?

– Ты засыпал нас вопросами, – вошла Вика, и чмокнула его в щеку, молодец, что приехал посмотреть на братика. Он, конечно, будет похож на своего папочку. Днем он часто ест, а вот ночь, иной раз, всю проспит, а рано утром устроит концерт. Такой же жаворонок, как ты. Вот, сейчас ты с ним поиграешь, а я что-нибудь на обед приготовлю. Ты свиные отбивные не отвергаешь?

– Ни за что! Это моя самая любимая еда, – признался Коля. Он сидел у кроватки, развлекал Володьку погремушками, и думал, как бы, наверное, радовалась бабушка! Когда я вернусь, этот парень уже начнет ходить и говорить. В Горький Коля вернулся через день, и сразу отправился на работу. Звонок из военкомата застал его в обед, когда он, по обыкновению, поедал сдобный рогалик с ряженкой. Коле предписывалось прибыть завтра, к десяти утра на пункт сбора.

Николай сбегал в магазин, и принес мужикам в большой спортивной сумке пару бутылок водки, тонко нарезанной колбасы и ветчины в пергаменте, буханку ржаного хлеба, квашеной капусты и огурцов с рынка.

Устроили маленькие скромные проводы. Стол помогли накрыть две лаборантки с кафедры – Ольга и Марина. Водку и капусту уничтожили в один миг, и в ход пошел спирт. Коля позвонил с кафедры Димке, но не застал его дома. Анастасия Львовна, услышав новость, опустилась в кресло, заплакала. Все заготовленные заранее слова повисли где-то, и не могли вырваться из нее. Он, видя, как она расстроена, подошел сзади, обнял.

– Прости, мама. Я люблю тебя. У меня кроме тебя никого нет! Ты знаешь, я буду аккуратным и внимательным, – он слышал свой голос, эти отрывистые бессвязные фразы выходили из него со слезами на глазах, я раньше не был таким, но я тебе обещаю, что буду… что все будет хорошо. Он не хотел, чтобы мама видела его слезы, и убежал в ванную комнату умыться Он еще раз позвонил Димке. На этот раз тот оказался дома.

– Ухожу завтра в армию. Всё. Рассчитался со всеми долгами, оставил Кашину гитару. Слушай, ты наврал мне тогда про спиленный боёк?

– Конечно, наврал. А что я должен был сделать? Ты бы не успокоился.

– Я успокоился. Но все равно, спасибо тебе за все. Ты настоящий друг!

Через час пришла Катя, она сняла очки, вид у нее тоже был фиолетово – зарёванный.

– Пойдем куда-нибудь, – сказала она, – а не то, мы тебя утопим в слезах, весь город уже знает, что ты в армию уходишь. Они сидели, обнявшись у Чкаловской лестницы, потом спустились в парк. Катя немного пришла в себя, очутившись в красоте осенних деревьев.

– Но ты ведь вернешься, и мы будем снова здесь гулять осенью? Он промолчал, странные мысли вертелись в голове. Мимо летели золотые и красные кленовые листья, и Коля среди деревьев Александровского сада вдруг ясно увидел Ингу в красном пальто и черных очках. Девушка была ярко высвечена лучами заходящего солнца, в руке она держала букет из алых листьев клена и вяза. Демоны, дремавшие в последние дни, вспомнили о нем. Зачем он пришел сюда? Он закрыл глаза, потом снова открыл, – видение исчезло.

– Я хотела кое-что рассказать тебе, – начала Катя, – помнишь Королькова?

– Да, – сказал он отстраненно, – и что?

– Его задержали милиционеры, прямо в институте, взяли вчера сразу после лекции. Подозревается в хищениях лекарственных средств. Говорят, обыск был у него.

– Король – поганец, никаких симпатий я к нему никогда не испытывал. Меня это не удивляет. Я догадывался, что этот негодяй плохо кончит.

– Я буду ждать тебя, – вдруг сказала она с горечью, – почему ты уходишь сейчас, в самое лучшее для нас время.

– Это не лучшее время, неправда. Будет еще время. Пойдем, – он потянул Катю за руку в сторону Речного вокзала, – здесь мы с тобой расстанемся, становится холодно, ладони у тебя как ледышки. Сядешь ты сейчас на автобус, и поедешь домой. Что загадывать заранее, только в советских производственных фильмах девушки ждут парней из армии. Пар-ни служат честно у радаров и ракетных установок в дружной армейской семье. Старшие товарищи помогают им осваивать сложную военную технику и учить устав гарнизонной службы.

– Коля, мне кажется, ты несешь чушь!

– Прости меня, я должен побыть сейчас один. У меня больше не будет для этого времени. Он прикоснулся своими губами к ее губам. Это был холодный поцелуй без всяких чувств, будто внутри него кто-то нажал стоп-кран. Дома никого не было. Коля повернул ручку громкоговорителя на кухне. Передавали последние новости. В Новгороде произошла катастрофа самолета ЯК-40, в Испании принц Хуан Карлос получил титул короля Испании, диктатор Франсиско Франко стал слишком стар и болен, чтобы управлять страной. В Бангладеш, совершившая в августе переворот «группа майоров», расстреляла в центральной тюрьме Дакки бывших премьер-министров, а также других лидеров свергнутого режима Муджибура Рахмана. Эта акция вызвала в Бангладеш взрыв возмущения, «группа майоров» бежала из страны. Мир кипел и протестовал.

На другой день Коля вовремя успел на пункт сбора призывников, и даже нашел место в самом конце львовского туристического автобуса. Было душно, в воздухе витали запахи алкоголя и жженой солярки. Какой-то юноша, громко матерясь, рассказывал анекдот.

Сути его Николай не понял, мысли его были где-то далеко. Он не смотрел в окна на провожающих. Рядом сидел совсем юный коротко стриженый мальчик с маленьким рюкзачком на коленях. Они тут же познакомились, его звали Сергеем.

– Тебе лет сколько?

– Восемнадцать только стукнуло. Ты деньги с собой взял?

– Ну, только пять рублей, – Николай удивился.

– Хоть рубль, хоть три. Надо спрятать, сержанты в части отнимут. Я разобрал электробритву, и спрятал в ней три рубля.

– Призывники, по машинам! – рявкнул в мегафон майор.

– Ты не знаешь, куда нас?

– Не знаю, какая разница! Автобус тронулся, и за окнами поплыли лица матерей, с глазами полными слез. На секунду его окно поравнялось с лицом мамы. Она улыбалась ему, и он видел в ее глазах не грусть, а мысль. Именно эта улыбка была ему нужна, но чего она ей стоила? Несколько часов назад. Когда утро розовым цветом покрыло верхушки лип, Коля проснулся. Спал он плохо, тревожно, боясь проспать. У него было в запасе немного времени. Он умылся, почистил зу-бы, проверил дедушкин баульчик, собранный с вечера, сложил в него зубную щетку и пасту. Теперь можно было тихонько, чтобы не разбудить маму, покинуть дом. Немного он постоял во дворе, любуясь в последний раз осенней клумбой с выцветшими настурциями и космеями, качающимися на длинных стеблях. Открыл калитку, вышел на улицу. Коля сошел с троллейбуса у “Мелодии”, и устремился вверх по улице Горького. Он давно тут не был. Как все изменилось! На месте бабушкиного дома – пустырь, заросший лопухами, клевером, водосбором. Остатки гнилых досок, куски бревен, покрытые мхом. Он повернулся к реке и подошел к краю обрыва. Вот он, необычайной красоты вид на Оку, Гребневские пески, Канавино и Стрелку. Вдалеке, в мутном мареве дымит Автозавод.

апрель 2018 г.