Когда я был маленький, я очень любил ужинать со взрослыми. И моя сестрёнка Лёля тоже любила такие ужины не меньше, чем я.

Во-первых, на стол ставилась разнообразная еда. И эта сторона дела нас с Лёлей в особенности прельщала.

Во-вторых, взрослые всякий раз рассказывали интересные факты из своей жизни. И это нас с Лёлей забавляло.

Конечно, первые разы мы вели себя за столом тихо. Но потом осмелели. Лёля стала вмешиваться в разговоры. Тараторила без конца. И я тоже иной раз вставлял свои замечания.

Наши замечания смешили гостей. И мама с папой сначала были даже довольны, что гости видят такой наш ум и такое наше развитие.

Но потом вот что произошло на одном ужине.

Папин начальник начал рассказывать какую-то невероятную историю о том, как он спас пожарного. Этот пожарный будто бы угорел на пожаре. И папин начальник вытащил его из огня.

Возможно, что был такой факт, но только нам с Лёлей этот рассказ не понравился.

И Лёля сидела как на иголках. Она вдобавок вспомнила одну историю вроде этой, но только ещё более интересную. И ей поскорее хотелось рассказать эту историю, чтоб её не забыть.

Но папин начальник, как назло, рассказывал крайне медленно. И Лёля не могла более терпеть.

Махнув рукой в его сторону, она сказала:

— Это что! Вот у нас во дворе одна девочка…

Лёля не закончила свою мысль, потому что мама на неё шикнула. И папа на неё строго посмотрел.

Папин начальник покраснел от гнева. Ему неприятно стало, что про его рассказ Лёля сказала: «Это что!»

Обратившись к нашим родителям, он сказал:

— Я не понимаю, зачем вы сажаете детей со взрослыми. Они меня перебивают. И вот я теперь потерял нить моего рассказа. На чём я остановился?

Лёля, желая загладить происшествие, сказала:

— Вы остановились на том, как угоревший пожарный сказал вам «мерси». Но только странно, что он вообще что-нибудь мог сказать, раз он был угоревший и лежал без сознания… Вот у нас одна девочка во дворе…

Лёля снова не закончила свои воспоминания, потому что получила от мамы шлепок.

Гости заулыбались. И папин начальник ещё более покраснел от гнева.

Видя, что дело плохо, я решил поправить положение. Я сказал Лёле:

— Ничего странного нету в том, что сказал папин начальник. Смотря какие угоревшие, Лёля. Другие угоревшие пожарные хотя и лежат в обмороке, но всё-таки они говорить могут. Они бредят. И говорят, сами не зная что. Вот он и сказал — «мерси». А сам, может, хотел сказать — «караул».

Гости засмеялись. А папин начальник, затрясшись от гнева, сказал моим родителям:

— Вы плохо воспитываете ваших детей. Они мне буквально пикнуть не дают — всё время перебивают глупыми замечаниями.

Бабушка, которая сидела в конце стола у самовара, сердито сказала, поглядывая на Лёлю:

— Глядите, вместо того чтобы раскаяться в своём поведении, эта особа снова принялась за еду. Глядите, она даже аппетита не потеряла — кушает за двоих…

— На сердитых воду возят.

Бабушка не расслышала этих слов. Но папин начальник, который сидел рядом с Лёлей, принял эти слова на свой счёт.

Он прямо ахнул от удивления, когда это услышал.

Обратившись к нашим родителям, он так сказал:

— Всякий раз, когда я собираюсь к вам в гости и вспоминаю про ваших детей, мне прямо неохота к вам идти.

Папа сказал:

— Ввиду того, что дети действительно вели себя крайне развязно и тем самым они не оправдали наших надежд, я запрещаю им с этого дня ужинать со взрослыми. Пусть они допьют свой чай и уходят в свою комнату.

Доев сардинки, мы с Лёлей удалились под весёлый смех и шутки гостей.

И с тех пор два месяца не садились вместе со взрослыми.

А спустя два месяца мы с Лёлей стали упрашивать нашего отца, чтобы он нам снова разрешил ужинать со взрослыми. И наш отец, который был в тот день в прекрасном настроении, сказал:

— Хорошо, я вам это разрешу, но только я категорически запрещаю вам что-либо говорить за столом. Одно ваше слово, сказанное вслух, — и более вы за стол не сядете.

И вот в один прекрасный день мы снова за столом, ужинаем со взрослыми.

На этот раз мы сидим тихо и молчаливо. Мы знаем папин характер. Мы знаем, что, если мы скажем хоть полслова, наш отец никогда более не разрешит нам сесть со взрослыми.

Но от этого запрещения говорить мы с Лёлей пока не очень страдаем. Мы с Лёлей едим за четверых и между собой пересмеиваемся. Мы считаем, что взрослые даже прогадали, не позволив нам говорить. Наши рты, свободные от разговоров, целиком заняты едой.

Мы с Лёлей съели всё, что возможно, и перешли на сладкое.

Съев сладкое и выпив чай, мы с Лёлей решили пройтись по второму кругу — мы решили повторить еду с самого начала, тем более что наша мать, увидав, что на столе почти что чисто, принесла новую еду.

Я взял булку и отрезал кусок масла. А масло было совершенно замёрзшее — его только вынули из-за окна.

Это замёрзшее масло я хотел намазать на булку. Но мне это не удавалось сделать. Оно было как каменное.

И тогда я положил масло на кончик ножа и стал его греть над чаем.

А так как свой чай я давно выпил, то я стал греть это масло над стаканом папиного начальника, с которым я сидел рядом.

Папин начальник что-то рассказывал и не обращал на меня внимания.

Между тем нож согрелся над чаем. Масло немножко подтаяло. Я хотел его намазать на булку и уже стал отводить руку от стакана. Но тут моё масло неожиданно соскользнуло с ножа и упало прямо в чай.

Я обмер от страха.

Я вытаращенными глазами смотрел на масло, которое плюхнулось в горячий чай.

Потом я оглянулся по сторонам. Но никто из гостей не заметил происшествия.

Только одна Лёля увидела, что случилось.

Она стала смеяться, поглядывая то на меня, то на стакан с чаем.

Но она ещё больше засмеялась, когда папин начальник, что-то рассказывая, стал ложечкой помешивать свой чай.

Он мешал его долго, так что всё масло растаяло без остатка. И теперь чай был похож на куриный бульон.

Папин начальник взял стакан в руку и стал подносить его к своему рту.

И хотя Лёля была чрезвычайно заинтересована, что произойдёт дальше и что будет делать папин начальник, когда он глотнёт эту бурду, но всё-таки она немножко испугалась. И даже уже раскрыла рот, чтобы крикнуть папиному начальнику: «Не пейте!»

Но, посмотрев на папу и вспомнив, что нельзя говорить, смолчала.

И я тоже ничего не сказал. Я только взмахнул руками и, не отрываясь, стал смотреть в рот папиному начальнику.

Между тем папин начальник поднёс стакан к своему рту и сделал большой глоток.

Но тут глаза его стали круглыми от удивления. Он охнул, подпрыгнул на своём стуле, открыл рот и, схватив салфетку, стал кашлять и плеваться.

Наши родители спросили его:

— Что с вами произошло?

Папин начальник от испуга не мог ничего произнести.

Он показывал пальцами на свой рот, мычал и не без страха поглядывал на свой стакан.

Тут все присутствующие стали с интересом рассматривать чай, оставшийся в стакане.

Мама, попробовав этот чай, сказала:

— Не бойтесь, тут плавает обыкновенное сливочное масло, которое растопилось в горячем чае.

Папа сказал:

— Да, но интересно знать, как оно попало в чай. Ну-ка, дети, поделитесь с нами вашими наблюдениями.

Получив разрешение говорить, Лёля сказала:

— Минька грел масло над стаканом, и оно упало.

Тут Лёля, не выдержав, громко засмеялась.

Некоторые из гостей тоже засмеялись. А некоторые с серьёзным и озабоченным видом стали рассматривать свои стаканы. Папин начальник сказал:

— Ещё спасибо, что они мне в чай масло положили. Они могли бы дёгтю влить. Интересно, как бы я себя чувствовал, если бы это был дёготь… Ну, эти дети доведут меня до сумасшествия.

Один из гостей сказал:

— Меня другое интересует. Дети видели, что масло упало в чай. Тем не менее они никому не сказали об этом. И допустили выпить такой чай. И вот в чём их главное преступление.

Услышав эти слова, папин начальник воскликнул:

— Ах, в самом деле, гадкие дети, почему вы мне ничего не сказали? Я бы тогда не стал пить этот чай.

Лёля, перестав смеяться, сказала:

— Нам папа не велел за столом говорить. Вот поэтому мы ничего не сказали.

Я, вытерев слёзы, пробормотал:

— Ни одного слова нам папа не велел произносить. А то бы мы что-нибудь сказали.

Папа, улыбнувшись, сказал:

— Это не гадкие дети, а глупые. Конечно, с одной стороны, хорошо, что они беспрекословно исполняют приказания. Надо и впредь так же поступать — исполнять приказания и придерживаться правил, которые существуют. Но всё это надо делать с умом. Если б ничего не случилось — у вас была священная обязанность молчать. Масло попало в чай или бабушка забыла закрыть кран у самовара — вам надо крикнуть. И вместо наказания вы получили бы благодарность. Всё надо делать с учётом изменившейся обстановки. И эти слова вам надо золотыми буквами записать в своём сердце. Иначе получится абсурд.

Мама сказала:

— Или, например, я не велю вам выходить из квартиры. Вдруг пожар. Что же вы, дурацкие дети, так и будете торчать в квартире, пока не сгорите? Наоборот, вам надо выскочить из квартиры и поднять переполох.

Бабушка сказала:

— Или, например, я всем налила по второму стакану чаю. А Лёле я не налила. Значит, я поступила правильно?

Тут все, кроме Лёли, засмеялись. А папа сказал:

— Вы не совсем правильно поступили, потому что обстановка снова изменилась. Выяснилось, что дети не виноваты. А если и виноваты, то в глупости. Ну, а за глупость наказывать не полагается. Попросим вас, бабушка, налить Лёле чаю.

Все гости засмеялись. А мы с Лёлей зааплодировали.

Но папины слова я, пожалуй, не сразу понял. Зато впоследствии я понял и оценил эти золотые слова.

И этих слов, уважаемые дети, я всегда придерживался во всех случаях жизни. И в личных своих делах. И на войне. И даже, представьте себе, в моей работе.

В моей работе я, например, учился у старых великолепных мастеров. И у меня был большой соблазн писать по тем правилам, по которым они писали.

Но я увидал, что обстановка изменилась. Жизнь и публика уже не те, что были при них. И поэтому я не стал подражать их правилам.

И, может быть, поэтому я принёс людям не так уж много огорчений. И был до некоторой степени счастливым.

Впрочем, ещё в древние времена один мудрый человек (которого вели на казнь) сказал: «Никого нельзя назвать счастливым раньше его смерти».

Это были тоже золотые слова.

Когда я был маленький, я очень любил мороженое. Конечно, я его и сейчас люблю. Но тогда это было что-то особенное — так я любил мороженое.

И когда, например, ехал по улице мороженщик со своей тележкой, у меня прямо начиналось головокружение: до того мне хотелось покушать то, что продавал мороженщик.

И моя сестрёнка Лёля тоже исключительно любила мороженое.

И мы с ней мечтали, что вот, когда вырастем большие, будем кушать мороженое не менее как три, а то и четыре раза в день.

Но в то время мы очень редко ели мороженое. Наша мама не позволяла нам его есть. Она боялась, что мы простудимся и захвораем. И по этой причине она не давала нам на мороженое денег.

И вот однажды летом мы с Лёлей гуляли в нашем саду. И Лёля нашла в кустах галошу. Обыкновенную резиновую галошу. Причём очень ношенную и рваную. Наверное, кто-нибудь бросил её, поскольку она разорвалась.

Вот Лёля нашла эту галошу и для потехи надела её на палку. И ходит по саду, машет этой палкой над головой.

Вдруг по улице идёт тряпичник. Кричит: «Покупаю бутылки, банки, тряпки!»

Увидев, что Лёля держит на палке галошу, тряпичник сказал Лёле:

— Эй, девочка, продаёшь галошу?

Лёля подумала, что это такая игра, и ответила тряпичнику:

— Да, продаю. Сто рублей стоит эта галоша.

Тряпичник засмеялся и говорит:

— Нет, сто рублей — это чересчур дорого за эту галошу. А вот если хочешь, девочка, я тебе дам за неё две копейки, и мы с тобой расстанемся друзьями.

И с этими словами тряпичник вытащил из кармана кошелёк, дал Лёле две копейки, сунул нашу рваную галошу в свой мешок и ушёл.

Мы с Лёлей поняли, что это не игра, а на самом деле. И очень удивились.

Тряпичник уже давно ушёл, а мы стоим и глядим на нашу монету.

Вдруг по улице идёт мороженщик и кричит:

— Земляничное мороженое!

Мы с Лёлей подбежали к мороженщику, купили у него два шарика по копейке, моментально их съели и стали жалеть, что так задёшево продали галошу.

На другой день Лёля мне говорит:

— Минька, сегодня я решила продать тряпичнику ещё одну какую-нибудь галошу.

Я обрадовался и говорю:

— Лёля, разве ты опять нашла в кустах галошу?

Лёля говорит:

— В кустах больше ничего нет. Но у нас в прихожей стоит, наверно, я так думаю, не меньше пятнадцати галош. Если мы одну продадим, то нам от этого худо не будет.

И с этими словами Лёля побежала на дачу и вскоре появилась в саду с одной довольно хорошей и почти новенькой галошей.

Лёля сказала:

— Если тряпичник купил у нас за две копейки такую рвань, какую мы ему продали в прошлый раз, то за эту почти что новенькую галошу он, наверное, даст не менее рубля. Воображаю, сколько мороженого можно будет купить на эти деньги.

Мы целый час ждали появления тряпичника, и когда мы наконец его увидели, Лёля мне сказала:

— Минька, на этот раз ты продавай галошу. Ты мужчина, и ты с тряпичником разговаривай. А то он мне опять две копейки даст. А это нам с тобой чересчур мало.

Я надел на палку галошу и стал махать палкой над головой.

Тряпичник подошёл к саду и спросил:

— Что, опять продаётся галоша?

Я прошептал чуть слышно:

— Продаётся.

Тряпичник, осмотрев галошу, сказал:

— Какая жалость, дети, что вы мне всё по одной галошине продаёте. За эту одну галошу я вам дам пятачок. А если бы вы продали мне сразу две галоши, то получили бы двадцать, а то и тридцать копеек. Поскольку две галоши сразу более нужны людям. И от этого они подскакивают в цене.

Лёля мне сказала:

— Минька, побеги на дачу и принеси из прихожей ещё одну галошу.

Я побежал домой и вскоре принёс какую-то галошу очень больших размеров.

Тряпичник поставил на траву эти две галоши рядом и, грустно вздохнув, сказал:

— Нет, дети, вы меня окончательно расстраиваете своей торговлей. Одна галоша дамская, другая — с мужской ноги, рассудите сами: на что мне такие галоши? Я вам хотел за одну галошу дать пятачок, но, сложив вместе две галоши, вижу, что этого не будет, поскольку дело ухудшилось от сложения. Получите за две галоши четыре копейки, и мы расстанемся друзьями.

Лёля хотела побежать домой, чтоб принести ещё что-нибудь из галош, но в этот момент раздался мамин голос. Это мама звала домой, так как с нами хотели попрощаться мамины гости. Тряпичник, видя нашу растерянность, сказал:

— Итак, друзья, за эти две галоши вы могли бы получить четыре копейки, но вместо этого получите три копейки, одну копейку я вычитаю за то, что понапрасну трачу время на пустой разговор с детьми.

Тряпичник дал Лёле три монетки по копейке и, спрятав галоши в мешок, ушёл.

Мы с Лёлей моментально побежали домой и стали прощаться с мамиными гостями: с тётей Олей и дядей Колей, которые уже одевались в прихожей.

Вдруг тётя Оля сказала:

— Что за странность! Одна моя галоша тут, под вешалкой, а второй почему-то нету.

Мы с Лёлей побледнели. И стояли не двигаясь.

Тётя Оля сказала:

— Я великолепно помню, что пришла в двух галошах. А тут сейчас только одна, а где вторая, неизвестно.

Дядя Коля, который тоже искал свои галоши, сказал:

— Что за чепуха в решете! Я тоже отлично помню, что пришёл в двух галошах, тем не менее, второй моей галоши тоже нету.

Услышав эти слова, Лёля от волнения разжала кулак, в котором у неё находились деньги, и три монетки по копейке со звоном упали на пол.

Папа, который тоже провожал гостей, спросил:

— Лёля, откуда у тебя эти деньги?

Лёля начала что-то врать, но папа сказал:

— Что может быть хуже вранья!

Тогда Лёля заплакала. И я тоже заплакал. И мы сказали:

— Продали тряпичнику две галоши, чтобы купить мороженое.

Папа сказал:

— Хуже вранья — это то, что вы сделали.

Услышав, что галоши проданы тряпичнику, тётя Оля побледнела и зашаталась. И дядя Коля тоже зашатался и схватился рукой за сердце. Но папа им сказал:

— Не волнуйтесь, тётя Оля и дядя Коля, я знаю, как нам надо поступить, чтобы вы не остались без галош. Я возьму все Лёлины и Минькины игрушки, продам их тряпичнику, и на вырученные деньги мы приобретём вам новые галоши.

Мы с Лёлей заревели, услышав этот приговор. Но папа сказал:

— Это ещё не всё. В течение двух лет я запрещаю Лёле и Миньке кушать мороженое. А спустя два года они могут его кушать, но всякий раз, кушая мороженое, пусть они вспоминают эту печальную историю, и всякий раз пусть они думают, заслужили ли они это сладкое.

В тот же день папа собрал все наши игрушки, позвал тряпичника и продал ему всё, что мы имели. И на полученные деньги наш отец купил галоши тёте Оле и дяде Коле.

И вот, дети, с тех пор прошло много лет. Первые два года мы с Лёлей действительно ни разу не ели мороженого. А потом стали его есть и всякий раз, кушая, невольно вспоминали о том, что было с нами.

И даже теперь, дети, когда я стал совсем взрослый и даже немножко старый, даже и теперь иной раз, кушая мороженое, я ощущаю в горле какое-то сжатие и какую-то неловкость. И при этом всякий раз, по детской своей привычке думаю: «Заслужил ли я это сладкое, не соврал ли и не надул ли кого-нибудь?»

Сейчас очень многие люди кушают мороженое, потому что у нас имеются целые огромные фабрики, в которых изготовляют это приятное блюдо.

Тысячи людей и даже миллионы кушают мороженое, и я бы, дети, очень хотел, чтобы все люди, кушая мороженое, думали бы о том, о чём я думаю, когда ем это сладкое.

У меня была бабушка. И она меня очень горячо любила.

Она каждый месяц приезжала к нам в гости и дарила нам игрушки. И вдобавок приносила с собой целую корзинку пирожных.

Из всех пирожных она позволяла мне выбрать то, которое мне нравится.

А мою старшую сестрёнку Лёлю бабушка не очень любила. И не позволяла ей выбирать пирожные. Она сама давала ей какое придётся. И от этого моя сестрёнка Лёля всякий раз хныкала и сердилась больше на меня, чем на бабушку.

В один прекрасный летний день бабушка приехала к нам на дачу.

Она приехала на дачу и идёт по саду. В одной руке у неё корзинка с пирожными, в другой — сумочка.

И мы с Лёлей подбежали к бабушке и с ней поздоровались. И с грустью увидели, что на этот раз, кроме пирожных, бабушка нам ничего не принесла.

И тогда моя сестрёнка Лёля сказала бабушке:

— Бабушка, а кроме пирожных, ты разве нам сегодня ничего не принесла?

И моя бабушка рассердилась на Лёлю и так ей ответила:

— Принесла. Но только не дам невоспитанной особе, которая так откровенно об этом спрашивает. Подарок получит благовоспитанный мальчик Миня, который лучше всех на свете благодаря своему тактичному молчанию.

И с этими словами бабушка велела мне протянуть руку. И на мою ладонь она положила десять новеньких монеток по десять копеек.

И вот я стою как дурачок и с восторгом смотрю на новенькие монеты, которые лежат у меня на ладони. И Лёля тоже смотрит на эти монеты. И ничего не говорит. Только у неё глазёнки сверкают недобрым огоньком.

Бабушка полюбовалась на меня и пошла пить чай.

И тогда Лёля с силой ударила меня по руке снизу вверх, так что все мои монеты подпрыгнули на ладони и попадали в траву и в канаву.

И я так громко зарыдал, что сбежались все взрослые — папа, мама и бабушка. И все они моментально нагнулись и стали разыскивать упавшие мои монетки.

И когда были собраны все монетки, кроме одной, бабушка сказала:

— Видите, как правильно я поступила, что не дала Лёльке ни одной монеты! Вот она какая завистливая особа: «Если, — думает, — не мне, — так и не ему!» Где, кстати, эта злодейка в настоящий момент?

Чтобы избежать трёпки, Лёля, оказывается, влезла на дерево и, сидя на дереве, дразнила меня и бабушку языком.

Соседский мальчик Павлик хотел стрельнуть в Лёлю из рогатки, чтоб снять её с дерева. Но бабушка не позволила ему это сделать, потому что Лёля могла упасть и сломать себе ногу. Бабушка не пошла на эту крайность и даже хотела отобрать у мальчика его рогатку.

И тогда мальчик рассердился на всех и на бабушку в том числе и издали стрельнул в неё из рогатки.

Бабушка, ахнув, сказала:

— Как это вам нравится? Из-за этой злодейки меня из рогатки подбили. Нет, я не буду к вам больше приезжать, чтоб не иметь подобных историй. Лучше вы привозите ко мне моего славного мальчика Миню. И я всякий раз, в пику Лёльке, буду дарить ему подарки.

Папа сказал:

— Хорошо. Я так и сделаю. Но только вы, мамаша, напрасно хвалите Миньку! Конечно, Лёля поступила нехорошо. Но и Минька тоже не из лучших мальчиков на свете. Лучший мальчик на свете тот, который отдал бы своей сестрёнке несколько монеток, видя, что у неё ничего нет. И этим он не довёл бы свою сестрёнку до злобы и зависти.

Сидя на своём дереве, Лёлька сказала:

— А лучшая бабушка на свете та, которая всем детям что-нибудь дарит, а не только Миньке, который по своей глупости или хитрости молчит и поэтому получает подарки и пирожные.

Бабушка не пожелала больше оставаться в саду.

И все взрослые ушли пить чай на балкон.

Тогда я сказал Лёле:

— Лёля, слезь с дерева! Я подарю тебе две монетки.

Лёля слезла с дерева, и я подарил ей две монетки. И в хорошем настроении пошёл на балкон и сказал взрослым:

— Всё-таки бабушка оказалась права. Я лучший мальчик на свете — я сейчас подарил Лёле две монетки.

Бабушка ахнула от восторга. И мама тоже ахнула. Но папа, нахмурившись, сказал:

— Нет, лучший мальчик на свете тот, который сделает что-нибудь хорошее и после этим не будет хвастаться.

И тогда я побежал в сад, нашёл свою сестру и дал ей ещё монетку. И ничего об этом не сказал взрослым.

Итого, у Лёльки стало три монеты, и четвёртую монетку она нашла в траве, где она меня ударила по руке.

И на все эти четыре монеты Лёлька купила мороженое. И она два часа его ела, наелась, и ещё у неё осталось.

А к вечеру у неё заболел живот, и Лёлька целую неделю пролежала в кровати.

И вот, ребята, прошло с тех пор много лет. И до сих пор я отлично помню папины слова.

Нет, мне, может быть, не удалось стать очень хорошим. Это очень трудно. Но к этому, дети, я всегда стремился.

И то хорошо.

Я учился очень давно. Тогда ещё были гимназии. И учителя тогда ставили в дневнике отметки за каждый спрошенный урок. Они ставили какой-нибудь балл — от пятёрки до единицы включительно.

А я был очень маленький, когда поступил в гимназию, в приготовительный класс. Мне было всего семь лет.

И я ничего ещё не знал, что бывает в гимназиях. И первые три месяца ходил буквально как в тумане.

И вот однажды учитель велел нам выучить наизусть стихотворение:

А я этого стихотворения не выучил. Я не слышал, что сказал учитель. Я не слышал потому, что мальчики, которые сидели позади, то шлёпали меня книгой по затылку, то мазали мне ухо чернилами, то дёргали меня за волосы и, когда я от неожиданности вскакивал, — подкладывали под меня карандаш или вставочку. И по этой причине я сидел в классе перепуганный и даже обалдевший и всё время прислушивался, что ещё замыслили против меня сидевшие позади мальчики.

А на другой день учитель, как назло, вызвал меня и велел прочитать наизусть заданное стихотворение.

А я не только не знал его, но даже и не подозревал, что на свете есть такие стихотворения. Но от робости я не посмел сказать учителю, что не знаю этих стихов. И совершенно ошеломлённый стоял за своей партой, не произнося ни слова.

Но тут мальчишки стали подсказывать мне эти стихи. И благодаря этому я стал лепетать то, что они мне шептали.

А в это время у меня был хронический насморк, и я плохо слышал одним ухом и поэтому с трудом разбирал то, что они мне подсказывали.

Ещё первые строчки я кое-как произнёс. Но когда дело дошло до фразы: «Крест под облаками, как свеча, горит», я сказал: «Треск под сапогами, как свеча, болит».

Тут раздался хохот среди учеников. И учитель тоже засмеялся. Он сказал:

— А ну-ка, дай сюда свой дневник! Я тебе туда единицу поставлю.

И я заплакал, потому что это была моя первая единица и я ещё не знал, что за это бывает.

После уроков моя сестрёнка Лёля зашла за мной, чтобы вместе идти домой.

По дороге я достал из ранца дневник, развернул его на той странице, где была поставлена единица, и сказал Лёле:

— Лёля, погляди, что это такое? Это мне учитель поставил за стихотворение «Весело сияет месяц над селом».

Лёля поглядела и засмеялась. Она сказала:

— Минька, это плохо! Это тебе учитель влепил единицу по русскому языку. Это до того плохо, что я сомневаюсь, что папа тебе подарит фотографический аппаратик к твоим именинам, которые будут через две недели.

Я сказал:

— А что же делать?

Лёля сказала:

— Одна наша ученица взяла и заклеила две страницы в своём дневнике, там, где у неё была единица. Её папа послюнил пальцы, но отклеить не мог и так и не увидел, что там было.

Я сказал:

— Лёля, это нехорошо — обманывать родителей!

Лёля засмеялась и пошла домой. А я в грустном настроении зашёл в городской сад, сел там на скамейку и, развернув дневник, с ужасом глядел на единицу.

Я долго сидел в саду. Потом пошёл домой. Но когда подходил к дому, вдруг вспомнил, что оставил свой дневник на скамейке в саду. Я побежал назад. Но в саду на скамейке уже не было моего дневника. Я сначала испугался, а потом обрадовался, что теперь нет со мной дневника с этой ужасной единицей.

Я пришёл домой и сказал отцу, что потерял свой дневник. И Лёля засмеялась и подмигнула мне, когда услышала эти мои слова.

На другой день учитель, узнав, что я потерял дневник, выдал мне новый.

Я развернул этот новый дневник с надеждой, что на этот раз там ничего плохого нету, но там против русского языка снова стояла единица, ещё более жирная, чем раньше.

И тогда я почувствовал такую досаду и так рассердился, что бросил этот дневник за книжный шкаф, который стоял у нас в классе.

Через два дня учитель, узнав, что у меня нету и этого дневника, заполнил новый. И, кроме единицы по русскому языку, он там вывел мне двойку по поведению. И сказал, чтоб мой отец непременно посмотрел мой дневник.

Когда я встретился с Лёлей после уроков, она мне сказала:

— Это не будет враньё, если мы временно заклеим страницу. И через неделю после твоих именин, когда ты получишь фотоаппаратик, мы отклеим её и покажем папе, что там было.

Мне очень хотелось получить фотографический аппарат, и я с Лёлей заклеил уголки злополучной страницы дневника.

Вечером папа сказал:

— Ну-ка, покажи свой дневник! Интересно знать, не нахватал ли ты единиц?

Папа стал смотреть дневник, но ничего плохого там не увидел, потому что страница была заклеена.

И когда папа рассматривал мой дневник, на лестнице вдруг кто-то позвонил.

Пришла какая-то женщина и сказала:

— На днях я гуляла в городском саду и там на скамейке нашла дневник. По фамилии я узнала адрес и вот принесла его вам, чтобы вы сказали, не потерял ли этот дневник ваш сын.

Папа посмотрел дневник и, увидев там единицу, всё понял.

Он не стал на меня кричать. Он только тихо сказал:

— Люди, которые идут на враньё и обман, смешны и комичны, потому что рано или поздно их враньё всегда обнаружится. И не было на свете случая, чтоб что-нибудь из вранья осталось неизвестным.

Я, красный как рак, стоял перед папой, и мне было совестно от его тихих слов.

Я сказал:

— Вот что: ещё один мой, третий, дневник с единицей я бросил в школе за книжный шкаф.

Вместо того, чтоб на меня рассердиться ещё больше, папа улыбнулся и просиял. Он схватил меня на руки и стал меня целовать.

Он сказал:

— То, что ты в этом сознался, меня исключительно обрадовало. Ты сознался в том, что могло долгое время остаться неизвестным. И это мне даёт надежду, что ты больше не будешь врать. И вот за это я тебе подарю фотоаппаратик.

Когда Лёля услышала эти слова, она подумала, что папа свихнулся в своём уме и теперь всем дарит подарки не за пятёрки, а за единицы.

И тогда Лёля подошла к папе и сказала:

— Папочка, я тоже сегодня получила двойку по физике, потому что не выучила урока.

Но ожидания Лёли не оправдались. Папа рассердился на неё, выгнал её из своей комнаты и велел ей немедленно сесть за книги.

И вот вечером, когда мы ложились спать, неожиданно раздался звонок.

Это к папе пришёл мой учитель. И сказал ему:

— Сегодня у нас в классе была уборка, и за книжным шкафом мы нашли дневник вашего сына. Как вам нравится этот маленький врун и обманщик, бросивший свой дневник, с тем чтобы вы его не увидели?

Папа сказал:

— Об этом дневнике я уже лично слышал от моего сына. Он сам признался мне в этом поступке. Так что нет причин думать, что мой сын неисправимый врун и обманщик.

Учитель сказал папе:

— Ах, вот как. Вы уже знаете об этом. В таком случае — это недоразумение. Извините. Покойной ночи.

И я, лёжа в своей постели, услышав эти слова, горько заплакал. И дал себе слово говорить всегда правду.

И я действительно так всегда и теперь поступаю.

Ах, это иногда бывает очень трудно, но зато у меня на сердце весело и спокойно.

Однажды мы с Лёлей взяли коробку от конфет и положили туда лягушку и паука.

Потом мы завернули эту коробку в чистую бумагу, перевязали её шикарной голубой ленточкой и положили этот пакет на панель против нашего сада. Как будто бы кто-то шёл и потерял свою покупку.

Положив этот пакет возле тумбы, мы с Лёлей спрятались в кустах нашего сада и, давясь от смеха, стали ждать, что будет.

И вот идёт прохожий.

Увидев наш пакет, он, конечно, останавливается, радуется и даже от удовольствия потирает себе руки. Ещё бы: он нашёл коробку конфет — это не так-то часто бывает в этом мире.

Затаив дыхание, мы с Лёлей смотрим, что будет дальше.

Прохожий нагнулся, взял пакет, быстро развязал его и, увидев красивую коробку, ещё того более обрадовался.

И вот крышка открыта. И наша лягушка, соскучившись сидеть в темноте, выскакивает из коробки прямо на руку прохожего.

Тот ахает от удивления и швыряет коробку подальше от себя.

Тут мы с Лёлей стали так смеяться, что повалились на траву.

И мы смеялись до того громко, что прохожий обернулся в нашу сторону и, увидев нас за забором, тотчас всё понял.

В одно мгновенье он ринулся к забору, одним махом перепрыгнул его и бросился к нам, чтобы нас проучить.

Мы с Лёлей задали стрекача.

Мы с визгом бросились через сад к дому.

Но я запнулся о грядку и растянулся на траве.

И тут прохожий довольно сильно отодрал меня за ухо.

Я громко закричал. Но прохожий, дав мне ещё два шлепка, спокойно удалился из сада.

На крик и шум прибежали наши родители.

Держась за покрасневшее ухо и всхлипывая, я подошёл к родителям и пожаловался им на то, что было.

Моя мама хотела позвать дворника, чтобы с дворником догнать прохожего и арестовать его.

И Лёля уже было кинулась за дворником. Но папа остановил её. И сказал ей и маме:

— Не зовите дворника. И не надо арестовывать прохожего. Конечно, это не дело, что он отодрал Миньку за уши, но на месте прохожего я, пожалуй, сделал бы то же самое.

Услышав эти слова, мама рассердилась на папу и сказала ему:

— Ты ужасный эгоист!

И мы с Лёлей тоже рассердились на папу и ничего ему не сказали. Только я потёр своё ухо и заплакал. И Лёлька тоже захныкала. И тогда моя мама, взяв меня на руки, сказала папе:

— Вместо того, чтобы заступаться за прохожего и этим доводить детей до слёз, ты бы лучше объяснил им, что есть плохого в том, что они сделали. Лично я этого не вижу и всё расцениваю как невинную детскую забаву.

И папа не нашёлся, что ответить. Он только сказал:

— Вот дети вырастут большими и когда-нибудь сами узнают, почему это плохо.

И вот проходили годы. Прошло пять лет. Потом десять лет прошло. И наконец прошло двенадцать лет.

Прошло двенадцать лет, и из маленького мальчика я превратился в молодого студентика лет так восемнадцати.

Конечно, я забыл и думать об этом случае. Более интересные мысли посещали тогда мою голову.

Но однажды вот что произошло.

Весной, по окончании экзаменов, я поехал на Кавказ. В то время многие студенты брали на лето какую-нибудь работу и уезжали кто куда. И я тоже взял себе должность — контролёра поездов.

Я был бедный студентик и денег не имел. А тут давали бесплатный билет на Кавказ и вдобавок платили жалованье. И вот я взял эту работу. И поехал.

Приезжаю сначала в город Ростов, для того чтобы зайти в управление и получить там деньги, документы и щипчики для пробивания билетов.

А наш поезд опоздал. И вместо утра пришёл в пять часов вечера.

Я сдал мой чемодан на хранение. И на трамвае поехал в канцелярию.

Прихожу туда. Швейцар мне говорит:

— К великому сожалению, опоздали, молодой человек. Канцелярия уже закрыта.

— Как так, — говорю, — закрыта. Мне же надо сегодня получить деньги и удостоверение.

Швейцар говорит:

— Все уже ушли. Приходите послезавтра.

— Как так, — говорю, — послезавтра. Тогда лучше уж завтра зайду.

Швейцар говорит:

— Завтра праздник, канцелярия не работает. А послезавтра приходите и всё, что надо, получите.

Я вышел на улицу. И стою. Не знаю, что мне делать.

Впереди два дня. Денег в кармане нет — всего осталось три копейки. Город чужой — никто меня тут не знает. И где мне остановиться — неизвестно. И что кушать — непонятно.

Я побежал на вокзал, чтобы взять из моего чемодана какую-нибудь рубашку или полотенце, для того чтобы продать на рынке. Но на вокзале мне сказали:

— Прежде чем брать чемодан, заплатите за хранение, а потом уж его берите и делайте с ним что хотите.

Кроме трёх копеек, у меня ничего не было, и я не мог заплатить за хранение. И вышел на улицу ещё того более расстроенный.

Нет, сейчас бы я так не растерялся. А тогда я ужасно растерялся. Иду, бреду по улице неизвестно куда и горюю.

И вот иду по улице и вдруг на панели вижу: что такое? Маленький красный плюшевый кошелёк. И, видать, не пустой, а туго набитый деньгами.

На одно мгновенье я остановился. Мысли, одна другой радостнее, мелькнули у меня в голове. Я мысленно увидел себя в булочной за стаканом кофе. А потом в гостинице на кровати, с плиткой шоколада в руках.

Я сделал шаг к кошельку. И протянул за ним руку. Но в этот момент кошелёк (или мне это показалось) немного отодвинулся от моей руки.

Я снова протянул руку и уже хотел схватить кошелёк. Но он снова отодвинулся от меня, и довольно далеко.

Ничего не соображая, я снова бросился к кошельку.

И вдруг в саду, за забором, раздался детский хохот. И кошелёк, привязанный за нитку, стремительно исчез с панели.

Я подошёл к забору. Какие-то ребята от хохота буквально катались по земле.

Я хотел броситься за ними. И уже схватился рукой за забор, чтоб его перепрыгнуть. Но тут в одно мгновенье мне припомнилась давно забытая сценка из моей детской жизни.

И тогда я ужасно покраснел. Отошёл от забора. И, медленно шагая, побрёл дальше.

Ребята! Всё проходит в жизни. Прошли и эти два дня.

Вечером, когда стемнело, я пошёл за город и там, в поле, на траве, заснул.

Утром встал, когда взошло солнышко. Купил фунт хлеба за три копейки, съел и запил водичкой. И целый день, до вечера, без толку бродил по городу.

А вечером снова пришёл в поле и снова там переночевал. Только на этот раз плохо, потому что пошёл дождь и я промок как собака.

Рано утром на другой день я уже стоял у подъезда и ожидал, когда откроется канцелярия.

И вот она открыта. Я, грязный, взлохмаченный и мокрый, вошёл в канцелярию.

Чиновники недоверчиво на меня посмотрели. И сначала не захотели мне выдать деньги и документы. Но потом выдали.

И вскоре я, счастливый и сияющий, поехал на Кавказ.

Никогда я не забуду этот зимний вечер. На дворе было холодно, ветер тянул сильный, прямо резал щёки, как кинжалом, снег вертелся со страшной быстротой. Тоскливо было и скучно, просто выть хотелось, а тут ещё папа и мама ушли в кино. И когда Мишка позвонил по телефону и позвал меня к себе, я тотчас же оделся и помчался к нему. Там было светло и тепло и собралось много народу, пришла Алёнка, за нею Костик и Андрюшка. Мы играли во все игры, и было весело и шумно. И под конец Алёнка вдруг сказала:

— А теперь в прятки! Давайте в прятки!

И мы стали играть в прятки. Это было прекрасно, потому что мы с Мишкой всё время подстраивали так, чтобы водить выпадало маленьким: Костику или Алёнке, — а сами всё время прятались и вообще водили малышей за нос. Но все наши игры проходили только в Мишкиной комнате, и это довольно скоро нам стало надоедать, потому что комната была маленькая, тесная и мы всё время прятались за портьеру, или за шкаф, или за сундук, и в конце концов мы стали потихоньку выплёскиваться из Мишкиной комнаты и заполнили своей игрой большущий длинный коридор квартиры.

В коридоре было интереснее играть, потому что возле каждой двери стояли вешалки, а на них висели пальто и шубы. Это было гораздо лучше для нас, потому что, например, кто водит и ищет нас, тот, уж конечно, не сразу догадается, что я притаился за Марьсемёниной шубой и сам влез в валенки как раз под шубой.

И вот, когда водить выпало Костику, он отвернулся к стене и стал громко выкрикивать:

— Раз! Два! Три! Четыре! Пять! Я иду искать!

Тут все брызнули в разные стороны, кто куда, чтобы прятаться. А Костик немножко подождал и крикнул снова:

— Раз! Два! Три! Четыре! Пять! Я иду искать! Опять!

Это считалось как бы вторым звонком. Мишка сейчас же залез на подоконник, Алёнка — за шкаф, а мы с Андрюшкой выскользнули в коридор. Тут Андрюшка, не долго думая, полез под шубу Марьи Семёновны, где я всё время прятался, и оказалось, что я остался без места! И я хотел дать Андрюшке подзатыльник, чтобы он освободил моё место, но тут Костик крикнул третье предупреждение:

— Пора не пора, я иду со двора!

И я испугался, что он меня сейчас увидит, потому что я совершенно не спрятался, и я заметался по коридору туда-сюда, как подстреленный заяц. И тут в самое нужное время я увидел раскрытую дверь и вскочил в неё.

Это была какая-то комната, и в ней на самом видном месте, у стены, стояла кровать, высокая и широкая, так что я моментально нырнул под эту кровать. Там был приятный полумрак и лежало довольно много вещей, и я стал сейчас же их рассматривать. Во-первых, под этой кроватью было очень много туфель разных фасонов, но все довольно старые, а ещё стоял плоский деревянный чемодан, а на чемодане стояло алюминиевое корыто вверх тормашками, и я устроился очень удобно: голову на корыто, чемодан под поясницей — очень ловко и уютно. Я рассматривал разные тапочки и шлёпанцы и всё время думал, как это здорово я спрятался и сколько смеху будет, когда Костик меня тут найдёт.

Я отогнул немножко кончик одеяла, которое свешивалось со всех сторон до пола и закрывало от меня всю комнату: я хотел глядеть на дверь, чтобы видеть, как Костик войдёт и будет меня искать. Но в это время в комнату вошёл никакой не Костик, а вошла Ефросинья Петровна, симпатичная старушка, но немножко похожая на бабу-ягу.

Она вошла, вытирая руки о полотенце.

Я всё время потихоньку наблюдал за нею, думал, что она обрадуется, когда увидит, как Костик вытащит меня из-под кровати. А я ещё для смеху возьму какую-нибудь её туфлю в зубы, она тогда наверняка упадёт от смеха. Я был уверен, что вот ещё секунда или две промелькнут, и Костик обязательно меня обнаружит. Поэтому я сам всё время смеялся про себя, без звука.

У меня было чудесное настроение. И я всё время поглядывал на Ефросинью Петровну. А она тем временем очень спокойно подошла к двери и ни с того ни с сего плотно захлопнула её. А потом, гляжу, повернула ключик — и готово! Заперлась. Ото всех заперлась! Вместе со мной и корытом. Заперлась на два оборота.

В комнате сразу стало как-то тихо и зловеще. Но тут я подумал, что это она заперлась не надолго, а на минутку, и сейчас отопрёт дверь, и всё пойдёт как по маслу, и опять будет смех и радость, и Костик будет просто счастлив, что вот он в таком трудном месте меня отыскал! Поэтому я хотя и оробел, но не до конца, и всё продолжал посматривать на Ефросинью Петровну, что же она будет делать дальше.

А она села на кровать, и надо мной запели и заскрежетали пружины, и я увидел её ноги. Она одну за другой скинула с себя туфли и прямо в одних чулках подошла к двери, и у меня от радости заколотилось сердце.

Я был уверен, что она сейчас отопрёт замок, но не тут-то было. Можете себе представить, она — чик! — и погасила свет. И я услышал, как опять завыли пружины над моей головой, а кругом кромешная тьма, и Ефросинья Петровна лежит в своей постели и не знает, что я тоже здесь, под кроватью. Я понял, что попал в скверную историю, что теперь я в заточении, в ловушке.

Сколько я буду тут лежать? Счастье, если час или два! А если до утра? А как утром вылезать? А если я не приду домой, папа и мама обязательно сообщат в милицию. А милиция придёт с собакой-ищейкой. По кличке Мухтар. А если в нашей милиции никаких собак нету? И если милиция меня не найдёт? А если Ефросинья Петровна проспит до самого утра, а утром пойдёт в свой любимый сквер сидеть целый день и снова запрёт меня, уходя? Тогда как? Я, конечно, поем немножко из её буфета, и, когда она придёт, придётся мне лезть под кровать, потому что я съел её продукты и она отдаст меня под суд! И чтобы избежать позора, я буду жить под кроватью целую вечность? Ведь это самый настоящий кошмар! Конечно, тут есть тот плюс, что я всю школу просижу под кроватью, но как быть с аттестатом, вот в чём вопрос. С аттестатом зрелости! Я под кроватью за двадцать лет не то что созрею, я там вполне перезрею.

Тут я не выдержал и со злости как трахнул кулаком по корыту, на котором лежала моя голова! Раздался ужасный грохот! И в этой страшной тишине при погашенном свете и в таком моём жутком положении мне этот стук показался раз в двадцать сильнее. Он просто оглушил меня.

И у меня сердце замерло от испуга. А Ефросинья Петровна надо мной, видно, проснулась от этого грохота. Она, наверное, давно спала мирным сном, а тут пожалуйте — тах-тах из-под кровати! Она полежала маленько, отдышалась и вдруг спросила темноту слабым и испуганным голосом:

— Ка-ра-ул?!

Я хотел ей ответить: «Что вы, Ефросинья Петровна, какое там «караул»? Спите дальше, это я, Дениска!» Я всё это хотел ей ответить, но вдруг вместо ответа как чихну во всю ивановскую, да ещё с хвостиком:

— Апчхи! Чхи! Чхи! Чхи!..

Там, наверное, пыль поднялась под кроватью ото всей этой возни, но Ефросинья Петровна после моего чиханья убедилась, что под кроватью происходит что-то неладное, здорово перепугалась и закричала уже не с вопросом, а совершенно утвердительно:

— Караул!

И я, непонятно почему, вдруг опять чихнул изо всех сил, с каким-то даже подвыванием чихнул, вот так:

— Апчхи-уу!

Ефросинья Петровна как услышала этот вой, так закричала ещё тише и слабей:

— Грабят!..

И видно, сама подумала, что если грабят, так это ерунда, не страшно. А вот если… И тут она довольно громко завопила:

— Режут!

Вот какое враньё! Кто её режет? И за что? И чем? Разве можно по ночам кричать неправду? Поэтому я решил, что пора кончать это дело, и раз она всё равно не спит, мне надо вылезать.

И всё подо мной загремело, особенно корыто, ведь я в темноте не вижу. Грохот стоит дьявольский, а Ефросинья Петровна уже слегка помешалась и кричит какие-то странные слова:

— Грабаул! Караулят!

А я выскочил, и по стене шарю, где тут выключатель, и нашёл вместо выключателя ключ, и обрадовался, что это дверь. Я повернул ключ, но оказалось, что я открыл дверь от шкафа, и я тут же перевалился через порог этой двери, и стою, и тычусь в разные стороны, и только слышу, мне на голову разное барахло падает.

Ефросинья Петровна пищит, а я совсем онемел от страха, а тут кто-то забарабанил в настоящую дверь!

— Эй, Дениска! Выходи сейчас же! Ефросинья Петровна! Отдайте Дениску, за ним его папа пришёл!

И папин голос:

— Скажите, пожалуйста, у вас нет моего сына?

Тут вспыхнул свет. Открылась дверь. И вся наша компания ввалилась в комнату. Они стали бегать по комнате, меня искать, а когда я вышел из шкафа, на мне было две шляпки и три платья.

Папа сказал:

— Что с тобой было? Где ты пропадал?

Костик и Мишка сказали тоже:

— Где ты был, что с тобой приключилось? Рассказывай!

Но я молчал. У меня было такое чувство, что я и в самом деле просидел под кроватью ровно двадцать лет.

Когда мне было лет шесть или шесть с половиной, я совершенно не знал, кем же я в конце концов буду на этом свете. Мне все люди вокруг очень нравились и все работы тоже. У меня тогда в голове была ужасная путаница, я был какой-то растерянный и никак не мог толком решить, за что же мне приниматься.

То я хотел быть астрономом, чтоб не спать по ночам и наблюдать в телескоп далёкие звёзды, а то я мечтал стать капитаном дальнего плавания, чтобы стоять, расставив ноги, на капитанском мостике, и посетить далёкий Сингапур, и купить там забавную обезьянку. А то мне до смерти хотелось превратиться в машиниста метро или начальника станции и ходить в красной фуражке и кричать толстым голосом:

— Го-о-тов!

Или у меня разгорался аппетит выучиться на такого художника, который рисует на уличном асфальте белые полоски для мчащихся машин. А то мне казалось, что неплохо бы стать отважным путешественником вроде Алена Бомбара и переплыть все океаны на утлом челноке, питаясь одной только сырой рыбой. Правда, этот Бомбар после своего путешествия похудел на двадцать пять килограммов, а я всего-то весил двадцать шесть, так что выходило, что если я тоже поплыву, как он, то мне худеть будет совершенно некуда, я буду весить в конце путешествия только одно кило. А вдруг я где-нибудь не поймаю одну-другую рыбину и похудею чуть побольше? Тогда я, наверно, просто растаю в воздухе как дым, вот и все дела.

Когда я всё это подсчитал, то решил отказаться от этой затеи, а на другой день мне уже приспичило стать боксёром, потому что я увидел в телевизоре розыгрыш первенства Европы по боксу. Как они молотили друг друга — просто ужас какой-то! А потом показали их тренировку, и тут они колотили уже тяжёлую кожаную «грушу» — такой продолговатый тяжёлый мяч, по нему надо бить изо всех сил, лупить что есть мочи, чтобы развивать в себе силу удара. И я так нагляделся на всё на это, что тоже решил стать самым сильным человеком во дворе, чтобы всех побивать, в случае чего.

Я сказал папе:

— Папа, купи мне грушу!

— Сейчас январь, груш нет. Съешь пока морковку.

Я рассмеялся:

— Нет, папа, не такую! Не съедобную грушу! Ты, пожалуйста, купи мне обыкновенную кожаную боксёрскую грушу!

— А тебе зачем? — сказал папа.

— Тренироваться, — сказал я. — Потому что я буду боксёром и буду всех побивать. Купи, а?

— Сколько же стоит такая груша? — поинтересовался папа.

— Пустяки какие-нибудь, — сказал я. — Рублей десять или пятьдесят.

— Ты спятил, братец, — сказал папа. — Перебейся как-нибудь без груши. Ничего с тобой не случится.

И он оделся и пошёл на работу.

А я на него обиделся за то, что он мне так со смехом отказал. И мама сразу же заметила, что я обиделся, и тотчас сказала:

— Стой-ка, я, кажется, что-то придумала. Ну-ка, ну-ка, погоди-ка одну минуточку.

И она наклонилась и вытащила из-под дивана большую плетёную корзинку; в ней были сложены старые игрушки, в которые я уже не играл. Потому что я уже вырос и осенью мне должны были купить школьную форму и картуз с блестящим козырьком.

Мама стала копаться в этой корзинке, и, пока она копалась, я видел мой старый трамвайчик без колёс и на верёвочке, пластмассовую дудку, помятый волчок, одну стрелу с резиновой нашлёпкой, обрывок паруса от лодки, и несколько погремушек, и много ещё разного игрушечного утиля. И вдруг мама достала со дна корзинки здоровущего плюшевого Мишку.

Она бросила его мне на диван и сказала:

— Вот. Это тот самый, что тебе тётя Мила подарила. Тебе тогда два года исполнилось. Хороший Мишка, отличный. Погляди, какой тугой! Живот какой толстый! Ишь как выкатил! Чем не груша? Ещё лучше! И покупать не надо! Давай тренируйся сколько душе угодно! Начинай!

И тут её позвали к телефону, и она вышла в коридор.

А я очень обрадовался, что мама так здорово придумала. И я устроил Мишку поудобнее на диване, чтобы мне сподручней было об него тренироваться и развивать силу удара.

Он сидел передо мной такой шоколадный, но здорово облезлый, и у него были разные глаза: один его собственный — жёлтый стеклянный, а другой большой белый — из пуговицы от наволочки; я даже не помнил, когда он появился. Но это было не важно, потому что Мишка довольно весело смотрел на меня своими разными глазами, и он расставил ноги и выпятил мне навстречу живот, а обе руки поднял кверху, как будто шутил, что вот он уже заранее сдаётся…

И я вот так посмотрел на него и вдруг вспомнил, как давным-давно я с этим Мишкой ни на минуту не расставался, повсюду таскал его за собой, и нянькал его, и сажал его за стол рядом с собой обедать, и кормил его с ложки манной кашей, и у него такая забавная мордочка становилась, когда я его чем-нибудь перемазывал, хоть той же кашей или вареньем, такая забавная милая мордочка становилась у него тогда, прямо как живая, и я его спать с собой укладывал, и укачивал его, как маленького братишку, и шептал ему разные сказки прямо в его бархатные твёрденькие ушки, и я его любил тогда, любил всей душой, я за него тогда жизнь бы отдал. И вот он сидит сейчас на диване, мой бывший самый лучший друг, настоящий друг детства. Вот он сидит, смеётся разными глазами, а я хочу тренировать об него силу удара…

— Ты что, — сказала мама, она уже вернулась из коридора. — Что с тобой?

А я не знал, что со мной, я долго молчал и отвернулся от мамы, чтобы она по голосу или по губам не догадалась, что со мной, и я задрал голову к потолку, чтобы слёзы вкатились обратно, и потом, когда я скрепился немного, я сказал:

— Ты о чём, мама? Со мной ничего… Просто я раздумал. Просто я никогда не буду боксёром.

— Завтра первое сентября, — сказала мама. — И вот наступила осень, и ты пойдёшь уже во второй класс. Ох, как летит время!..

— И по этому случаю, — подхватил папа, — мы сейчас «зарежем» арбуз!

И он взял ножик и взрезал арбуз. Когда он резал, был слышен такой полный, приятный, зелёный треск, что у меня прямо спина похолодела от предчувствия, как я буду есть этот арбуз. И я уже раскрыл рот, чтобы вцепиться в розовый арбузный ломоть, но тут дверь распахнулась, и в комнату вошёл Павля. Мы все страшно обрадовались, потому что он давно уже не был у нас и мы по нём соскучились.

— Ого, кто пришёл! — сказал папа. — Сам Павля. Сам Павля-Бородавля!

— Садись с нами, Павлик, арбуз есть, — сказала мама, — Дениска, подвинься.

Я сказал:

— Привет! — и дал ему место рядом с собой.

— Привет! — сказал он и сел.

И мы начали есть и долго ели и молчали. Нам неохота было разговаривать.

А о чём тут разговаривать, когда во рту такая вкуснотища!

И когда Павле дали третий кусок, он сказал:

— Ах, люблю я арбуз. Даже очень. Мне бабушка никогда не даёт его вволю поесть.

— А почему? — спросила мама.

— Она говорит, что после арбуза у меня получается не сон, а сплошная беготня.

— Правда, — сказал папа. — Вот поэтому-то мы и едим арбуз с утра пораньше. К вечеру его действие кончается, и можно спокойно спать. Ешь давай, не бойся.

— Я не боюсь, — сказал Павля.

И мы все опять занялись делом и опять долго молчали. И когда мама стала убирать корки, папа сказал:

— А ты чего, Павля, так давно не был у нас?

— Да, — сказал я. — Где ты пропадал? Что ты делал?

И тут Павля напыжился, покраснел, поглядел по сторонам и вдруг небрежно так обронил, словно нехотя:

— Что делал, что делал?.. Английский изучал, вот что делал.

Я прямо опешил. Я сразу понял, что я всё лето зря прочепушил. С ежами возился, в лапту играл, пустяками занимался. А вот Павля, он времени не терял, нет, шалишь, он работал над собой, он повышал свой уровень образования.

Он изучал английский язык и теперь небось сможет переписываться с английскими пионерами и читать английские книжки!

Я сразу почувствовал, что умираю от зависти, а тут ещё мама добавила:

— Вот, Дениска, учись. Это тебе не лапта!

— Молодец, — сказал папа. — Уважаю!

Павля прямо засиял.

— К нам в гости приехал студент, Сева. Так вот он со мной каждый день занимается. Вот уже целых два месяца. Прямо замучил совсем.

— А что, трудный английский язык? — спросил я.

— С ума сойти, — вздохнул Павля.

— Ещё бы не трудный, — вмешался папа. — Там у них сам чёрт ногу сломит. Уж очень сложное правописание. Пишется Ливерпуль, а произносится Манчестер.

— Ну да! — сказал я. — Верно, Павля?

— Прямо беда, — сказал Павля. — Я совсем измучился от этих занятий, похудел на двести граммов.

— Так что ж ты не пользуешься своими знаниями, Павлик? — сказала мама. — Ты почему, когда вошёл, не сказал нам по-английски «здрасте»?

— Я «здрасте» ещё не проходил, — сказал Павля.

— Ну вот ты арбуз поел, почему не сказал «спасибо»?

— Я сказал, — сказал Павля.

— Ну да, по-русски-то ты сказал, а по-английски?

— Мы до «спасибо» ещё не дошли, — сказал Павля. — Очень трудное пропо-ви-сание.

Тогда я сказал:

— Павля, а научи-ка меня, как по-английски «раз, два, три».

— Я этого ещё не изучил, — сказал Павля.

— А что же ты изучил? — закричал я. — За два месяца ты всё-таки хоть что-нибудь-то изучил?

— Я изучил, как по-английски «Петя», — сказал Павля.

— Ну, как?

— «Пит»! — торжествующе объявил Павля. — По-английски «Петя» будет «Пит». — Он радостно засмеялся и добавил: — Вот завтра приду в класс и скажу Петьке Горбушкину: «Пит, а Пит, дай ластик!» Небось рот разинет, ничего не поймёт. Вот потеха-то будет! Верно, Денис?

— Верно, — сказал я. — Ну, а что ты ещё знаешь по-английски?

— Пока всё, — сказал Павля.

Мой папа не любит, когда я мешаю ему читать газеты. Но я про это всегда забываю, потому что мне очень хочется с ним поговорить. Ведь он же мой единственный отец! Мне всегда хочется с ним поговорить.

Вот он раз сидел и читал газету, а мама пришивала мне воротник к куртке.

Я сказал:

— Пап, а ты знаешь, сколько в озеро Байкал можно напихать Азовских морей?

Он сказал:

— Не мешай…

— Девяносто два! Здорово?

Он сказал:

— Здорово. Не мешай, ладно?

И снова стал читать.

Я сказал:

— Ты художника Эль Греко знаешь?

Он кивнул. Я сказал:

— Его настоящая фамилия Доменико Теотокопули! Потому что он грек с острова Крит. Вот этого художника испанцы и прозвали Эль Греко!.. Интересные дела. Кит, например, папа, за пять километров слышит!

Папа сказал:

— Помолчи хоть немного… Хоть пять минут…

Но у меня было столько новостей для папы, что я не мог удержаться. Из меня высыпались новости, прямо выскакивали одна за другой. Потому что очень уж их было много. Если бы их было поменьше, может быть, мне легче было бы перетерпеть, и я бы помолчал, но их было много, и поэтому я ничего не мог с собой поделать.

Я сказал:

— Папа! Ты не знаешь самую главную новость: на Больших Зондских островах живут маленькие буйволы. Они, папа, карликовые. Называются кентусы. Такого кентуса можно в чемодане привезти!

— Ну да? — сказал папа. — Просто чудеса! Дай спокойно почитать газету, ладно?

— Читай, читай, — сказал я, — читай, пожалуйста! Понимаешь, папа, выходит, что у нас в коридоре может пастись целое стадо таких буйволов!.. Ура?

— Ура, — сказал папа. — Замолчишь, нет?

— А солнце стоит не в центре неба, — сказал я, — а сбоку!

— Не может быть, — сказал папа.

— Даю слово, — сказал я, — оно стоит сбоку! Сбоку припёка.

Папа посмотрел на меня туманными глазами. Потом глаза у него прояснились, и он сказал маме:

— Где это он нахватался? Откуда? Когда?

Мама улыбнулась:

— Он современный ребёнок. Он читает, слушает радио. Телевизор. Лекции. А ты как думал?

— Удивительно, — сказал папа, — как это быстро всё получается.

И он снова укрылся за газетой, а мама его спросила:

— Чем это ты так зачитался?

— Африка, — сказал папа. — Кипит! Конец колониализму!

— Ещё не конец! — сказал я.

— Что? — спросил папа.

Я подлез к нему под газету и встал перед ним.

— Есть ещё зависимые страны, — сказал я. — Много ещё есть зависимых.

Он сказал:

— Ты не мальчишка. Нет. Ты просто профессор! Настоящий профессор… кислых щей!

И он засмеялся, и мама вместе с ним. Она сказала:

— Ну ладно, Дениска, иди погуляй. — Она протянула мне куртку и подтолкнула меня: — Иди, иди!

Я пошёл и спросил у мамы в коридоре:

— А что такое, мама, профессор кислых щей? В первый раз слышу такое выражение! Это он меня в насмешку так назвал — кислых щей? Это обидное?

Но мама сказала:

— Что ты, это нисколько не обидное. Разве папа может тебя обидеть? Это он, наоборот, тебя похвалил!

Я сразу успокоился, раз он меня похвалил, и пошёл гулять. А на лестнице я вспомнил, что мне надо проведать Алёнку, а то все говорят, что она заболела и ничего не ест. И я пошёл к Алёнке. У них сидел какой-то дяденька, в синем костюме и с белыми руками. Он сидел за столом и разговаривал с Алёнкиной мамой. А сама Алёнка лежала на диване и приклеивала лошади ногу.

Когда Алёнка меня увидела, она сразу заорала:

— Дениска пришёл! Ого-го!

Я вежливо сказал:

— Здравствуйте! Чего орёшь, как дура?

И сел к ней на диван. А дяденька с белыми руками встал и сказал:

— Значит, всё ясно! Воздух, воздух и воздух. Ведь она вполне здоровая девочка!

И я сразу понял, что это доктор.

Алёнкина мама сказала:

— Большое спасибо, профессор! Большое спасибо, профессор!

И она пожала ему руку. Видно, это был такой хороший доктор, что он всё знал, и его называли за это «профессор».

Он подошёл к Алёнке и сказал:

— До свидания, Алёнка, выздоравливай.

Она покраснела, высунула язык, отвернулась к стенке и оттуда прошептала:

— До свидания…

Он погладил её по голове и повернулся ко мне:

— А вас как зовут, молодой человек?

Вот он какой был славный: на «вы» меня назвал!

— Я Денис Кораблёв! А вас как зовут?

Он взял мою руку своей белой большой и мягкой рукой. Я даже удивился, какая она мягкая. Ну прямо шёлковая. И от него от всего так вкусно пахло чистотой. И он потряс мне руку и сказал:

— А меня зовут Василий Васильевич Сергеев. Профессор.

Я сказал:

— Кислых щей? Профессор кислых щей?

Алёнкина мама всплеснула руками. А профессор покраснел и закашлял. И они оба вышли из комнаты.

И мне показалось, что они как-то не так вышли. Как будто даже выбежали. И ещё мне показалось, что я что-то не так сказал. Прямо не знаю.

А может быть, «кислых щей» — это всё-таки обидное, а?

В то утро я быстро справился с уроками, потому что они были нетрудные. Во-первых, я нарисовал домик Бабы Яги, как она сидит у окошка и читает газету. А во-вторых, я сочинил предложение: «Мы построили салаш». А больше ничего не было задано. И я надел пальто, взял горбушечку свежего хлеба и пошёл гулять. На нашем бульваре в середине есть пруд, а в пруду плавают лебеди, гуси и утки. В этот день был очень сильный ветер. И все листья на деревьях выворачивались наизнанку, и пруд был весь взлохмаченный, какой-то шершавый от ветра.

И как только я пришёл на бульвар, я увидел, что сегодня почти никого нет, только двое каких-то незнакомых ребят бегают по дорожке, а на скамейке сидит дяденька и сам с собой играет в шахматы. Он сидит на скамейке боком, а позади него лежит его шляпа.

И в это время ветер вдруг задул особенно сильно, и эта самая дяденькина шляпа взвилась в воздух. А шахматист ничего не заметил, сидит себе, уткнулся в свои шахматы. Он, наверно, очень увлёкся и забыл про всё на свете. Я тоже, когда играю с папой в шахматы, ничего вокруг себя не вижу, потому что очень хочется выиграть. И вот эта шляпа взлетела, и плавно так начала опускаться, и опустилась как раз перед теми незнакомыми ребятами, что играли на дорожке. Они оба разом протянули к ней руки. Но не тут-то было, потому что ветер! Шляпа вдруг, как живая, подпрыгнула вверх, перелетела через этих ребят и красиво спланировала прямо в пруд! Но упала она не в воду, а нахлобучилась одному лебедю прямо на голову. Утки очень испугались, и гуси тоже. Они бросились врассыпную от шляпы кто куда. А вот лебеди, наоборот, очень заинтересовались, что это за штука такая получилась, и все подплыли к этому лебедю в шляпе. А он изо всех сил мотал головой, чтобы сбросить шляпу, но она никак не слетала, и все лебеди глядели на эти чудеса и, наверно, очень удивлялись.

Тогда эти незнакомые ребята на берегу стали приманивать лебедей к себе. Они свистели:

— Фью-фью-фью!

Как будто лебедь — это собака!

Я сказал:

— Сейчас я их приманю хлебом, а вы притащите сюда какую-нибудь палку подлиннее. Надо всё-таки отдать шляпу тому шахматисту. Может быть, он гроссмейстер…

И я вытащил свой хлеб из кармана и стал его крошить и бросать в воду, и, сколько было лебедей, и гусей, и уток, все поплыли ко мне. И у самого берега началась настоящая давка и толкотня. Просто птичий базар! И лебедь в шляпе тоже толкался и наклонял голову за хлебом, и шляпа с него, наконец, соскочила!

Она стала плавать довольно близко. Тут подоспели незнакомые ребята. Они где-то раздобыли здоровенный шест, а на конце шеста был гвоздь. И ребята сразу стали удить эту шляпу. Но немножко не доставали. Тогда они взялись за руки, и у них получилась цепочка, и тот, который был с шестом, стал подлавливать шляпу.

Я ему говорю:

— Ты старайся её гвоздем в самую середку проткнуть! И подсекай, как ерша, знаешь?

А он говорит:

— Я, пожалуй, сейчас бухнусь в пруд, потому что меня слабо держат.

А я говорю:

— Давай-ка я!

— Валяй! А то я обязательно бухнусь!

— Держите меня оба за хлястик!

Они стали меня держать. А я взял шест двумя руками, весь вытянулся вперёд, да как размахнулся, да как шлёпнусь прямо лицом вперёд! Хорошо ещё, не сильно ушибся, там была мягкая грязь, так что получилось не больно.

Я говорю:

— Что же вы плохо держите? Не умеете держать, не беритесь!

Они говорят:

— Нет, мы хорошо держим! Это твой хлястик оторвался. Вместе с мясом.

Я говорю:

— Кладите мне его в карман, а сами держите просто за пальто, за хвост. Пальто, небось, не порвётся! Ну!

И опять потянулся шестом к шляпе. Я подождал немного, чтобы ветерок подогнал её поближе. И всё время потихоньку пригребал её к себе. Мне очень хотелось отдать её шахматисту. А вдруг он и вправду гроссмейстер? А может быть, это даже сам Ботвинник! Просто так вышел погулять, и всё. Ведь бывают же такие истории в жизни! Я отдам ему шляпу, а он скажет: «Спасибо, Денис!»

И я потом снимусь с ним на карточку и буду её всем показывать…

А может быть, он со мною даже согласится сыграть одну партию? А вдруг я выиграю? Бывают же такие случаи!

И тут шляпа подплыла чуть поближе, я замахнулся и вонзил ей гвоздь в самую макушку. Незнакомые ребята закричали:

— Есть!

А я снял шляпу с гвоздя. Она была очень мокрая и тяжёлая. Я сказал:

— Надо её выжать!

И один парнишка взял шляпу за свободный конец и стал её вертеть направо. А я вертел, наоборот, налево. И из шляпы потекла вода.

Мы здорово её выжали, она даже лопнула поперёк. А мальчишка, который ничего не делал, сказал:

— Ну, всё в порядке. Давайте её сюда. Я отдам её дяденьке.

Я говорю:

— Ещё чего. Я сам отдам.

Тогда он стал тянуть шляпу к себе. А второй к себе. А я к себе. И у нас случайно получилась потасовка. И они вырвали подкладку из шляпы. И всю шляпу отняли у меня.

Я говорю:

— Я хлебом приманивал лебедей, мне и отдавать!

Они говорят:

— А кто шест достал с гвоздём?

Я говорю:

— А чей хлястик оторвался?

Тогда один из них говорит:

— Ладно, уступи ему, Маркуша! Его всё равно ещё дома выдерут за хлястик!

Маркуша сказал:

— На, бери свою несчастную шляпу, — и наподдал ногой, как мяч.

А я схватил её и быстро побежал в конец аллеи, где сидел шахматист. Я подбежал к нему и сказал:

— Дяденька, вот вам ваша шляпа!

— Где? — спросил он.

— Вот, — сказал я и протянул ему шляпу.

— Ты ошибаешься, мальчик! Моя шляпа здесь. — И он оглянулся назад.

А там, конечно, ничего не было.

Тогда он закричал:

— В чём дело? Где моя шляпа, я вас спрашиваю?

Я немножко отошёл от него и опять сказал:

— Вот она. Вот. Разве вы не видите?

А он прямо задохнулся:

— Что ты мне суёшь этот кошмарный блин? У меня была новенькая шляпа, где она?! Отвечай сейчас же!

Я ему говорю:

— Вашу шляпу унёс ветер, и она попала в пруд. Но я её уцепил гвоздём. А потом мы выжали из неё воду. Вот она. Берите… А это подкладка!

Он сказал:

— Сейчас я сведу тебя к твоим родителям!!!

— Мама в институте. Папа на заводе. А вы, случайно, не Ботвинник?

Он совсем рассердился:

— Уйди, мальчик! Скройся с глаз! А то я тебе подсыплю!

Я ещё чуть-чуть отошёл и сказал:

— А то давайте сыграем?

Он в первый раз посмотрел на меня как следует.

— А ты разве умеешь?

Я сказал:

— Ого!

Тогда он вздохнул и сказал:

— Ну, садись!

Я пришёл со двора после футбола усталый и грязный, как не знаю кто. Мне было весело, потому что мы выиграли у дома номер пять со счетом 44:37. В ванной, слава богу, никого не было. Я быстро сполоснул руки, побежал в комнату и сел за стол. Я сказал:

— Я, мама, сейчас быка съесть могу.

Она улыбнулась.

— Живого быка? — сказала она.

— Ага, — сказал я, — живого, с копытами и ноздрями!

Мама сейчас же вышла и через секунду вернулась с тарелкой в руках. Тарелка так славно дымилась, и я сразу догадался, что в ней рассольник. Мама поставила тарелку передо мной.

— Ешь! — сказала мама.

Но это была лапша. Молочная. Вся в пенках. Это почти то же самое, что манная каша. В каше обязательно комки, а в лапше обязательно пенки. Я просто умираю, как только вижу пенки, не то чтобы есть. Я сказал:

— Я не буду лапшу!

Мама сказала:

— Безо всяких разговоров!

— Там пенки!

Мама сказала:

— Ты меня вгонишь в гроб! Какие пенки? Ты на кого похож? Ты вылитый Кощей!

Я сказал:

— Лучше убей меня!

Но мама вся прямо покраснела и хлопнула ладонью по столу:

— Это ты меня убиваешь!

И тут вошёл папа. Он посмотрел на нас и спросил:

— О чём тут диспут? О чём такой жаркий спор?

Мама сказала:

— Полюбуйся! Не хочет есть. Парню скоро одиннадцать лет, а он, как девочка, капризничает.

Мне скоро девять. Но мама всегда говорит, что мне скоро одиннадцать. Когда мне было восемь лет, она говорила, что мне скоро десять.

Папа сказал:

— А почему не хочет? Что, суп пригорел или пересолен?

Я сказал:

— Это лапша, а в ней пенки…

Папа покачал головой:

— Ах вот оно что! Его высокоблагородие фон барон Кутькин-Путькин не хочет есть молочную лапшу! Ему, наверно, надо подать марципаны на серебряном подносе!

Я засмеялся, потому что я люблю, когда папа шутит.

— Это что такое — марципаны?

— Я не знаю, — сказал папа, — наверно, что-нибудь сладенькое и пахнет одеколоном. Специально для фон барона Кутькина-Путькина!.. А ну давай ешь лапшу!

— Да ведь пенки же!

— Заелся ты, братец, вот что! — сказал папа и обернулся к маме. — Возьми у него лапшу, — сказал он, — а то мне просто противно! Кашу он не хочет, лапшу он не может!.. Капризы какие! Терпеть не могу!..

Он сел на стул и стал смотреть на меня. Лицо у него было такое, как будто я ему чужой. Он ничего не говорил, а только вот так смотрел — по-чужому. И я сразу перестал улыбаться — я понял, что шутки уже кончились. А папа долго так молчал, и мы все так молчали, а потом он сказал, и как будто не мне и не маме, а так кому-то, кто его друг:

— Нет, я, наверно, никогда не забуду эту ужасную осень, — сказал папа, — как невесело, неуютно тогда было в Москве… Война, фашисты рвутся к городу. Холодно, голодно, взрослые все ходят нахмуренные, радио слушают ежечасно… Ну, всё понятно, не правда ли? Мне тогда лет одиннадцать-двенадцать было, и, главное, я тогда очень быстро рос, тянулся кверху, и мне всё время ужасно есть хотелось. Мне совершенно не хватало еды. Я всегда просил хлеба у родителей, но у них не было лишнего, и они мне отдавали свой, а мне и этого не хватало. И я ложился спать голодный, и во сне я видел хлеб. Да что… У всех так было. История известная. Писано-переписано, читано-перечитано…

И вот однажды иду я по маленькому переулку, недалеко от нашего дома, и вдруг вижу — стоит здоровенный грузовик, доверху заваленный арбузами. Я даже не знаю, как они в Москву попали. Какие-то заблудшие арбузы. Наверно, их привезли, чтобы по карточкам выдавать. И наверху в машине стоит дядька, худой такой, небритый и беззубый, что ли, — рот у него очень втянулся. И вот он берёт арбуз и кидает его своему товарищу, а тот — продавщице в белом, а та — ещё кому-то четвёртому… И у них это ловко так цепочкой получается: арбуз катится по конвейеру от машины до магазина. А если со стороны посмотреть — играют люди в зелёно-полосатые мячики, и это очень интересная игра. Я долго так стоял и на них смотрел, и дядька, который очень худой, тоже на меня смотрел и всё улыбался мне своим беззубым ртом, славный человек. Но потом я устал стоять и уже хотел было идти домой, как вдруг кто-то в их цепочке ошибся, загляделся, что ли, или просто промахнулся, и пожалуйте — тррах!.. Тяжеленный арбузище вдруг упал на мостовую. Прямо рядом со мной. Он треснул как-то криво, вкось, и была видна белоснежная тонкая корка, а за нею такая багровая, красная мякоть с сахарными прожилками и косо поставленными косточками, как будто лукавые глазки арбуза смотрели на меня и улыбались из серёдки. И вот тут, когда я увидел эту чудесную мякоть и брызги арбузного сока и когда я почуял этот запах, такой свежий и сильный, только тут я понял, как мне хочется есть. Но я отвернулся и пошёл домой. И не успел я отойти, вдруг слышу — зовут:

— Мальчик, мальчик!

Я оглянулся, а ко мне бежит этот мой рабочий, который беззубый, и у него в руках разбитый арбуз.

Он говорит:

«На-ка, милый, арбуз-то, тащи, дома поешь!»

И я не успел оглянуться, а он уже сунул мне арбуз и бежит на своё место, дальше разгружать. И я обнял арбуз и еле доволок его до дому, и позвал своего дружка Вальку, и мы с ним оба слопали этот громадный арбуз. Ах, что это была за вкуснота! Передать нельзя! Мы с Валькой отрезали большущие кусищи, во всю ширину арбуза, и когда кусали, то края арбузных ломтей задевали нас за уши, и уши у нас были мокрые, и с них капал розовый арбузный сок. И животы у нас с Валькой надулись и тоже стали похожи на арбузы. Если по такому животу щёлкнуть пальцем, звон пойдёт знаешь какой! Как от барабана. И об одном только мы жалели, что у нас нет хлеба, а то бы мы ещё лучше наелись. Да…

Папа отвернулся и стал смотреть в окно.

— А потом ещё хуже — завернула осень, — сказал он, — стало совсем холодно, с неба сыпал зимний, сухой и меленький снег, и его тут же сдувало сухим и острым ветром. И еды у нас стало совсем мало, и фашисты всё шли и шли к Москве, и я всё время был голодный. И теперь мне снился не только хлеб. Мне ещё снились и арбузы. И однажды утром я увидел, что у меня совсем уже нет живота, он просто как будто прилип к позвоночнику, и я прямо уже ни о чём не мог думать, кроме еды. И я позвал Вальку и сказал ему:

«Пойдем, Валька, сходим в тот арбузный переулок, может быть, там опять арбузы разгружают, и, может быть, опять один упадёт, и, может быть, нам его опять подарят».

И мы закутались с ним в какие-то бабушкины платки, потому что холод был страшный, и пошли в арбузный переулок. На улице был серый день, людей было мало, и в Москве тихо было, не то что сейчас. В арбузном переулке и вовсе никого не было, и мы стали против магазинных дверей и ждём, когда же придёт грузовик с арбузами. И уже стало совсем темнеть, а он всё не приезжал. Я сказал:

— Наверно, завтра приедет…

— Да, — сказал Валька, — наверно, завтра.

И мы пошли с ним домой. А назавтра снова пошли в переулок, и снова напрасно. И мы каждый день так ходили и ждали, но грузовик не приехал…

Папа замолчал. Он смотрел в окно, и глаза у него были такие, как будто он видит что-то такое, чего ни я, ни мама не видим. Мама подошла к нему, но папа сразу встал и вышел из комнаты. Мама пошла за ним. А я остался один. Я сидел и тоже смотрел в окно, куда смотрел папа, и мне показалось, что я прямо вот вижу папу и его товарища, как они дрогнут и ждут. Ветер по ним бьёт, и снег тоже, а они дрогнут и ждут, и ждут, и ждут… И мне от этого просто жутко сделалось, и я прямо вцепился в свою тарелку и быстро, ложка за ложкой, выхлебал её всю, и наклонил потом к себе, и выпил остатки, и хлебом обтёр донышко, и ложку облизал.

У Ваньки Дыхова был велосипед. Довольно старый, но всё-таки ничего. Раньше это был велосипед Ванькиного папы, но, когда велосипед сломался, Ванькин папа сказал:

— Вот, Ванька, чем целый день гонка гонять, на тебе эту машину, отремонтируй её, и будет у тебя свой велосипед. Он, в общем, ещё хоть куда. Я его когда-то на барахолке купил, он почти новый был.

И Ванька так обрадовался этому велосипеду, что просто трудно передать. Он его утащил в самый конец двора и совсем перестал гонка гонять — наоборот, он целый день возился со своим велосипедом, стучал, колотил, отвинчивал и привинчивал. Он весь чумазый стал, наш Ванька, от машинного масла, и пальцы у него были все в ссадинах, потому что он, когда работал, часто промахивался и попадал сам себе молотком по пальцам. Но всё-таки дело у него ладилось, потому что у них в пятом классе проходят слесарное дело, а Ванька всегда был отличником по труду. И я Ваньке тоже помогал чинить машину, и он каждый день говорил мне:

— Вот погоди, Дениска, когда мы её починим, я тебя на ней катать буду. Ты сзади, на багажнике, будешь сидеть, и мы с тобой всю Москву изъездим!

И за то, что он со мной так дружит, хотя я всего только во втором, я ещё больше ему помогал и, главное, старался, чтобы багажник получился красивый. Я его четыре раза чёрным лаком покрасил, потому что он был всё равно что мой собственный. И он у меня так сверкал, этот багажник, как новенькая машина «Волга». И я всё радовался, как я буду сидеть на нём и держаться за Ванькин ремень, и мы будем носиться по всему миру.

И вот однажды Ванька поднял свой велосипед с земли, подкачал шины, протёр его весь тряпочкой, сам умылся из бочки и застегнул брюки внизу бельевыми защепками. И я понял, что приближается наш с ним праздник. Ванька сел на машину и поехал. Он сначала объехал не торопясь вокруг двора, и машина шла под ним мягко-мягко, и было слышно, как приятно трутся о землю шины. Потом Ванька прибавил скорости, и спицы засверкали, и Ванька пошёл выкомаривать номера, и стал петлять и крутить восьмерки, и разгонялся изо всех сил, и сразу резко тормозил, и машина останавливалась под ним как вкопанная.

И он по-всякому её испытывал, как лётчик-испытатель, а я стоял и смотрел, как механик, который стоит внизу и смотрит на штуки своего пилота. И мне было приятно, что Ванька так здорово ездит, хотя я могу, пожалуй, ещё лучше, во всяком случае не хуже. Но велосипед был не мой, велосипед был Ванькин, и нечего тут долго разговаривать, пускай он делает на нём всё, что угодно. Приятно было видеть, что машина вся блестит от краски, и невозможно было догадаться, что она старая. Она была лучше любой новой. Особенно багажник. Любо-дорого было смотреть на него, прямо сердце радовалось.

И Ванька скакал так на этой машине, наверно, с полчаса, и я уже стал побаиваться, что он совсем забыл про меня. Но нет, напрасно я так подумал про Ваньку. Он подъехал ко мне, ногой уткнулся в забор и говорит:

— Давай влазь.

Я, пока карабкался, спросил:

— А куда поедем?

Ванька сказал:

— А не всё равно? По белу свету!

И у меня сразу появилось такое настроение, как будто на нашем белом свете живут одни только весёлые люди, и все они только и делают, что ждут, когда же мы с Ванькой к ним приедем в гости. И когда мы к ним приедем — Ванька за рулём, а я на багажнике, — сразу начнётся большущий праздник, и флаги будут развеваться, и шарики летать, и песни, и эскимо на палочке, и духовые оркестры будут греметь, и клоуны ходить на голове.

Такое вот у меня было удивительное настроение, и я примостился на свой багажник и схватился за Ванькин ремень. Ванька крутнул педали, и… прощай, папа! Прощай, мама! Прощай, весь наш старый двор, и вы, голуби, тоже до свиданья! Мы уезжаем кататься по белу свету!

Ванька вырулил со двора, потом за угол, и мы поехали разными переулками, где я раньше ходил только пешком. И всё теперь было совершенно по-другому, незнакомое какое-то, и Ванька всё время позванивал в звонок, чтобы не задавить кого-нибудь: ззь! ззь! ззь!..

И пешеходы выпрыгивали из-под нашей машины, как куры, и мы мчались с неслыханной быстротой, и мне было очень весело, и на душе было свободно, и очень хотелось горланить что-нибудь отчаянное. И я горланил букву «а». Вот так: аааааааааааа! И очень смешно получилось, когда Ванька въехал в один старенький переулок, в котором дорога была вся в булыжниках, как при царе Горохе. Машину стало трясти, и моя оралка на букву «а» стала прерываться, как будто стоило ей вылететь изо рта, как кто-то сразу обрезал её острыми ножичками и кидал на ветер. Получалось: а! а! а! а! а! Но потом опять подвернулся асфальт, и всё снова пошло как по маслу: аааааааааааа!

И мы ещё долго ездили по переулкам и, наконец, очень устали. Ванька остановился, и я спрыгнул со своего багажника. Ванька сказал:

— Ну как?

— Блеск! — сказал я.

— Тебе удобно было?

— Как на диване, — сказал я, — ещё удобней. Что за машина! Прямо экстра-класс!

Он засмеялся и пригладил свои растрёпанные волосы. Лицо у него было пыльное, грязное, и только глаза сверкали — синие, как тазики в кухне на стене. И зубы блестели вовсю.

И вот тут-то к нам с Ванькой и подошёл этот парень. Он был высокий, и у него был золотой зуб. На нём была полосатая рубашка с длинными рукавами, и на руках у него были разные рисунки, портреты и пейзажи. И за ним плелась такая лохматенькая собачушка, сделанная из разных шерстей. Были кусочки шерсти чёрненькие, были беленькие, попадались рыженькие, и был один зелёный… хвост у неё завивался крендельком, одна нога поджата. Этот парень сказал:

— Вы откуда, ребята?

Мы ответили:

— С Трёхпрудного.

Он сказал:

— Вона! Молодцы! Откуда доехали! Это твоя машина?

Ванька сказал:

— Моя. Была отцовская, теперь моя. Я её сам отремонтировал. А вот он, — Ванька показал на меня, — он мне помогал.

Этот парень сказал:

— Да… Смотри ты. Такие неказистые ребята, а прямо химики-механики.

Я сказал:

— А это ваша собака?

Этот парень кивнул:

— Ага. Моя. Это очень ценная собака. Породистая. Испанский такс.

Ванька сказал:

— Ну что вы! Какая же это такса? Таксы узкие и длинные.

— Не знаешь, так молчи! — сказал этот парень. — Московский там или рязанский такс — длинный, потому что он всё время под шкафом сидит и растёт в длину, а это собака другая, ценная. Она верный друг. Кличка Жулик.

Он помолчал. Потом вздохнул три раза и сказал:

— Да что толку? Хоть и верный пёс, а всё-таки собака. Не может мне помочь в моей беде…

И у него на глазах появились слёзы. У меня прямо сердце упало. Что с ним?

Ванька сказал испуганно:

— А какая у вас беда?

Этот парень сразу покачнулся и прислонился к стене.

— Бабушка помирает, — сказал он и стал часто-часто хватать воздух губами и всхлипывать. — Помирает бабуся… У ней двойной аппендицит… — Он посмотрел на нас искоса и добавил: — Двойной аппендицит и корь тоже…

Тут он заревел и стал вытирать слёзы кулаком. У меня заколотилось сердце. А парень прислонился к стенке поудобнее и стал выть довольно громко. А его собака, глядя на него, тоже завыла. И они оба так стояли и выли, жутко было слышать. От этого воя Ванька даже побледнел под своей пылью. Он положил руку на плечо этому парню и сказал дрожащим голосом:

— Не войте, пожалуйста! Зачем вы так воете?

— Да как же мне не выть, — сказал этот парень и замотал головой, — как же мне не выть, когда у меня нет сил дойти до аптеки! Три дня не ел!.. Ай-уй-уй-юй!..

И он ещё хуже завыл. И ценная собака такс тоже. И никого вокруг не было. И я прямо не знал, что делать.

Но Ванька не растерялся нисколько.

— А рецепт у вас есть? — закричал он. — Если есть, давайте его поскорее сюда, я сейчас же слетаю на машине в аптеку и привезу лекарство. Я быстро слетаю!

Я чуть не подскочил от радости. Вот так Ванька, молодец! С таким человеком не пропадёшь, он всегда знает, что надо делать.

Сейчас мы с ним привезём этому парню лекарство и спасём его бабушку от смерти. Я крикнул:

— Давайте же рецепт! Нельзя терять ни минуты!

Но этот парень задёргался ещё хуже, замахал на нас руками, перестал выть и заорал:

— Нельзя! Куда там! Вы что, в уме? Да как же это я пущу двух таких пацанят на Садовую? А? Да ещё на велосипеде! Вы что? Да вы знаете, какое там движение? А? Вас там через полсекунды в клочки разорвёт… Куда руки, куда ноги, головы отдельно!.. Ведь грузовики-пятитонки! Краны подъёмные мчатся!.. Вам хорошо, вас задавит, а мне за вас отвечать придётся! Не пущу я вас, хоть убейте! Пускай лучше бабушка умрёт, бедная моя Февронья Поликарповна!..

И он снова завыл своим толстым басом. Ценная собака такс вообще выла без остановки. Я не мог этого вынести — что этот парень такой благородный и что он согласен рисковать бабушкиной жизнью, только бы с нами ничего не случилось. У меня от всего этого губы стали кривиться в разные стороны, и я понял, что ещё немножко, и от этих дел я завою не хуже ценной собаки. Да и у Ваньки тоже глаза стали какие-то подмоченные, и он хлюпнул носом:

— Что же нам делать?

— А очень просто, — сказал этот парень деловитым голосом. — Один только выход и есть. Давайте ваш велосипед, я на нём съезжу. И сейчас вернусь. Век свободы не видать!.. — И он провёл ладонью поперёк горла.

Это, наверно, была его страшная клятва. Он протянул руку к машине. Но Ванька держал её довольно крепко. Этот парень подёргал её, потом бросил и снова зарыдал:

— Ой-ой-ой! Погибает моя бабушка, погибает ни за понюх табаку, погибает ни за руб за двадцать… Ой-уюю…

И он стал рвать со своей головы волосы. Прямо вцепился и рвёт двумя руками. Я уже не смог выдержать такого ужаса. Я заплакал и сказал Ваньке:

— Дай ему велосипед, ведь умрёт бабушка! Если бы у тебя так?

А Ванька держится за велосипед и рыдает в ответ:

— Лучше уж я сам съезжу…

Тут этот парень посмотрел на Ваньку безумными глазами и захрипел как сумасшедший:

— Не веришь, да? Не веришь? Жалко на минутку дать свой драндулет? А старушка пусть помирает? Да? Бедная старушка, в беленьком платочке, пусть помирает от кори? Пускай, да? А пионер с красным галстуком жалеет драндулет? Эх вы! Душегубы! Собственники!..

Он оторвал от рубашки пуговку и стал топтать её ногами. А мы не шевелились. Мы совершенно изревелись с Ванькой. Тогда этот парень вдруг ни с того ни с сего подхватил с земли свою ценную собаку такс и стал совать её то мне, то Ваньке в руки:

— Нате! Друга вам отдаю в залог! Верного друга отдаю! Теперь веришь? Веришь или нет?! Ценная собака идёт в залог, ценная собака такс!

И он всё-таки всунул эту собачонку Ваньке в руки, и тут меня осенило.

Я сказал:

— Ванька, он же собаку оставляет нам как заложника. Ему теперь никуда не деться, она же его друг, и к тому же ценная. Дай машину, не бойся.

И тут Ванька дал этому парню руль и сказал:

— Вам на пятнадцать минут хватит?

— Много, — сказал парень, — куда там! Пять минут на всё про всё! Ну ждите меня тут. Не сходите с места!

И он ловко вскочил на машину, с места ходко взял и прямо свернул на Садовую. И когда сворачивал за угол, ценная собака такс вдруг спрыгнула с Ваньки и, как молния, помчалась за ним.

Ванька крикнул мне:

— Держи!

Но я сказал:

— Куда там, нипочём не догнать. Она за хозяином побежала, ей без него скучно! Вот что значит верный друг. Мне бы такую…

А Ванька сказал так робко и с вопросом:

— Но ведь она же заложница?

— Ничего, — сказал я, — они скоро оба вернутся.

И мы подождали пять минут.

— Что-то его нет, — сказал Ванька.

— Очередь, наверно, — сказал я.

Потом прошло ещё часа два. Этого парня не было. И ценной собаки тоже. Когда стало темнеть, Ванька взял меня за руку.

— Всё ясно, — сказал. — Пошли домой…

— Что ясно… Ванька? — сказал я.

— Дурак я, дурак, — сказал Ванька. — Не вернётся он никогда, этот тип, и велосипед не вернётся. И ценная собака такс тоже!

И больше Ванька не сказал ни слова. Он, наверно, не хотел, чтобы я думал про страшное. Но я всё равно про это думал.

Ведь на Садовой такое движение…

Когда папа был маленьким и учился в школе, у него были разные отметки. По русскому языку — хорошо. По арифметике — удовлетворительно. По чистописанию — неудовлетворительно. По рисованию — плохо с двумя минусами. И учитель рисования обещал папе третий минус.

Но вот однажды в класс вошла новая учительница. Она была очень симпатичная. Молодая, красивая, весёлая, в каком-то очень нарядном платье.

— Меня зовут Елена Сергеевна, а вас как? — сказала она и улыбнулась.

И все закричали:

— Женя!

— Зина!

— Лиза!

— Миша!

Елена Сергеевна зажала себе уши, и все умолкли.

Тогда она сказала:

— Я буду вас учить немецкому языку. Согласны?

— Да! Да! — закричал весь класс.

И вот маленький папа начал учиться немецкому языку. Сначала ему очень понравилось, что стул по-немецки — дер штуль, стол — дер тыш, книга — дас бух, мальчик — дер кнабе, девочка — дас медхен.

Это было похоже на какую-то игру, и всему классу было интересно это узнать. Но когда начались склонения и спряжения, некоторые кнабен и медхен заскучали. Оказалось, что заниматься немецким языком надо серьёзно. Оказалось, что это не игра, а такой же предмет, как арифметика и русский язык. Надо было сразу учиться трём вещам: писать по-немецки, читать по-немецки и говорить по-немецки. Елена Сергеевна очень старалась, чтобы на её уроках было интересно. Она приносила в класс книжки с весёлыми историями, учила ребят петь немецкие песенки и шутила на уроке тоже по-немецки. И тем, кто занимался как следует, было действительно интересно. А те ученики, которые не занимались и не готовили уроков, ничего не понимали. И, конечно, им было скучно. Они всё реже заглядывали в дас бух и всё чаще молчали, как дер тыш, когда Елена Сергеевна их спрашивала. А иногда, перед самым уроком немецкого языка, раздавался дикий крик: «Их хабе шпацирен!» — что в переводе на русский язык означало: «Я имею гулять!» А в переводе на школьный язык означало: «Я имею прогуливать!» Услышав этот вопль, многие ученики подхватывали: «Шпацирен! Шпацирен!» И бедная Елена Сергеевна, придя на урок, замечала, что все мальчики изучают глагол «шпацирен», а за партами сидят одни девочки. И это её, понятно, очень огорчало. Маленький папа тоже занимался главным образом шпациреном.

Он не хотел обидеть этим Елену Сергеевну. Просто очень весело было убегать с урока, прятаться от директора и учителей, скрываться на школьном чердаке от Елены Сергеевны. Это было гораздо интереснее, чем сидеть в классе, не выучив урока, и на вопрос Елены Сергеевны: «Хабен зи дас федермессер?» (Есть ли у тебя перочинный нож?)» — отвечать после долгого раздумья: «Их нихт»… (что по-русски звучало очень глупо: «Я нет…»). Когда маленький папа так ответил, над ним смеялся весь класс. Потом смеялась вся школа. А маленький папа очень не любил, когда над ним смеялись. Он гораздо больше любил сам смеяться над другими. Если бы он был умнее, то начал бы заниматься немецким языком, и над ним перестали бы смеяться. Но маленький папа очень обиделся. Он обиделся на учительницу. Он обиделся на немецкий язык. И он отомстил немецкому языку. Маленький папа никогда им серьёзно не занимался. Потом он не занимался как следует французским языком в другой школе. Потом он почти не занимался английским языком в институте. И теперь папа не знает ни одного иностранного языка. Кому же он отомстил? Теперь папа понимает, что он обидел самого себя. Он не может читать многие свои любимые книги на том языке, на котором они написаны. Ему очень хочется поехать в туристическое путешествие за границу, но ему стыдно ехать туда, не умея говорить ни на одном языке. Иногда папу знакомят с разными людьми из других стран. Они плохо говорят по-русски. Но все они учат русский язык, и все они спрашивают папу: «Шпрехен зи дойч?», «Парле ву франсе?», «Ду ю спик инглиш?». А папа только разводит руками и качает головой. Что он может ответить им? Только: «Их нихт…» И ему очень стыдно.

Когда папа был маленьким и учился в школе, у него был товарищ Вася Середин. Вася жил рядом с маленьким папой. И они всегда вместе ходили в школу и вместе шли из школы домой. И в школе они сидели на одной парте. Когда был урок арифметики, Вася решал задачи быстрее всех. И он помогал маленькому папе по арифметике. А папа помогал Васе учить стихи и писать сочинения. И они были очень довольны друг другом. И даже дрались только между собой.

Однажды учительница задала классу урок. Надо было написать сочинение на тему «Как я провёл лето». Вася Середин сказал папе:

— Я не знаю, что мне писать…

Маленький папа спросил его:

— Ты где был летом?

— В деревне, — сказал Вася.

— Вот и напиши про деревню.

— А чего писать?

— Ну, что ты там делал летом?

— А я ничего не делал… Купался в речке, рыбу удил с ребятами, в лес ходил…

— Ну вот и напиши всё это, — сказал маленький папа.

Вася Середин написал своё сочинение очень быстро и показал его маленькому папе. Вот что он написал:

Я летом был в деревне у бабушки. Купался, ловил рыбу, ходил в лес с ребятами. Летом в деревне хорошо.

В. Середин».

— Какое же это сочинение? — сказал маленький папа. — Ты напиши про бабушку, какая она была, что говорила, что делала, какие песни пела…

— Она не пела, она сказки говорила, — сказал Вася.

— Вот и напиши про сказки. Напиши, какие были ребята. Про речку напиши и про лес.

— Я так не умею, — сказал Вася. — Лучше я тебе всё расскажу, а ты мне напиши.

И Вася всё рассказал папе про бабушку, про ребят, про лес и речку. Папа написал большое сочинение. Он очень старался. И сочинение получилось хорошее.

Вася был очень доволен.

— Теперь я перепишу, — сказал он, — а ты пиши своё сочинение. А то уже поздно.

Когда Вася ушёл и маленький папа сел писать своё сочинение, дело у него пошло гораздо хуже. Писать два раза подряд одно и то же не так просто. Маленький папа тоже летом жил в деревне, тоже бегал в лес и на речку. Про всё это он уже писал за Васю. И теперь он думал только об одном: как бы написать непохоже на Васино сочинение. А то учительница сразу догадается, что он писал за двоих. Маленький папа уже не думал о том, хорошо или плохо он напишет. И он написал сочинение, которое совсем не было похоже на Васино. Оно даже, по словам учительницы, вообще ни на что не было похоже.

Раздавая ученикам их домашние работы, учительница сказала так:

— Вот, ребята, ваши сочинения. Лучше всех написал Вася Середин. Его сочинение я сейчас прочту вслух.

И она прочла первое папино сочинение, то самое, что он написал за Васю.

— Молодец, Вася! — сказала учительница. — Очень хорошо написал. Грамотно, интересно, живо. Хорошая у тебя бабушка! И товарищи у тебя хорошие!

При этом она почему-то посмотрела на маленького папу. Вася Середин очень покраснел. Он не любил, когда его зря хвалили.

Потом учительница сказала:

— А теперь я прочту самое плохое сочинение. — И она прочла то, что написал маленький папа во второй раз.

И тут покраснел маленький папа. Он не любил, когда его зря ругали, и ему было стыдно.

Прочитав папино сочинение, учительница сказала:

— Я надеюсь, что в следующий раз ты напишешь лучше, а Вася не хуже. Ты меня понял?

— Да… — тихо сказал маленький папа.

— А ты, Вася? — спросила учительница.

И Вася тоже тихо ответил:

— Понял…

Оба они сидели красные, и весь класс смотрел на них, ничего не понимая. Маленький папа и Вася Середин ничего не сказали друг другу. Но с тех пор маленький папа стал сам решать задачи, а Вася писал сочинения без папиной помощи. Конечно, сначала маленький папа часто ошибался, а Васины сочинения были не очень хорошими. Но потом у обоих дело пошло на лад, и оба они поняли, что надо делать всё самому, а то никогда ничему не научишься. И они сидели на одной парте ещё много лет.

Когда папа был маленьким и учился в школе, он один раз говорил с поэтом Маяковским. Вернее, Маяковский говорил с ним. Вот как это было.

Однажды маленький папа написал стихи «Рудокоп» и показал их своей учительнице. Она прочла стихи и сказала так:

— У нас в школе никто не пишет стихов. Поэтому мы поместим твои стихи в нашей стенной газете. А ты молодец, что написал эти стихи. Но только не думай, что ты Пушкин. Очень тебя прошу.

И маленький папа обещал не думать, что он Пушкин.

Стихи напечатали. Вся школа читала стенную газету. Все узнали, что в третьем классе есть мальчик, который пишет стихи. Учителя очень хвалили маленького папу. А мальчишки дразнили его: «Поэт без котлет!» Маленький папа до сих пор не знает, что они хотели этим сказать. Все девочки из старших классов просили маленького папу написать им что-нибудь в альбом. А редактор стенной газеты заявил:

— Стихи давай в каждый номер! А то — во! — и он показал папе кулак.

Когда маленький папа вырос, он понял, что о таком редакторе можно только мечтать. Но тогда он очень испугался. Редактор был огромный парень из седьмого класса. И его кулак мог напугать любого. Поэтому в каждом номере газеты было стихотворение маленького папы. А так как у редактора было два кулака, то в некоторых номерах было по два стихотворения.

Маленький папа писал обо всём на свете. Были стихи о весне, зиме, осени и лете. Были стихи о Парижской коммуне. Были стихи сатирические: о драчунах, о шпаргалках, о плохом школьном вечере. Были даже стихи «Пугачёвский бунт» — о том, как весь шестой класс ушёл с урока химии. Дело в том, что фамилия химика была Пугачёв. За два года маленький папа написал очень много стихов. Маленький папа сам не знал, какие стихи он пишет: хорошие или плохие. В школе их все хвалили, но он догадывался, что это ненастоящие стихи. И ему очень хотелось знать, будет ли он когда-нибудь писать настоящие. Кто же мог ответить на этот вопрос? Конечно, только настоящий поэт. Самый хороший, самый знаменитый. Одним словом, Маяковский.

Маленький папа собрал свои лучшие стихи и решил показать их Маяковскому. Но пойти к Маяковскому маленький папа боялся, ведь он был ещё очень маленький. И он решил позвонить ему по телефону. В телефонной книге он нашёл номер Маяковского. И несколько вечеров подряд, выбрав время, когда никого не было дома, маленький папа клал на стол свои стихи, набирался мужества, снимал трубку, называл номер и… вешал трубку обратно. Очень страшно было говорить с самим Маяковским. Так продолжалось целую неделю по нескольку раз подряд. Маленькому папе было очень стыдно. Наконец вечером в воскресенье, когда дедушка и бабушка ушли в театр, маленький папа, дрожа от волнения, позвонил Маяковскому и не повесил трубку. Он услышал густой, могучий голос, который запомнил на всю жизнь, о котором потом столько читал и слышал. Этот удивительный голос был в тот вечер сердитым. Он сурово спросил маленького папу:

— Да… Кто это?

Маленький папа оробел, поперхнулся и ничего не мог сказать. А голос гремел:

— Кто там дурака валяет? Повадился какой-то тип звонить каждый вечер! Звонит и молчит, холера! Ну, скажи что-нибудь! Спой, светик, не стыдись!

Маленький пала так испугался, что от ужаса не мог даже бросить трубку. Он давно уже пропустил ту минуту, когда можно было извиниться, поздороваться, что-то объяснить, что-то сказать… Теперь он мог только молчать и слушать. И он слушал.

— Прощай, молчун! Попадёшься ты мне когда-нибудь! Вот позвони только ещё раз!

Маяковский швырнул трубку. Больше маленький папа ему не звонил. Он никогда его больше не видел и не слышал. Он даже никогда об этом постыдном случае никому не рассказывал. И много лет об этом разговоре знали только два человека: маленький папа и Маяковский. Потом об этом знал один маленький папа. Но он хорошо запомнил свой разговор с Маяковским. И теперь вы тоже о нём знаете.

Когда папа был маленьким и учился в школе, с ним случилась такая история. Папину школу пригласили на вечер в другую школу. Ребята и девочки из той школы недавно выступали на вечере в папиной школе. Они пели, плясали, читали стихи, показывали физкультурные упражнения. Они даже показали сцену в корчме из драмы А. С. Пушкина «Борис Годунов». Правда, Григорий Отрепьев, прыгая в окно, зацепился за подоконник ногой и повалил всю корчму. Но ведь это может с каждым случиться. А играли они очень хорошо. И вот теперь надо было выступать у них на вечере. И очень хотелось чем-то их удивить. Чем же?

Ребята рассуждали так:

— Мы поём, и они поют. Мы пляшем, и они пляшут. Они даже лучше. Физкультурники у нас не хуже. А если наша пирамида упадёт, так у них корчма тоже упала. У нас стихи, и у них стихи. Но чего у них нет, а у нас есть? Тут все задумались и думали очень долго.

— У нас есть Горбушка, — сказал кто-то.

Тогда все стали смеяться и кричать:

— Он лает!

— Он мяукает!

— Петухом поёт!

— Ходит на руках!

— Ходит на бровях!

— Тише! — сказала учительница.

Все замолчали, и в наступившей тишине Горбушка сказал:

— Это что… Это всякий сможет… Вот если бы я стихи писал…

И тут он посмотрел на маленького папу. И все посмотрели на маленького папу. А учительница сказала:

— Совершенно верно! У нас есть свой поэт.

— А у них нету! — закричали ребята.

Тогда маленький папа сказал, что он никогда не выступал на сцене да ещё в чужой школе. Да ещё со своими стихами. Да ещё…

Но тут все закричали:

— Ничего! Ничего!

А учительница сказала:

— Всё будет хорошо. Только помни, что ты не Пушкин.

Она говорила это маленькому папе очень часто, и он никогда этого не забывал.

И вот настал страшный день. Маленький папа, дрожа, поехал в чужую школу вместе с физкультурниками, певцами и плясунами. Он стоял за чужой сценой и смотрел на чужой зал. В этом зале было так много чужих мальчиков и чужих девочек! В первом ряду сидел чужой директор и чужие учителя. Все они смотрели на сцену чужими глазами и смеялись чужим смехом. И маленькому папе становилось всё страшнее и страшнее. Вы, конечно, понимаете, что в зале сидели самые обыкновенные мальчики и девочки, учителя и учительницы. Они смотрели на сцену, смеялись и хлопали в ладоши точно так же, как это бывало и в папиной школе. Но маленький папа так боялся выступать со сцены в чужой школе, что ему всё вокруг казалось чужим.

Напрасно верный Горбушка, стоя рядом, шептал ему:

— Подумаешь, чужая школа. Такие же люди. Даже хуже…

Напрасно девочки угощали его конфетами. Напрасно учительница говорила:

— Как тебе не стыдно? Ведь ты помнишь стихи?

— Помню… — дрожащими губами отвечал маленький папа.

И вот наконец ужасный миг настал.

— Сейчас выступит наш школьный поэт! — объявили со сцены. — Он прочтёт стихи, которые сам написал.

В зале захлопали. Горбушка толкнул маленького папу в спину. И маленький папа, с трудом передвигая окаменевшие ноги, поплёлся на сцену. Ему никогда ещё не было так страшно. В глазах у него всё вертелось, в горле пересохло, а в ушах стоял ровный шум, похожий на морской прибой.

Маленький папа никого не видел в зале. Перед ним вертелось какое-то большое разноцветное пятно. Оно хлопало. Потом стало тихо. Все ждали стихов. А маленький папа стоял и молчал. Горбушка говорил потом, что маленький папа был сначала совсем белый. Потом он стал вдруг синий. Потом позеленел и весь пошёл красными пятнами.

— Это было здорово! — рассказывал Горбушка. — Как фейерверк! Я ручаюсь, что в ихней школе никто так не может.

Но вот в зале кто-то засмеялся. И маленький папа хриплым голосом начал читать свои стихи. Он читал школьный гимн, написанный им для своей школы. Сначала его слушали хорошо. Но когда он дошёл до припева, в зале поднялся шум. Дело в том, что припев был такой:

Ну, судите сами, могли ли согласиться ученики школы номер девять, где выступал маленький папа, с такими словами. Конечно, они обиделись за свою девятую школу и начали стучать ногами и гудеть. Маленький папа со страху не понял, в чём дело.

Он поднял руку и сказал:

— Я очень прошу не мешать мне в середине строки. Дайте мне дочитать куплет до конца, а потом шумите сколько хотите.

В зале стало тихо. Маленький папа не сразу понял, что сам себя погубил этой просьбой. В девятой школе ребята были находчивые, и всё остальное чтение было похоже на весёлую игру. Пока маленький папа читал очередной куплет, в зале была тишина. Но после каждого куплета начиналось что-то невообразимое. Весь зал выл, мяукал, свистел и топал. Потом всё стихало. Маленький папа, заикаясь, читал следующий куплет. И всё начиналось сначала. А куплетов было много. И маленький папа упрямо, как автомат, читал всё до самого конца. Когда он кончил, все помирали со смеху и в зале, и за сценой, и свои, и чужие. А Горбушка просто катался по полу. Смеялась даже учительница. Этого позора маленький папа не может забыть до сих пор. Прошло много лет. Маленький папа стал взрослым. Но до сих пор к папе иногда кидается на улице пожилой незнакомый человек с криком: «Будь Робин Гуда ты смелее!» Потом он мяукает и исчезает. И папа понимает, что этот пожилой человек, когда был маленьким, учился в школе номер девять. Он не забыл папиных стихов. Но ведь и папа не забывал, что он не Пушкин…

В одной средней школе, не то в четвёртом «Ю», не то в пятом «Ю» классе, учился мальчик по имени Петя. Все звали его Круглый: во-первых, за его фигуру, напоминавшую мячик, а во-вторых, за то, что он был круглым отличником. Кроме того, Петя носил круглые очки и круглый год решал разные теоретические задачи.

И был у Пети дедушка — профессор медицины. Дедушка Петю очень любил и разрешал ему рыться в своих учёных книгах.

Однажды пришёл Петя к дедушке, а сам чуть не плачет.

— Что с тобой? — спросил профессор. — Почему ты чуть не плачешь?

— Я сегодня получил двойку! — отвечает Петя.

— Как двойку? — удивился дедушка. — Ведь ты же круглый отличник!

— Уже не круглый! — сказал Петя. — Я получил два по физкультуре, потому что подтянулся на перекладине только два раза.

— Этого следовало ожидать, — сказал дедушка. — Тебе давно пора заняться спортом.

— Нет, — возразил внук. — Ты же знаешь, что я твёрдо решил стать учёным-теоретиком. Зачем же я буду тратить своё драгоценное время на какую-то физкультуру?

— Хорошо, — согласился дедушка. — Тогда изучи этот вопрос хотя бы теоретически!

Дедушка покопался в своей библиотеке и нашёл три толстых тома.

— Вот тебе на первый раз. Изучи и верни мне послезавтра.

Книги назывались: «Пластическая анатомия с описанием пропорций человека», «Статика и динамика человеческого тела» и «Теория лёгкой атлетики». Книги были увесистые, особенно «Лёгкая атлетика», и Петя еле дотащил их до дому.

В следующий раз дедушка вручил Пете восемь томов «Спортивной энциклопедии». С этими книгами Петя даже не решился войти в лифт. Его напугала табличка: «Не перегружай кабину — опасно!». Пришлось тащить книги на пятый этаж по лестнице.

Прошёл месяц. За это время Петя успел ознакомиться с целой горой спортивной литературы. Он уже почти всё знал о спорте. Одновременно он убедился, что перестал быть «круглым» — похудел и раздался в плечах. И вот однажды Петя пришёл к дедушке сияющим и жизнерадостным.

— Что с тобой? — спросил профессор. — Почему ты такой сияющий и жизнерадостный?

— Я сегодня получил по физкультуре пятёрку: подтянулся целых пятьдесят раз! — сказал Петя. — Правду говорят: знание — это сила!

«…Из-за вершин деревьев показалась лошадь, идущая вдоль обрыва. На лошади сидел человек. И лошадь, и всадник тёмными силуэтами вырисовывались на светлеющем небе. Лошадь была безупречна, как изваяние тончайшей работы. Очертания всадника были видны только от седла и до плеч; но над плечами не было ничего…»

Витя Брюквин, дрожа от нетерпения, перелистнул страницу книги. Интересно: что же дальше?

— Дальше нам расскажет Брюквин, — сказала учительница Валентина Павловна.

— А дальше я ещё не прочёл, — ответил Брюквин, не сразу сообразив, что он сидит в классе и что идёт урок географии.

— О чём не прочёл? О меридианах? Или о параллелях? Кстати, Брюквин, что такое «меридианы»?

— Меридианы — это… Валентина Павловна, я забыл!

— И не знал, — добавила учительница. — Хорошо. Достань учебник. Читай по книге.

Витя полез в свой видавший виды портфель. Но кроме двух тощих тетрадок, пенала, хоккейной шайбы и мятной жевательной резинки, ничего не обнаружил.

— Забыл… — вздохнул Витя.

— Другого я от Брюквина и не ожидала, — сказала Валентина Павловна. — Давай свой дневник. Надеюсь, его ты не забыл?

Витя на всякий случай стал снова перетряхивать портфель. Но кроме мятной жевательной резинки, хоккейной шайбы, пенала и двух тощих тетрадок, опять ничего не нашёл.

— Забыл…

— Так я и знала! — В голосе Валентины Павловны появились металлические нотки. — Интересно: а голову свою ты не забыл?

— Забыл… — машинально произнёс Витя и осёкся, ожидая взрыва хохота. Но в классе никто не смеялся — повисла необычная тишина.

— Ой, а он действительно без головы!.. — послышался испуганный голос Ани Карнауховой.

Витя решил потрогать себя за нос, но носа… не оказалось.

— Неужели я сплю? — Витя попробовал ущипнуть себя за ухо, но и уха тоже не было!

— Слушай, — шепнул Витя Серёжкину, — толкни меня посильнее!

Серёжкин с удовольствием выполнил просьбу товарища, и Брюквин проснулся.

…Витя лежал дома на кровати. Над ним склонилась мама.

— Сколько можно тебя будить! Опять в школу опоздаешь!

Витя вскочил, оделся, наспех умылся, побросал книжки в портфель, схватил со стола бутерброд и, жуя, бросился к дверям.

— Ничего не забыл? — вдогонку спросила мама.

Витя молча вернулся, нашёл учебник географии и сунул его в портфель. В передней, пробегая мимо зеркала, обернулся. Голова была на месте…

Лена сидела за столом и делала уроки. Смеркалось, но от снега, лежавшего во дворе сугробами, в комнате было ещё светло.

Перед Леной лежала раскрытая тетрадь, в которой было написано всего две фразы:

Как я помогаю маме.

Сочинение.

Дальше работа не шла. Где-то у соседей играл магнитофон. Слышно было, как Алла Пугачёва настойчиво повторяла: «Я так хочу, чтобы лето не кончалось!..»

«А правда, — мечтательно подумала Лена, — хорошо, если бы лето не кончалось!.. Загорай себе, купайся, и никаких тебе сочинений!»

Она снова прочитала заголовок: «Как я помогаю маме». «А как я помогаю? И когда тут помогать, если на дом столько задают!»

В комнате загорелся свет: это вошла мама.

— Сиди, сиди, я тебе мешать не буду, я только в комнате немного приберу. — Она стала протирать книжные полки тряпкой.

Лена начала писать:

«Я помогаю маме по хозяйству. Убираю квартиру, вытираю тряпкой пыль с мебели».

— Что же ты свою одежду разбросала по всей комнате? — спросила мама. Вопрос был, конечно, риторическим, потому что мама и не ждала ответа. Она стала складывать вещи в шкаф.

«Раскладываю вещи по местам», — написала Лена.

— Кстати, передник твой постирать бы нужно, — продолжала мама разговаривать сама с собой.

«Стираю бельё», — написала Лена, потом подумала и добавила: «И глажу».

— Мама, у меня там на платье пуговица оторвалась, — напомнила Лена и написала: «Пришиваю пуговицы, если нужно».

Мама пришила пуговицу, потом вышла на кухню и вернулась с ведром и шваброй.

Отодвигая стулья, стала протирать пол.

— Ну-ка, подними ноги, — сказала мама, проворно орудуя тряпкой.

— Мама, ты мне мешаешь! — проворчала Лена и, не опуская ног, написала: «Мою полы».

Из кухни потянуло чем-то горелым.

— Ой, у меня картошка на плите! — крикнула мама и бросилась на кухню.

«Чищу картошку и готовлю ужин», — написала Лена.

— Лена, ужинать! — позвала из кухни мама.

— Сейчас! — Лена откинулась на спинку стула и потянулась.

В прихожей раздался звонок.

— Лена, это к тебе! — крикнула мама. В комнату, румяная от мороза, вошла Оля, одноклассница Лены.

— Я ненадолго. Мама послала за хлебом, и я решила по дороге — к тебе.

Лена взяла ручку и написала: «Хожу в магазин за хлебом и другими продуктами».

— Ты что, сочинение пишешь? — спросила Оля. — Дай-ка посмотреть.

Оля заглянула в тетрадь и прыснула:

— Ну ты даёшь! Да это же всё неправда! Ты же всё это сочинила!

— А кто сказал, что нельзя сочинять? — обиделась Лена. — Ведь поэтому так и называется: со-чи-не-ние!

Людмила Аркадьевна подошла к доске и написала красивым, каллиграфическим почерком:

Портрет моего одноклассника.

Потом учительница повернулась к классу и спросила:

— Всем понятна тема сочинения? Постарайтесь лаконично описать внешность и основные черты характера какого-нибудь ученика или ученицы из вашего класса. Вопросы есть?

Аня Карнаухова подняла руку:

— А фамилию называть? Ну, того, чей портрет?

Петухов с задней парты быстро прокомментировал:

— А как же без фамилии? Опиши меня: «А. Карнаухова. Портрет ученика А. Петухова. Масло. Третьяковская галерея»…

— Петухов, не паясничай, — перебила учительница. — Фамилию называть не нужно. Если литературный портрет будет точным, мы и так догадаемся, о ком идёт речь. Итак, начали!

Витя Брюквин вздохнул и задумался. Кого описывать? Петухова, что ли? «Мой одноклассник рыжий и долговязый как жердь…» Ещё по шее даст, чего доброго! А может, Юрку Шурупова? «У моего товарища длинный нос и два симметричных глаза по бокам…» Ерунда какая-то! У всех два глаза по бокам!

Уже прошло пол-урока, а перед Витей всё ещё лежала чистая тетрадь. Рядом что-то быстро строчила Карнаухова. Подумаешь, писательница!

И тут Брюквину пришла в голову гениальная мысль: а чего мучиться-то? Списать — и всё! В первый раз, что ли?

Витя уселся поудобнее, скосил глаза в сторону тетради Карнауховой и стал переписывать:

«Мой одноклассник невысокого роста, вихрастый, волосы светлые. Уши чуть оттопыренные, нос вздёрнутый. Усидеть спокойно не может, всё время вертится…»

Витя писал быстро, чтобы успеть до конца урока. В смысл он не вникал — было некогда.

«…Когда услышит какую-нибудь шутку, не смеётся, а говорит: “Ха-ха!” Свою речь обычно пересыпает различными вводными словечками, вроде: “ну, это самое”, “как его”, “вообще”, “одним словом” и так далее…»

Тут Брюквин перестал писать и подозрительно посмотрел на свою соседку.

— Ты что это, Карнаухова, — зашептал Витя, — ты, это самое, как его, про меня, что ли, пишешь? Ну, в общем, это самое, мой портрет?

— А хоть бы и твой! Тебе-то что?

— Ха-ха! — сказал Витя. — И не похоже вовсе!

— Брюквин! Не мешай Карнауховой! — вмешалась Людмила Аркадьевна. — Ты что, уже закончил сочинение? Давай-ка сюда тетрадь!

— Я это, как его, ещё не совсем… Одним словом, почти заканчиваю…

— Ничего, ничего, разберёмся. Неси своё сочинение!

Витя нехотя встал и пошёл к учительнице.

Людмила Аркадьевна открыла тетрадь, пробежала глазами по корявым Витиным строчкам и удивлённо подняла брови:

— Так… Очень оригинально! Ребята, вы знаете, что нам написал Брюквин? Ни за что не угадаете: ав-то-порт-рет!

Было 1 апреля. Юра, размахивая портфелем, бодро шёл в школу. Солнце, как и положено в весенний день, сияло вовсю. Юра сиял тоже: во-первых, уроки сделаны и можно не бояться Людмилы Аркадьевны. Во-вторых, день сегодня особенный: веселись и обманывай всех, сколько хочешь — день смеха!

Впереди Юра увидел девочку в синем пальто и синем берете. Юра громко крикнул:

— Эй ты, синяя! Рукав порвала!

Девочка оглянулась, потом внимательно осмотрела рукава. Они были целы.

— Первый апрель, никому не верь! — захохотал Юра.

Девочка повертела пальцем у виска.

«Нет чувства юмора», — снисходительно подумал Юра и стал догонять старушку, которая несла авоську с двумя бутылками кефира.

— Извините, бабушка, — громко сказал Юра, — это не вы уронили кошелёк?

Старушка от неожиданности ойкнула и чуть не выронила бутылки на асфальт.

— Где, миленький? — Она стала близоруко осматривать тротуар.

— Первый апрель, бабушка, никому не верь! — радостно засмеялся Юра.

— А вот как вызову сейчас милицию!.. — рассердилась старушка.

«Да-а, с чувством юмора у населения туго», — опять подумал Юра и заспешил в школу.

В класс он пришёл вовремя. Успел только сообщить Петухову, что у того спина белая, как начался урок.

— Что-то ты, Серёжкин, сегодня очень весёлый, — обратилась к Юре Людмила Аркадьевна. — Неужели уроки сделал?

— Нет, не сделал — времени не было, — спокойно ответил Юра и подмигнул Петухову.

— Ах вот как! Спасибо за откровенность! Итак, Серёжкин, два! — И учительница вывела в журнале большую двойку.

— Ой, что вы делаете! — испуганно закричал Юра. — Я пошутил! Первый апрель, никому не верь, то есть не верьте!..

— Понятно. Это, значит, остроумная первоапрельская шутка? Но что же я могу теперь сделать? Что написано пером, того не вырубишь топором!

— А вы двойку-то зачеркните, а рядом напишите: «Исправленному — верить!».

— Как же я напишу? Ты же сам сказал: «Первый апрель, никому не верь!»

— Здравствуйте, Людмила Аркадьевна, я — папа Вити Брюквина. Вы меня вызывали?

— Вызывала. Садитесь, пожалуйста!

— Что-нибудь случилось? — испуганно спросил папа Брюквин.

— Да нет, ничего страшного. Вот почитайте, пожалуйста.

Учительница достала из портфеля тетрадь, раскрыла её и положила перед Витиным папой.

— Это сочинение вашего сына: «Как я отдыхал летом».

— А что? — удивился папа. — Вроде аккуратно, почти без помарок…

— Нет, вы почитайте. Вот отсюда.

— «…Ничем не выразить смятения, овладевшего мною, когда я погрузился в воду. Я хорошо плаваю, но я не мог сразу вынырнуть на поверхность и чуть не задохнулся. Лишь когда подхватившая меня волна, пронеся изрядное расстояние по направлению к берегу, разбилась и отхлынула, оставив меня почти на суше полумёртвым от воды, которой я нахлебался, я перевёл дух и опомнился… Последний вал едва не оказался для меня роковым, подхватив, он вынес или, вернее, бросил меня на скалу с такой силой, что я лишился чувств и оказался совершенно беспомощным, и если б море снова подхватило меня, я бы неминуемо захлебнулся…»

Папа Брюквин побледнел.

— Какой ужас! Он мне ничего не рассказывал. Неужели это случилось в пионерлагере?

— Не волнуйтесь, — сказала Людмила Аркадьевна, — читайте дальше. Вот здесь.

— «…Утешившись мыслями о благополучном избавлении от смертельной опасности, я стал осматриваться кругом, чтобы узнать, куда я попал. Моё радостное настроение разом упало: я понял, что хотя и спасён, но не избавлен от дальнейших ужасов и бед. На мне не оставалось сухой нитки, мне нечего было есть, у меня не было даже воды, чтобы подкрепить свои силы…»

— Что это? — ошарашенно спросил папа Брюквин.

— Успокойтесь, пожалуйста, — сказала учительница. — Это всё случилось не с ним. Он всё списал.

— У кого? У Карнауховой?

— Нет, не у неё. У Даниэля Дефо.

— У кого? Вы хотите сказать…

— Да. Из книги «Жизнь и удивительные приключения Робинзона Крузо».

— Ну, я ему покажу «удивительные приключения»!

— А, это ты, Брюквин? Входи, входи, давно тебя дожидаюсь. Видишь, какая тебе честь: сам директор школы отложил свои дела, чтобы с тобой побеседовать!

— Я больше не буду…

— Ага, знает кошка, чьё мясо съела! Значит, предчувствуешь, о чём пойдёт разговор?

— Я больше не буду…

— Это мы уже слышали. Вот передо мной целый список твоих приключений. Просто какой-то мифологический герой! Двенадцать подвигов Геракла!

— Я больше не буду…

— Начнём с первого апреля. В этот день тебя не было в школе. Так думали учителя. А на самом деле ты все уроки просидел в «Живом уголке», изображая из себя шимпанзе!

— Я больше не буду…

— Четвёртого апреля, в понедельник, на уроке физкультуры ты забросил в баскетбольную корзину рюкзак ученицы Ани Карнауховой, который упал на голову твоему однокласснику Петухову!..

— Я больше не буду…

— Шестого апреля на уроке истории ты сделал сенсационное открытие: оказывается, декабристы получили своё название из-за того, что они все родились в декабре и на Сенатской площади праздновали свой день рождения!

— Я больше не буду…

— Одиннадцатого апреля во время перемены ты демонстрировал приёмы каратэ, в результате чего пробил ногой перегородку и влетел в учительскую!..

— Я больше не буду…

— Во вторник, двенадцатого апреля, ты забрался в кабинет химии и пытался растворить в азотной кислоте свой дневник, но, к счастью, не нашлось подходящей посуды…

— Я больше не буду…

— Через неделю, девятнадцатого числа, учительница русского языка попросила тебя на доске написать сегодняшнее число. И ты, не задумываясь, написал: «Сигодне фторник, дивитнадцатое опреля», чем вызвал сердечный приступ у Людмилы Аркадьевны.

— Я больше не буду…

— Вчера на уроке литературы ты получил сразу две двойки. Одну за то, что подсказывал, а вторую за то, что подсказывал неправильно: по-твоему выходит, что Муму — это кличка коровы, которая утопилась, не выдержав гнёта царского самодержавия!

— Я больше не буду…

— Ну что мне с тобой делать, Брюквин?! А ведь при желании ты можешь хорошо учиться. Вот, например, в прошлом месяце ты получил вполне заслуженную пятёрку по математике!

— Я больше не буду…

Неизвестно, о чём мечтала Таня Косарева, когда её вызвали к доске читать наизусть Пушкина. Она, будто очнувшись, тряхнула головой и начала мягким певучим голосом:

Девятый класс захохотал. Молодая учительница не выдержала и засмеялась тоже. Улыбнулась и Таня. «Надо же, — удивилась про себя, — какая оговорка смешная!»

Никто примерную Таню не заподозрил в озорстве. Все видели, что она случайно оговорилась. От этого было ещё смешнее. Кто-то крикнул, что в шестых классах и правда есть Серафим. Решили, что на перемене его нужно отыскать. В общем, урок был скомкан.

Серафим Перецын ничего этого не знал. Шла география. Географ Юрьич рассказывал про лесотундру. День шёл как обычно и не обещал сюрпризов.

И перемена началась как обычно, шумно и бестолково. Скользкий линолеум в коридоре, крики и беготня. Перецын не сразу обнаружил, что оказался вдруг в окружении взрослых ребят. Те смеялись и похохатывали, глядя на него свысока, и беспрестанно повторяли: «Шестиклассник Серафим!»

Наконец это им наскучило, и они ушли, оставив его в покое. К Перецыну приблизились шестиклассники. Толстый Юрка Бурлакин, показывая на него пальцем, крикнул во всё горло: «Шестиклассник Серафим!» И все захохотали, даже девочки.

Впервые в жизни Перецын ощутил одиночество.

Его называли Серафимом одни учителя. Дома всегда звали Симой. В классе тоже Симой и ещё Перцем. На Перца он охотно отзывался, ибо имя своё не любил. Но что поделаешь, раз так назвали…

— Зря ты, — говорила мама. — Красивое имя. Дедушка твой был Серафим Львович, папа Лев Серафимович, ты опять Серафим Львович. Родится у тебя сын — будет Лев Серафимович. И не прервётся цепочка поколений.

— А если дочь?

— Что?

— Если родится дочь?

— А не беда, — смеялась мама и ворошила его рыжеватые волосы. — Что-нибудь придумаем.

Ваня написал на доске:

Прозвенел звонок.

Ольга Алексеевна сказала:

— Все идут на перемену, а Ваня остаётся за дежурного. Проветри класс и подмети пол. Хоть какой-то от тебя будет толк!

Оставшись один, Ваня открыл окно. Потом смёл в совок конфетные бумажки, пустой стержень и скрепку. Пол стал чистым. Ване это понравилось.

Он повернул совок, и мусор опять оказался на полу. Но мусора было мало. Ваня пошарил в карманах и бросил на пол смятый бумажный самолёт, щепку от линейки и красный карандаш. Посмотрел на всё это, покачал головой и снова подмёл.

Стало опять чисто.

Ваня задумался. Потом решительно пошёл по рядам, сметая с парт тетрадки, листочки, Ксюшину варежку, заколку Леночки и недоеденный Борин гамбургер. Открыл шкафы. На пол посыпались атласы, какие-то карточки, плакаты и рулоны.

Классный журнал с учительского стола тоже оказался на полу. Его, правда, Ваня не бросил, а положил аккуратно, с уважением.

Но подмести не успел. Зазвенел звонок. В класс вошла Ольга Алексеевна с ребятами.

— Ваня, Ваня, — вздохнула учительница. — Что же мне с тобой делать? Придётся оставить тебя после уроков. Будешь дежурить, пока всё не уберёшь! Ты меня понял?

— Понял! — ответил Ваня.

И его лицо озарилось счастливой улыбкой.

У девчонок есть одно страшное оружие — визг! Но самый страшный визг был у Лены Тихой. Словно в отместку за фамилию.

Ещё в детском саду от её голоса скисало молоко, и малышей вместо жидкой манной каши повариха вынуждена была кормить котлетами. Дети быстро превратились в крепышей. Родители радовались, хвалили садик и воспитательниц. Воспитательницы непременно загордились бы, если б могли слышать эти похвалы. Но у них из-за визга Лены Тихой вечно закладывало уши.

Надо сказать, Лена вовсе не была капризницей. А была просто пугливой и восторженной. Стоило какому-нибудь Вовику поднять с земли червяка, как все вокруг бросались на землю, обхватив голову руками. Потому что визг Лены походил на сверхзвуковой истребитель. Стоило какой-нибудь Риточке сорвать одуванчик, восхищённый визг Лены сметал не только его белоснежную шапочку, но и панамки, кепки, бейсболки, шляпы, фуражки.

Случилось так, что одна из фуражек сидела на голове важного генерала. Он не привык передвигаться пешком. Поэтому очень запыхался, гонясь за своей фуражкой целых четыреста метров. Более того, ему пришлось целых четыреста метров возвращаться обратно. Однако он даже не рассердился, а, наоборот, обрадовался. И даже не уселся в служебный автомобиль, а ещё прошёлся пешочком. И, разыскав Лену Тихую, взял её за руку и привёл прямёхонько к министру обороны.

Министр Леной живо заинтересовался:

— Неужели на четыреста метров? Просто не верится.

— Сам лично перепроверил, — подтвердил генерал. — Страшной силы девочка. Целой роты стоит.

— Знаешь, дочка, — министр погладил Лену по голове. — Есть такая профессия — родину защищать.

— А от кого? — спросила Лена.

— Была бы родина, — улыбнулся министр. — От кого, найдём.

Генерал со значением кивнул. И шепнул:

— Прикажите продемонстрировать.

— Повизжи, дочка, — отечески попросил министр.

— Не хочу.

— Не упрямься, — пожурил её генерал. — Тебя второй человек в государстве просит. — Тут он украдкой взглянул на министра и поправился: — Пока.

— Не буду, — не послушалась Лена.

И в этот момент в форточку впорхнула бабочка…

Прошло минут десять, прежде чем министр решился наконец выбраться из-под стола.

— Да… — вымолвил он, безуспешно пытаясь приладить на место отклеившиеся усы. И посетовал: — Невестка вот-вот должна родить. Если девчонку — домой не пущу!

— А где же Тихая? — пробормотал генерал, выбираясь из-под ковра.

— Ушла вроде. Догнать?

— Ну её! — поморщился министр. — Иностранцы пронюхают, что мы детей вербуем, — засмеют.

Так и не пришлось Лене родину защищать.

Пошла она в школу учиться. Здесь авторитет её очень вырос.

Стоило Марье Ивановне объявить: «А сейчас пишем контрольную», как журнал вылетал у неё из рук и порхал по классу, теряя единицы и двойки. Учительницу долго приводили в чувство. О контрольной, естественно, и речи не было.

Физрук Виктор Иванович — тот вообще освободил Тихую от своих уроков. Хотя и подвижная она была девочка, но тихо радоваться не умела. В результате в спортзале расплёлся канат, искривились брусья, а конь ускакал неизвестно куда.

Пришлось учить Лену по индивидуальной программе. Оборудовали ей отдельное помещение со звукоизоляцией. Учителя входили к ней в шлемах, как танкисты. Уроки объясняли по рации. Министру бы понравилось!

Но не нравилось самой Лене. От такой жизни она как-то потускнела, исчезла её вечная восторженность. Само собой, и визжать она стала реже. Даже совсем перестала.

Учителя успокоились. И Лена вернулась в свой родной класс, на третью парту у окна.

Однако избавиться от недавней популярности бывает порой непросто.

С Леной Тихой захотел познакомиться Юра Соловьёв по прозвищу Разбойник. Думаю, не надо объяснять, в чём проявлялся его талант.

— Ты что же это, — удивился Юра, — квёлая[2] такая? А ну визжи давай!

— В школе нельзя, — вздохнула Лена. — Снова начнутся неприятности.

Юра задумался. Потом хитро подмигнул и объявил:

— Я знаю, где можно!

И повёл Лену на дискотеку.

А там действительно все свистели и визжали. Даже музыки не было слышно. Лена поначалу растерялась, пытаясь найти причину общего ликования. Но тут Юра дёрнул её за руку и кивнул:

— Давай!

И засвистел первым.

Лена завизжала.

Дальнейшее в подробностях описали утренние газеты. Все подробности сводились к тому, что новая модная дискотека восстановлению не подлежит.

С тех пор Юра и Лена подружились. А дружба между мальчиком и девочкой часто перерастает… Правильно, в любовь. Да и как не влюбиться в Лену Тихую? Она ведь, кроме всего прочего, очень симпатичная. А это, я вам скажу, не менее страшное оружие!

Была в школе одна учительница, строгая-строгая! Войдёт в класс, обведёт учеников пронзительным взглядом и пригрозит: «Я вас насквозь вижу!»

Ученики вздрагивали. Сразу хотелось залезть под парту и не высовываться.

— И как это у вас получается, Любовь Мефодьевна? — удивлялся директор. — На пении дети шумят, на физике шалят. Только на биологии тишина. Мимо вашего кабинета я всегда на цыпочках прохожу.

— Заветные слова знаю, — отвечала учительница.

— Какие же?

Но Любовь Мефодьевна от прямого ответа уклонялась. Не хотела ни с кем делиться заветным способом укрепления дисциплины. Однажды, правда, учительница английского подслушала, какими словами Любовь Мефодьевна детям грозит. И на своём уроке воскликнула: «Я вас насквозь вижу!» Но ученики не поверили и захохотали. А с ними засмеялась и сама англичанка.

На очередном педсовете директор учительницу английского пожурил. За то, что на уроке дети веселятся. А Любовь Мефодьевну, наоборот, похвалил и всем в пример поставил. Другие учителя поморщились, но промолчали. А та оглядела своих коллег и про себя подумала: «Вы все мне завидуете. Я вас насквозь вижу!»

Увы, недолго ей оставалось злорадствовать.

На другое утро пришла Любовь Мефодьевна в школу. Ровно в девять, по звонку, вошла в кабинет биологии. Смотрит — что такое? За партами одни скелеты сидят. Лишь один стоит в углу, пластмассовый. А все остальные шевелятся, телефоны между рёбрами прячут и зловеще скалятся.

Любовь Мефодьевна попятилась, вывалилась в коридор и с воплем «На помощь!» побежала в учительскую. А в учительской — тоже скелеты вместо учителей. Один скелет тетради с диктантами проверяет. Другой чай собрался пить. «Позавтракать не успел, — говорит. — А вы, Любовь Мефодьевна, чайку не хотите? Я свежего заварил».

Любовь Мефодьевна замотала головой и снова побежала. По коридору, вниз по лестнице, мимо будки с охранником, вместо которого снова оказался скелет — крупный и усатый. Выбежала на улицу — и прямиком к автобусной остановке.

Тут и автобус подошёл, распахнул с шипением двери.

Любовь Мефодьевна быстро заскочила внутрь и плюхнулась на свободное сиденье. Сидит, отдышаться не может.

— Не забываем оплачивать проезд, — обращается к пассажирам кондукторша.

Подняла Любовь Мефодьевна голову и ахнула! Вместо пассажиров скелеты едут! А один скелет, побрякивая кондукторской сумкой, прямо к ней пробирается.

Тут автобус остановился, двери открылись. Водитель объявил: «Остановка „Поликлиника”». Любовь Мефодьевна выскочила из автобуса и бегом в поликлинику.

Там врачи её выслушали, посочувствовали.

— Ну что ж, — говорят, — случай необычный. А не хотите у нас поработать?

— А как же школа? — растерялась Любовь Мефодьевна.

— Зачем вам школа? — настаивают врачи. — Да и детей вы, как мы поняли, не очень любите.

— Не люблю, — призналась Любовь Мефодьевна.

— Вот и славно! А у нас рентгеновский аппарат сломался, очередь растёт. Но вы ведь и без аппарата всех насквозь видите.

Подумала Любовь Мефодьевна и согласилась.

С тех пор она заведует в поликлинике рентгеновским кабинетом. И зарплату получает больше, чем в школе. Правда, всякий раз вздрагивает, когда к ней заходит очередной пациент.

Выступал я как-то перед пятиклассниками. Рассказал немного о себе. Почитал стихи. Отвечал на вопросы.

Одна девочка спросила:

— А можете про нас написать?

— Ну, если кто-нибудь из вас мне особенно запомнится, может, и напишу.

— Про меня напишите! — крикнул мальчик с последней парты. — Я Ваня Терентьев. Запомнили?

— Да, Ваня, я тебя запомнил.

— Это будет мой первый шаг к успеху, — сказал Ваня.

— Ты в этом уверен?

— Конечно, уверен! Я Ваня Терентьев. Запомнили?

— Запомнил.

Прозвенел звонок. Все задвигали стульями, зашумели. Стал и я свои книжки складывать в сумку.

— Только не забудьте, — раздалось у самого уха. — Я Ваня Терентьев.

— Да уж как тебя забыть. Чуть не напугал.

— Придёте домой и про меня вспоминайте. Я Ваня Терентьев.

Учительница велела приоткрыть окна для проветривания и пригласила меня пообедать в школьной столовой. Мы вышли из класса.

Вниз по лестнице неслись школьники, толкаясь и хохоча. И лишь один Ваня Терентьев прыгал через две ступеньки нам навстречу.

— На первое сегодня гороховый суп! Любите?

— Люблю, — соврал я.

— А я терпеть его не могу! Я Ваня Терентьев. Не забыли меня?

— Не забыл, Ваня, не забыл.

Он развернулся и помчался обратно в столовую.

Меня посадили за учительский стол и принесли тарелку горохового супа.

— Какой активный парнишка у вас, этот Ваня Терентьев, — произнёс я, помешивая ложкой суп.

— Да уж… — вздохнула учительница.

— А на второе у нас котлета с вермишелью! — раздался за спиной ликующий голос.

— Ваня! — рассердилась учительница. — Ты уже поел? А наш гость ещё нет, ты ему мешаешь.

Принесли второе. Я с облегчением отодвинул от себя тарелку с супом, взял вилку и на всякий случай огляделся.

— Я здесь! — крикнул Ваня издалека. — Рядом с умывальником. Видите меня? Я Ваня Терентьев!

Учительница погрозила ему кулаком.

На третье был компот из сухофруктов. Я приготовился снова услышать Ваню Терентьева и, кажется, даже огорчился, когда этого не произошло. Поблагодарил учительницу за гостеприимство и пошёл к гардеробу.

Рядом с гардеробщицей стоял Ваня Терентьев и хвастался:

— Вон писатель идёт. Он в нашем классе выступал. Обещал про меня рассказ написать. Я Ваня Терентьев.

— Балабол, ну и балабол, — качала головой гардеробщица, подавая мне пальто.

Ваня стоял рядом и улыбался во весь рот.

— Это будет мой первый шаг к успеху, — уверял он. — Я Ваня Терентьев!

По дороге из школы я думал о Ване Терентьеве. Вдруг он действительно добьётся успеха в каком-нибудь деле. А что? С такой звонкой фамилией многого можно достичь. И правда, не написать ли про него рассказ?

Пришёл домой и написал.

Когда я была маленькая, я обожала кататься на велосипеде по лесу.

Велосипед так здорово дзынькал, перепрыгивая через коряги, я неслась по коричневой лесной дороге, ёжики и лягушата разбегались в стороны, а в глубоких прозрачных лужах отражалось небо.

И вот однажды под вечер я ехала по лесу и встретила хулигана.

— Эй ты, рыжая, — сказал хулиган невоспитанным голосом. — А ну слезай с велосипеда.

Глаза у хулигана были грустные-грустные. Я сразу поняла, что у него было трудное детство.

— Ну, чего вытаращилась? — спросил хулиган. — Слезай живо, мне на море ехать надо.

— Хитренький! — сказала я. — Я, чур, тоже на море хочу. Ты меня на багажнике повезёшь.

И мы поехали.

— А как мы доедем до моря? — спросила я.

— Запросто, — сказал хулиган. — Надо только всё время ехать берегом реки, а она когда-нибудь в конце концов впадёт в море.

Мы ехали берегом маленькой тёмной лесной речки.

— Потом она расширится, — пообещал хулиган. — Начнут ходить пароходы, и мы доберёмся до моря на попутном корабле.

— На море на завтрак мы будем есть только арбузы! — сказала я.

— А на обед — воблу, жвачку и солёные огурцы!

— А на ужин — громко подпрыгивать и играть на гитаре!

Мы выехали в поле. Подул ветер. Я прижалась ухом к спине хулигана и услышала, как бьётся его хулиганское сердце.

Стало темнеть. Река всё не расширялась и не расширялась, и попутных кораблей что-то не было видно.

Я вспомнила про маму, тётю Лизу и кота Арбузика. Как они ждут меня, смотрят в окошко, а потом плачут, звонят в милицию, «Скорую помощь» и пожарным тоже на всякий случай.

— Эй! — Я постучала по хулиганской спине. — Останови, мне домой надо.

— А на море как же?

— Потом как-нибудь, — пообещала я. — В следующий раз.

Глаза у хулигана стали ещё грустнее.

— Эх ты, — сказал он. — Трусиха.

— А ты — хулиган!

— А я зато, когда вырасту, на тебе не женюсь, — сказал хулиган, слез с велосипеда и ушёл.

Самое интересное, что так оно и вышло.

Женился на мне мальчик Женя. Теперь он уже дяденька, но всё равно очень хороший — любит животных, может из старой вещи сделать новую, и руки у него всегда тёплые. А хулигана я даже вообще с тех пор ни разу не видела. Наверное, он уже вырос и у него есть настоящая борода. Но это уже совсем другая история.

Когда мы были маленькие и летом жили на даче, у меня была подруга Наташа. Мне всё время ставили её в пример.

— Вот, — говорили мои мама и тётя. — Посмотри на Наташу! Что за чудо-девочка! Встанет рано-рано, сделает зарядку, примет душ, оденется нарядно и идёт полоть огород. И никогда не сутулится.

Учёные говорят, что если одному ребёнку всё время ставить в пример другого ребёнка, то он его возненавидит.

Но я и не думала ненавидеть Наташу. Мы все её жалели. Она была бедная и несчастная.

Целыми днями она играла упражнения на пианино, или убирала дом, или зубрила французские глаголы, или, действительно, полола огород.

Мама у неё была ужасно строгая. Самая строгая из всех знакомых мам. Она никуда не отпускала бедную Наташу, ни на речку, ни на велике покататься, ни картошку на костре печь, а дома у них полагалось не просто снимать уличную обувь и надевать тапочки, но ходить в носках! И носки после их полов оставались белыми-пребелыми, будто только что из стиральной машинки, вот какая у них была чистота.

— Посмотри на меня, Наталья, — говорила ей мама. — Я всю жизнь, с детства встаю ровно в семь утра и тружусь. Никогда я не тратила время на какие-то там прогулки, разговоры с девочками и другую вредную ерунду. Именно поэтому я окончила школу с золотой медалью, меня приняли в институт без экзаменов, я выучилась на врача, выбилась в люди, работаю в Москве, и мной гордится весь мой родной город Лысогорск.

Когда она говорила, что выбилась в люди, мне казалось, что раньше она была каким-то упитанным сердитым зверьком из далёкого Лысогорска и только с большим трудом превратилась в тётеньку.

Да, зверьку из Лысогорска трудновато выбиться в люди… Но Наташа-то вполне человеческая девочка из московской школы, и ей уже совсем необязательно целыми днями сидеть дома и что-то зубрить.

И вот однажды Наташа сказала, что к ним приезжает дядя Володя, мамин брат-близнец из Лысогорска. Перед его приездом всё драили до полного блеска и пекли пироги, а Наташа разучивала новую музыку на пианино.

Дядя Володя был похож на Наташину маму, только с бородой и совсем не строгий.

— Ну что, хлопцы, — сказал он, хотя в нашей компании были одни девчонки. — Айда на речку? Для начала берём лодку часика на два, на три, а там поглядим…

Лодку! Часика на два!! На три!!! Когда кто-то из старших, после долгих уговоров, выклянчиваний и канючинья шёл с нами покататься на лодке на полчаса, мы просто прыгали от восторга…

И мы катались на лодке, плавали далеко-далеко, за мост, на травяной берег, где народу совсем нет и очень чистая вода. Было чудесно! А когда с букетами кувшинок мы вернулись к ним домой, дядя Володя перво-наперво сказал Наташиной маме:

— Анюта, что-то Наташка у тебя слабовато плавает. Ты-то в её годы просто как амфибия волны рассекала… Помнишь, как ты однажды от бабушки удирала, а она за тобой на всех парах, с ремнём в руке, а ты в нашу речку — бултых, и на тот берег?

Наташина мама ничего не сказала, наклонилась и стала молча выпалывать из цветника маленькие травинки.

— Ну, это когда ты из окна выпрыгнула? — напомнил дядя Володя. — Когда тебя в доме заперли? В наказанье. За то, что ты соседского кота побрила?

Мы уставились на Наташину маму.

— Главное, ну при чём тут кот? — смеясь от души, продолжал дядя Володя. — Ну, обиделась ты на Юрия Петровича — он нажаловался, будто ты взяла его трубку и курила на чердаке… А кот-то чем виноват?

Наташина мама села на корточки и наклонилась совсем близко к земле, собирая около цветов какие-то песчинки.

Мы даже не смеялись. Мы онемели.

Получалось, что в детстве Наташина мама была самой что ни на есть безобразницей, а никакой не примерной отличницей.

— Фантазёр ты, Вова, — не своим каким-то голосом сказала Наташина мама, не поворачиваясь к нам.

— Это я фантазёр? Да мне за тобой и не угнаться… Ты всегда такое выдумаешь… Помнишь, как привидения в простынях в окна людям стучали и выли? А потом оказалось, это ты девчонок подговорила? А, Анюта? Помнишь?

Наташина мама закашлялась.

— У тебя, Анюта, что-то с памятью, — забеспокоился дядя Володя. — Ешь побольше витаминов. Я вот почему-то всё помню. И милиционер наш, Егор Игоревич, тоже помнит. Он тебе даже привет передавал. Привет, говорит, сестре… Может, говорит, приедет всё-таки? Она ведь уже большая, с учёта в детской комнате милиции мы её давно сняли…

И мы поняли, что всё это самая настоящая правда.

— Расскажите, тётя Аня, — первая стала канючить я, всегда охочая до всяких смешных историй. — Расскажите про привидения…

— Про трубку, про трубку! Вкусно трубку курить?

— А как вы кота брили? Он же царапается! В одеяло, что ли, заворачивали?

Так мы все закричали, заверещали, так что Наташина мама вдруг улыбнулась совершенно по-человечески. Как человек, который всегда был просто человеком и не выбивался ни в какие люди.

— Пойдёмте лучше картошку печь, — сказала она.

И с тех пор жизнь бедной несчастной Наташи улучшилась.

Дружочек мой дорогой! Если твои родители целыми днями рассказывают тебе, какими они были образцово-показательными детьми, не спеши думать, что ты гораздо хуже их, что ты какой-нибудь там неправильный. Ты лучше осторожно, постепенно порасспроси друзей своих родителей, с которыми они вместе росли. Своих дядей, тётей, бабушек и дедушек. Чтобы они рассказали, как на самом деле твои родители себя вели в детстве. Ничуть не сомневаюсь, откроются такие интересные проделки и шалости, что ты будешь хохотать до икоты с бульканьем. Главное, запомни эти истории как следует, чтобы рассказать мне. И тогда эти истории никуда не денутся, а попадут в книжку, и папе с мамой уже не удастся сказать, что ничего этого не было…

Когда я была маленькая, на завтраки в школе давали всё очень невкусное, какое-то такое недожаренное и горелое одновременно. В нашей школе так целыми днями и пахло этим горело-недожаренным. Мы, конечно, просто терпеть не могли школьные завтраки и всегда старались принести справки от врача, что нам нельзя завтракать в школе.

Особенно противными в школьных завтраках были котлеты. Даже вспоминать не хочется.

И вот однажды, как раз в ноябре, когда стоят такие холодные тёмные дни, никак не хочется просыпаться, идти в школу и вот совсем уже не светит есть школьный завтрак, а настроение довольно сварливое, конечно же дали котлеты…

Когда я их увидела, у меня сразу в животе как-то кисло стало. «Куда бы, — думаю я, — эту котлетину деть, чтобы никто не заметил?» Потому что учителя следили, чтобы мы всё съедали на школьных завтраках и от этого хорошо учились.

Неподалёку стоял мальчик из параллельного класса по фамилии Раппопорт. Он был отличник, но шуток не понимал. Ему скажешь: «Раппопорт-аэропорт на колёсиках приехал», а он думает, что это обидные неприличности, и бежит ябедничать. Я стала смотреть на Раппопорта и думать, как он всегда ябедничает, важничает, воображает… Конечно, на самом деле он воображал не больше других, но у меня было такое сварливое настроение, что он казался мне Главным Воображалой всего нашего района или даже всей Москвы. К тому же я разглядела, что Раппопорт не ест противные котлеты, а спокойно запивает чаем бутерброды и пирожки, принесённые из дому. Наверное, заполучил справку от врача! Это разозлило меня до полного умопомрачения, и я что было силы, словно снайпер какой-то или метатель ядра, запустила котлету в Раппопорта-аэропорта…

Но котлета не долетела. По дороге котлета слегка зацепилась за широкое плечо нашего физкультурника, изменила курс и угодила прямо в лоб одному иностранному туристу, который со своими друзьями, тоже иностранными туристами, пришёл посмотреть, как в нашей школе всё хорошо. Турист немножко удивился, встрепенулся, огляделся по сторонам и дружелюбно улыбнулся русской детворе, а котлета отскочила от его лба и аккуратно приземлилась в раскрытую сумочку учительницы по музыке, которая мирно пила какао с коржиком и увлечённо читала журнал «Музыкальная жизнь».

Самое удивительное, что никто ничего не заметил. Раппопорт слопал свои бутерброды, туристы ушли осматривать медпункт, а учительница по музыке, не отрываясь от журнала, защёлкнула сумочку и пошла по своим делам. Представляю себе, приходит она домой, или к ученикам, или, ещё лучше, идёт с женихом в кино… Смотрит какой-нибудь жалобный фильм, хочет достать носовой платочек, открывает сумочку, а там…

Ужас какой-то!

С тех пор я больше никогда не кидаюсь котлетами. Вдруг они тоже окажутся такими прыгучими и попадут совсем не туда? А может быть, таких прыгучих котлет больше не делают? Из чего же их всё-таки делали, что у них была повышенная прыгучесть?..

Когда я была маленькая, моя мама работала учительницей английского языка в училище для медсестёр. Ей там ужасно не нравилось. Ну, заниматься английским с девочками — это ещё ничего. А вот всякие собрания, заседания и педсоветы мама просто терпеть не могла.

И вот однажды…

Пять уроков закончились. Половина второго. Мы с Иркой и Верой Ильинской идём по Садовому. В булочной куплены свежие булки с изюмом, идём и едим на ходу — красота, наслажденье, жизнь, товарищи, совсем хорошая, как верно заметил писатель Гайдар в рассказе «Голубая чашка».

Верка Ильинская грустит — получила двойку по математике, а дома её всегда ругают за плохие отметки.

— Убегу из дому, — решает Верка. — На стройку. На БАМ. Там нужны рабочие руки.

— Не надо, — отговариваю я. — Там плохо. На БАМе люди болеют и умирают, потому что им не привозят еду и лекарства. Так мой брат говорит, а он жутко умный, он даже родился с открытыми глазами.

— Почему не привозят еду? — Верка удивляется. — Потому что далеко, что ли?

— Воруют много, — с набитым булкой ртом объясняет Ирка. — Это всё потому, что вредителей всяких расстреливать перестали. Вот порядка и нет. Так мой дедушка говорит. Вот при Сталине…

Так беседуем мы, десятилетние пионерки. Прощаемся на углу Каретного и Садовой. Верка вздыхает:

— Везучая ты, Ксюшка… Никогда за отметки не ругают.

Да, за отметки меня не ругают. Но у меня свои «личные трудности».

Рано утром, когда я собиралась в школу, а мама на работу в училище, она дала мне важное и ответственное задание.

— Сегодня у нас в училище после занятий собрание, — сказала мама. — Мне совершенно не хочется там сидеть лишних два часа. Поэтому, пожалуйста, Ксюша, когда придёшь из школы, позвони ко мне на работу, в учительскую, и скажи мне, что у тебя болит живот и что ты просишь меня скорее прийти домой.

— Но у меня не болит живот!

— А ты скажи, что болит. Это никакое не враньё, а ложь во спасение, — строго сказала мама. — Всё, ровно в полчетвёртого звони в учительскую. Я уже буду сидеть там у телефона.

Время подходит к половине четвёртого. Я в ужасе таращусь на телефонный аппарат и даже несколько раз снимаю трубку. Но я не могу!!! Все поймут, что я вру, и вообще, я стесняюсь.

Время идёт. Я мучаюсь.

Звонит телефон.

— Что это значит? — сквозь зубы, то ли от раздражения, то ли чтобы никто не услышал, шипит мама. — Я кому сказала? Немедленно звони сюда…

Ой, что-то я волнуюсь, — максимально громко и встревоженно говорит она, теперь наоборот, чтобы все слышали. — Дочка трубку не берёт… Ой… Она сегодня с утра что-то плохо себя чувствовала… Животик… А вдруг аппендицит?.. Она ведь там одна, нет у нас никого…

Мама приходит домой. Отпустили с собрания, ведь дома дочка одна с больным животиком.

— А если бы была война?! — взыскательно спрашивает она, и глаза у неё от злости становятся «зелёные, как крыжовник» (правильно папа в рассказах про Дениску написал). — А если бы фашисты тебя спросили, куда побежали партизаны? Ты бы тоже им правду сказала? Бывает просто ложь, а бывает ложь во спасение… Ты видела, что партизаны побежали в ту сторону. И вот приходят враги и спрашивают: «Куда побежали партизаны?» Ты что, им ответишь, как было на самом деле?

— Нет, — пищу я.

— Правильно! Ты скажешь врагам, что они побежали совсем в другую сторону, туда, где непроходимые болота, чтобы враги в них потонули. Это и есть ложь во спасение.

Мне очень стыдно, что я не умею врать, что у меня никак не получается научиться, я чувствую себя ужасно, ужасно виноватой и не решаюсь спросить у мамы:

— А почему партизаны именно побежали? Разве они могут бегать? Партизанам положено передвигаться ползком, по-пластунски, так в кино показывают…

Некоторые взрослые, конечно, скажут — да не может такого быть, чтобы мама учила врать!

Может.

Может! И в моей жизни полно такого, чего быть никак не может, а оно было и есть.

Другие некоторые взрослые скажут — как это нехорошо, писать про маму, что она так непедагогично себя вела, учила врать, ай-яй-яй…

Но ведь так и не научила. Именно поэтому мои истории — честные. Это честные истории, понятно? Не нравится — читайте другие, мне-то что!

До свидания. До новых встреч.

Лягушонок очень маленький, но Оля глазастая. Лягушонок прыгает, а Оля по лесу, по траве крадётся за лягушонком.

«Хорошенький какой! Даже лучше, чем в книжках рисуют или на открытках… Вот бы поймать! Посадить в банку… Домик ему устроить, травки туда нарвать, воды чуть-чуть, комаров наловить… Дома живой лягушонок! Алиска обзавидуется, а Лейла вообще упадёт… Это тебе не хомяк какой-то противный…»

Лягушонок почти сливается с травой, Оля следит за ним во все глаза, боится упустить из виду, ждёт, подкарауливает, когда он станет прыгать помедленнее или вообще перестанет — например, задумается — и тогда она его поймает…

Опа! Оля шлёпнулась на колени и накрыла лягушонка ладонью. Есть! Ура! Попался!

Встала и осторожно разжала ладонь.

Там было пусто. Лягушонок ускакал по своим лягушачьим делам, к родным и друзьям, а Оля стояла в лесу, с пустой ладошкой и с коленкой, оцарапанной о какую-то ветку, и с перепачканной зеленью травы майкой.

«А где наша машина? А как теперь к парковке выйти? Где я вообще?»

— Ау! — растерянно позвала Оля. Никто не ответил.

И дался этот лягушонок…. Ну, не видела никогда живых лягушат, и что? Потерпела бы… Их, лягушат, и по телевизору иногда показывают… Теперь-то вот что делать?

Оля села на бревно и заплакала от страха.

Сучья затрещали, зашуршало что-то. Ну всё. Медведь.

Из-за деревьев вышла старушка в бандане, как у пирата — с черепом и костями. В руке — палка, на плече — большая сумка из «Ашана», и нос крючком. Посмотрела на Олю и спросила:

— По какому вопросу рёв?

— Заблудилась… За лягушонком погналась…

— Ты одна в лес пришла, гонщица?

— Мы на машине ехали от бабушки из Тамбовской области… Остановились на площадке для отдыха… А кругом же лес… Я пошла пописать, увидела лягушонка…

Старушка протянула Оле лист подорожника.

— Спасибо. — Оля повертела лист в руках.

— К коленке-то приложи.

— Зачем?

— Да ты с Луны, что ли? Подорожник микробы убивает, заживлению способствует…

— Правда?

— Меня сейчас удар хватит! Тебе сколько лет, девочка?

— Девять…

— И про подорожник не знаешь! Средство первой необходимости в лесной аптеке! А что у стволов деревьев моха с северной стороны больше, чем с южной? Что по стволам можно ориентироваться? Тоже не знаешь? Держите меня семеро! Может, ты ещё и костёр разводить не умеешь? Может, ты и не слыхала, что из корневища кувшинки можно муку добыть?

Оля только и успевала качать головой.

— Дети вконец одичали… Костёр развести не умеют, не знают, для чего подорожник… Дикость одна… Безобразие! Куда писать, кому жаловаться? У вас кто «Окружающий мир» в школе преподаёт?

— Фома Робертович. Он нам говорит «чертите график погоды», а сам в мобике в игры играет.

— А в походы ходите?

— Только в Парк культуры и отдыха…

— Зазвала бы я к себе в избушку вашего Фому, да на ужин… — сердито сказала старушка. — Думаете, всю жизнь в интернетах с макдональдсами просидите? А случись что, Боже упаси, ни интернета, ни света, ни газа не будет, кто выжить поможет? Природа-мать! Смотри. Если потерялась в лесу, первое правило — не паниковать. Сядь, отдышись. Понюхай. Послушай. Дымком тянет, электропилой пилят, собаки лают — деревня близко. А если машины где-то бибичут — проезжая дорога недалеко. Вот прислушайся.

Оля прислушалась. Действительно, совсем рядом просигналила машина, потом другая.

— В трёх соснах заблудилась. Идём, на хорошую дорогу проведу, чтобы ноги не промочила по траве скакать.

Старушка заметила в траве банку из-под пива, подцепила палкой и кинула в свою сумку.

— Поймала бы, кто в лесу мусорит и бутылки бьёт, зазвала бы к себе на ужин… Дикари…

Оля и старушка вышли на широкую тропу. В одном конце виднелось поле, а в другом — вот на́ тебе — дорога, и машины мелькали.

— Оля! — послышался мамин голос.

— Дойдёшь до машины? — спросила старушка.

— Дойду! А где научиться разводить костёр и хлеб из кувшинок добывать?

— Подключайся ко мне в «Одноклассниках», нас там целая банда, опытом делимся, как в лесу жить… А то мало ли что… Надейся на лучшее, но будь готов к худшему. Народная мудрость. Болезней и оружия у людей всё больше, а мозгов всё меньше…

— Спасибо! Ну я побегу?

— Давай!

Оля побежала было в сторону шоссе, на голос мамы, но обернулась:

— Ой, бабушка, а как вас зовут? Кого в «Одноклассниках» искать?

— Так прямо и зовут. — Бабушка подцепила палкой коробку из-под сока и бросила в ашановский мешок. — Баба-Яга. Русскими буквами.

Гошка Заглушкин сочинил отличную дразнилку про Костю Васильева.

И сразу, как прозвенел звонок на перемену, начал его дразнить:

— Сам порхай! — отмахнулся Васильев. Он выскочил из класса и помчался в конец коридора. Гошка — за ним, не унимается:

Некоторые ребята одобрительно захихикали. А некоторые покрутили пальцем у виска, мол, всё ли в порядке у Гошки с головой.

Вдруг открывается дверь кабинета, возле которого распевал Гошка, и выходит грозный директор школы:

— Кто меня звал?

— Он! Он! — показали все на Гошку.

— Я не звал! — испугался тот.

— Как это не звал? Ты кричал: «Выходи, Василёк…»? Вот он я, перед тобой: Егор Кузьмич Василёк, директор школы, в которой ты, между прочим, учишься. Не слышал про такого?

— Слышал, — покраснел Гошка. — Но я не думал, что Вы — Василёк.

— А какая же, по-твоему, у меня фамилия?

— Одуванчик, — пролепетал Гошка первое, что пришло на ум.

— Гм… Может, ещё скажешь «облетевший одуванчик»? — директор погладил себя по лысине.

— Нет, не облетевший! — отчаянно замахал руками Гошка.

— И на том спасибо. Надеюсь, теперь ты запомнишь мою фамилию. Давай дневник!

И директор написал: «Неуважительно предлагал директору школы порхать, как мотылёк». И расписался: «Василёк».

С тех пор Гошка прослыл отважным парнем. Однако с тех же самых пор никого он больше не дразнил.

На переменке Галка Воробьёва наблюдала привычную картину: ребята дразнили мальчика из параллельного класса, а он ужасно злился и раздавал тумаки направо-налево.

Галка тоже частенько кричала вместе со всеми: «Кисель, дай карамель!» — уж очень весело было дразнить этого мальчика. А тут вдруг подумала:

«Симпатичный парень, между прочим».

Галка подбежала к мальчику и дёрнула его за рукав:

— Слушай, я тебя больше не буду дразнить. Давай дружить, Киселёв!

И тут же — бумс! Получила учебником по голове.

— Во дурак! — удивилась Галка и немедленно дала сдачи. — Я ж тебя не «Кисель» назвала, а по фамилии — Киселёв! Ты чего, не понял?

— Моя фамилия Компотов, — буркнул «Кисель».

— Ух ты, — снова удивилась Галка. — Я и не знала. А чего же ты на «Кисель» откликаешься?

— Я не откликаюсь!

— Раз дерёшься, значит, откликаешься! Не обращай внимания, и всё. Если ты — Компотов.

— Ой, правда! — обрадовался Компотов и перестал с тех пор откликаться на «Кисель».

В конце концов ребятам надоело без толку кричать: «Кисель, дай карамель!» И все начали называть его «Компот». Но это нисколько не обижало Компотова. А дразнилки типа «Компот, дай бутерброд!» или «Компот, закрой рот!» он научился мастерски пропускать мимо ушей. Постепенно и эти дразнилки сошли на нет.

Зато когда Галка Воробьёва хихикала при встрече: «Компот, расскажи анекдот!», Компотов широко улыбался и махал рукой: «Привет, Воробей!»

До чего же я люблю, когда Добро побеждает Зло! Особенно, если это происходит с шумом, треском и вообще со всякими спецэффектами, как в супертриллере «Колдуну показали, где раки зимуют». Ну прямо глаз не оторвать от экрана! Я даже в ладоши бил и подпрыгивал с визгом при каждом удачном манёвре Сил Добра.

— Сколько можно смотреть телевизор! — Мама явно не разделяла моих восторгов. — Ты почему ещё не сел за уроки?!

— Да я всё сделаю! В рекламных паузах! Нам совсем немножко задали.

— Что-то не верится. Но я надеюсь на твою сознательность! — веско сказала мама и ушла на кухню.

Честно говоря, уроков у меня было предостаточно. Рекламными паузами только одного триллера не обойтись. Тут потребуется, пожалуй, не меньше десятка боевиков да ещё столько же концертов рок-поп-звёзд в придачу. Но зато на мою сознательность вполне можно было положиться. Потому что не садился я за уроки совершенно сознательно. Зачем их делать? Ведь пообещал же на завтра астролог Заливаев в газете «Большой привет» всем Стрельцам, а стало быть, и мне, невероятного везения, безудержного веселья и стремительного взлёта по служебной лестнице. Взлёт по служебной лестнице меня особо не взволновал — в школе гораздо интересней мчаться по перилам вниз. Хотя, конечно, р-раз! и вверх! — тоже, наверняка, здорово. А все остальные предсказания меня очень даже порадовали: к доске уж точно не вызовут! Уроки можно не готовить!

Почему, собственно, не доверять гороскопу? Ведь сбылось же на прошлой неделе предсказание Заливаева Тельцам, а конкретно, маме, что грядёт отдых у воды. И точно! Папа привёз новую стиральную машину и объявил маме: «Это чудо техники всё сделает само! А ты отдыхай себе и любуйся волнами в окошечке». И включил машину. Как она забурлила! Загудела! Папа сел на корточки и зачарованно уставился на бултыхающееся в пене бельё, приговаривая: «Ух, здорово! Лучше, чем телевизор! И звук приятный! И нервы успокаивает!» Мама рядышком пристроилась, папу обняла, заулыбалась…. В общем, настоящий семейный отдых у воды. Звёзды всё знают! А Заливаев тем более.

Поэтому в школу на следующий день я отправился в прекрасном настроении, предвкушая безудержное веселье.

На урок литературы учительница Елена Гавриловна пришла со своим маленьким сыном Женечкой — дома не с кем было оставить.

— Сиди тихо! Можешь порисовать, — Елена Гавриловна положила перед малышом блокнот, фломастеры и обратилась к нам:

— Друзья! К сегодняшнему уроку вы подготовили стихи о природе. Прошу вас читать выразительно, с чувством, чтобы стихи произвели должное впечатление — в этом заключается искусство чтеца. Кто начнёт? Есть желающие?

— Я желающая! — вызвалась Алиса Трякилева.

— Замечательно! Выходи к доске, — пригласила учительница.

— Фёдор Иванович Тютчев! «Весенняя гроза»! — громко и отчётливо, как настоящий чтец, объявила Алиска. А потом вдруг стала читать тихо-тихо, на одной ноте и совсем без пауз:

К концу стихотворения Алиску почти совсем не было слышно. Ну прямо мышка пищит, а не чтец выступает! Мы чуть не заснули.

— Алиса, такое чтение никаких эмоций не вызывает. Кроме желания узнать, что стряслось с твоим голосом, — покачала головой Елена Гавриловна. — Никого ты не убедила, что любишь весеннюю грозу.

— А я и не люблю её! — у Алиски снова прорезался задорный голосок. — Промокнешь насквозь, и всё! Или вообще молнией ударит, если спрячешься от дождя под одиноким деревом!

— Но поэт-то восхищался грозой, — возразила Елена Гавриловна. — А настоящий чтец доносит до слушателей чувства поэта во всей полноте. Садись и не забывай брать зонт, когда идёт дождь.

Алиска направилась к своей парте, а маленький Женечка мигом нарисовал на листочке зонтик и сунул ей в руку.

— Кто следующий? — спросила Елена Гавриловна и тут же сама предложила: — Давайте послушаем Костю Зябликова. Представь себе, Зябликов, что ты — артист и выступаешь на концерте. Читай так, чтоб за душу брало!

Зябликов пожал плечами и пошёл к доске. А я подумал: «Ну какой из Костика чтец! Его даже на переменке еле слышно! Снова мышка сейчас запищит или комар».

И действительно, Зябликов застенчиво прошептал:

— Александр Сергеевич Пушкин. «Зимний вечер».

Потом он зажмурился, наверное, чтоб войти в образ чтеца, сцепил пальцы в замок и ка-а-ак затянет громко и заунывно:

При каждом ударном слоге Зябликов приподнимался на цыпочки и раскачивался.

И Зябликов зловеще завыл: «У-у-у!» в точности, как собака Баскервилей на болоте из «Приключений Шерлока Холмса».

И Зябликов жалобно захныкал: «Уа-уа-уа!»

Мы хохотали, как сумасшедшие. А Костик, не обращая ни на кого внимания, — вот что значит, перевоплотился! — продолжал:

Зябликов выхватил из кармана газету и с остервенением зашуршал ею, приговаривая «шур-шур-шур».

И Зябликов бешено заколотил по доске.

Мы тоже начали барабанить по партам в знак солидарности с Зябликовым и, конечно, с А. С. Пушкиным. Маленький Женечка не отставал. Он хохотал и стучал вместе со всеми.

— Прекратите безобразничать! — тоже ударила по столу Елена Гавриловна. — Зябликов, ты вызываешь совершенно не те эмоции! Настроение поэта нужно передавать! И без всяких спецэффектов!

Костик моментально вышел из образа чтеца и тихо вернулся на своё место.

— Я передам настроение поэта! — вскинула руку Людка Пустякова. — Можно?

— Попробуй, — кивнула Елена Гавриловна. — Иди сюда.

— Аполлон Николаевич Майков. «Весна»! — Людка грозно сдвинула брови, шагнула к учительскому столу и ка-а-ак заорёт, сверкая глазами и потрясая кулаками прямо перед носом у Елены Гавриловны:

Тут маленький Женечка вскочил со стула и тоже заорал:

— Не смей кричать на мою маму! А то врежу!

Он подбежал к Людке и встал в боксёрскую стойку. Людка даже попятилась.

Мы снова захохотали и зааплодировали.

— Не волнуйся, сынок. Всё в порядке! — успокоила малыша Елена Гавриловна. — А ты, Люда, явно перестаралась — ребёнка напугала. Аполлон Николаевич, безусловно, прогонял зиму. Но уж, конечно, не так яростно! Всё хорошо в меру. Даже самые правильные эмоции!

Прозвенел звонок. Урок закончился.

— К следующему занятию подготовьте, пожалуйста, рассказы по своему выбору, — сказала учительница.

А я подумал: «Занятная штука — искусство чтеца. Выучу-ка я отрывок из «Вия» Гоголя. Очень страшная повесть! Ух, как завтра прочитаю! Весь класс дрожать и рыдать будет. Во главе с Еленой Гавриловной!»

Ох, как долго тянулся последний урок! Наконец прозвенел звонок и я, схватив портфель, бросился к дверям, перепрыгивая через парты.

— Эй, Вовка! — рванулся за мной Санька, капитан нашей сборной по волейболу. — Сегодня тренировка! Не забудь! Ты и так в прошлый раз пропустил!

— Отстань ты со своей тренировкой! — отмахнулся я. — У меня дела поважнее!

Со скоростью чемпиона мира по бегу на короткие дистанции домчался я до дома и, едва переводя дыхание, плюхнулся на стул перед телевизором. Вот он, долгожданный миг! Какой там волейбол, когда нужно срочно спасать нашу цивилизацию от нашествия космических пятихвостых чудовищ! Сейчас включу свою игровую приставочку, и сражение начнётся!

Всего неделю назад подарил мне папа приставку. А сколько побед одержано! И роботов-убийц я победил! И рептилий-людоедов победил! И вурдалаков трёхголовых, которые конфетками заманивали маленьких детей в свои гнусные норы, я тоже победил!

Мама вздыхала, глядя на меня. И время от времени говорила:

— Может, хватит играть? Шёл бы воздухом подышал! Вон какой бледный стал! Совсем захиреешь!

— Это я-то захирею? — возмущался я, не отрываясь от экрана. — Смотри, как я одной левой повалю сейчас обезьянку-ниндзя! Некогда мне гулять!

Мама снова вздыхала и грустно уходила на кухню.

В субботу, когда мама с папой собрались к дедушке на день рождения, я тоже был страшно занят и с ними не пошёл.

— Саблезубые тигры одолевают индейцев из племени трикуку! — объяснил я непонятливым родителям. — Нужно выручать!

Даже с Владиком в кино некогда было сходить. Он несколько раз звал. А потом перестал звонить и заходить. Обиделся, наверное. Тоже непонятливый какой-то! Но я не особенно расстроился. Потому что расстраиваться мне тоже было некогда!

То кокосы срочно требовалось посшибать с пальм прямо в пасти крокодилам, то танки наступали, то подводные лодки тонули. Жизнь кипела!

Если б ещё не школа… Уж так не хотелось тратить время на уроки! Да и вставать по утрам тяжеловато после поздних боёв.

Вот и сегодня. Сижу на математике. А у меня перед глазами так и носятся вампиры с вурдалаками! Так и сбрасывают на меня бомбы с горячими школьными завтраками! А у самих глаза горят, и все как один похожи на нашего завуча Михаила Яковлевича!

И такие меткие! Только что у меня было десять жизней, а теперь уже пять! Четыре! Ой-ой-ой! Уже только три! Я был в ужасе!

— Так сколько у тебя, Ручкин? — участливо спросил чей-то голос.

— Две жизни! — отчаянно завопил я. И очнулся. И увидел гогочущих одноклассников.

— Интересно! По-твоему, Ручкин, для выполнения дневной нормы рабочему требуются две жизни? — усмехнулась наша учительница Алевтина Васильевна. — Не многовато ли? Хотя, конечно, смотря как работать… Слушать надо на уроках! — добавила она строго и поставила двойку.

«Подумаешь! — успокоил я себя. — Зато никто так не врежет космическим чудовищам, как я!»

…Итак, включил я наконец свою ненаглядную приставочку. И… ни-че-го!

Пустота! Я нажимал на все кнопки. Дёргал за все проводочки — может, контакты отошли. Всё без толку. Только какой-то кружочек прыгал по экрану. То пропадая, то появляясь вновь. И это было всё, что осталось от цивилизаций, вампиров, рыцарей, чудовищ.

Что делать? Ждать, когда папа отвезёт в мастерскую? Это же целая вечность пройдёт! Я не переживу! А самому идти страшновато. Вот с Владиком — другое дело. Он длиннющий, как жердь, и очень вежливый.

— Владик! — позвонил я другу. — У меня приставка сломалась! Поехали со мной в мастерскую!

— Не могу, — как-то скучно ответил Владик. — Мне надо рыбок кормить.

Тьфу ты! Не мог придумать что-нибудь поинтереснее! Ладно, подожду папу. А пока можно к дедушке забежать. Он живёт недалеко. Только позвоню на всякий случай.

— Дедушка! — набрал я номер деда. — У меня приставка сломалась! Я тебя сейчас навещу!

— Мне некогда. Не отвлекай! — холодно ответил дед. — Я газету читаю. — И повесил трубку.

«Неужели всё из-за дня рождения обижается? Ну и пусть! Побегу тогда в школу на тренировку. Ещё успею!»

Прибежал я в школу. Все уже в зале.

— Ребята! — крикнул я. — Сейчас переоденусь и к вам!

— Можешь не беспокоиться, — сказал капитан Санька. — У нас полный комплект. Без тебя обошлись.

Ох, и тошно же мне стало! Ну никому, никому я не нужен! Вернулся я домой. Снова уселся перед телевизором. И думаю. Что ж это такое получается? Пока с колдунами и чудовищами сражался, всех друзей растерял. Мне даже показалось, что это не кружочек прыгает по экрану, а вампир. Маленький и ехидный. Тычет в меня пальцем, подмигивает. Ну что, мол, кто кого победил?

И тут в дверь позвонили. Мама, наверное, пораньше вернулась.

На пороге стоял Владик.

— Ладно, — говорит, — понесли чинить твою приставку.

И тут я совершенно неожиданно сказал:

— А ну её! Потом починим. Пошли просто погуляем!

Классный выдался денёк! Уроки закончились рано, погода отличная. Мы ка-а-к выскочили из школы! Ка-а-ак начали кидаться снежками, прыгать по сугробам и хохотать! Всю жизнь бы так веселился!

Вдруг Владик Гусев спохватился:

— Братцы! Завтра же контроша по математике! Готовиться нужно! — И, отряхиваясь от снега, поспешил к дому.

— Подумаешь, контроша! — Вовка швырнул снежок вслед Владику и развалился на снегу. — Я предлагаю её пр-ропустить!

— Как это? — не понял я.

— А вот так! — Вовка запихнул в рот снег и широким жестом обвёл сугробы. — Вон сколько тут антиконтролина! Препарат сертифицирован! Лёгкая простуда на время контрольной гарантирована! Завтра поболеем — в школу не пойдём! Здорово?

— Здорово! — одобрил я и тоже принял противоконтрольное лекарство. Потом мы ещё попрыгали по сугробам, слепили снеговика в виде нашего завуча Михаила Яковлевича, съели по дополнительной порции антиконтролинчика — для верности — и отправились по домам.

Утром я проснулся и сам себя не узнал. Одна щека стала раза в три толще другой, и при этом ужасно болел зуб. Вот тебе и лёгкая простуда на один день!

— Ой, какой флюс! — бабушка всплеснула руками, увидев меня. — Немедленно к врачу! Школа отменяется! Я позвоню учительнице.

В общем, противоконтрольное средство сработало безотказно. Это, конечно, меня порадовало. Но не совсем так, как хотелось бы. У кого хоть когда-нибудь болели зубы, кто попадал в руки к зубным врачам, тот меня поймёт. А доктор, к тому же, «утешил» напоследок:

— Зуб поболит ещё пару дней. Так что терпи и не забывай полоскать.

Вечером звоню Вовке:

— Как дела?

В трубке раздалось какое-то шипение. Я с трудом разобрал, что это Вовка отвечает:

— У меня голос пропал.

Разговора не получилось.

На следующий день, в субботу, зуб, как и было обещано, продолжал ныть. Каждый час бабушка давала мне лекарство, и я старательно полоскал рот. Болеть ещё и в воскресенье никак не входило в мои планы: мы с мамой собирались идти в цирк.

В воскресенье я вскочил чуть свет, чтоб не опоздать, но мама тут же испортила мне настроение:

— Никакого цирка! Сиди дома и полощи, чтоб к понедельнику выздороветь. Не пропускать же опять занятия — конец четверти!

Я — скорей к телефону, Вовке звонить:

— Твой антиконтролин, оказывается, ещё и антицирколин! Цирк из-за него отменился! Предупреждать надо!

— Он ещё и антикинол! — сипло подхватил Вовка. — Из-за него меня в кино не пустили! Кто же знал, что будет столько побочных действий!

— Думать надо! — возмутился я.

— Сам дурак! — отрезал он.

Короче говоря, мы совсем разругались и отправились полоскать: я — зуб, Вовка — горло.

В понедельник подхожу к школе и вижу: Вовка! Тоже, значит, подлечился.

— Как жизнь? — спрашиваю.

— Отлично! — хлопнул меня по плечу Вовка. — Главное, контрошу-то проболели!

Мы расхохотались и пошли в класс. Первый урок — математика.

— О-о-о, Ручкин и Семечкин! Выздоровели! — обрадовалась Алевтина Васильевна. — Очень хорошо! Скорее садитесь и доставайте чистые листочки. Сейчас будете писать контрольную работу, которую пропустили в пятницу. А мы пока займёмся проверкой домашнего задания.

Вот так номер! Антиконтролин оказался форменным обдурином!

Или, может, дело не в нём?

Шестиклассник восьмикласснику на ногу наступил.

Случайно.

В столовой за пирожками без очереди полез — и наступил.

И получил подзатыльник.

Отскочил шестиклассник на безопасное расстояние и выразился:

— Дылда!

Расстроился шестиклассник. И про пирожки забыл. Пошёл из столовой прочь.

В коридоре с пятиклассником встретился. Дал ему подзатыльник — полегче стало. Потому как ежели тебе подзатыльник дали, а ты его никому отдать не можешь, то уж очень обидно.

— Сильный, да? — насупился пятиклассник. И в другую сторону по коридору потопал.

Мимо девятиклассника прошёл.

Мимо семиклассника проследовал.

Встретил мальчишку из четвёртого класса.

И дал ему подзатыльник.

По той же самой причине.

Дальше, как вы уже сами догадываетесь, согласно древней пословице «сила есть — ума не надо», подзатыльник получил третьеклассник. И тоже не стал его держать при себе — второкласснику отвесил.

А второкласснику подзатыльник зачем? Ни к чему вовсе. Шмыгнул он носом и побежал искать первоклассника. Кого же ещё? Не старшим же подзатыльники давать?

Первоклассника мне больше всего жалко. У него положение безвыходное: не бежать же из школы в детский сад драться?

Первоклассник от подзатыльника задумчивым сделался. Дома его папа встретил. Спрашивает:

— Ну, что сегодня получил наш первоклассник?

— Да что, — отвечает, — подзатыльник получил. А отметок не ставили.

Сразу должен сказать, что я человек честный. Уж если дам слово, — выполню во что бы то ни стало. Никаких сил не пожалею. Любыми средствами, а также способами.

А то ведь как иногда получается… Известно вам, к примеру, изречение «дал слово — держи»? Ну так вот… Некоторые хитрые люди читают его по-своему: я, мол, тебе слово дал, ты его и держи. Ты держи, а я пока побегаю. Мне, мол, теперь, без этого слова, легче прыгать по земле.

Нет, я не такой. Если я дал кому-то слово, я его сам держу.

И требую к себе такого же отношения.

Опять же поясню примером из собственной личной жизни.

Нужен был мне велосипед. Просто до зарезу нужен! В связи с тем, что у Славки Бурдыкина есть, а у меня нету. Ему уже купили, а мне ещё нет. Вопиющая несправедливость получается. И никакого равноправия.

— Ладно, — сказал папа. — Будет у тебя велосипед. Принесёшь в дневнике десять пятёрок по математике — и идём в «Спорттовары».

Видите, какие условия? Почти совершенно невозможные.

Но я дал слово, что десять пятёрок будет.

А если я дал слово, значит — полный порядок! Выполню во что бы то ни стало. Любыми средствами, а также способами.

Конечно, десять пятёрок по математике — задачка не из простых. Сами понимаете. Но наш учитель Виктор Николаевич говорит, что неразрешимых задач не бывает. А я дал слово…

Так вот… Сижу я, значит, на уроке математики и ищу средства решения этой задачи.

Потом сижу на уроке истории и изобретаю разные способы. Для решения той же задачи.

Потом сижу на уроке пения…

И тут ко мне приходит гениальная идея!

Такая гениальная, что даже запел от радости!

Десять пятёрок? Ерунда! Раз, два — и готово. Правильно кто-то заметил, что всё гениальное — просто. Совершенно просто! Выражаясь языком фольклора: проще пареной репы.

Обдумывая идею о десяти пятёрках, анализируя всевозможные способы, я обратил внимание на своего соседа Серёгу Тетёркина. И обнаружил, что у нас с ним много общего: ни у меня, ни у Серёги велосипеда нет. Различие же наше заключалось в том, что по математике Серёга круглый отличник, а я — совсем наоборот…

В переменку я ему и говорю:

— Хочешь на велосипеде покататься?

— Хочу, — говорит Серёга. — А где велосипед?

— Будет, — говорю.

И тут же объясняю условия. Серёга даёт мне списывать все задачи в течение четверти. Делает за меня домашние задания. Решает примеры на контрольных. Подсказывает во время устных опросов. Тем самым мы дружно вместе зарабатываем велосипед. После этого Серёга получает право кататься на велосипеде. Сколько угодно! По очереди. Круг — я, круг — он.

Серёга задумался. Провёл пятернёй по причёске и включил под нею своё решающее устройство.

Сначала решающее Серёгино устройство никак не могло решиться и потребовало гарантий.

— А не обманешь? — спросил Серёга.

Я дал слово.

А если я дал слово!..

Тем более что я дал уже два слова: одно — папе (насчёт десяти пятёрок), другое — Серёге (насчёт велосипеда).

Решающее Серёгино устройство решило предложение принять.

Вопрос можно было считать решённым. Оставалось только решить кучу чисто математических задач, а также примеров.

Первую пятёрку я получил за домашнее задание.

Нам в тот раз Виктор Николаевич дал каждому по персональной задаче. Из какого-то своего учебника для учителей.

Серёга решил свою и мою.

Потом он умудрился на контрольной решить сразу два варианта: свой и мой.

Потом, когда Славка Бурдыкин запутался у доски с решением, Серёга написал это решение на бумажке, я поднял руку — и третья пятёрка пулей влетела ко мне в дневник.

Остальные пятёрки получались аналогичным способом.

Правда, не подряд.

Когда Серёга схватил ангину, я схватил двойку.

Но насчёт двоек у нас с папой никакого уговору не было. К концу четверти у меня было одиннадцать пятёрок.

И мы пошли в «Спорттовары».

Потому что у папы слово тоже крепкое.

Я честно принёс домой десять пятёрок. Он честно купил мне велосипед.

Так же честно я привёл его за руль к Серёге и сказал:

— Садись!

Серёга сел и поехал. С нашего двора во второй, потом в третий, потом снова во второй — и прямо ко мне.

— Твоя очередь, — говорит.

Но я не поехал.

Вернее, попробовал — и не поехал.

Только коленку разбил.

— Ты что, не умеешь кататься? — удивился Серёга.

— Ага, — сказал я. — Поезжай в мою очередь.

Серёга сел и поехал.

Что мне оставалось делать? Я же слово дал! А если я дал слово!..

Серёга даже кататься устал. С непривычки.

А я разбил вторую коленку.

— Научи, — попросил я Серёгу.

И что вы думаете? Этот тип заявил, что такого уговору не было.

И снова уехал.

На моём велосипеде.

Потом вернулся и говорит:

— Ладно. Научу. Как только сам первую пятёрку по математике получишь, — сразу научу.

И даже дал слово.

Н-да… Можно, конечно, попробовать… Только… Не вышло бы какого подвоха…

Может быть, он тоже что-нибудь изобрёл…

Вроде меня…

Выбрали однажды кудесника Кудеяра Добрынича в родительский комитет. Давно когда-то!.. То ли семьсот лет назад, то ли семьсот четырнадцать — теперь уже не припомнишь. В ту пору внук у него в школу бегал. Изучал разные буки-веди… И так хорошо Кудеяр Добрынич в родительском комитете работал, что его и на следующий год выбрали, и потом ещё выбрали, и опять… Так он и до сегодняшнего дня членом родительского комитета дотянул.

Понимаете, очень это ребятам удобно: иметь под боком своего волшебника. Чуть что понадобилось — сразу к нему:

— Кудеяр Добрынич, завтра соревнования по лыжам, а с погодой, видите, что творится!.. Обеспечьте, пожалуйста!

— Кудеяр Добрынич, макулатуры маловато. Придумайте что-нибудь!

Просто и удобно. Никаких письменных заявлений. Всё в устной форме.

А кудеснику трудно, что ли? Улыбнётся — и обеспечивает, и придумывает.

В меру своих сил и способностей.

Ему для своих пра-пра-пра— в шестой степени внуков ничего не жалко. То хоккейную площадку за ночь соорудит, то стенгазету выпустит, то ещё чего обеспечит.

А тут вдруг — на тебе! — сам заявление подаёт.

— Увольте, — говорит, — не могу. Выше сил моих, — говорит, — выше способностей!

Из-за чего взбеленился-то, чудак этакий? Совсем из-за пустяка.

Пионеры к нему с просьбой обратились. Дескать, класс у нас не дружный. А надо, чтобы дружный был. Подавай, стало быть, кудесник, нам дружбу. Вынь да по ложь!

Растерялся старина.

— Не могу, — лепечет. — Дружба — она не это… не веник. Её… это… самим как-то… Не могу я так: вынь да положь.

— Ну тогда принеси. На блюдечке с голубой каёмочкой!

— Как это?.. С каёмочкой?.. — совсем побелел Кудеяр Добрынин. — Увольте! — говорит. — По собственному желанию.

Только хотели пионеры взяться за него как следует, об активности напомнить, об общественном долге, родительской ответственности — глядь, а его и нет уже. Словно сквозь стул провалился. Ушёл от ответственности родительской. На то и кудесник.

Исчез, стало быть.

А жаль. Нам бы с ним в редакции тоже посоветоваться не мешало. Ведь и к нам из разных школ пишут, пишут:

— Помогите организовать дружбу!

— Выньте да положьте!

— На блюдечке с голубой каёмочкой!

Впрочем, нам не надо кудесника.

Дружба — она такая! Не украдёшь её, не купишь, взаймы не возьмёшь. Самим её добывать нужно. В уважении друг к другу, в общих делах.

Разве можно дружбу организовать?!..

А кудесника всё-таки жаль. Ведь надо — столько лет в родительском комитете состоял, а тут вдруг — раз! — и исчез. По собственному желанию.

В школе № 9 случай произошёл.

Совершенно случайный случай.

Валерка Бубнов возле дверей застрял.

То ли забыл чего, то ли вообще решил не выходить в коридор, но так или иначе, — замешкался. А Наташка Фунтикова воспользовалась этим случайным Валеркиным замешательством и первая на переменку вышла.

Следом учительница шла.

— Молодец! — сказала она Валерке. И даже по голове его погладила.

Поначалу Валерка и сам не понял: с чего он вдруг «молодец»? Но в ту же переменку всё стало ясно. Самому Валерке, его одноклассникам, завучу Марине Вениаминовне и всей школе в целом.

Оказывается, Валерка Бубнов совершил благородный поступок! Прямо в дверях! Пропустил вперёд себя девочку.

— Так должен поступать каждый! — сказало на переменке школьное радио.

Мальчишки стали на Валерку глаза таращить.

Девочки — поглядывать искоса.

И секретно на него пальцами показывать. Своим подружкам из других классов.

Малыши со второго этажа прибежали. Хотели было «тили-тили-тесто» кричать, уже и рты разинули, но не закричали — не поняли: какую именно девочку Валерка вперёд себя пропустил?

Старшеклассники на Валерку внимание обратили.

— Ну, ты даёшь! — сказали сразу двое. Дуэтом.

— А что, — смутился Валерка, — трудно, что ли?

В класс он самым последним вернулся: выждал, пока все девочки не прошли. И мальчишки заодно.

И понимаете, в какое положение человек попал? В совершенно новое для себя положение.

Раньше он сломя голову летел. Всё равно куда. Разве думал он раньше о каких-то там девчонках? Да никогда! А тут пришлось думать. Дорогу им в дверях уступать. На улице здороваться.

Иначе — куда деваться? Что тогда про Валерку скажут? Что подумают?

А так он, ни с того ни с сего, — герой! В стенгазете про него пишут. На родительских собраниях в пример ставят. До того дошло, что в школе даже «Неделю вежливости» объявили. До самой субботы включительно. Старшеклассники на Валерку зашипели сквозь зубы:

— Ну, Бубен, погоди!

Придёт, мол, и следующий понедельник.

Тут ещё из Дома пионеров сообщение поступило. Дескать, состоится там сбор актива по вопросам вежливости. Само собой, Валерку туда первым направили.

Он и пришёл первым. Выяснил, в какой комнате заседать будут. Оказалось, в спортзале. Там уже стол для президиума стоял и много скамеек.

Валерка на первую сел. Стал ждать.

Другие активисты собираться начали. Из всех школ района.

Тоже начали места занимать.

А из Валеркиной школы не идут и не идут!

Валерка по своей скамейке взад-вперёд скользит: места бережёт. А они не идут.

Валерка дальше скользит.

А их нету.

У Валерки уже штаны тёплыми стали. От трения. Ещё немного — и дымиться начнут.

А их всё нету!

Тогда Валерка лёг на скамейку. Во всю длину растянулся.

Всем желающим присесть из положения «лёжа» объявляет:

— Занято! Занято!

Какая-то девочка умудрилась у него в головах пристроиться, так он её ладонями спихнул.

Другая в ногах села. Пришлось — ботинками…

Тут как раз тётенька в красном галстуке.

— Ты что это хулиганишь? — спрашивает.

— Я не хулиганю, — отвечает Валерка из положения «лёжа». — Я места занял. Девочкам.

— Так ты же только что девочку спихнул!

— А это не наша, — объясняет Валерка. — Это чужая какая-то…

— Встать! — говорит тётенька. — Кругом шагом марш! Пришлось Валерке послушаться. Не мог же он со старшим спорить! Это было бы невежливо.

Вышел он в коридор. Сел на подоконник. Слышит: началось собрание. Тётенька эта говорит:

— Просим пройти в президиум пионера Валерия Бубнова.

А пионер Валерий Бубнов в зале отсутствует. Какая-то неведомая сила к подоконнику его приковала. Не может пионер Валерий Бубнов в президиум идти. Не встать ему никак. Трудно ему.

Чего-то он в этой вежливости не до конца понял. И на собрании этом случайный он человек.

Просто полтора месяца назад подвёл его один случай…

Прежде Лёша Ковырялкин всегда завидовал путешественникам. «Вот, — думал он, — жизнь так жизнь!» Будь он на месте Колумба, он бы, высадившись на американский берег, первым делом к пальме побежал. И вырезал на её стволе: «ЛЁША». Нет, лучше: «ЛЁША КОВЫРЯЛКИН».

К сожалению, время Колумбов уже прошло, а время Лёшиных путешествий ещё не наступило. Правда, один раз он ходил в поход со своим классом, и по дороге на свиноферму им даже попалась неизвестная скала. Но что-нибудь написать на ней Лёша не смог, всё уже было занято. Скала сообщала, что «ЗДЕСЬ БЫЛ ПЕТЯ», «СТАСИК КАРАСИК», «СЕЙ КАМЕНЬ ПОСЕТИЛА ГРУППА ВЫПУСКНИКОВ ТЕХНИКУМА ХОРОШЕГО ПОВЕДЕНИЯ ГОРОДА ПЯТИПАЛАТИНСКА», а также «ДУСЯ, МУСЯ И АГРИППИНА».

Негде было Лёше развернуться. Начертать и увековечить.

С горя пошёл он в парк и вырезал на садовой скамейке ножом: «ЗДЕСЬ БЫЛ ЛЁША». Два дня спустя он пошёл полюбоваться на свою работу и обнаружил, что его фразу кто-то продолжил, приписав: «ДА ВЕСЬ ВЫШЕЛ…».

«Куда это я вышел? — удивился Лёша. — Может быть, погулять? Или вышел в люди? Но почему «весь»? Новая надпись его как-то обидела. Он присел на соседнюю скамейку, достал нож и вырезал просто: «ЛЁША».

Уже на следующий день Лёша обнаружил, что рядом с его красивым именем вырезано другое слово. Совершенно отрицательное по содержанию. Намекающее на его умственные способности.

Совсем было приуныл Лёша. В школу пришёл окончательно грустный. Сел за парту…

И тут его осенило!

Парта — это вам не скамейка, где каждый может писать что угодно! Парта — его, Лёши Ковырялкина! Он и сидит за ней один. Даже пополам делить не надо. Вон она какая огромная: целый год выреза́ть можно.

И Лёша вырезал: «ЛЁША».

Во время урока русского языка.

На ботанике добавилось: «КОВЫРЯЛКИН».

На уроке истории Лёша вырезал дату своего рождения. Для истории, разумеется. А также изобразил два скрещённых меча на фоне щита с заклёпками.

На географии появился якорь.

— Что скажешь? — спросил Лёша Вовку Ерохина.

— Нож острый… — уклончиво ответил тот.

— А голова тупая, — откликнулся сбоку Димка Ларин.

«Завидует», — решил Лёша. И на следующий день вырезал формулу по математике: а-квадрат плюс б-квадрат и всё, чему эти квадраты равняются. Точно по учебнику.

На парте всё ещё оставалось много свободного места.

«Все формулы вырежу, — улыбнулся про себя Лёша. — По математике и по физике. Потом буду отвечать на ощупь».

И вырезал.

Правда, отвечать на ощупь ему не пришлось. Пока он с формулами возился, они у него просто в голове застряли. Словно Лёша их не на парте вырезал, а где-то там, в памяти.

К концу третьей четверти парта пестрела различными словами, рисунками, формулами, склонениями, спряжениями и, почему-то, совершенно посторонним именем «ЛЮСЯ».

— Народное творчество! — сказал Вовка Ерохин. — Резьба по дереву! Умелец ты у нас, Лёшка!

— Н-да… — согласился Димка Ларин. — Такую парту в музей надо. Слышал я, в следующем году как раз открывается музей школьного образования. Экспонаты уже собирают? Отдашь парту?

— А чего?.. — смутился Лёша. — Если возьмут…

— Конечно, отдай, — поддержал его Вовка Ерохин. Только как же ты сам без парты-то?..

— Вот именно, — удивился Лёша. — Где же я сидеть буду?

— Так ведь не сразу заберут, — успокоил его Ларин. — Пока согласовывают, открывают, то да сё — новую сделаешь.

— Как? — ещё больше удивился Лёша.

— Пойдёшь в кабинет труда. Доски там есть. Григорий Фёдорович покажет, поможет…

Целый месяц трудился Лёша: пилил, строгал, склеивал, красил. Парта получилась — хоть в музей! В классе даже мнения разделились: какую, действительно, отправлять?

— Конечно, новую! — убеждал всех Димка Ларин. — Представляете: стоит в музее парта! Ни одной царапинки на ней нет! А рядом — табличка: «СДЕЛАНА СОБСТВЕННЫМИ РУКАМИ УЧЕНИКА КОВЫРЯЛКИНА».

— Но тут же это… — цеплялся за старую парту Вовка Ерохин. — Это самое… Резьба по дереву…

— Тогда пусть сам решает.

— Чего тут решать, — улыбнулся Лёша. — Новую отдам. Куда же в музей такую исчирканную? Да ну её!.. Я и себе ещё одну новую сделаю.

Когда Кешка был совсем маленьким, он ездил с мамой далеко на Чёрное море, в Крым.

Кешкина мама работала на заводе и училась в вечернем институте. На заводе ей дали путёвку, чтобы отдохнула как следует, загорела. Мама решила взять Кешку с собой. Все ленинградские знакомые говорили: «Чёрное море не такое, как наше — Балтийское. Оно громадное и очень тёплое». Ещё они говорили, что по Чёрному морю проходит государственная граница с Болгарией, Румынией и Турцией… Кешка был страшно горд оттого, что всё это увидит своими глазами.

Приехал Кешка в Крым поздно вечером и едва дотерпел до утра — так ему хотелось увидеть Чёрное море.

Рано утром мама велела Кешке надеть сандалии, и они отправились на пляж.

Море действительно было очень большое. По краям густо-синее, а посередине сверкало золотым, розовым и серебряным. Кешка сразу захотел купаться. Он скинул сандалии, майку и даже трусики. Но мама сказала:

— Подожди, нужно воду попробовать. — Она немного походила по краешку моря, у самого берега, и покачала головой. — Холодная вода, Кешка. Купаться ещё нельзя.

Кешка тоже попробовал воду ногой. Конечно, мама немного преувеличивала, но вода всё-таки холодная. Зато круглые камушки, которыми усыпан весь пляж, были тёплые. Эти камушки назывались смешно: галька.

Солнце висело ещё низко, там, где море с небом сходится, у горизонта. Но мама разделась, постелила свой халат и предложила Кешке:

— Ложись загорай, утром загар самый лучший.

Кешка лежать не захотел. Он ходил по пляжу и всё смотрел на море. Хотел увидеть болгарскую, румынскую и турецкую границы. Но так ничего и не увидел, кроме белых ленивых чаек. Мама скоро уснула, а Кешка принялся собирать гальку. Камушки были очень красивые и все, как один, тёплые.

«А что, — подумал Кешка, — если эти камушки побросать в море, оно нагреется, и тогда можно будет купаться». Он пошёл к берегу и бросил в море камень. Потом ещё и ещё.

На пляже стал собираться народ, все смотрели на Кешку и думали, что он просто балуется — пускает блинчики. А Кешка никому не говорил, какое он делает нужное дело.

Солнышко поднималось всё выше. Камушки становились всё горячее. А Кешка кидал и кидал их в воду один за другим.

Маленькие волны, которые тоже смешно назывались — «барашки», — закатывались на берег и тихо, одобрительно шуршали: «Пррравильно, малышшш-ш…»

Потом проснулась мама, посмотрела на солнышко, подошла к воде.

— Ну вот, — сказала она, — теперь вода в самый раз, можно купаться… Солнышко постаралось.

Кешка засмеялся, но спорить с мамой не стал. Мама спала и, конечно, не видела, кто нагрел море. Можно ведь ей ошибиться.

Утром Кешку разбудили мамины холодные руки. Кешка ёжился, залезал поглубже под одеяло. Но руки настигли его и там. Мама приговаривала:

— Вставай, соня, зима!.. Белые мухи прилетели.

Кешка высунул голову из-под одеяла.

— Обманываешь, белых мух не бывает.

Мама повернула его голову к окну, и он увидел, что за стеклом медленно летят белые хлопья. Они кружатся, обгоняют друг друга, садятся на голые ветки большой липы. Кешка в одних трусах побежал к окну. Улица белым-бела. И трамваи, и автобусы, и «Победы», и ЗИМы — все в белых накидках. У прохожих, которые остановились почитать газету, появились на плечах пушистые белые воротники.

— Снег! — закричал Кешка. А мама засмеялась.

Было воскресенье, и Кешка сразу же после завтрака помчался во двор повидать Мишку, главного своего друга, который учился на два класса старше. И ещё надо было поговорить с Круглым Толиком, но… Первой, кого Кешка встретил во дворе, оказалась Людмилка. По правде сказать, Кешка не очень-то хотел с ней встречаться. Она вечно дразнилась: «Кешка-Головешка…» А попробуй за ней погнаться — пулей влетит в свою парадную и заорёт на весь дом: «Маа-мааа!»

В другой день Кешка прошёл бы мимо Людмилки, не стал бы с ней даже разговаривать. Он так и хотел сделать, но язык сам по себе взял и сказал:

— Людмилка, я всё про снег знаю! Что!..

— Я тоже знаю, — ответила Людмилка и поймала на варежку большую снежинку. — Снег — это такие звёздочки.

— А вот и нет!.. Снег — это замёрзлая вода. С тёплых морей к нам прилетают облака, туманы и здесь от мороза превращаются в снег.

— Врёшь, — насупилась Людмилка, — всё врёшь.

Кешка взял Людмилкину руку и поднёс к своему лицу.

Звёздочка дрожала на длинных шерстинках, вот-вот улетит. У неё было много лучей, некоторые напоминали копья, а некоторые — еловые ветки.

— Кто же из воды такую сделает? — победно прошептала Людмилка.

Тогда Кешка широко открыл рот и легонько, чтобы звёздочка не улетела, стал дуть… Острые концы у копий затупились, еловые ветки начали вянуть, опадать… Звёздочка съёжилась, подобрала свои лучи под себя и вдруг превратилась в блестящую круглую каплю…

— Вот, не верила… — поднял голову Кешка.

Глаза у Людмилки стали синими, как вода, в которой подсиняют бельё. Она топнула ногой и закричала:

— Ты зачем на мою варежку наплевал?!

— Ты что? — возмутился Кешка. — Просто снежинка растаяла.

Людмилка и сама это видела, но что поделаешь, характер у неё был такой никудышный.

— Нет, наплевал, — твердила она. — Хулиган…

— Это я хулиган? — рассердился Кешка. — Тогда ты… ты… — Он ещё не придумал, что сказать, а Людмилка уже выпалила:

— Кешка-Головешка!..

Кешка был мальчишка такой, как и все. И ему пришла в голову мысль такая, как и всем мальчишкам, когда их дразнят или оскорбляют. Он сжал кулаки и шагнул вперёд.

— Ах так, Людмилка… Вот я тебе сейчас задам…

Но не тут-то было. Людмилка, словно мышь, юркнула в свою парадную и, задрав голову, заголосила:

— Ма-а-ма-а!.. Меня Кешка бьёт!..

На крик к парадной прибежали Мишка и Круглый Толик.

— Ты ей правда поддал? — спросил Мишка.

— За что? — поинтересовался Толик.

— Не успел ещё, — огорчённо признался Кешка. — Дразнится всё время… И ещё врёт…

Тут Людмилка высунула голову из парадной и скучным голосом прокричала:

— Хулиган!.. Ты зачем мне на варежку наплевал?..

Мишка и Толик посмотрели на Кешку. Оба удивлённо подняли брови.

— Опять врёт… Ничего я не плевал. — И Кешка рассказал про снежинку.

— Н-да… — произнёс Мишка и посоветовал: — Слышишь, ты с девчонками лучше не связывайся, с ними всегда неприятностей не оберёшься…

— Ну уж… — возразил Толик, — есть ведь, наверно, хорошие девчонки на свете.

— За всю жизнь не встречал, — заявил Мишка.

— А все мальчишки хулиганы!.. — прокричала Людмилка из своей парадной. Но мальчишки сделали вид, будто это их не касается.

Кешка играл один у поленницы и уже собирался домой, когда увидел Мишку. Мишка выскочил во двор в старых, разбитых валенках. Шея у него была как попало замотана шарфом, зато расстёгнутое пальто он туго запахнул и даже придерживал рукой. Мишка был чем-то расстроен. Он часто подносил руку в пёстрой варежке к лицу, сердито сопел и тёр у себя под носом. Заметив у поленницы Кешку, Мишка подошёл к нему и, глядя себе под ноги, угрюмо произнёс:

— Кешка, ты правильный человек… Хочешь, я тебе подарок сделаю?

— Хочу, — живо согласился Кешка.

— А не откажешься? — не отрывая глаз от своих валенок, спросил Мишка.

— Кто же от подарков отказывается? — простодушно удивился Кешка. Его друг не любил бросать слова на ветер и, если заговорил о подарке, — значит, подарит. Только что?.. Кешку ужасно мучило любопытство, но в таких случаях нужно сохранять абсолютную невозмутимость и спокойствие. А Мишка между тем посопел немного, преодолевая последнее жестокое сомнение — отдавать или нет? — и решительно произнёс:

— Ладно… Только смотри — береги и заботься… Я тебе её как лучшему другу дарю. — Мишка оттянул воротник и тихо позвал: — Шкряга… Шкряга… — И вдруг из-под Мишкиного шарфа высунулась белая мордочка, дёрнула острым носом, метнула туда-сюда красными глазками и спряталась.

— Что это за чудо? — спросил Кешка.

Мишка усмехнулся и сообщил, что это вовсе не чудо, а обыкновенная белая крыса.

— Очень умная, — убеждал он. — У вас в квартире ни одной мыши не будет — всех пожрёт. А чистоплотная — ужас… Шкряга, Шкряга, — позвал он снова ласковым голосом.

Крыса опять высунулась, только теперь из рукава. Осмотрелась и вылезла вся. Была она большая, с ладонь, только гораздо уже, очень красивая — вся белая как снег. Правда, длинный хвост немного портил её: он был розоватый и весь голый.

— Шкряжечка, — приговаривал Мишка, — ты не бойся, у Кешки тебе хорошо будет: он добрый… Ты слышишь, Кешка? Колбасой её иногда корми.

— Ладно, — согласился Кешка; ему не терпелось скорее заполучить крысу. Смущало его только крысиное имя — Шкряга. — Мишка, а почему её так чудно зовут?

— Это её моя мамаша так прозвала; у неё к животным никакой симпатии нет. Хочешь, выдумай другое имя Шкряге, всё равно. — Мишка погладил крысу по снежной шкурке, вздохнул и сунул подарок в Кешкины руки.

Кешка осторожно принял зверька. А Мишка крепко потёр варежкой под носом и молча пошёл к себе на первый этаж.

Так началась эта история, немножко смешная и немножко печальная.

Первым делом Кешка дал Шкряге новое имя; теперь она называлась Снежинкой. Потом Кешка накормил Снежинку колбасой, как велел Мишка, постлал в коробку из-под ботинок вату.

— Теперь это твой дом, — сказал он. — Спи, Снежинка, — и засунул коробку с крысой под мамину кровать. Кешкина постель была на оттоманке.

Утром Кешка проснулся первым; мама ещё спала. Кешка сразу же полез смотреть Снежинку. В коробке её не оказалось. Тогда Кешка забрался под кровать глубже — может, Снежинка спряталась там среди старых игрушек. Но крысы не было видно. Кешка выбрался обратно, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить маму, и тут он увидел Снежинку. Она сидела у мамы на груди столбиком — умывалась. Кешка так и замер.

Неприятности могут случаться в любое время суток, но самое плохое, когда они случаются утром, — считай, что весь день испорчен.

Кешка сидел у кровати ни жив ни мёртв. А мама открыла глаза, мигнула, потом крепко зажмурилась и потрясла головой. Крыса по-прежнему усердно вылизывала шёрстку и добродушно поглядывала на маму красным, как огонёк, глазом.

— Кешка, что это значит? — спросила мама шёпотом.

— Ничего… Это Снежинка…

Мама взяла крысу двумя пальцами за загривок и бросила её на Кешкину постель.

— Очень остроумно, — сказала мама сухо, потом встала, накинула халат и принялась поправлять у зеркала свои пушистые волосы. Кешка заметил, как мама смочила пальцы одеколоном и вытерла их об халат.

— Сегодня ты крысу принёс, а завтра притащишь жабу…

— Я её ещё вчера принёс, пока ты в кино была. А жабы зимой не водятся.

Снежинка тем временем перебралась с Кешиной постели на стул, со стула по скатерти на стол и принялась выкатывать с большой фарфоровой тарелки румяное яблоко.

— Сними её сейчас же со стола! — крикнула мама, поморщилась и добавила: — Если бы не этот ужасный хвост!..

Утром мама всегда очень торопилась: опаздывать на работу нельзя. Она на скорую руку завтракала и подчас даже не успевала убрать постель — это входило в обязанности Кешки.

Сегодня мама, по обыкновению, села за стол, не дожидаясь сына. Только поднесла сосиску ко рту, как тихо охнула… Выронила вилку. У неё на плече сидела Снежинка и поводила своей лукавой мордочкой. Мама стряхнула её, поднялась из-за стола и сказала ледяным голосом:

— Чтоб сегодня же крысы не было!

— Ма… — начал было Кешка.

— Никаких «ма»… — Мама ушла, напомнив в дверях: — Слышал, что я тебе сказала?..

В приоткрытую дверь тянуло холодком из коридора. Расстроенный Кешка застелил постели, потом пошёл в кухню мочить веник. Там он застал такую картину.

Посреди кухни, на табуретке, стояла соседка тётя Люся в длинном халате и растерянно шептала:

— Не лезь на меня… Слышишь, не лезь! — А по её халату спокойно взбиралась Снежинка. Тётя Люся, должно быть, не нравилась ей. Стоило халату шевельнуться, как Снежинка поднимала острую мордочку и начинала фыркать.

— Ещё фыркает! — осторожно возмущалась тётя Люся. — Я тебе говорю?.. Не лезь!.. — Но Снежинка не обращала на протесты никакого внимания. Тётя Люся беспомощно закатывала глаза, трясла в воздухе полными белыми руками. Увидев Кешку, она скривила побелевшие губы. — Кешка, сними с меня это… В обморок упаду!..

Кешка испугался: падать с табурета всё-таки высоко. Он подбежал к тёте Люсе, снял Снежинку и сунул её к себе под майку.

— Что ты делаешь? — ахнула тётя Люся. — Выброси её сейчас же на помойку.

Но Кешка унёс Снежинку в свою комнату.

— Снежинка, Снежинка, не любят тебя здесь, — угрюмо рассуждал он. — И обратно тебя отдать нельзя — ты подарок.

Снежинка сидела на подушке, чесала передней лапкой за ухом, — наверно, тоже думала, как тут быть.

Кешка подмёл пол, посадил Снежинку за пазуху и понёс мусор в ведро. У дверей кухни стояла тётя Люся со шваброй в руках. Она просунула голову в кухню и ласково звала:

— Крыс, крыс, крыс… Иди сюда, маленькая.

— Её зовут Снежинка, — хмуро сообщил Кешка.

Тётя Люся смутилась.

— Подумаешь, принцесса, — проворчала она.

Потом пришёл тётин Люсин знакомый, дядя Боря. Они всегда вместе ходили на работу. Дядя Боря строго посмотрел на Кешку и сказал:

— Кешка, я всегда считал тебя серьёзным человеком, а ты с крысами возишься… Позор!

— Чего она вам сделала? — не выдержал Кешка. — Чего вы её ненавидите?

Дядя Боря поправил очки, поднял плечи.

— Как чего?.. Она же крыса…

Этого Кешка не понял. Он прижал Снежинку к своему боку и молча зашагал в ванную умываться. Пока он умывался, Снежинка шмыгала у него под ногами, залезала под тазы, под ванну. Но, когда Кешка вытерся полотенцем и стал звать её, она не выбежала к нему. Кешка облазил всю ванную. «Снежинка, Снежинка!» — звал он её и на кухне, и в коридоре — крыса не появлялась.

Через час, а может быть и через два, Кешка услышал под кроватью возню. Он, конечно бросился туда. Снежинка вытаскивала из коробки вату, и не успел Кешка ничего сообразить, как она помчалась в коридор с ватой в зубах. Кешка бросился вдогонку. Снежинка метнулась в ванную и пропала вместе со своей ношей. Кафельная плитка была разбита, на её месте темнела небольшая круглая дыра.

Вечером в кухне собрались все жильцы. Тётя Люся рассказывала, как её чуть до смерти не защекотала какая-то мерзкая крыса. Все укоризненно посматривали на Кешку, а мама переставляла на плите кастрюли так, что они гремели на всю кухню. Тётя Люся кончила рассказывать и направилась в ванную мыться. И вот тут Кешка увидел Снежинку в последний раз. Сначала в ванной раздался истошный визг, затем крик: «Не тронь, бессовестная!!!» Все бросились в ванную, Кешка — первый.

Тётя Люся стояла в ванне, подобрав полы халата; перед ней на табуретке сидела Снежинка и преспокойно отгрызала с красивой тётиной Люсиной туфли меховой помпон. Помпона на второй туфле уже не было.

Дядя Боря схватил кочергу, но Кешка загородил ему дорогу, а Снежинка спрыгнула с табурета и потащила помпон к дырке. Там она остановилась. Кешке показалось, что она посмотрела на него и подмигнула. Потом крыса засунула помпон в дырку и скрылась.

После этой истории тётя Люся целую неделю ходила в кухню, а особенно в ванную, со шваброй. Дядя Боря здоровался с Кешкой очень холодно. А Мишка, встречая своего приятеля, ожесточённо тёр под носом и говорил:

— Ладно, Кешка, не расстраивайся… Она там, наверно, гнездо свила.

Несколько раз до ребят доходили слухи, будто в соседних квартирах среди дня появляется отважная белая крыса и на глазах у людей таскает разные продукты. Мишка и Кешка очень боялись, что Снежинка попадёт в крысоловку. Но скоро слухи о ней прекратились: наверно, Снежинка навсегда ушла из этого дома.

Случилось это так. Вечером прибежал Мишка. Он постучал, потому что побаивался Кешкиной мамы. Значит, Мишка постучал, просунул в дверь голову, обвёл комнату глазами и сказал:

— Кеш… Ты один?

Кешка соскочил с оттоманки: он читал «Р. В. С.»

— Один.

Мишка был уже в комнате.

— Кешка, выручи до завтра!

— А как тебя выручить?

Мишка извлёк из-под пальто картонную коробку с дырками, проткнутыми гвоздём.

— Подержи до утра чижей, а то моя мамаша говорит: «Выгоню вместе с чижами…» Я завтра их в школе выпускать собираюсь, завтра День птиц, понимаешь?..

— Понимаю.

— Я уж у матери просил-просил. — Мишка прижал к груди коробку и заговорил ноющим голосом, каким, по обыкновению выпрашивал что-нибудь у своей матери: — Не может ещё одну ночь потерпеть… — потом добавил с тревогой: — Может, и твоя мать не захочет?

— Её нет дома, — успокоил его Кешка. — Она сегодня в вечернюю смену. — Кешке очень хотелось посмотреть чижей. Он заглядывал в дырочки, но в коробке было темно и тихо. — Мишка, может, они задохнулись?..

— В том-то и дело, — серьёзно подтвердил Мишка. — В коробке им воздуху мало, их надо между рам пустить… А моя мамаша, знаешь?..

— А моя ничего, — заторопился Кешка, — она чижей любит. — Ему очень хотелось, чтобы птицы побыли у него.

Мишка подумал чуточку и пошёл обследовать окно. Расстояние между стёклами было большое, в самый раз.

— Крупа у тебя есть? — спросил он.

Кешка с готовностью полез в буфет.

— Есть, есть… Какую надо?..

— Пшена лучше всего.

Кешка достал железную банку с пшеном, спрыгнул со стула и протянул её Мишке. Мишка заглянул в растворенную дверку буфета.

— А в тех банках что?

— Рисовая, гречневая, манная, перловая…

— Ишь ты, — Мишка покачал головой и улыбнулся. — Давай чижам ассорти дадим.

— Такого нет, — сказал Кешка.

Мишка никогда не смеялся и не сердился, если Кешка чего-нибудь не знал.

— Такого отдельно и не бывает. Ассорти — это когда всех сортов понемногу.

— Понял, — закивал головой Кешка и полез в буфет за остальными банками.

Мишка насыпал между рамами всех круп по горсточке, добавил даже толстой разноцветной фасоли для красоты. Потом плотно закрыл окно, проверил форточки. Всё было как надо. Мишка развязал нитку на коробке, приподнял крышку и засунул туда руку. Кешка не отрываясь, затаив дыхание следил за ним. Мгновение — и из Мишкиного кулака уже выглядывает удивлённая взъерошенная головка чижа. Первый чиж очутился между рамами. Кешка бросился смотреть его. А Мишка уже доставал другого. Скоро за стёклами сидели все четыре чижа. Серенькие, маленькие, с зеленоватыми грудками. Они порхали вверх, вниз, поднимали невесть откуда взявшуюся пыль. Скакали по крупяному ассорти, совсем не обращая на него внимания, словно это был не корм, а уличный песок.

— Мишка, почему они не едят?

— Сытые, — ответил Мишка. Они ещё несколько минут постояли у окна, поглядели, как порхают и возятся за окном шустрые чижи. Потом Мишка схватил шапку, заторопился домой. — Арифметику ещё надо доделать, — сказал он на прощание. — Значит, до завтра… Я рано приду, утром…

Когда Мишка ушёл, Кешка поставил к окну стул и смотрел на чижей, пока они не угомонились и не уснули, спрятав носы в перья. Птицы ложатся спать гораздо раньше людей… Зато и встают они… Но об этом дальше.

Кешка сквозь дрёму видел, как пришла мама с работы, как легла спать. Потом ему стало душно; он проснулся, встал с постели, хотел открыть форточку и вспомнил про чижей. Мама спала чуть приоткрыв рот; щеки её разрумянились, — наверно, и ей было душно. Но ведь форточку открывать нельзя — чижи улетят. Кешка подумал-подумал, что ему делать, и уселся у окна, решил сторожить форточку до утра. Кто знает, усни он, мама встанет и откроет. Что тогда Мишка скажет? Кешка долго смотрел на спящих птиц, на серое небо, на яркую зеленоватую звезду Вегу. Потом всё это закружилось и куда-то пропало, словно на окно накинули плотную штору. А под утро Кешка увидел сон. Будто идёт он с Мишкой в школу выпускать чижей. Чижи поют песни, Мишка поёт, и он, Кешка, подпевает. Такое веселье вокруг, и вдруг мамин голос: «Безобразие!»

Кешка открыл глаза. В комнате светло и стоит такой гвалт, хоть уши затыкай. Чижи горланили в четыре глотки, и даже удивительно: маленькие птахи, а шумят, будто целый птичий базар.

Они били крыльями, лущили крупу и долбили носами в стёкла.

Над домами плыли розовые облака; солнце, должно быть, ещё едва поднялось над землёй.

Мама закрыла уши подушкой и просила, не размыкая глаз:

— Кешка, прогони птиц с окна… Чего это они у нашего окна раскричались?..

Кешка растерялся.

— Ма, их нельзя прогнать, — наконец пробормотал он, — сегодня День птиц.

Мама села на кровати и увидела, что Кешкина постель пуста.

— Опять твои фокусы?.. Должна я отдохнуть или нет?..

— Должна, — согласился Кешка.

— Тогда прогони птиц… сейчас же!

— Нельзя ведь, — упавшим голосом запротестовал Кешка.

— Тогда я сама прогоню!

— Мама, — закричал Кешка, — чужие чижи!.. — Но мама потянула на себя первую раму и тут же отскочила от окна. Чижи, как ошалелые, ринулись в комнату. Они садились на абажур, на картины, скакали по столу, пищали и пели.

— Гони их! — кричала мама.

— Лови! — кричал Кешка.

Мама гоняла чижей полотенцем, как мух… Вдруг в прихожей тихонько звякнул звонок. Мама вопросительно посмотрела на Кешку и пошла открывать.

— Кого ещё в такую рань несёт? — ворчала она.

За дверью стоял Мишка.

— Здрасте, тётя Лиза. Я за чижами. — Мишка уставился в пол и добавил едва слышным шёпотом: — Проспал я маленько.

Мама молча отступила, пропустила Мишку в комнату.

Чижи немного угомонились; они скакали по шкафу, по карнизу. А один раскачивался на занавеске и тревожно чирикал.

— Проспал маленько, — ещё раз пробормотал Мишка. — Их надо было сонными хватать.

— Ну, ну, хватай, — сказала мама.

Ловля чижей возобновилась. Только теперь мама сидела на кровати и устало смотрела, как Мишка и Кешка, крадучись, подбираются к чижам. Те подпускают их совсем близко и вдруг — порх!..

— Чижи, чижи… чиженьки, — шептал Мишка, хищно глядя на птах. — Куда же вы улетаете?.. — Он бросался на какого-нибудь чижа, опрокидывая при этом стулья. Ушибал себе колени или локти и грозил неразумным птицам: — Дураки безмозглые!.. Я ж вас зачем ловлю? Чтобы выпускать. Чижа, чижа… Чиженька…

У Кешки была другая тактика. Он стоял на валике оттоманки, кричал, размахивал руками, а когда перепуганная птица пролетала мимо, бросался на неё, как вратарь. Чижи носились по комнате как сумасшедшие, с размаху бились о стёкла, падали, взлетали снова и опять ударялись о невидимую преграду… В воздухе кружились лёгкие перья и пыль.

В дверях стояли заспанные тётя Люся и шофёр Василий Михайлович.

— Что происходит? — испуганно спросила соседка.

— Птицы, — понимающе сказал сосед. — Летают… Ты, Кешка, их простыней лови.

Наконец мама не выдержала. Встала, открыла вторую раму. В комнату сразу ворвалась струя свежего весеннего воздуха. Чиж, который был поближе к окну, прыгнул на подоконник и выпорхнул на улицу.

— Держи! — завопил Мишка.

— Хватит птиц мучить, — сказала мама. — Пусть и остальные летят.

Мишка опустился на стул совсем расстроенный.

— Тётя Лиза, что вы наделали!.. Мне же их сегодня выпускать надо в школе… Ведь День птиц.

— Вот и пусть летят.

— Да они сами улетают, а надо организованно…

Чижи, почувствовав свежий уличный воздух, ринулись к окну. Два вылетели сразу, а один ударился о занавеску и запутался в ней. Тут Мишка его и схватил.

— Не расстраивайся, — успокаивал друга Кешка. — Одного выпустишь организованно.

— Да я их специально ловил… — бубнил Мишка.

А мама подошла к окну и откинула занавеску.

— Вон твои чижи на дереве сидят… Радуются… Приятеля поджидают… Каково ему?..

Мишка посмотрел на Кешку, ища у него поддержки. Но Кешка опустил глаза.

— Мишка, давай и этого… А, Мишка?..

Мишка шумно засопел, потом подошёл к Кешкиной маме и сунул ей в руки чижа.

— Нате… Выпускайте… Всё равно это не по правилам.

Мама посмотрела на маленькую серую птичку в своей руке, подула ей на взъерошенное темя и раскрыла ладонь.

Неподалёку от Кешкиного дома протекала речка. Пахло от неё пенькой, водорослями, смолой, рыбой. И это был удивительный запах — лучше, чем аромат конфет и пирожных, — речка дышала морем.

Неуклюжие баржи навозили сюда целые горы морского песка и жёлтых камней. А в начале лета крикливые буксиры забили всю речку лесом. Намокшие за долгое путешествие бревна жались к берегу, как стадо усталых молчаливых тюленей. Ребята постарше придумали игру, даже не игру, а просто так — занятие. Они перескакивали по брёвнам с одного на другое. Брёвна под ногами тонули, но в этом и был весь интерес. Сколько великолепного, сосущего под ложечкой страха, сколько хвастливой гордости доставляла прыгунам эта затея! Всякий раз она кончалась благополучно, если, конечно, не считать мокрых штанов и ботинок. Чемпионом на брёвнах считался Мишка. В этой истории на его долю выпала немаловажная роль, но всему своё время.

Однажды на берегу играли Кешка, Круглый Толик и Людмилка. Мальчишки ходили по брёвнам у самого берега. Людмилка сидела на песке и поддразнивала:

— Слабо дальше!.. Слабо дальше!..

Мальчишки не очень-то слушали, что она там кричит, и скоро ей надоело их дразнить. Она стала переплетать свои маленькие, с мизинец, косы.

Налетел ветер, вырвал у неё из рук белую шёлковую ленточку и отнёс на самые дальние брёвна.

Людмилка заревела:

— Моя ленточка!.. Теперь мне от мамы попадё-ёт… И всё из-за вас!.. Зачем меня на речку позвали?..

Никто Людмилку не звал. Она сама пришла. Кешка видел, что ветер вот-вот сбросит ленточку в воду. Крику будет на весь двор!.. Не раздумывая, он прыгнул на бревно подальше, потом на следующее. Добрался до ленточки; только наклонился, чтобы её поднять, как брёвна расступились и он провалился в воду. Не успей Кешка вовремя расставить руки, случилась бы непоправимая беда.

— Кешка утонул! — вскрикнула Людмилка.

Толик, чувствовавший себя на брёвнах очень неустойчиво, прыгнул на берег и что есть мочи припустил к дому. Людмилка, воя от страха, неслась следом.

— Мама!.. Никому не скажешь? — выпалила она, врываясь в квартиру. — Кешка утону-у-ул!..

— Да что ты! — всплеснула руками Людмилкина мать, заперла дочку на ключ, быстро выскочила на лестницу и застучала по ступенькам тонкими каблуками.

Кешка тем временем держался за брёвна, болтал ногами в воде, стараясь закинуть хоть одну наверх. Но либо ботинки стали тяжёлыми, либо сил у Кешки осталось совсем мало — выкарабкаться ему не удавалось. Волнами поддавало соседние брёвна. Они били Кешку по рукам. Пальцы немели. Плечи опускались всё ниже. Вода уже щекотала подбородок. А над речкой спокойно кружились чайки.

— Держись, Кешка!

От забора, перескакивая через камни, размахивая руками для равновесия, мчался Мишка. За ним, пыхтя, катился Круглый Толик.

Мишка кричал:

— Держись!

Кешка крепче вцепился в скользкую кору, а Мишка вскочил на брёвна, прыгнул раз, другой… лёг на живот и схватил Кешку за ворот.

На берегу Кешку подхватил Толик. Ребята вели его медленно, осторожно.

Мишка рассказывал:

— Прибегает Толик, кричит: «Кешка тонет!..» Я ходу!..

Круглый Толик застенчиво отворачивался — всё-таки не он спас Кешку.

Кешка едва переставлял ноги и скоро без сил повалился в тёплый песок. Ему казалось, что песок колышется под ним, расползается. Кешка запустил в него пальцы и закрыл глаза. Ребята стащили с Кешки ботинки, брюки, рубашку, разложили на камнях сушить.

— Теперь искусственное дыхание надо, — заявил Мишка.

— Он ведь и так дышит. — Толик неловко погладил Кешкино плечо. — Кешка, ты дышишь?

— Дышу…

— Мало ли что… «Дышу»… А может, у тебя полная внутренность воды. По правилам обязательно искусственное дыхание полагается. — Мишка схватил Кешку за руку, Толик взял за другую.

— Довольно! — кричал Кешка.

Мишка ворчал строго:

— Терпи, я сам знаю, когда довольно.

Кешка терпел, а его друзья старательно пыхтели, нажимая ему на живот, на грудь. Остановились они внезапно. Толик даже приподнялся, собираясь задать стрекача. От забора к речке бежали Кешкина мама, Кешкин сосед — шофёр Василий Михайлович, соседка тётя Люся. Позади всех, осторожно пробираясь между камнями и досками, поспешала мать Людмилки.

Сразу стало шумно. Тётя Люся принялась тормошить Кешку, будто сомневаясь, он ли это. Василий Михайлович стоял, сурово сдвинув брови. А Кешкина мама опустилась на жёлтые камни и заплакала. Ребята прижались друг к другу; они почти оглохли от шума, оторопели от такого яростного внимания… А Кешка посмотрел на маму и сказал:

— Ну чего ты, ма?.. Ну чего?.. Я ведь не утонул, а ты плачешь!..

На задний двор редко заглядывали взрослые. Там высились кучи дощатых ящиков, валялись бочки с налипшим на бурые бока укропом. Лежали груды извёстки и кирпича.

В марте, когда с крыш сбросили снег, задний двор превратился в недоступную горную страну, которую с криком штурмовали альпинисты, отважные и драчливые. Самыми бесстрашными среди них были Мишка и Кешка.

Вскоре горная страна стала оседать. Острые пики обвалились. А в конце апреля задний двор превратился в громадную лужу.

Ребята уже не заглядывали сюда. Девчонки кидали в начерченные на тротуарах квадраты жестяные банки из-под гуталина, именуемые странным словом «скетишь-бетишь», и без устали прыгали на одной ноге. Мальчишки, вытирая на ходу носы, гонялись друг за другом по всем правилам новой воинственной игры — «Ромбы». И только Сима из четвёртого номера остался верен заднему двору. Он выстругал из дощечек, отломанных от ящика, остроносые корабли. Приладил им клетчатые паруса из тетрадки по арифметике и пустил свой флот в далёкое плавание.

Плывут корабли, садятся на известковые рифы, причаливают к кирпичным островам. А адмирал Сима бегает по узкой полоске суши у самой стенки дома.

— Право руля!.. Паруса крепи!.. — Но нет у него сил помочь потерпевшим крушение. Лужа глубокая, а башмаки…

Заглянул на задний двор Кешка. Оглядел Симу с головы до ног, сказал, как говорят взрослые:

— Сима, у тебя здоровье хлипкое, а ты вон вымок весь. Подхватишь грипп — опять свалишься…

Сима насупился. А Кешка присел на корточки, стал смотреть. Один кораблик на суше лежит с поломанной мачтой; другой — к кирпичу приткнулся; третий — зацепился за что-то посреди лужи и поворачивался на одном месте.

— Сима, чего это корабль крутится?

— Это его гигантский кальмар щупальцами схватил…

Кешка захохотал.

— Ой, Сима… Да это же гнилая стружка, в какую яблоки упаковывают.

— Ну и что же? — тихо возразил Сима. — Всё равно. — Сима сжал губы, нахмурил лоб и сказал убеждённо: — Нет, кальмар. И экипаж корабля сейчас с ним сражается.

Кешка присвистнул, засмеялся ещё громче.

— Если б ты моторный корабль сделал, я понимаю. А это… — Он сплюнул в лужу и пошёл под арку, но на полпути передумал, вернулся.

— Знаешь что, Сима, я всё-таки с тобой побуду, ладно?

— Как хочешь, — ответил Сима равнодушно, взял дощечку и стал, как веслом, разгребать воду. От дощечки пошли волны по всей луже. Кораблик, приткнувшийся к кирпичу, закачался, задрал нос и поплыл дальше. Корабль, что в стружке запутался, подскакивал на волнах, но стружка держала его крепко. Он кренился, палубу ему заливало водой.

— Пойду домой, — наконец решил Сима.

— А корабли?..

— Они в плавании. Им ещё далеко плыть.

Кешка покачал головой.

— Чудной ты!.. Брось, не ходи. Давай лучше полежим на ящиках, посушимся.

Они сняли пальто, разложили их на досках. А сами залезли в ящики из-под яблок. Лежат на спине, смотрят в глубокое, как Тихий океан, небо и молчат.

Солнышко пригревает хорошо. От Симиного пальто поднимается лёгкий пар. Кешка повернулся, стал смотреть на лужу. В воде отражается небо, и лужа от этого голубая. Если прищуриться да ещё загородить глаза ладошкой, чтобы не видеть стен дома и сараев, то на самом деле кажется, будто лежишь на берегу спокойного утреннего моря.

— Сима, а ты на море бывал?..

— Нет. Где я раньше жил, только речка была.

Кешка скривил губы.

— А ещё корабли строишь. А я, кроме Балтийского, ещё на Чёрном был. Вот там да!.. А ты в луже каких-то кальмаров выдумал.

Сима обиделся, хотел уйти, но тут на заднем дворе появились двое: седой сутулый старик без шапки и кругленькая старушка с розовым лицом. Они вместе несли ковёр.

Старушка посмотрела на лужу, сказала расстроенно:

— Вот видишь!.. Безобразники, не могут люк прочистить.

— Будет тебе, Катя! — хрипло забасил старик. — Тебе, конечно, лужа. А может, для кого — океан. — Он кивнул на Симины корабли. — Ты вообще воды, кроме чая с лимоном, не признаёшь, а здесь дело тонкое… — Старик пошире расставил ноги, оперся о толстую бугроватую палку. Слегка затуманенные, как талые льдинки, глаза его смотрели на Симин флот, на кирпичные острова, на известковые мели. Потом он поднял палку и показал ею на острые обломки, торчавшие из воды.

— На острова Зелёного Мыса похожи. Голое, дрянное место… А вон подальше, — старик наклонился вперёд, — видишь, вроде проливчика, горловинка… Гибралтар будто. А чуть южнее — Танжер. Я тебе этот ковёр из Танжера привёз. — Старик снова облокотился на свою палку и замер. Лицо его стало задумчивым.

— Ну, хватит, — тронула его за рукав старушка. — Пойдём.

Старик вздохнул.

— Да, да… Ты, Катя, ступай домой, а я ковёр вот здесь на ящиках выколочу.

Старушка помогла мужу разложить ковёр на куче ящиков и ушла в подворотню. Старик проводил её немного и вернулся.

Он огляделся по сторонам, как мальчишка, который хочет созорничать, подошёл к луже. Он нагнулся, подобрал Симин кораблик, поправил мачту, клетчатый парус и легонько пустил его на воду. Кораблик побежал к кирпичным островам.

Старик разгребал палкой воду, как это делал Сима, и, нагоняя кораблик, по луже покатились волны.

Сима вылез из ящика, взял своё пальто и подошёл к старику сзади. Услыхав его сопение, старик вздрогнул, оглянулся.

— Ух ты!.. Думал, жена… — смущённо улыбнулся он и тронул всей пятерней обкуренные усы. — Понимаешь, не любит она моря… хоть ты что… Это твой флот, что ли?

— Мой, — кивнул Сима.

По щекам старика разошлись глубокие складки, плечи он выпрямил. Теперь палка казалась ненужной в его руках.

— Чего это шхуна у тебя дрейфует?.. Вон та… На рифы села?

— Нет, — покачал головой Сима, — это её гигантский кальмар схватил.

Кешка подумал: «Засмеёт сейчас Симу».

Но старик ничего, не засмеялся, лишь озабоченно нахмурил лоб.

— Кальмар, говоришь?.. Вот тресковая смерть. Кашалота бы сюда. Против кашалота ни один кальмар не выстоит… Я, брат, на кашалотов охотился и на финвалов. Ты вот про единорога что-нибудь знаешь?.. Нарвал называется… Бивень у него метра три длиной впереди из носа торчит. Шлюпку он, словно шилом, протыкает…

— Будет тебе, будет!.. — раздался из подворотни тихий голос.

Старик покраснел, спрятал глаза в насупленных мохнатых бровях. Под аркой, прислонившись к стене, стояла его жена.

— Да вот, видишь, Катя, моряка встретил. Поговорить надо.

Старушка поджала губы и критически осмотрела Симу.

— Вымок-то весь, как утёнок… Пойдём, что ли, чаем напою с вареньем… с малиновым.

— Греби, греби, — подтолкнул Симу старик. — Она только с виду сердитая. Она моряков уважает.

Сима оглянулся на ящики, хотел, наверно, позвать Кешку, но Кешка запрятался поглубже, чтобы его не заметили. Ему было очень грустно.

Когда двор опустел, он вылез из ящика, подошёл к луже.

В луже отражались облака. Они бежали по опрокинутому небу. Кешке казалось, что он медленно плывёт по волнам…

Мелькают острова, потрескавшиеся от солнца. Над водой дерутся поморники и альбатросы. В морской пене хищно шныряют единороги.

Что-то щекотное и тёплое подступало к Кешкиному горлу, как подступают слёзы, когда смотришь хороший кинофильм с хорошим концом.

В тот вечер я никак не мог заснуть, потому что мой отец очень хотел есть.

Он шагал по комнате, как тигр в зоопарке перед обедом, что-то ворчал себе под нос, то и дело уходил на кухню и гремел там кастрюлями. Они были пусты, но отец как будто не мог поверить этому и всё заглядывал и заглядывал в них.

Потом он тяжело вздохнул, достал из буфета хлеб и сел за стол. Я слышал, как он посыпал хлеб щепоткой соли и налил из графина воды в стакан. Сначала он, как я понял, злился, с трудом заставляя себя есть, но постепенно разошёлся и отреза́л хлеб кусок за куском. Потом достал из ящика «Известия».

Немного погодя отец включил приёмник и больше уже не ходил по комнате, как тигр. Это значило, что он наелся.

Мне тоже хотелось есть, но я вспомнил, как Зиганшин с товарищами во время океанской голодовки старался поменьше двигаться для сохранения сил, и попытался уснуть.

Но тут пришла мама. Отец сразу вскочил с дивана и снова заходил из угла в угол. Мама разделась и сказала:

— Всё-таки в читальне лучше заниматься, чем дома. Кажется, я не завалю французский.

Отец стукнул кулаком по столу и страшным шёпотом спросил:

— Начинается?

— Что начинается? — удивилась мама, расчёсывая свои красивые волосы.

— То, что я опять съел полбуханки хлеба с водой, и всё! — крикнул отец.

— Ты мог позаботиться об ужине или съесть хлеб с вареньем и с чаем, — сказала мама.

— А я люблю с солью и с холодной водой, — заупрямился отец. — Я хочу первое и второе!

— Приготовь сам, — засмеялась мама.

— Поговорим без шуток, — голос отца стал серьёзным и мрачным. — Ты уже две недели не заглядываешь в «Книгу о вкусной и здоровой пище» и, таким образом, разваливаешь семью… Я смотрел на это сквозь пальцы, но хватит, — добавил он, как артист. — Хватит! Одно из двух: или институт, или семья. Я не могу обедать в столовой, а он (речь шла обо мне) запустил арифметику. Из-за чего? Из-за ненормального питания и недостатка фосфора. Нам надоела сухомятка и наспех приготовленная бурда. Вот. Мы — мужчины!

— Тебе не стыдно? — спросила мама.

Отец помолчал немного и закричал, наверно, потому, что ему было стыдно:

— Нет! Мы хотим первое и второе! Щи хотим! Уху хотим! Котлеты хотим и жареную рыбу. Ребёнку нужен фосфор для мозгов!

— Значит, из-за какого-то фосфора я должна бросить институт?

— На карту поставлено многое… — загадочно сказал отец, пугая маму.

— Так вот, — не испугалась мама, — я работаю и занимаюсь, как вол, в последний дипломный год. Тебе известно, что раньше я не кончила институт из-за него.

Я задумался: почему это из-за меня?

— Но я его кончу. А ты не товарищ, ты — эгоист!

— А ты плохая жена и мать ребёнка!

— А ты кто такой?

— А я хочу первое и второе. Вот кто я такой! И мне надоело жарить полуфабрикаты!

— Поговорим по дороге на работу. Я хочу спать. Же ве дормир.

— О-о! Я не сдамся! — снова, как артист, сказал отец и всё-таки замолчал, поняв, что мама устала от работы и французского языка.

Я лежал, притворившись спящим, и думал: «Наверно, когда я появился на свет, мама бросила институт, чтобы возить меня в коляске и стирать пелёнки. Потом она водила меня в ясли и в детский сад, а я часто болел то ангиной, то корью, то желтел от желтухи, то проглатывал подшипник, то вывихивал ногу. И вот наконец она кончает институт, а мой отец вдруг не может без первого и второго. И я ещё забыл из-за телевизора купить что-нибудь на ужин, а мама оставила деньги…

Мама потушила свет. В темноте засветился фосфор на стрелках и цифрах нашего будильника. Я решил спросить отца, можно ли слизнуть с циферблата фосфор, чтобы не отставать по арифметике, и заснул.

Утром перед школой мне почему-то захотелось заглянуть в «Книгу о вкусной и здоровой пище». Я достал её с полки и прочитал оглавление супов. Оказывается, в мире было столько прекрасных супов, и бульонов, и щей, и борщей, и окрошек! А я и не знал!

У меня потекли слюнки. Я захлопнул толстенную книгу, положил её в портфель, съел манную кашу с вареньем и побежал в школу.

И по дороге я вдруг придумал, что́ мне нужно сделать для того, чтобы мама кончила институт, который бросила из-за меня, и чтобы отец ел первое и, может быть, второе, и чтобы наша семья совсем не развалилась.

В тот день на первом уроке не было нового материала. Я положил «Книгу о вкусной и здоровой пище» на коленки и незаметно читал про приготовление супов. Из них мне больше всего понравилась чихиртма из баранины. Но сделать её, подумал я уныло, мне бы ни за что не удалось. Я не знал, что такое кинза, виноградный уксус и шафран. И с другими супами, щами и борщами было бы много возни. Я чуть не вскрикнул от радости, когда увидел в оглавлении супов «мясной бульон быстрого приготовления» и прочитал про способ его варки. Он был очень прост. Мясо отделить от костей, купить лук, петрушку и морковку, всё это кинуть в воду, и бульон готов через сорок минут. И мой отец не будет ходить, как тигр, из угла в угол.

На следующем уроке мы писали диктант, и я не смог почитать книгу, а на третьем уроке, когда Игорь Павлович вызвал Игнаткина решать пример, я снова положил книгу на колени. И только я стал читать про паровую треску, в которой, по словам моего отца, было много фосфора, как Игорь Павлович сказал:

— Рыжиков, положи книгу на стол. Быстро! Я жду, Рыжиков!

Я зажмурился, представив себе всё, что сейчас будет, встал из-за парты и положил «Книгу о вкусной и здоровой пище» на учительский стол.

Игорь Павлович прочитал название книги, мрачно на меня посмотрел и стал её перелистывать. Вдруг он сглотнул слюнки и, широко раскрыв глаза, уставился в книгу.

Я подумал: «Наверно, увидел картинку с жареным поросёнком, набитым гречневой кашей и окружённым бутылками и всякой зелёной всячиной…»

Я спросил Петьку:

— Как думаешь, учителям хочется есть, как нам перед большой переменкой?

— Нет, по-моему, — шепнул Петька, — а то бы они, как я, на уроках ели пирожки с повидлом…

Весь класс тихо ждал, что сейчас будет.

Игорь Павлович твёрдо сжал губы, покраснел, захлопнул книгу и потряс ею над головой:

— Вот какие книги читает Рыжиков на уроках!

Я встал.

— Вот что его интересует больше всего на свете! Вкусная и здоровая пища! Позор! Она для него важнее пищи духовной! Кто знает, что такое духовная пища?

Все молчали, наверно, потому, что за ответ всё равно не поставили бы отметку, а я тихо сказал:

— Интересные книги…

— Так почему же, — вышел из себя Игорь Павлович, — ты не читаешь на уроках «Занимательную математику» Перельмана? Это бы я ещё мог простить. Почему же ты читаешь, — он с интересом заглянул в книгу, — про, так сказать, жареных поросят и отстаёшь по арифметике?.. Молчишь? Так пусть все знают: ты — гурман и лентяй!

Кое-кто засмеялся.

— Что такое «гурман»? — спросил любознательный Лимский.

— Надо поднимать руку! Весь класс разболтался!.. Гурман — это школьник, для которого пища — первое, а уроки — второе, — Игорь Павлович смутился. — Продолжим урок. После уроков, Рыжиков, зайдёшь в учительскую.

На пути в учительскую я больше всего боялся, что Игорь Павлович вызовет в школу моего отца, отдаст ему «Книгу о вкусной и здоровой пище», и весь мой план сорвётся. Когда я приоткрыл дверь учительской, Игорь Павлович доказывал учителям:

— Дело, коллеги, не в жареном поросёнке. Ничто человеческое мне не чуждо. Я только утверждаю, что человек живёт не для того, чтобы есть!

— Можно? — сказал я.

— Полюбуйтесь! Вот он! — объявил Игорь Павлович.

— Безобразие, — сказала Вера Адамовна. — Тридцать шесть лет я работаю в школе. У меня есть список книг, отобранных за эти годы у учеников, но книги о пище в нём нет. Я бы ещё поняла девочку, но тебя, Рыжиков…

Я обиделся, подумал: «Была не была…» — и коротко объяснил, зачем мне понадобилась эта книга. Под конец я сказал:

— Мой отец считает еду первым делом, а духовную пищу — вторым. Не может он без первого и второго. Маме нужно кончить институт. А мне фосфора не хватает для арифметики… Я больше не буду.

Учителя задумались. Потом Вера Адамовна ворчливо посоветовала:

— Рыбу жарь на постном масле… Я не люблю на сливочном… И не забудь снять пену с бульона… Представляю себе твоё варево!

А Игорь Павлович отдал мне книгу и сказал:

— Тебе, Рыжиков, не фосфор нужен, а крупная доза усидчивости. И учти: если твоя кулинария хоть на йоту отразится на занятиях, я напишу письмо на работу отцу. Иди.

— Ладно! — обрадовался я и пошёл домой.

Я бы, конечно, сразу взялся за приготовление обеда, но мне не давали покоя последние слова Игоря Павловича, и я решил сначала позаниматься. Географию и русский я оставил напоследок и усидчиво взялся за арифметику. Я думал, что на решение двух трудных задач уйдёт часа три, но меня разобрало такое зло из-за отставания по арифметике, что задачки неожиданно очень быстро решились без всякого фосфора и даже показались мне интересными.

После задачек я взял из ящика деньги, которые оставляла мама для покупки полуфабрикатов и другой сухомятки, перекинул через плечо авоську и пошёл в магазин.

Я купил мяса, но поругался с продавцом, потому что он сказал: «Бери, что дают, и не капризничай…» Потом выбрал большую треску, а в овощном взял луку, морковки и петрушки…

Во дворе ребята попросили меня постоять вратарём, но я сказал:

— Есть дела поважнее…

Дома я выложил покупки на кухонный стол, а «Книгу о вкусной и здоровой пище» раскрыл на страничке с бульоном и поставил на подоконник. Я стоял перед ней с ножом в руке, как дирижёр в оркестре перед нотами, и очень волновался: всё-таки первый раз взялся за такое дело.

Прочитав рецепт, я решительно отделил мясо от костей, которых мне надавал продавец, положил всё это в кастрюлю и поставил варить. Прокручивать мясо я не стал, потому что не умел. А лук, морковку и петрушку я очистил и сразу кинул в кастрюлю, хотя их нужно было сначала обжарить.

Заведя будильник, чтобы не прозевать бульон, я подумал: «Нелегко, конечно, готовить обед и делать уроки…»

Треску я разрезал на куски, потом начистил картошки, но делать рыбу по книге не захотел, это было сложно.

Я вспомнил, как её готовила мама, положил ещё не оттаявшие куски на сковородку, покрыл их ломтиками картошки и лука, облил всё это постным маслом, накрыл крышкой и поставил в духовку.

Бульон варился, а я писал упражнения по русскому и учил правила. Меня не тянуло ни во двор, ни к приёмнику…

Когда зазвенел будильник, я потушил газ под бульоном и ударил себя по лбу: я же забыл снять пену, хотя Вера Адамовна мне напоминала. И бульон получился каким-то мутным, но жирным. Я вынул из него мясо и обсосал кости. Есть мне хотелось как никогда: ведь поел я давно, ещё на большой перемене. Только есть я не стал, а решил дождаться своего отца.

Варёное мясо я положил на тарелку и посыпал его листьями петрушки.

Из духовки вкусно пахло рыбой. Я попробовал кусочек картошки и обрадовался: она пропарилась и красиво запеклась сверху, вместе с луком, хотя с краёв очень подгорела.

Был уже шестой час. Отец вот-вот должен был прийти с работы. Я прибрал в кухне и засел за географию.

Когда отец открыл дверь, я услышал, как он принюхивается к запаху первого и второго. Потом он загремел на кухне крышками и сказал:

— Ага! Подействовало! Я сказал, что не сдамся!.. А где же мама? — спросил он меня, зайдя в комнату.

— Она пришла на часок и, всё сделав, ушла, — сказал я. — Ей же нужно заниматься. Думаешь, легко с твоими первыми и вторыми?

Мой отец, смотря в потолок, задумался и потёр подбородок.

— Ладно… — сказал он. — Ты поел?

— Тебя дожидаюсь, — сказал я.

— Так… так… Давай-ка попьём чаю с вареньем и хлеб с колбасой съедим, а обед уничтожим вместе с мамой… А она поела?

— Не успела, — соврал я. — Для неё институт — первое, а еда — второе. Не то что для тебя.

— Что-о? — прикрикнул отец.

— Давай пить чай, — сказал я.

Мы молча попили чаю с хлебом и колбасой, которую принёс отец. Он всё о чём-то думал, вздыхал, потом улёгся на диван читать «За рубежом».

Когда пришла мама, он, подлизываясь, сказал:

— Ну, как французский, Ириша? А мы вот ждём тебя с обедом. Мы чай попили…

Мама не стала с ним разговаривать, она ушла на кухню. Отец пожал плечами и растерянно улыбнулся, когда она там захохотала. Я молчал.

Мама разогрела бульон и принесла его в комнату. Отец накрыл стол. Я первым уселся за него.

— Мясо оставим на завтрак, — сказала мама, — оно немного недоварено. Я, между прочим, очень люблю мясо с петрушкой.

Я замер.

— Сыроватое даже полезней, — сказал отец, и я успокоился.

Мама налила всем бульон.

— Хорошо, что пена не снята. В ней много белков, — заметил отец, — а кожура от лука сообщает приятный цвет…

— Прекрасный бульон! — Мама закрыла глаза от удовольствия.

Я прикусил губу: бульон был без соли.

Отец расспрашивал маму про институт, чего никогда раньше не делал, и шутил. В общем, после первого и он, и мама совсем помирились. Потом мама принесла сковородку со вторым.

— Вообще-то можно обойтись без второго, пока ты здорово занята. Долгое это дело, а вот без первого я не могу. Не могу, и всё… — виновато заявил мой отец.

— Ну нет, — сказала мама, — без второго нельзя. Такая вкусная рыба, и картошечка запеклась…

— Это самая вкуснота, когда рыба не чищена! По-рыбацки это называется… — сказал мой отец. — Как будет по-французски «это жизнь»?

— Се ля ви, — ответила мама, а я, разозлившись на себя, заворчал:

— Разве это се ля ви? И рыба не очищена, и всё без соли…

И тут отец забушевал:

— Значит, человек забыл положить соли, а ты ворчишь, как старик! Подумаешь! И это вместо того, чтобы помочь маме и не болтаться во дворе. Тебе лень сходить в домовую кухню, а она учится, и работает, и ещё готовит первое и второе, причём вкусные! Лентяй! Я из-за тебя вчера ел хлеб с солью! Я в твои годы…

— Ну что особенного, Вова, в спешке всё бывает. Возьми и посоли. Папа не виноват, — сказала мама.

Я чуть не рассмеялся.

— А для тебя в рыбе важна не соль, а фосфор!.. — продолжал бушевать отец. — Решил задачки?

— Я все уроки сделал! — сказал я.

— После обеда проверю… А не нравится такой хороший обед, можешь вылезать из-за стола!

— А рыбу нельзя есть ножом. Эх, ты! — сказал я, вспомнив заметку из «Книги о вкусной и здоровой пище».

— А я буду каждый вечер проверять тебя по арифметике, — обиделся отец, но перестал есть рыбу ножом.

Мама засмеялась и сказала моему отцу:

— Спасибо.

И он тоже сказал:

— Спасибо.

А я ничего не сказал.

Я думал о том, что мои поварские дела раскроются рано или поздно, но это не беда. Главное — я буду варить обед, мама спокойно кончит институт, а отец получит своё первое, без которого никак не может. Не может, и всё. Такой уж он у нас человек.

В декабре в нашем городе стояли сильные морозы, и мы, младшеклассники, не ходили в школу.

Настроение у меня было весёлым и чуть-чуть праздничным. Морозные дни казались мне настоящими днями каникул. Три дня, не вылезая из кровати, я читал номера «Огонька» за прошлый год.

На четвёртый день я решил позаниматься, но никак не мог сосредоточиться. Меня всё отвлекало: альбом с марками, значки, приёмник, сломанная клюшка и даже морозные узоры на стёклах. Я просто пожалел, что нам нельзя ходить в школу. На уроках хоть занимаешься и ничего тебя не отвлекает. Странно всё-таки! В Антарктиде бывает восемьдесят градусов, и то ничего — работают люди. Прямо на улице. А нам нельзя ходить в тёплую школу.

«А что, если… — я спрыгнул с подоконника, хлопнув себя по лбу. — Вот это мысль! Как я раньше не догадался!»

Я быстро оделся и, перекинув портфель через плечо, выбежал на улицу. На улице было тихо-тихо. Деревья стояли белые, кудлатые и покачивались из стороны в сторону.

Я думал: «Вот это да! Вот это мороз!.. Всё равно пойду в школу. Просижу в классе четыре урока и выучу грамматику. Потом напишу сочинение, назову его «В мороз» и пошлю в «Пионерку». Пускай в Антарктиде почитают».

Я побежал, но ветер больно колол нос и щёки. Тогда я сложил носовой платок и закрыл им лицо до самых глаз.

У дверей школы я столкнулся с каким-то парнишкой. Лицо его тоже было закрыто носовым платком.

Мы осторожно прошли мимо вздремнувшей нянечки, взбежали по лестнице и сдёрнули платки.

Я удивился:

— Коля? Грачиков? Ты чего?

— Тс-с! А ты чего? — спросил Коля.

Он был самым тихим учеником в нашем классе. Мы раньше сидели за одной партой, но нас рассадили, потому что я списывал у него диктанты.

Мне не хотелось выдавать секрета. Не зная, что ответить, я заморгал, и от тепла у меня сразу же слиплись заиндевевшие ресницы. И у Коли слиплись. Мы вошли в класс, растирая пальцами льдинки на ресницах.

Коля заложил дверь стулом.

— Ну, ты чего? — спросил я, раздеваясь.

— А ты? — упрямо сказал Коля.

Я решил не терять времени.

— Хочу здесь учить уроки. Дома скучно. Всё отвлекает. Ты же знаешь, что у меня большое воображение. Терпения только нет.

Коля разделся и вздохнул:

— Терпение-то у меня есть. А воображения нет. Нет, и всё. А почему нет — не знаю.

Он уныло встал у окна.

— Географию хоть вызубрить можно. А историю — никак. Ничего не могу запомнить. Лучше бы у меня терпения не было.

Коля ещё раз вздохнул.

Я сказал:

— Это ерунда. У меня вся история как на ладони. Я отвечаю, а сам всё вижу. Воображаю. Понимаешь? Только вот когда пишем диктант, я больше всех делаю ошибок. Помнишь, Игорь Павлович диктовал: «Когда наступает осень, журавли улетают в тёплые страны!» Он диктует, а я вижу: журавли летят и курлыкают, листья падают тихо, мы их во дворе собираем и жжём и руки греем у костра. Журавли далеко-далеко… Маленький клинышек… Летят над Нилом… Пирамиды всякие… И я думаю: «Скорей бы древнюю историю начали…» И столько ошибок делаю, что не успеваю исправлять. В общем, мне бы твоё терпение…

Коля посмотрел на меня с завистью и сказал:

— Давай я поучу тебя терпению, а ты за это поучишь меня воображению. Хочешь?

Я сказал:

— Воображение — ерунда. Терпение! Вот трудная штука. Я-то тебя в один миг научу. Для начала представь, что ты не Коля Грачиков, а учитель Игорь Павлович.

— Что ты? — Коля замахал руками. — Разве я смогу?

— Представь! Ты входишь в класс. Должен быть диктант. Я рисую клеточки для морского боя. Что говорит Игорь Павлович? Представляй! А то учить не буду.

Коля, вспотев от напряжения, смотрел на меня ошалевшими глазами. Потом тихо и смущённо сказал:

— Рыжиков… Вова… Ты чем занимаешься?

Я рассмеялся и поправил Колю:

— Не «ты», а «вы». И говорит Игорь Павлович смелей. Он же не боится меня. Это я его боюсь.

Коля сказал:

— Не перебивай… а то не буду воображать.

Я раскрыл тетрадь. Коля взял мой учебник и начал диктовать. Изредка он прерывал диктовку:

— Не смотри в потолок. Там нет самолёта… Забудь про «Кавказского пленника»… Вглядись в слово… Вспомни грамматику. Думаешь, мне не известно, почему ты её плохо знаешь? Ты с утра до вечера бродишь по выставке ремесленников. Без моей записки тебя туда больше не пустят.

Вдруг за дверью кто-то засмеялся, но я подумал, что мне это показалось. После слов Коли я даже привстал от неожиданности:

— Ты что! Так не годится. Ты воображай, как Игорь Павлович. Он же не знает, что я хожу на выставку. Давай по правилам!

Коля вскипел:

— Я всё знаю! Ты возишься с приёмником и целыми днями катаешься на коньках. Безобразие! О чём думают твои родители?!

После этих слов я тоже вскипел и вылез из-за парты:

— Ну-у-у! Ты моих родителей не тронь! Не тронь родителей, а то подерёмся!

Глаза у Коли налились слезами.

— Ты как разговариваешь? Ты с кем хочешь подраться? Ну хорошо! На педсовете поговорим. Выйди из класса!.. Ладно, не выходи. Давай писать дальше. Скоро уже конец. Сядь на место, будь внимателен.

Я снова сел за парту.

— Пиши! — крикнул Коля, стукнув меня учебником по голове.

Я хотел броситься на него, но он сказал:

— Прости, пожалуйста… Это верно, Игорь Павлович тебя бы не стукнул.

Коля снова диктовал, а я писал и яростно думал: «Ничего, подожди… Потом моя очередь быть учителем… Я тебе покажу, что такое история…»

Коля опять крикнул:

— Последнюю фразу напиши ещё раз! Не будешь зевать. Кстати, мне известно, почему ты завалил контрольную.

Я удивился, потому что сам этого не знал.

— Ты днём катался с горки в футляре от Славкиной виолончели, а вечером взял у Копёнкина «Огонёк» за прошлый год. Вот! Пиши!

Я писал, повторяя про себя: «Назло напишу без ошибок… Назло напишу без ошибок…»

Когда прозвенел звонок, Коля сказал:

— Проверь, Рыжиков!

Я проверил диктант и удивлённо свистнул: всего две ошибки, и то в последней фразе!

Я выбежал из-за парты, радостно потирая руки.

— Значит, и у меня есть воображение? — сказал Коля.

Я толкнул его:

— Больше, чем нужно! Ты притворялся. «Без записки… не пустят… Садитесь, Грачиков!» Теперь я учитель. Понятно?

Коля сел за парту, а я за стол. Потом, подражая Игорю Павловичу, я протёр воображаемые очки и, близоруко прищурясь, сказал:

— Гм… гм… Кого же я вызову первым? Рыжикова? Нет, Рыжиков знает историю назубок. Итак, Грачиков!

Коля нерешительно вышел к доске.

— Расскажите нам, Грачиков, про Ледовое побоище. Говорят, вы большой специалист по крестоносцам.

Коля покраснел и начал, запинаясь:

— Они… наши… подрались… с этими… а лёд тронулся. И потом… положило начало освобождению…

— Садитесь, Грачиков! Двойка.

— Но я же ещё не ответил, — возразил Коля.

Я ничего не хотел слышать.

— Садитесь! Двойка! Воображения нет у вас! Ай-ай!.. По такому интересному предмету… Но мне известно почему!

— Откуда тебе известно? — спросил Коля.

И тут я разошёлся:

— Садитесь! Не ты, а вы! Что? Съел? Ты сам мне рассказывал. Я знаю, в чём дело! Почему вас тётка в кино не пускала? А? Когда мы «Александра Невского» смотрели — раз. «Чапаева» — два. «Капитана «Старой черепахи» — три. «Глинку» — четыре. «Суворова» — пять. Мне всё известно! Ваша тётка говорит: «В кино можно гриппом заразиться!»

Коля умоляюще зашептал:

— Ой, не нужно… Меня же класс засмеёт!

Но я быстро и неумолимо продолжал:

— Ага! Не нужно! Эх вы, Грачиков! Пионер называется! Тётку испугались! Вот почему у вас воображения нет. Мы это дело распутаем на сборе отряда! Вот! То ли дело Рыжиков! Ну-ка расскажи нам про Чапаева, Рыжиков!

Я вытер рукавом вспотевший лоб, приподнял стул, положил его на край стола и сказал, закатив глаза от радости:

— Тогда Петька из пулемёта — тра-та-та!.. Тра-та-та-та!..

Я трататакал до тех пор, пока не убил из четырёхствольного стула всех врагов до единого.

— Вот, Грачиков, учитесь. С вашей тёткой я поговорю особо.

Коля сидел испуганный, притихший, и у меня почему-то защемило сердце. Я ему сказал:

— Ладно, Коля. Будем вместе ходить в кино. Я тебе дам «Вокруг света» за двадцать первый год. Идёт?

Вдруг дверь кто-то дёрнул:

— Откройте, Рыжиков!

Я бросился в угол, а Коля полез под парту.

— Игорь Павлович! — сказал он оттуда шёпотом.

— Рыжиков, откройте сейчас же дверь!

Я снял стул, косо висевший в дверной ручке, и уныло отошёл в сторону.

Игорь Павлович вошёл в класс и сразу сказал:

— И вам, Рыжиков, и вам, Грачиков, — вылезайте из-под парты! — объявляю выговор за приход в школу. Понятно?

Я сказал:

— Конечно, понятно.

Хотя я совсем не понял, почему за приход в школу наказывают так же, как за прогул.

Коля молча складывал тетрадки в портфель. Игорь Павлович вдруг быстро вышел из класса, потом снова возвратился. Лицо у него было красное. На лбу блестели капельки пота, наверно, он очень был зол на нас и поэтому повысил голос:

— Оденьтесь! Закутайтесь! Сегодня я побываю дома и у вас, Рыжиков, и у вас, Грачиков!.. И — марш!

Мы с Колей быстро оделись, снова закрыли платками носы и щёки, вышли из класса и сразу же услышали, как захохотал Игорь Павлович.

Его хохот показался нам страшным, так гулко он раздавался в пустом классе.

Коля сказал:

— Воображает, как придёт к нам домой и что мне за всё это будет… Эх, попадёт!

Я догадался, что Игорь Павлович стоял за дверью и слышал все наши разговоры. Но лучше уж не представлять, как тебе попадёт…

Мы вышли на улицу и не успели дойти до угла, как у нас заиндевели ресницы.

Я сказал Коле:

— Ты вообрази, что мы идём по Антарктиде. А мороз — восемьдесят градусов! Представляешь?

Коля поёжился и радостно сказал:

— Ты подумай! Я это очень здорово представляю!

Однажды днём, когда наши соседи, пенсионеры Гопшинские, ушли в кино, ко мне прибежал мой приятель Генка с двумя клюшками и шайбой.

— Давай потренируемся, — сказал он. — Такого коридора, как у вас, нигде больше нет. И линолеум точно лёд. А на дворе тает.

— Только поосторожней, — немного подумав, согласился я, потому что мне уже не раз попадало за игру в коридоре.

Сам я ни с кем из соседей нашей коммунальной квартиры не ссорился. Зато соседи ссорились из-за меня и подолгу не разговаривали друг с другом. При этом некоторые были за меня, а некоторые, в том числе и отец, против…

Генка скользил по линолеуму как на коньках, а я надел старое зимнее пальто отца, достал из чулана чьи-то огромные валенки и встал с клюшкой в «ворота» перед дверью Гопшинских.

— Тело твоё защищено, а лицо нет, — сказал Генка. — Вдруг я в нос тебе попаду или в глаз? Разговоров не оберёшься. Нужно маску какую-нибудь.

— Так она уже есть! — сказал я, побежал в комнату и достал из ящика с ёлочными игрушками старую маску льва.

— Вот и стой в воротах, как лев, — сказал Генка, крепко завязав тесёмки на моём затылке, и приготовился к броску.

Он от самой входной двери скользил по линолеуму, финтил клюшкой и делал броски не хуже Альметова. А я отбивал шайбу клюшкой и бросался под ноги Генке, как Коноваленко.

Потом мы носились как бешеные по коридору и боролись на полу. От стука клюшек я слегка оглох, и вышло так, что мы с Генкой одновременно ударили клюшками по ногам друг друга. Тут мы завопили в один голос от боли.

В этот момент щёлкнул замок, и в дверях показались Гопшинские.

Казимир Иванович и Марта Адамовна смотрели на нас, ничего не понимая и прикрыв ладонями рты.

Я заметил, что лампочка в коридоре горит тускло-тускло из-за поднятой нами пыли.

Генка быстро опомнился и юркнул в дверь.

— Что вы делали? — сипло крикнул Казимир Иванович.

Я посмотрел по сторонам и ужаснулся от того, что мы наделали с Генкой за несколько периодов игры. Один плинтус совсем оторвался от стенки и треснул. Исцарапанный клюшками и шайбой линолеум был белым от упавших со стен и потолков кусочков побелки.

— Я уверен, что в тебе живёт дух разрушения, — сказал, чихнув, Казимир Иванович, — а духа созидания в тебе нет. Ты маленький Атилла!

— Пусть всё остаётся, как есть! И не смей убирать! Пусть вся квартира полюбуется на дела твоих рук и ног! — добавила Марта Адамовна, пробегая к своей двери.

Я вздохнул, ушёл в свою комнату, не вступив в пререкания с соседом, улёгся на диван, приложил к шишке на лбу электрический утюг и уныло стал ждать, когда придут с работы мой отец, и мама, и повариха тётя Лёля, и кузнец дядя Вася, и их дочка, студентка Вика.

«Да, это моя очередная, причём большая, ошибка», — подумал я. У меня была тетрадь со списком ошибок. Завести её для меня посоветовали отцу соседи.

И всё-таки в тетрадке больше интересных ошибок, чем неинтересных. И потом, разве это ошибка, когда я прыгнул с двумя зонтиками со второго этажа и неудачно приземлился на спину прохожего? С этого самолёты начали изобретать и парашюты. Без таких ошибок нельзя. А вот бачок в уборной можно было и не разбирать. Это, конечно, самая настоящая ошибка.

Но почему я маленький Атилла? И как узнать, когда собираешься что-нибудь делать, ошибка это будет или нет? Наверно, нужно заранее придумать ошибки. Штук пять хотя бы. И тогда будет ясно, чего не следует делать. И в квартире будет спокойно, и дома…

Так я решил и составил на ближайшую неделю список ошибок, которые мне очень хотелось совершить и на которых можно было бы учиться.

Отвести от газовой плиты шланг для горелки и попробовать выдувать приборы, как у химиков.

Побрить кактус. Может, иголки будут длиннее.

Попытаться оживить в ванной килограмм замороженной наваги.

Или достать лягушку, посадить в морозильник, а потом оживить. Тоже в ванной.

Поймать скворца и научить его говорить.

«Хватит», — подумал я.

Первым пришёл с работы отец и сразу закричал:

— Встать! Не притворяйся! Я тебя заставлю сделать ремонт в коридоре!.. Марш на кухню!

Я, прихрамывая, поплёлся на кухню, где должен был стоя ждать, пока соберутся все соседи и начнут разбирать моё дело. Наконец и Гопшинские, и Анна Сергеевна, и дядя Вася уселись на табуретки, тётя Лёля с Викой принялись за чистку картошки, а мой отец заходил из угла в угол.

«Придётся постоять с больной коленкой», — подумал я.

Сначала все молчали. Потом взял слово Казимир Иванович. Он всегда был моим обвинителем.

— Дело не в плинтусе, — сказал он, — а…

— …в свинтусе, — перебила его Вика.

— Вот именно, — поддакнула Марта Адамовна.

— Молчать! — крикнул отец, когда я открыл рот для глубокого вздоха.

— Я хочу сказать, — продолжал Казимир Иванович, — что человеку нужно учиться жить в коллективе! Возьмём меня. Что будет, если мы с Мартой начнём играть в коридоре в крокет? Или в городки? А?

— Вы не ребёнок! — отрезала Анна Сергеевна, которая была за меня.

— Мы уже несколько раз ставили вопрос о воспитании нашего жильца Мити. Лично для меня коммунальная квартира была большой школой. А вы посмотрите на линолеум! Прямо дух разрушения! — сказал Казимир Иванович.

— Всё это ерунда по сравнению с детством. Оно у человека одно, — задрожавшим голосом сказала Анна Сергеевна.

— Заставить его вымыть пол, и дело с концом, — предложил дядя Вася. — На ошибках учатся.

— Принеси сюда тетрадь! — приказал мне отец. Он считал, что меня должна воспитывать вся квартира.

Я пошёл за тетрадью, и, когда вернулся на кухню, спор из-за меня был в разгаре.

— Да, — сказал я, — а как же мне учиться на ошибках, когда они не повторяются, а, наоборот, появляются всё новые и новые?

— Нужно думать, перед тем как сделать какой-нибудь шаг, — сказал отец.

— Я сегодня записал пять шагов и теперь их обдумываю, — сказал я, отдавая отцу список.

Он зачитал его вслух и тихо удивился:

— Может, и правда в тебе живёт дух разрушения? Ты только попробуй подойти к газу и побрить кактус!

— И не смей кидать в ванну навагу! — сказала тётя Лёля. — Всё будет пахнуть!

— Живодёр! Лягушку — в морозильник! — добавила Вика.

— Ну, положим, это не живодёрство, а опыт! — неожиданно вступился за меня Казимир Иванович.

— А скворца можно мне поучить говорить? — спросил я.

Тут в кухню вбежала мама и стала доказывать, что некоторые ненавидят меня с первого дня рождения.

«Начинается…» — подумал я.

— О нет, вы ошибаетесь! — возразил Казимир Иванович. — Я только стою за искоренение в человеке духа разрушения и за воспитание духа созидания. Вы знаете, что может быть с ним дальше?

— Что? Что? — полюбопытствовал отец.

А мама сказала:

— Митя, выйди из кухни, закрой дверь и займись уборкой.

Меня всегда выгоняли из кухни перед самыми интересными разговорами.

Я замёл в уголок кусочки штукатурки, протёр мокрой тряпкой линолеум и подумал: «А вдруг и вправду во мне живёт дух разрушения?»

Тут мама выбежала из кухни со слезами на глазах и сказала:

— У вас у всех нет сердца!

— А если тебе завести тетрадь ошибок, она будет в тыщу раз толще, чем Митина! — закричала тётя Лёля на дядю Васю.

Мой отец прошёл мимо меня, скрипнув зубами:

— Ты поссорил меня с мамой!

Марта Адамовна сказала всем:

— Стыдно! Мы должны жить так же дружно, как братья Адольф и Михаил Готлиб.

Она всегда приводила в пример этих двух братьев, игравших зачем-то на одном пианино и часто выступавших по радио.

В общем, мне стало ясно, что все окончательно рассорились. Я проклинал Генку и себя.

Ночью мне приснилось, как братья Адольф и Михаил Готлиб поругались из-за рояля и разрезали его на ровные половинки пилой, чтобы никогда больше не выступать вместе по радио.

Мама не разговаривала с отцом уже три дня. Остальные поссорившиеся соседи не здоровались по утрам друг с другом и вели себя тихо и мрачно. А я старался не попадаться им на глаза.

В воскресенье часа в три дня мой отец и дядя Вася ходили по коридору, курили и не говорили, как обычно, про футбол.

Вдруг зазвенел звонок.

Я открыл дверь и увидел Лилю, которая год назад ставила в нашей квартире мышеловки. И сейчас в её руках было четыре мышеловки.

Год назад мы с Генкой решили тайно уйти летом в турпоход по Якутии, чтобы открыть месторождение алмазов, и начали копить продукты.

Я сделал в чулане тайник и прятал в него кусочки сала, копчёной колбасы, хрустящие хлебцы, сахар и конфеты. И у нас в квартире неожиданно завелись мыши.

Меня, конечно, разоблачили, а мышей вывели при помощи химии. С тех пор наша квартира была на учёте и про неё говорили на собраниях жильцов.

— У нас же нет больше мышей, — сказал я Лиле.

— Всё равно. Контрольная проверка. Сам виноват, — ответила Лиля, расставила две мышеловки в чулане, две на кухне и ушла, пообещав наведаться через три дня.

В понедельник утром я заметил, что все соседи с интересом осматривают мышеловки.

«По-моему, — решил я, — им хочется, чтобы поймалась хоть одна мышка. Это им нужно для зацепки, чтобы примириться…»

— Странно… Пусты… Очень странно, — сказал Казимир Иванович.

— Ведь мышки совсем не вредны, — заметила Анна Сергеевна.

— Безобидные существа, — добавил отец, — но только не тогда, когда их много.

Он посмотрел на меня одним из самых страшных взглядов.

На этом разговор кончился. Все притихли и снова помрачнели.

«Непонятные люди эти взрослые, — подумал я. — То ругают меня за мышей, то жалеют, что они не ловятся… Но уж если им так хочется, я заглажу свою ошибку и проявлю дух созидания. Я им достану мышь и докажу, что умею жить в коллективе!»

Но где можно было поймать обыкновенную мышь, я не знал и поэтому решил купить в зоомагазине белую. Настоящую белую мышь.

В зоомагазине продавались белые мыши и крысы.

Я купил белую мышь с чёрными глазками, с розовым носиком и с таким же розовым хвостиком. Засунул её в боковой карман и побежал домой.

Мышь в кармане сидела смирно, и только изредка я чувствовал, как на груди у меня шевелится тёплый комочек.

Но мышь лучше было подложить в мышеловку утром, для того чтобы все соседи сразу увидели её и разговорились.

Невозможно же, в конце концов, не разговориться даже самым страшным врагам, если они вдруг увидят белую мышь. Мы же с Генкой бываем иногда врагами и запросто миримся из-за чего-нибудь интересного…

Главное, не дать маме обнаружить мышь раньше времени.

Я проколол дырочку в крышке коробки из-под печенья «Мария», положил на дно вату и налил в блюдечко молока. Потом пересадил мышь в эту длинную коробку. Она бегала по ней, как я по коридору, садилась на задние лапки, смешно умывалась и, видно, не скучала по коллективу, оставшемуся в зоомагазине.

Я закрыл коробку крышкой и надёжно спрятал её в чулане…

«Скорей бы утро! Посмотрим, что будет».

Проснулся я раньше всех, посадил мышь в старую мышеловку, которая, на моё счастье, была сделана как клетка, осторожно опустил створку, а кусочек сыра бросил внутрь. Мышке на завтрак.

Затем я улёгся в кровать и стал ждать, что будет дальше. Только я задремал, как на кухне раздался страшный девчоночий визг.

Я прямо в трусиках бросился на кухню.

Оказывается, первой увидела мышь Вика. Она уже опомнилась и склонилась над мышеловкой.

— Ой! Белая! О-ой! — завопил я во весь голос, притворившись удивлённым.

И в кухне быстро собрались заспанные соседи и обступили мышеловку.

— Правда, белая!

— Поразительно!

— Она даже симпатичная!

— Умывается! Умывается!..

— Милая… бедненькая!

— А мне вот непонятно, — сказала Вика, — почему её не прихлопнуло? Как это она пробралась внутрь и ещё сыр с собой прихватила?

Я похолодел, но Вика засмеялась.

И вот что было странно: всё получилось так, как я ожидал, а не наоборот. Все соседи весело разговорились на мышиные темы, а Казимир Иванович рассказал, какую большую роль играют мыши в науке. Он рассказал, как на белых мышах проводятся важные опыты и что если мы быстро побеждаем многие микробы и вирусы, то это только благодаря белым мышам и крысам — добрым друзьям людей.

Тут я пожалел, что не купил крысу, а Анна Сергеевна, которая раньше не умела быстро мириться, принесла в кухню кота Мишку и сказала:

— Вы видели когда-нибудь кота-вегетарианца? Ах, не видели? Так вот он, перед вами. Ест только молоко и овощи! Смотрите! Митя, достань мышку!

Я достал мышь и поднёс её к самому носу Мишки. Он даже не облизнулся. Только добродушно замурлыкал.

— Давайте, — сказал я, — сделаем ящик и посадим в него мышь. И пусть Мишка с ней играет. Ведь лев играет в клетке с собакой, и им весело.

— Это называется симбиоз. Дружное совместное сосуществование, — сказал Казимир Иванович, первый раз за всю мою жизнь взглянув на меня не мрачно и не осуждающе.

Мне стало жаль, что иногда из-за меня в нашей квартире прекращается симбиоз.

В общем, разговоров было много, и все так вежливо и с интересом говорили о мышах, кошках, раках-отшельниках, прилипалах, акулах и рыбах-лоцманах, как будто извинялись друг перед другом за то, что поссорились из-за пустяков.

Тётя Лёля, дядя Вася, моя мама и отец из-за этой мирной беседы даже не успели как следует позавтракать и убежали на работу.

А мне до школы оставался целый час. Я спросил у Казимира Ивановича:

— А как пишется «мышь» в мужском роде? Мыш? Без мягкого знака?

— Наверно, — улыбнулся Казимир Иванович. — И всё-таки это необъяснимо… Откуда в нашей квартире белая мышь?

— Мало ли на свете бывает чудес! — сказал я и покраснел. — Только нужно опять зарядить мышеловку, а то придёт Лиля, догадается, что поймалась мышь, и начнётся дезинфекция.

— А тебе не захотелось убить эту мышь? — спросил Казимир Иванович.

— Эх вы, — с обидой сказал я. — Думаете, во мне только дух разрушения, а созидания нет ни капли?

— Прости, прости, это у меня случайно вырвалось. Прости за ошибку.

— Прощаю, — сказал я и подумал: «Странно всё-таки. Лягушку нельзя приносить в квартиру, а белую мышь можно… И очень жалко, что нельзя попробовать оживить навагу и побрить кактус».

Я проснулся в весёлом и радостном настроении. Это было утро дня моего рождения. Мне исполнилось двенадцать лет.

Я лежал, закрыв глаза, и, волнуясь, старался угадать, что мне подарят мой отец, мама и другие ближайшие родственники.

Отец наверняка купил новые ботинки с коньками. Я же на днях специально для намёка примерял свои старые ботинки и сказал:

— Малы… лучше бы так быстро росли руки, а не ноги…

Мама тогда вспомнила, что я случайно прожёг зимнюю ушанку увеличительным стеклом, потерял варежки, и расстроилась:

— Если бы ты подумал, что деньги не валяются на улице, а достаются родителям с трудом, ты бы не прожигал вещи и не терял их…

«Мама подарит ушанку и варежки…» — подумал я и ждал, когда отец подойдёт, сдёрнет с меня одеяло и растормошит, поздравляя:

— Ты что, забыл? Сегодня же день твоего рождения!

Обычно перед этим отец заводил пластинку «Весёлые ребята», и я был самым счастливым человеком на свете…

Но в то утро весёлой песни что-то не было слышно.

Я встал с кровати, подошёл к отцу и маме (они почему-то ещё спали), разбудил их и обиженно сказал:

— Не могли уж завести будильник… в такой день…

Отец протёр глаза:

— Поздравляю!.. Хороший подарочек ты преподнёс нам… Спасибо.

Я надулся, сам завёл «Весёлых ребят» и вспомнил про дневник. Роман Ильич написал в нём вчера:

«Тов. Козлов! Петя не собирается входить в колею учёбы после каникул и думает только о том, чтобы скорей начались следующие. Обратите внимание».

Всё же мама подошла ко мне, поцеловала меня и сказала:

— Будь умницей. Я дарю тебе ушанку. На этот раз кожаную. А варежки нашлись под ванной. Вечером пригласи ребят на чай… А тебе, отец, не хватает для воспитания других дней в году?..

«Действительно…» — подумал я, а отец тоже сказал мне:

— Ладно. Не обижайся. Дарю тебе значок.

— Спасибо… — сказал я так, что отец засмеялся.

— И коньки дарю, но только после зарплаты.

Я обрадовался, хотя мне было грустно, что лучший из дней целого года начался как-то не так.

Потом мы позавтракали, и я пошёл в школу.

На первом уроке у нас была география. Когда я вошёл в класс, до начала урока оставалось минут пять. Я пытливо всматривался в лица ребят и девчонок, как будто спрашивал: «А знаете ли вы?..» Но никто не собирался меня поздравлять, несмотря на то, что пятерых человек в прошлом году я поил чаем.

Даже мой лучший друг Митя Вишневский, взглянув на меня, сказал, как всегда: «Привет». И только.

«Да-а… — подумал я. — Хороши друзья…» — и сел за парту рядом с Митей.

Сзади нас сидела Маша Бочарова. К ней пристал Витька Рубинштейн:

— Дай списать задачку!

— Отстань… — сказала Маша. — Я занята. Не знаешь, что ли? Сегодня юбилей Козлова. Я готовлюсь.

Я приятно поёжился, но притворился, что не слышу её слов. «Всё-таки помнят обо мне. Настоящие друзья… Официально хотят поздравить… Молодцы!»

Потом пришёл Роман Ильич.

Но просидеть спокойно в день своего рождения все уроки очень тяжело.

Я вертелся, вздыхал, смотрел в окно, потом предложил Мите сыграть в морской бой, только с форой в один линкор, но Митя под партой пожал мою руку и торжественно шепнул:

— Поздравляю… Вот, возьми… — и положил на учебник ценнейшую марку Мозамбика с двумя носорогами.

У меня дух захватило от волнения и благодарности, что Митя поздравил меня не на переменке, а на уроке: так было интересней. Но у него были грустные глаза. Я и сам загрустил бы, подарив такую марку. Но ничего не поделаешь: день рождения друга.

Я на радостях обнял Митю, и это заметил Роман Ильич.

— Вишневский! Что у вас происходит?

— Тут… в общем… сегодня… — замялся Митя.

— Козлов! К карте! — сказал мне Роман Ильич.

Я вышел и уставился в карту.

— Ты что, действительно никак не войдёшь в колею? Что за обнимки на уроках?

Я тихо, так, чтобы никто не слышал, сказал ему:

— У меня день рождения сегодня… Вишневский марку Мозамбика подарил… с двумя носорогами!..

Роман Ильич как-то странно посмотрел на меня и воскликнул:

— Феноменально! Фе-но-ме-нально! — и сказал: — Покажи нам пустыню Гоби.

Я взял указку, соображая: «А где же она находится, эта пустыня… Спасибо вам за подарочек, Роман Ильич…»

Бывает же: вдруг ни с того ни с сего вылетают из головы местонахождения пустынь, озёр, горных хребтов и притоков рек.

Я почему-то стал искать пустыню Гоби в Африке и, натолкнувшись на страну Мозамбик, не мог удержаться и выпалил:

— Вот!.. Вот!..

— Феноменально! Садись. Отметку я тебе не ставлю, — сказал Роман Ильич.

То, что он не поставил мне двойку, было уже неплохим подарком, и я с благодарностью улыбнулся.

— Слово для сообщения имеет Маша Бочарова, — сказал Роман Ильич.

Маша вышла к доске.

— Сегодня мы отмечаем знаменательную дату: день рождения Петра Кузьмича Козлова…

«Ну зачем же так важно?» — подумал я, опустив глаза от смущенья.

— Ровно сто лет тому назад в Смоленской губернии, в семье гуртовщика, родился великий географ и путешественник — мальчик Петя. Он…

Я подумал, что меня разыгрывают, и оглядел весь класс. Все внимательно слушали Машу. Я отвлёкся и пропустил мимо ушей часть сообщения.

— В 1881 году он встретился с товарищем Пржевальским, который предложил молодому географу пойти с ним вместе в турпоход… простите, в экспедицию…

«Что за чепуха?.. Неужели?..» Я завертелся на месте.

— Пётр Кузьмич с радостью согласился. Экспедиция продолжалась два года. Она была хорошей школой для будущего великого путешественника. В ней он приобрёл ценные навыки и…

«Неужели это так бывает? — подумал я. — Мы и тёзки с одинаковыми отчествами, и родились в один и тот же день!..»

Я толкнул локтем Митю, но он с интересом слушал и отмахнулся от меня.

Мне захотелось радостно крикнуть: «Ребята! Мы же тёзки!.. Мы в один день!» — но Роман Ильич погрозил мне пальцем, когда я уже было раскрыл рот. Маша продолжала:

— Через восемь лет Пётр Кузьмич принял участие в Центрально-Азиатской экспедиции. На обратном пути заболел её руководитель, и Козлов мужественно взял на себя руководство. Он всегда был настоящим товарищем…

Всё же я не мог успокоиться. Ребята слушали про Козлова, а на меня, на живого Петра Кузьмича, в день моего двенадцатилетия не обращали никакого внимания. «Ну хоть бы кто-нибудь бросил в меня шарик из промокашки от радости, что в истории бывают такие совпадения… Эх!..»

— Маша, продолжай. Я кое-что забыл в учительской… Прошу не шуметь. Рубинштейн! Думаешь, я не вижу, чем ты занимаешься? — сказал Роман Ильич и вышел из класса.

Вдруг я подумал, что был такой композитор Антон Рубинштейн, а я про него никогда не вспомнил, смотря на нашего Витьку Рубинштейна.

Я снова оглядел весь класс.

«Потрясающе!.. Вот — Ковалевская… Только не Соня и не великая математичка. Вот — Федотов… Был такой великий центрфорвард. Николаев — космонавт… Полищук… фельетоны пишет. Генка Уланов… балерина великая в Большом театре. Покрышкин — великий лётчик… Тертерян — великий прыгун в длину… Ах нет, он Тер-Ованесян… Жалко… Зато есть Варфоломеева… ночь такая была в истории… Но потрясающе — сколько однофамильцев! А главное, сегодня я — Пётр Кузьмич Козлов!»

— Ребята! — перебил я Машу, но на меня зашикали, и я стал слушать.

— И наконец в начале нашего века Пётр Кузьмич открыл в пустыне Гоби остатки древнего города Хота-Хото. Экспедиция нашла больше двух тысяч древних книжек, и весь мир рукоплескал…

Великого путешественника наградили Большой Золотой медалью Итальянского географического общества и медалью Английского географического общества. Ему присудили… — тут возвратился Роман Ильич с книгой в руках, — ему присудили премию Парижской академии. После революции Пётр Кузьмич продолжал научную работу и открыл могилы древних гуннов, а на Украине раскопал курганы…

— Ну, Маша, насчёт курганов ты присочинила… — сказал Роман Ильич.

— Да, да… это другой раскопал. А именем Петра Кузьмича Козлова назван ледник в горах Монгольского Алтая. Вот… и мы должны следовать его примеру и получать по географии только пять… Всё, — сказала Маша.

Все дружно зааплодировали, а я снова толкнул Митю:

— Я ведь тоже Пётр Кузьмич Козлов!

— Как? — заморгал Митя, и мне стало грустно-грустно оттого, что про меня никто не помнит.

И я согнулся над партой, почувствовав, как у меня на глазах выступают слёзы. И подумал, что я ни разу в жизни не прозеваю больше дней рождения и моего отца, и мамы, и ближайших родственников, и моих друзей — малых и великих, — и моих одноклассников, и учителей… И пусть им никогда не будет грустно-грустно, как мне сейчас.

Когда я, вздохнув, поднял глаза, надо мной стоял Роман Ильич. Он положил мне руку на плечо и сказал:

— Новой темы сегодня мы не начнём. И вот почему. Сегодня мы отмечаем вторую знаменательную дату: день рождения нашего одноклассника Петра Кузьмича Козлова — тёзку и однофамильца великого путешественника. Вот он, перед вами!

Весь наш класс одновременно ахнул и, сообразив, что это действительно так, зааплодировал, захлопал крышками парт, и я встал, совсем расклеившись уже от счастья, а кто-то попал мне в затылок шариком из промокашки, о котором я мечтал с самого начала урока.

— Тише! Рубинштейн! Положи трубочку на стол… Я жду!.. Ребята! — сказал Роман Ильич, когда изумлённый Витька положил трубочку на стол. — С чем пришёл к своему двенадцатилетию Петя Козлов? В начале урока он сделал великое географическое открытие. Он открыл в Африке пустыню Гоби! — И я вместе со всеми захохотал. — Затем совсем недавно, в отличие от своего великого тёзки и однофамильца, нашедшего в пустыне Гоби две тысячи книг, Петя потерял библиотечную книжку «Одиссея капитана Блада»…

— Да-а… Не очень-то нас хвалят при жизни, — шепнул мне Митя.

Я кивнул.

— Но, ребята, — продолжал Роман Ильич, — я хочу сказать о другом. И вы и я были с Петром Кузьмичом Козловым в двух турпоходах. В отличие от многих, он ни разу не хныкнул, когда было холодно и шёл дождь, когда хотелось пить, а Ковалевская опрокинула бидон с водой. Петя не предлагал бросать жребий, кому чистить картошку, а чистил её сам. Он отдал свою телогрейку простывшей из-за неорганизованности Тертерян, не позволив сделать этого мне, старику. И Пете было несладко… А когда Уланову показалось, что его укусила гадюка, что сделал Петя? Вы побрезговали, а он высосал из улановской пятки яд, которого не было, потому что Уланов не сумел отличить ужа от гадюки. Кроме того, Петя вовремя одёрнул Покрышкина и Федотова, сделавших попытку съесть волчьи ягоды…

— Их Забельская одёрнула, — поправила Маша Романа Ильича так же, как он её насчёт курганов, а я подумал: «Наверно, это на радостях в дни рождения приписывают лишние заслуги и великим людям и не великим, вроде меня…»

— Да, да… простите. Скоро звонок, и я хочу сказать, что, несмотря на отдельные ошибки в учёбе, наш Петя Козлов в день своего рождения и вообще может быть назван Великим Товарищем! Будем брать с него пример. Поздравляю!

Роман Ильич пожал мне руку и преподнёс книгу «Русский географ и путешественник П. К. Козлов».

Все снова захлопали крышками парт, зазвенел звонок. Роман Ильич сказал, разведя руками:

— Не-ве-роятный факт! — и вышел из класса.

Все меня обступили, стали расспрашивать, не родственник ли я путешественника, а многие вспомнили про своих великих и знаменитых однофамильцев. Федотов, который всегда всем завидовал, сказал мне:

— Везёт тебе. Про футболистов небось в календарях не пишут.

А Варфоломеева пожалела, что нам нельзя поменяться фамилиями. Она очень любила меняться.

Я подошёл к тихой-тихой девочке Лине Пруть (она уже решала задачки по алгебре для девятого класса) и сказал:

— Ты хоть и Пруть, а на самом деле Софья Ковалевская и великая алгебраичка.

Лина улыбнулась и тихо сказала:

— У меня через три дня день рождения…

Вот тогда я залез на парту и предложил:

— Давайте вывесим список с нашими днями рождения и всегда будем друг друга поздравлять и дарить вскладчину подарки! Традицией это называется. А то что?..

Все согласились. Это действительно было интересно. Только Кожинов предложил сделать в списке графу, чтобы именинник записывал в неё, какой подарок он хотел бы получить.

— Это неинтересно, — решили мы.

Я сел за парту, раскрыл подаренную книгу, и мне стало как-то неудобно перед своим великим тёзкой из-за того, что я раньше ничего о нём не знал. Но я же и про себя не знал, что являюсь Великим Товарищем…

Митя Вишневский грустно спросил у меня:

— А Вишневский был какой-нибудь великий?

— Вишневский?.. — я задумался. — Как же! Мазь такая есть. Вишневского.

— Правда? — не поверил Митя.

— Клянусь! Это Великая Мазь. От неё все болячки сразу пропадают, — сказал я Мите. — И не грусти. Может быть… я точно не обещаю… я подарю тебе твою марку Мозамбика на день рождения…

Тут зазвенел звонок, а Белобоков всё ещё наскакивал на Рубинштейна и приставал:

— Ну давай поспорим, что было сразу два композитора Рубинштейна! Давай! Слабо?.. Антон и Николай! Эх, ты!.. Однофамилец называется!

Из-за дождей я и Петька целую неделю не могли съездить на озеро. Но вчера утром он разбудил меня и крикнул:

— Едем! Погода!!

Я быстро оделся, положил бутерброды в Петькин нейлоновый пакет, и мы выбежали на улицу. До вокзала мы шли босиком по тёплым лужам, и последние пузыри, отражая нас, удивлённо таращились.

Около пригородных касс я неуверенно сказал Петьке:

— Может, возьмём билеты?

Он посмотрел на меня так, что я стал переминаться с ноги на ногу, как будто стоял перед учителем. Я даже разозлился на себя. Чего я трушу? Одни мы, что ли, поедем без билетов?

Конечно, я немного трусил, но, главное, я помнил, как мой отец сказал мне: «Это — мелкое воровство!» Совсем недавно я ехал в троллейбусе без билета и попался. Контролёр из детской комнаты милиции позвонил отцу. Я пришёл домой, и он сказал: «Это — мелкое воровство!»

Петька добродушно похлопал меня по спине:

— Ладно. Всё равно вагоны сейчас полупустые. А если хочешь, купи себе один билет, — добавил он ехидно.

Я уныло подумал, что один билет я, конечно, не куплю. Я не успел понять почему, но почувствовал, что сделать это невозможно.

Однако хитрющий Петька догадался, что я борюсь с самим собой, и сказал:

— На озере купим крем-соды. Ты любишь крем-соду?

У меня даже защекотало в горле: так я люблю эту шипучую воду.

— Главное, не трусь. У меня есть система. Ты читал про рыбку-лоцмана, которая перед акулой плавает?

— Ну, читал…

— Вот мы и найдём себе лоцмана. То есть «зайца». И будем за ним следить. Как только покажется контролёр, лоцман побежит в другой вагон — и мы за ним. Только солидно, по-акульи, понял?

Мы уже подходили к платформам, но я рассмеялся, до того неожиданной и забавной показалась мне Петькина «система».

Когда мы подошли к электричке, я заволновался и пугливо посмотрел по сторонам. Петька сказал:

— Чего ты вертишься? Иди спокойно, как будто у тебя сезонка.

Мы проходили мимо новеньких зелёных вагонов. Я с тоскливой завистью заглядывал в окна. Пассажиры читали, ели мороженое, обмахивались платками, откинувшись на спинки сидений, и просто разговаривали друг с другом. А какой-то толстый гражданин, высунув в окно синеватую бритую голову, блаженно и часто дышал. Он взглянул на меня и почему-то улыбнулся, словно говорил:

«Вот я какой счастливый! Билет я взял! Не простой билет, а туда и обратно. Уф! Уф!»

Петька всё время молчал. Я со злостью сказал ему:

— Нечего выбирать вагон. Теперь всё равно. Пошли в этот.

Петька остановился и промямлил:

— Может, возьмём?.. А?

На лице его уже не было выражения храбрости и презрения. Оно стало беспомощным и очень честным. Но тут я не удержался. Я захохотал, я заплясал на платформе и сказал сквозь зубы:

— О! Теперь-то мы не возьмём. Я тебе покажу акул и лоцманов. Пошли!

Я прыгнул на площадку и вдруг на полу прямо перед собой увидел два жёлтых билета с большими чёрными цифрами «5».

Они лежали рядышком и были такими ровными, ни капельки не смятыми и чистыми, что я мгновенно сообразил: сегодняшние! Действительны!

Петька сказал шёпотом: «Ура, ура!» — и сразу же вбежал в вагон и занял место у окна.

Я поднёс оба билета к глазам. Маленькие дырочки проколов стали голубыми на фоне неба. Они обозначали дату выдачи билетов.

«Сегодняшние! Действительны!» — радостно сказал я про себя и тоже зашёл в вагон. Но как только я взглянул на пассажиров, сердце у меня ёкнуло. Я покраснел и остановился в проходе.

Я подумал: «Надо было перейти в другой вагон. Ведь люди, потерявшие билеты, едут в этом вагоне. Может быть, вон те девушки с книжками? Или устало вздремнувшие парни? А может, высокий строгий старик и бабушка в тёмных очках? Или двое военных? Кто же? Ведь наверняка люди, потерявшие билеты, едут в этом вагоне».

Я взглянул на Петьку. Удобно устроившись, он уже не обращал на меня внимания. В ту минуту я ненавидел Петьку за все его плутовские системы. Только назло ему, хотя мне очень не хотелось этого делать, я крикнул на весь вагон:

— Кто потерял два билета?

Дремавшие парни вздрогнули и полезли в карманы. Ничего не сказав, они снова задремали. Одна из девушек встряхнула книжку над скамейкой и облегчённо вздохнула. Бабушка в тёмных очках что-то сказала строгому старику. Он презрительно улыбнулся и закрыл глаза. Наверно, это означало, что он не допускает даже мысли о потере билета. А Петька, схватившись за голову, раскачивался из стороны в сторону. Я понял, что он проклинает меня.

Какая-то тётенька загремела бидонами. Потом она сказала:

— Никто не потерял. Старые небось. Садись, сынок.

У меня отлегло от сердца. Я сел напротив Петьки. Он со злостью вырвал у меня билеты и положил их в карман. Лицо его снова стало храбрым. Он развернул нейлоновый пакет и сказал:

— Люблю есть в поезде! Ничего не может быть вкуснее! Ты будешь?

Я сказал:

— Не буду. Ты тоже не будешь, — и положил пакет на дюралевую полочку. — Съедим на озере.

Петька посмотрел на военных, сидевших невдалеке, и не стал спорить. А мне вообще не хотелось разговаривать.

Я и не заметил, как тронулась электричка. Она шла тихо, почти неслышно, и слегка покачивалась, как будто разминалась.

За окном мелькнули дом путевых обходчиков, дрезина и товарные составы. А фонари стрелок казались мне квадратными ромашками с жёлтым кружком посерединке. Они росли, как на лугу, на привокзальных путях.

Мы ехали в моторном вагоне. Моторы ровно жужжали: ууу, как будто электричка говорила: «Ууух! Как здорово!» И правда, это было здорово — чувствовать на плечах скорость разгона. На секунду я даже зажмурился от удовольствия.

Земля за окном завертелась, и вдали белые дома заводского посёлка казались макетиками на зелёной подставке, совсем как на строительной выставке. А когда мы проезжали мимо ТЭЦ, две огромные трубы косо откинулись, словно падали против хода электрички.

Вдруг Петька ударил меня по коленке:

— Смотри!.. Вон лоцман… В тамбуре…

Я сел рядом с Петькой. В тамбуре стоял наголо остриженный парень в форме ремесленника. Фуражку он держал в руках и курил, внимательно всматриваясь в проход следующего вагона.

Петька заёрзал на сиденье.

— Смотри, как он волнуется! Точно, без билета. Трус несчастный… Но это лоцман! Такого лоцмана не каждая акула имеет. Лоцман первый сорт! Если пойдут контролёры, он бросится в другой вагон. И мы за ним.

Я удивлённо сказал:

— У нас же есть билеты.

Петька перешёл на свой любимый заговорщицкий шёпот:

— Я докажу, что с лоцманом можно проехать без билета. Пусть будет по-настоящему. Всё надо проверять на практике. Правда?

Я уныло кивнул, хотя чувствовал, что Петька совсем неправ. Только для того, чтобы доказать ему это, у меня, как всегда, не хватило времени.

Ремесленник заметил, что мы за ним следим, и заволновался пуще прежнего. Он то и дело оборачивался, часто затягивался сигареткой и метался по тамбуру, как загнанный заяц. Вдруг он застыл на месте, низко пригнул голову, словно решил отчаянно защищаться, и с вытаращенными от страха глазами, тяжело дыша, бросился бежать через наш вагон.

Петька схватил меня за руку. Я хотел вырваться и сказать, что у нас есть билеты, но он тянул меня, цепкий, сильный, и я побежал сам, потому что пассажиры уже подозрительно поглядывали на нас. На ходу Петька сказал:

— Лоцман первый сорт.

Мы следом за лоцманом вбежали в соседний вагон. Лоцман неожиданно сел на скамейку, а я и Петька лицом к лицу столкнулись с высоким пожилым контролёром в синем кителе. Ремесленник покраснел, надулся, схватился за живот и, показывая на нас пальцем, противно захохотал: «Гыы-ы!» Потом он достал из кармана сезонку и снова захохотал, растягивая рот до ушей.

Старушка, похожая на учительницу, сказала:

— Дурацкий смех!

Ремесленник замолчал, а мы с Петькой тупо смотрели друг на друга и не могли сдвинуться с места.

Всё же я, не глядя на контролёра, сел на скамейку напротив того самого толстяка, который блаженно дышал, высунувшись из окна, когда мы шли по платформе. Он читал газету. Я пригнулся и стал рассматривать карикатуру на последней странице, хотя меня так и подмывало броситься на Петьку, схватить его за грудки, потрясти и спросить:

«Почему ты вечно втягиваешь меня в приключения? Почему все твои «системы» действуют наоборот? По-че-му? Отвечай!»

Петька присел рядом. Я бы не удержался, если бы взглянул на него. Я прочёл фразу над карикатурой: «Премьер-министр Японии Киси предаёт интересы своего народа» — и, чтобы отвлечься, подумал: «Слово «премьер-министр» надо было поставить в кавычки. Потому что какой же он премьер-министр, если предаёт интересы своего народа?..»

Потом я спросил Петьку:

— Ну что, лоцман показал контролёру билет?

Петька сказал:

— Угу… смотри… там заваруха…

Налево от нас розовощёкий старичок в белом костюме и в панаме что-то объяснял контролёру. Контролёр пожимал плечами. Старичок громко, очень вежливо и твёрдо сказал:

— Я кристаллически честный человек. Я видел, как Толя подошёл к кассе и взял билеты. Он положил их в карман. Поверьте мне. Я кристаллически честный человек. Толя, поищи ещё раз.

Контролёр спросил худощавого тонкогубого мальчика:

— Может, выронили, когда доставали платок?

Мальчик заныл: «Да-а-а!» — и разревелся.

Старичок сказал:

— Безусловно, я заплачу штраф. Но дело не в этом, — голос его задрожал, когда он обратился ко всем пассажирам. — Я кристаллически честный человек!

Я подумал: «Как это кристаллически?» А мальчик заревел ещё громче. В этот момент Петька вскочил с места, подбежал к старичку и сказал:

— Вот ваши билеты! Мы нашли их на площадке.

Контролёр добродушно усмехнулся.

— Не верите? — продолжал Петька, сделав героическое лицо. — Честное пионерское, мы нашли их! Честное пионерское!

Контролёр взял билеты, внимательно проверил их и снова усмехнулся, посмотрев на Петьку. Потом спросил старичка:

— До какой станции едете?

— До Покровской, — ответил старичок.

Контролёр ещё раз усмехнулся, сказал: «Так, так», — и взъерошил Петькин рыжий чуб. А старичок пожал его руку.

— Я очень благодарен. Очень! Вы кристаллически честный человек.

Я не мог при этом не улыбнуться и злиться на Петьку почти перестал. Всё же он хороший парень! Петька кивнул в мою сторону. Старичок подошёл ко мне и тоже сказал дрожащим голосом:

— Большое спасибо. Вы кристаллически честный человек.

Лицо у старичка было розовое и доброе, а глаза голубые-голубые, и мне стало обидно, что на самом деле я не кристаллически честный человек.

Старичок подошёл к переставшему реветь мальчику:

— Толя, ты растяпа. Встань и скажи спасибо этим ребятам.

Толя не встал, но сказал злым и кислым голосом:

— Спасибо.

А ремесленник притворился спящим.

Петька стоял рядом с контролёром. Контролёр подозвал меня. Я подошёл, и он спросил:

— А ваши билеты?

— Мы… Мы сначала хотели взять, но… — пробормотал я потупившись.

— Идите за мной.

Стараясь не смотреть на пассажиров, мы шли за контролёром через весь состав в головной вагон. Петька шепнул мне:

— Неужели не простит? Мы же поступок совершили. Благородный же поступок… А?

Я молча показал Петьке кулак.

Мы зашли в головной вагон. Контролёр открыл дверь служебного помещения, и я как вкопанный стал на пороге.

Прямо на нас неслись две сверкающие полоски рельсов. Чёрные шпалы друг за дружкой летели под электричку. Я подбежал к окну рядом с кабиной машиниста, и мне показалось, что это край пропасти, что электричка стоит на месте, а полосатые столбики, деревья по обеим сторонам пути, железные фермы светофоров, и рельсы, и шпалы мчатся с огромной скоростью нам навстречу.

Мы с Петькой прильнули к стеклу, совсем забыв о билетах и о молчаливом контролёре. Потом контролёр незаметно подошёл сзади и шутливо столкнул наши затылки. Мы обернулись.

Он сказал:

— Значит, вы действительно безбилетники? Зайчики, значит? А я думал: вот это ребята! Свои билеты отдали, выручили старичка.

Петька шмыгнул носом. Контролёр улыбался. Я сообразил: «Наверно, набрал много штрафов. Поэтому и рад…»

Контролёр сказал:

— А вы знаете, что, кроме вас и старичка с этим плаксой, в поезде больше нет безбилетников?

— Как — старичка?! — спросили мы в один голос.

— А вот так. У них не было билетов. Плакса не растяпа. Он простой обманщик. Подошёл к кассе и сделал вид, что берёт билеты. Деньги проест на мороженое.

— Вот это да! — восхищённо сказал Петька, увидев в этом основные черты новой «системы». Правда, он тут же добавил: — Вот это негодяй! Но как же вы узнали?

— Проверил билеты в остальных вагонах. У одного парня с девушкой их не оказалось. Дали мне честное слово, что потеряли. Едут они до Грибной. Это в пятой зоне. Старичок едет до Покровской. Это в третьей. Дело в том, что билеты, которые вы нашли…

— Пятая зона там была! — перебил я контролёра.

— Вот-вот. Такие-то дела. Вы на озеро? — спросил контролёр.

— Ага… купаться, — ответил Петька.

— Вам сходить на следующей. Поедете обратно — садитесь на поезд шестнадцать сорок четыре. В первый вагон. Тогда-то мы и поговорим о «зайчиках».

Я подумал: «Сейчас он скажет: «Мелкое воровство». Контролёр этого не сказал. Может быть, он понял, что нам и так очень стыдно.

Мы с Петькой не оправдывались. Мы стояли и молчали, пока электричка не остановилась. Когда мы вышли, контролёр сказал:

— А плакса-то каков? Старичка не хочется расстраивать. Пока, ребята. Помните, шестнадцать сорок четыре!

Электричка тронулась. Я крикнул:

— Спасибо!

Мы с Петькой ждали, когда мимо нас пройдёт вагон, в котором ехал старичок с хитрым мальчишкой. Мальчишка стоял у окошка и ел мороженое. Он позеленел от злости, показал язык с прилипшей к нему вафлей и держал его высунутым, пока вагон шёл вдоль платформы.

Петька хотел плюнуть в окно, но удержался. Ремесленник, увидев нас, сделал рожки. Мы ему тоже.

— Мы бы справились с ним вдвоём? — спросил Петька.

— Котлету сделал бы! — сказал я мрачно.

Вдруг Петька схватился за голову, закачался и заныл:

— Ты забыл бутерброды с котлетами, с сыром, с колбасой. О-о!

Я действительно забыл бутерброды на полке, когда мы побежали в другой вагон. Петька чуть не плакал:

— Когда приезжаю за город, сразу хочу есть…

Я сказал:

— Это от воздуха. Сам во всём виноват. Перетерпишь.

Мне его стало жалко.

— Купишь булку вместо крем-соды. А когда приедем на вокзал, диктор объявит по селектору: «Копёнкин Пётр. Зайдите в кабинет начальника вокзала. Вас ожидают потерянные бутерброды с котлетами, сыром и колбасой. Их нашёл кристаллически честный человек».

Петька проглотил слюнки.

Мы посмотрели в сторону озера. Над полем и берёзовой рощицей курилась синяя жаркая дымка, а над озером не курилась, потому что в нём было много ключей и даже июльское солнце как следует не согревало чистую озёрную воду. И как только мы подумали о ней, нам стало жарко. Захотелось окунуться и плыть под водой, а потом вынырнуть, лечь на спину и долго смотреть на синее низкое небо. Петька сказал:

— Бежим. Ты прав. Я куплю булку. Даже две. А ты крем-соду.

Я вспомнил контролёра, мне снова стало не по себе. И тут я решил проучить Петьку.

— Никакой крем-соды с булками. Деньги нужны на обратные билеты. Хватит с меня.

— Ну-у, — заныл Петька. — Мы же сэкономили.

Я был твёрд. Ничего не выйдет. У нас есть шестьдесят копеек. На билеты нужно тридцать, на троллейбус — восемь. Остается двадцать две. Купим по бутерброду с чистой газировкой.

— Может, всё-таки проедим обратные билеты? — уговаривал меня Петька. — Мы же поступок совершили…

Я упрямо замотал головой, а Петька вздохнул. Он понял, что на этот раз меня не переспоришь.

И мы наперегонки побежали к озеру.

В воскресенье мой отец купил книжку «Внушение на расстоянии». Он читал её весь день, то и дело говорил: «Странно… странно…» — и на все мои вопросы отвечал: «Отстань… возьмись за уроки…»

Тогда я попросил его помочь мне решить задачу. Он понял, что просто так от меня не отвязаться, и рассказал, как на американской подводной лодке один человек почти без ошибок делал рисунки, которые ему диктовали через воду и на большом расстоянии другие люди. Ещё он рассказал про опыты нашего профессора. Профессор, сидя в изолированной будке, тоже на расстоянии усыплял, а потом успешно будил девушку.

— В общем, — сказал мой отец, — учёные сейчас спорят и продолжают делать опыты. А ты решай задачку.

Но я уже не мог успокоиться. Я сразу размечтался, как я проведу серию опытов и совершу научное открытие. Открою какой-нибудь закон. Закон имени Вовки Рыжикова! Главное, меня очень обрадовало, что для опытов передачи мыслей на расстояние не нужно ни проволоки, ни стеклянных трубочек, ни разных прожигающих брюки жидкостей. Я сказал:

— Пап! Пойду к Ленче. Проверю задачку. Всё равно в учебнике нет ответа.

Мой отец только махнул рукой, и я пошёл к Ленче. Так звали мою одноклассницу и соседку по подъезду Лену Котенкову. В третьей четверти ей не повезло. Она увлекалась книжками и нахватала плохих отметок по всем предметам.

Дверь мне открыла Ленчина мама. Я прошёл в маленькую Ленчину комнату и нарочно громко сказал:

— Давай решать задачку!

Ленчина мама вздохнула за дверью.

— Давай! — тоже нарочно громко сказала Ленча. Она поняла, что я пришёл с чем-то интересным.

Под шелест тетрадей и учебников я шёпотом рассказал ей всё, что услышал от отца о передаче мыслей на расстоянии.

— Это всё неправда, — сказала Ленча, — как о снежном человеке. Говорили… говорили…

— Нет, правда! Надо нам сделать опыт и не один, а штук десять и всё проверить! Представляешь, что тогда будет?.. Один пешеход А вышел из пункта Б… (Это на цыпочках вошла Ленчина мама, улыбнулась, взяла кофточку и ушла.) Знаешь, что будет? Всё по-другому! — я собрал в кулак весь свой ум, чтобы сразу поразить Ленчу сильным примером. — Вот смотри. Сидим мы и решаем задачку, а ответа в учебнике нет. Что делать?

— Позвонить любому отличнику, — сказала Ленча.

— Не надо нам звонить и попрошайничать. Мы лучше подойдём к окошку и скажем про себя: «Эй… товарищ Сырнева, вы почему ответа не дали на задачку? Жалко стало? Говорите нам ответ! Говорите! Говорите!» А она вдруг за письменным столом спохватится: «Ай-я-яй! Ответ и не дала на 235 задачку». И подумает: «А и Б встретятся через 8 часов». А её мысль перелетит к нам вместе с ответом.

Вдруг я замолчал и замер. Мне показалось, что кто-то в моей голове говорит: «Через 8 часов… 8 часов… 8 часов».

Я, заикаясь, спросил Ленчу:

— У тебя какой ответ?

— А увидит Б через 1467 часов.

Я бросился за стол:

— Так долго они не могли ходить. У меня через 29 часов.

Мы заново решили задачку и остолбенело уставились на цифру ответа «8», которую я вывел дрожащей рукой.

Ленча побежала звонить, а я просунул голову в форточку, чтобы немного остыть.

— Ой! Вовка! — крикнула Ленча в коридоре и повесила трубку.

Я взял себя в руки и встретил её спокойно.

— Ну что! А ты — «снежный человек… говорили… говорили…» Будешь делать опыты?

— А уроки? — сказала Ленча. — Завтра география, русский, история. У меня по ним двойки! Я же две недели собрание сочинений Чехова читала. Ну и… вот.

— Ха! — меня осенило. — Самый опыт! Ты и не учи уроков. Совсем. А завтра, только начнётся урок, поднимай руку. Они же любят, когда мы сами вызываемся. Только не бойся. Выходи к доске и смотри на меня. Я сегодня всё выучу назубок, отцовскую книжку почитаю и передам тебе на расстоянии домашние уроки.

— А вдруг?

— Ты же видела! — я сжал Ленчину руку. — Ничего не учи. Посмотришь, пятёрка будет.

Но Ленча продолжала сомневаться:

— Давай лучше ты сначала ничего не выучишь…

— Кто сильней? Я! Я! Вдруг у тебя силы не хватит переслать мысль от парты до доски. И потом, тебе же лучше. Не будешь сегодня учить уроки и пятёрку получишь.

— Ну ладно, — сказала Ленча и вздохнула. — Так и так ничего не успею выучить.

Я обрадовался, что мы успели договориться, потому что за мной пришла моя мама. Она погладила меня по голове и сказала:

— Кажется, мой взялся за ум. Я им довольна вот уже двадцать пять дней.

— А моя невыносима, — страдала Ленчина мама. — Её вызывают отвечать, а она молчит. Недавно мне стало ясно почему. Вместо занятий Лена буквально глотает книгу за книгой. Я была вынуждена вынести из дома всю художественную литературу. И не верну, пока не исправит отметки. Пусть ваш Вовочка почаще заходит. Он так хорошо влияет на Лену. А ты… — Ленчина мама чуть не заплакала. — Если бы ты у доски хоть на секунду вспомнила о своей маме!..

Мне это надоело. Я заторопился и напоследок твёрдо пронзил Ленчу взглядом: «Не учи уроки!» Ленча молча кивнула.

Дома за обедом я рассказал моему отцу, как мне и Ленче удалось получить правильный ответ на расстоянии. Мой отец буркнул, не отрываясь от книжки:

— Случайное совпадение.

Спорить с ним было бесполезно. Вместо того чтобы пойти к Петьке, я засел за уроки, выучил их как следует, а вечером, когда мой отец уснул, взял у него книжку «Внушение на расстоянии» и читал её под одеялом, пока не разрядилась батарейка ручного фонарика…

Утром по дороге в школу я сказал Ленче:

— Только не бойся. После опытов будет легче. Домашние уроки начнём учить через день. День — ты, день — я. Времени свободного — во! Отметки — во! Между прочим, сегодня я называюсь телепат, а ты ещё как-то. Завтра поменяемся…

Мы уже подходили к школе. Я постарался создать в себе большой заряд воли и напряжения, как учёные в книжке моего отца.

На первом уроке у нас была география. Пока Матвей Иванович отмечал присутствующих, я написал на новой общей тетради «Дневник опытов» и посмотрел на Ленчу. Она трусила, но подняла руку. Матвей Иванович удивился:

— Котенкова? Отвечать? Приятное событие. Прошу.

Ленча вышла к доске. Я, волнуясь, сказал про себя: «Начали!» — и стал про себя же рассказывать урок географии. При этом я глаз не сводил с Ленчи. Она всё повторяла за мной почти слово в слово и вслепую не тыкала в карту указкой. Матвей Иванович прямо расцвёл.

Я не выдержал и крикнул:

— Ура-а!

Матвей Иванович сказал:

— Рыжиков, дневник. Котенкова, пятёрка. Больше не читай на уроках.

Он отдал Ленче «Трёх мушкетёров», а в моём дневнике написал: «Крикнул «ура».

Я ни капли не обиделся, потому что мне хотелось заплясать на парте от удачи. Я записал в «Дневник опытов»:

Вышла. Ответила. Пятёрка. Расстояние четыре шага.

На русском я решил усложнить опыт и, когда Ленча сама вызвалась отвечать, заизолировался от неё учебниками. Игорь Павлович задал вопрос по грамматике. Я сразу про себя ответил, Ленча без запинки повторила. Тогда я пригнулся, поставил перед головой два портфеля, свой и Петькин, и послал Ленче ответы на несколько вопросов Игоря Павловича. Мне было жарко, и заболела шея. Наконец он сказал:

— Видишь, Лена, всё очень просто.

И опять я не выдержал и рассмеялся от радости.

— А за тобой, Рыжиков, я давно и терпеливо наблюдаю. Положи портфели на место, — сказал Игорь Павлович.

Я покраснел, но зато записал в «Дневнике опытов»:

Русский. Вышла. Уроки прошли через два портфеля. Кожаный и дерматин.

На переменке я пожал Ленче руку.

— Только тс-с!

Мне хотелось сказать ей что-нибудь хорошее. Ведь любой мальчишка струсил бы на её месте. И я сказал:

— У старших классов есть какой-то закон Джоуля и Ленца. Я тебя возьму в свой закон. Рыжикова — Котенковой он будет. Продержись ещё на истории.

На истории Вера Адамовна сама вызвала Ленчу. Я с «Дневником опытов» залез под парту и стал оттуда пересылать Ленче всё, что выучил дома. Она отвечала не совсем уверенно, но и не запутывалась в датах.

— Рыжиков, вылези из-под парты!

Я засунул «Дневник опытов» за пазуху и вылез.

— Что ты там делал?

Я хотел промолчать, но почему-то гордо заявил:

— Научное открытие!

Все, кроме Веры Адамовны, засмеялись.

— Дай дневник. Продолжай, Котенкова.

Я положил дневник на стол и, когда Вера Адамовна отвернулась, снова залез под парту.

Вдруг Ленча замолчала. Я продолжал передавать, а Ленча всё молчала. Тогда я снова вылез, и Ленча заговорила. Я вздохнул с облегчением. Ей поставили четвёрку, а мне в дневник записали: «Вёл себя вызывающе. Сидел под партой». Но я подумал, что на Галилея тоже гонения были, и успокоился. Я даже решил, что раз опыты удались, можно рассказать о них Петьке и на что-нибудь поспорить. Петька, конечно, не поверил, и мы поспорили. Я на его японский значок, а он на мои бамбуковые палки.

После уроков на школьном дворе я спросил Ленчу:

— Ты почему замолчала? Всё могло рухнуть.

Ленча была весёлой-весёлой. Она сказала:

— Я на секунду вспомнила у доски о своей маме. Помнишь, она просила?

Я стал ругать Ленчу и занёс в «Дневник опытов»:

Молчала, потому что на секунду вспомнила у доски о своей маме. Чуть всё не испортила.

Ленча нагнулась и стала гладить нянечкину кошку. Я подкинул портфель в воздух, крикнул Ленче:

— Завтра я! Учи ботанику с французским! — и побежал на стадион, где уже тренировалось «Торпедо»…

На следующий день, когда начался урок французского, я даже не волновался. Меня вызвали третьим читать наизусть стихотворение.

Я выставил вперёд левую ногу, откинул в сторону руку, выпятил грудь и раскрыл рот, как Пушкин в лицее перед Державиным, но ни одной строчки в моей голове не появилось, хотя Ленча смотрела на меня так, как я её учил, — в упор и даже слегка шевелила губами. Я стоял в торжественной позе под смех всего класса, пока Нелли Петровна не сказала:

— Садись, двойка.

Я сидел, ничего не понимая. Всю перемену кричал на Ленчу и велел ей сократить расстояние. Она пересела на первую парту и испуганно сказала:

— Это… как снежный человек… Говорила?..

На ботанике я мучительно искал ошибку в опыте и подумал, что, если Ленче не хватает напряжения ума, значит, надо его усилить у себя. Я обрадовался, вспомнив заметку в «Технике — молодежи». Там говорилось про то, что в наших мозгах иногда водятся биотоки.

На подоконнике рядом со мной стоял аквариум. За ним горела лампа, согревавшая рыбок.

Я вывернул лампу, помочил палец в воде, зажмурился и всунул его в патрон. Меня трясануло так, что я чуть не вылетел из-за парты.

— Вот ты чем на уроках занимаешься, Рыжиков! Сейчас же иди отвечать!

Набравшись тока, я смело вышел к доске. Ленча усиленно зашевелила губами. Я молчал, уставившись на неё, и наконец уныло сказал:

— Мичурин…

— Ну, ну, продолжай… Положи лампу на стол.

— Мичурин… он… — в голове моей опять-таки не появилось ни одной мысли даже на тройку. — Он… сначала родился… в Мичуринске…

— Допустим. Дальше.

Я вроде Ленчи вспомнил на секунду моего отца и маму, но и это не помогло.

— Он очень любил яблоки и многие другие фрукты и овощи… Он потом захотел помочь…

— Кому?

— Народу, конечно, — я разозлился и выпалил: — Кандиль с китайкой он скрещивал… Сам товарищ Калинин за опыты орден Ленина ему вручил. За научные открытия тоже.

Ленча схватилась за голову.

— Садись. Очень плохо. Это неудивительно при такой дисциплине.

Я пошёл на место, согнувшись от горя. За два дня нахватал замечаний и двоек, проиграл Петьке бамбуковые палки, а опыт не вышел.

Я с надеждой написал Ленче записку.

«Может, ты всё выучила тогда? Вова».

Ленча ответила мне на синей промокашке:

«Я на всякий случай выучила. Лена».

Я, выходя из себя от ярости, написал:

«Марковь пареная!!! Что же ты не сказала!!!»

Ленча ответила:

«Не марковь, а морковь. Ты и не спрашивал».

А после уроков ко мне пристал Петька:

— Пошли к тебе. Я заберу палки. Отдашь?

Мне, конечно, было жалко их отдавать. Я сказал:

— Отдам. Только, чур, уговор. Если учёные докажут, что мысли всё-таки передаются, ты мне вернёшь палки. Идёт?

— Идёт! И значок японский в придачу, — на радостях пообещал Петька.

— Ну пошли!

— Пошли, пошли, — сказал я. И подумал: «А что дома бу-у-дет?..»

Двор у нас был большой. В нашем дворе гуляло много всяких детей — и мальчишек и девчонок. Но больше всех я любила Люську. Она была моей подругой. Мы с ней жили в соседних квартирах, а в школе сидели за одной партой.

У моей подруги Люськи были прямые жёлтые волосы. А глаза у неё были!.. Вы, наверное, не поверите, какие у неё были глаза. Один глаз зелёный, как трава. А другой — совсем жёлтый, с коричневыми пятнышками!

А у меня глаза были какие-то серые. Ну, просто серые, и всё. Совсем неинтересные глаза!

И волосы у меня были дурацкие — кудрявые и короткие. И огромные веснушки на носу. И вообще всё у Люськи было лучше, чем у меня. Вот только ростом я была выше.

Я ужасно этим гордилась. Мне очень нравилось, когда нас во дворе звали «Люська большая» и «Люська маленькая».

И вдруг Люська выросла. И стало непонятно, кто из нас большая, а кто маленькая.

А потом она выросла ещё на полголовы.

Ну, это было уже слишком! Я на неё обиделась, и мы перестали гулять вместе во дворе.

В школе я не смотрела в её сторону, а она не смотрела в мою, и все очень удивлялись и говорили: «Между Люськами чёрная кошка пробежала», и приставали к нам, почему мы поссорились.

После школы я теперь не выходила во двор.

Мне там нечего было делать.

Я слонялась по дому и не находила себе места. Чтобы не было так скучно, я украдкой, из-за занавески, смотрела, как Люська играет в лапту с Павликом, Петькой и братьями Кармановыми.

За обедом и за ужином я теперь просила добавки. Давилась, а всё съедала… Каждый день я прижималась затылком к стене и отмечала на ней красным карандашом свой рост. Но странное дело! Выходило, что я не только не расту, но даже, наоборот, уменьшилась почти на два миллиметра!

А потом настало лето, и я поехала в пионерский лагерь.

В лагере я всё время вспоминала Люську и скучала по ней.

И я написала ей письмо.

Я целую неделю ждала ответа. Я всё думала: а вдруг она мне не напишет! Вдруг она больше никогда не захочет со мной дружить!.. И когда от Люськи наконец пришло письмо, я так обрадовалась, что у меня даже руки немножечко дрожали.

В этот день я до вечера таскала с собой голубой Люськин конвертик. Я всем рассказывала, какая у меня есть в Москве замечательная подруга Люська.

А когда я возвращалась из лагеря, Люська вместе с моими родителями встречала меня на вокзале. Мы с ней бросились обниматься… И тут оказалось, что я переросла Люську на целую голову.

Вы умеете делать «секретики»? Если не умеете, я вас научу.

Возьмите чистое стёклышко и выройте в земле ямку. Положите в ямку фантик от конфеты, а на фантик — всё, что у вас есть красивого.

Можно класть камешек, цветное стёклышко, бусину, птичье пёрышко, шарик (можно стеклянный, можно металлический).

Можно жёлудь или шапочку от жёлудя.

Можно разноцветный лоскуток.

Можно цветок, листик, а можно даже просто траву.

Можно настоящую конфету.

Можно бузину, сухого жука.

Можно даже ластик, если он красивый.

Да, можно ещё пуговицу, если она блестящая.

…Ну вот. Положили?

А теперь прикройте всё это стёклышком и засыпьте землёй. А потом потихоньку пальцем расчищайте от земли стёклышко и смотрите… Знаете, как красиво будет!

Я сделала «секретик», запомнила место и ушла.

Назавтра моего «секретика» не стало. Кто-то его вырыл. Какой-то хулиган.

Я сделала «секретик» в другом месте.

И опять его вырыли.

Тогда я решила выследить, кто этим делом занимается… И конечно же, этим человеком оказался Павлик Иванов, кто же ещё?!

Тогда я снова вырыла «секретик» и положила в него записку: «Павлик Иванов, ты дурак и хулиган».

Через час записки не стало. Павлик не смотрел мне в глаза.

— Ну как, прочёл? — спросила я у Павлика.

— Ничего я не читал, — сказал Павлик. — Сама ты дура.

Селиверстова в классе не любили. Он был противный.

У него уши красные были и торчали в разные стороны. Он тощий был. И злой. Такой злой, ужас!

Однажды он меня чуть не убил!

Я в тот день была дежурной санитаркой по классу. Подошла к Селиверстову и говорю:

— Селиверстов, у тебя уши грязные! Ставлю тебе двойку за чистоту.

Ну что я такого сказала?! Так вы бы на него посмотрели!

Он весь побелел от злости. Кулаки сжал, зубами заскрипел… И нарочно, изо всей силы, как наступит мне на ногу!

У меня нога два дня болела. Я даже хромала. С Селиверстовым и до этого никто не дружил, а уж после этого случая с ним вообще весь класс перестал разговаривать. И тогда он знаете, что сделал? Когда во дворе мальчишки стали играть в футбол, взял и проткнул футбольный мяч перочинным ножом.

Вот какой был этот Селиверстов!

С ним даже за одной партой никто не хотел сидеть! Бураков сидел, а потом взял и отсел.

А Сима Коростылёва не захотела с ним в пару становиться, когда мы в театр пошли. И он её так толкнул, что она прямо в лужу упала!

В общем, вам теперь ясно, какой это был человек. И вы, конечно, не удивитесь, что, когда он заболел, никто и не вспомнил о нём.

Через неделю Вера Евстигнеевна спрашивает:

— Ребята, кто из вас был у Селиверстова?

Все молчат.

— Как, неужели за всю неделю никто не навестил больного товарища?! Вы меня удивляете, ребята! Я вас прошу сегодня же навестить Юру!

После уроков мы стали тянуть жребий, кому идти. И, конечно, выпало мне!

Дверь мне открыла женщина с утюгом.

— Ты к кому, девочка?

— К Селиверстову.

— А-а, к Юрочке? Вот хорошо! — обрадовалась женщина. — А то он всё один да один.

Селиверстов лежал на диване. Он был укрыт вязаным платком. Над ним к дивану была приколота салфетка с вышитыми розами. Когда я вошла, он закрыл глаза и повернулся на другой бок, к стене.

— Юрочка, — сказала женщина, — к тебе пришли.

Селиверстов молчал.

Тогда женщина на цыпочках подошла к Селиверстову и заглянула ему в лицо.

— Он спит, — сказала она шёпотом. — Он совсем ещё слабый!

И она наклонилась и ни с того ни с сего поцеловала этого своего Селиверстова.

А потом она взяла стопку белья, включила утюг и стала гладить.

— Подожди немножко, — сказала она мне. — Он скоро проснётся. Вот обрадуется! А то всё один да один. Что же это, думаю, никто из школы не зайдёт?

Селиверстов зашевелился под платком.

«Ага! — подумала я. — Сейчас я всё скажу! Всё!»

Сердце у меня забилось от волнения. Я даже встала со стула.

— А знаете, почему к нему никто не приходит?

Селиверстов замер.

Мама Селиверстова перестала гладить.

— Почему?

Она глядела прямо на меня. Глаза у неё были красные, воспалённые. И морщин довольно много на лице. Наверное, она была уже немолодая женщина… И она смотрела на меня так… И мне вдруг стало её жалко. И я забормотала непонятно что:

— Да вы не волнуйтесь!.. Вы не подумайте, что вашего Юру никто не любит! Наоборот, его очень даже любят! Его все так уважают!..

Меня пот прошиб. Лицо у меня горело. Но я уже не могла остановиться.

— Просто нам столько уроков задают — совсем нету времени! А ваш Юра ни при чём! Он даже очень хороший! С ним все хотят дружить! Он такой добрый! Он просто замечательный!

Мама Селиверстова широко улыбнулась и снова взялась за утюг.

— Да, ты права, девочка, — сказала она. — Юрка у меня не парень, а золото!

Она была очень довольна. Она гладила и улыбалась.

— Я без Юры как без рук, — говорила она. — Пол он мне не даёт мыть, сам моет. И в магазин ходит. И за сестрёнками в детский сад бегает. Хороший он! Правда, хороший!

И она обернулась и с нежностью посмотрела на своего Селиверстова, у которого уши так и пылали.

А потом она заторопилась в детский сад за детьми и ушла. И мы с Селиверстовым остались одни.

Я перевела дух. Без неё мне было как-то спокойнее.

— Ну вот что, хватит придуриваться! — сказала я. — Садись к столу. Я тебе уроки объяснять стану.

— Проваливай, откуда пришла, — донеслось из-под платка.

Ничего другого я и не ждала.

Я раскрыла учебник и затараторила урок.

Я нарочно тараторила изо всех сил, чтобы побыстрее кончить.

— Всё. Объяснила! Вопросы есть?

Селиверстов молчал.

Я щёлкнула замком портфеля и направилась к дверям. Селиверстов молчал. Даже спасибо не сказал. Я уже взялась за ручку двери, но тут он опять вдруг завозился под своим платком.

— Чего тебе?

— Ты… это…

— Да чего тебе, говори скорее!

— …Семечек хочешь? — вдруг выпалил Селиверстов.

— Чего? Каких семечек?!

— Каких-каких… Жареных!

И не успела я и слова сказать, как он выскочил из-под платка и босиком побежал к шкафу.

Он вынул из шкафа пузатый ситцевый мешочек и стал развязывать верёвку. Он торопился.

Руки у него дрожали.

— Бери, — сказал он.

На меня он не глядел. Уши у него горели малиновым огнём.

Семечки в мешке были крупные, одно к одному. В жизни я таких семечек не видала!

— Чего стоишь? Давай бери! У нас много. Нам из деревни прислали.

И он наклонил мешок и как сыпанёт мне в карман прямо из мешка! Семечки дождём посыпались мимо.

Селиверстов охнул, кинулся на пол и стал их собирать.

— Мать придёт, ругаться будет, — бормотал он. — Она мне вставать не велела…

Мы ползали по полу и собирали семечки. Мы так торопились, что два раза стукнулись головами. И как раз когда мы подняли последнее семечко, в замке звякнул ключ…

Всю дорогу домой я щупала шишку на голове, грызла семечки и смеялась:

«Ну и чудак этот Селиверстов! И не такой уж он и тощий! А уши — уши у всех торчат. Подумаешь, уши!»

Целую неделю ходила я к Селиверстову.

Мы писали упражнения, решали задачи. Иногда я бегала в магазин за хлебом, иногда в детский сад.

— Хорошая у тебя подружка, Юра! Что же ты мне раньше о ней ничего не рассказывал? Мог бы давно нас познакомить!

Селиверстов выздоровел.

Теперь он стал приходить ко мне делать уроки. Я познакомила его с мамой. Маме Селиверстов понравился.

И вот что я вам скажу: не такой уж он в самом деле плохой, Селиверстов!

Во-первых, он теперь учится хорошо, и Вера Евстигнеевна его хвалит.

Во-вторых, он больше ни с кем не дерётся.

В-третьих, он научил наших мальчишек делать змея с хвостом.

А в-четвёртых, он всегда ждёт меня в раздевалке, не то что Люська!

И я всем так говорю:

— Вот видите, вы думали, Селиверстов плохой. А Селиверстов хороший! Селиверстов не парень, а золото!

Не хотелось мне вчера учить уроки. На улице было такое солнце! Такое тёплое жёлтенькое солнышко! Такие ветки качались за окном!.. Мне хотелось вытянуть руку и дотронуться до каждого клейкого зелёного листика. Ох, как будут пахнуть руки! И пальцы слипнутся вместе — не отдерёшь друг от друга… Нет, не хотелось мне учить уроки.

Я вышла на улицу. Небо надо мной было быстрое. Куда-то спешили по нему облака, и ужасно громко чирикали на деревьях воробьи, и на лавочке грелась большая пушистая кошка, и было так хорошо, что весна!

Я гуляла во дворе до вечера, а вечером мама с папой ушли в театр, и я, так и не сделав уроков, легла спать.

Утро было тёмное, такое тёмное, что вставать мне совсем не хотелось. Вот так всегда. Если солнышко, я сразу вскакиваю. Я одеваюсь быстро-быстро. И кофе бывает вкусный, и мама не ворчит, и папа шутит. А когда утро такое, как сегодня, я одеваюсь еле-еле, мама меня подгоняет и злится. А когда я завтракаю, папа делает мне замечания, что я криво сижу за столом.

По дороге в школу я вспомнила, что не сделала ни одного урока, и от этого мне стало ещё хуже. Не глядя на Люську, я села за парту и вынула учебники.

Вошла Вера Евстигнеевна. Урок начался. Сейчас меня вызовут.

— Синицына, к доске!

Я вздрогнула. Чего мне идти к доске?

— Я не выучила, — сказала я.

Вера Евстигнеевна удивилась и поставила мне двойку.

Ну почему мне так плохо живётся на свете? Лучше я возьму и умру. Тогда Вера Евстигнеевна пожалеет, что поставила мне двойку. А мама с папой будут плакать и всем говорить: «Ах, зачем мы сами ушли в театр, а её оставили совсем одну!»

Вдруг меня в спину толкнули. Я обернулась. Мне в руки сунули записку. Я развернула узкую длинную бумажную ленточку и прочла:

В меня сразу как будто что-то тёплое налили. Я так обрадовалась, что даже засмеялась. Люська посмотрела на меня, потом на записку и гордо отвернулась.

Неужели это мне кто-то написал? А может, эта записка не мне? Может, она Люське? Но на обратной стороне стояло: ЛЮСЕ СИНИЦЫНОЙ.

Какая замечательная записка! Я в жизни таких замечательных записок не получала! Ну конечно, двойка — это пустяки! О чём разговор! Двойку я запросто исправлю!

Я ещё раз двадцать перечла:

Ну конечно! Конечно, давай дружить! Давай с тобой дружить!!! Пожалуйста! Очень рада! Я ужасно люблю, когда со мной хотят дружить!

Но кто же это пишет? Какой-то ЯЛО-КВО-КЫЛ. Непонятное слово. Интересно, что оно обозначает? И почему этот ЯЛО-КВО-КЫЛ хочет со мной дружить?.. Может быть, я всё-таки красивая?

Я посмотрелась в парту. Ничего красивого не было.

Наверное, он захотел со мной дружить, потому что я хорошая. А что, я плохая, что ли? Конечно, хорошая! Ведь с плохим человеком никто дружить не захочет!

На радостях я толкнула локтем Люську.

— Люсь, а со мной один человек хочет дружить!

— Кто? — сразу спросила Люська.

— Я не знаю. Тут как-то непонятно написано.

— Покажи, я разберу.

— Честное слово, никому не скажешь?

— Честное слово!

Люська прочла записку и скривила губы:

— Какой-то дурак написал! Не мог своё настоящее имя сказать.

— А может, он стесняется?

Я оглядела весь класс. Кто же мог написать записку? Ну кто?.. Хорошо бы, Коля Лыков! Он у нас в классе самый умный. Все хотят с ним дружить. Но ведь у меня столько троек! Нет, вряд ли он.

А может, это Юрка Селиверстов написал?.. Да нет, мы с ним и так дружим. Стал бы он ни с того ни с сего мне записку посылать!

На перемене я вышла в коридор. Я встала у окна и стала ждать. Хорошо бы, этот ЯЛО-КВО-КЫЛ прямо сейчас же со мной подружился!

Из класса вышел Павлик Иванов и сразу направился ко мне.

Так, значит, это Павлик написал? Только этого ещё не хватало!

Павлик подбежал ко мне и сказал:

— Синицына, дай десять копеек.

Я дала ему десять копеек, чтобы он поскорее отвязался. Павлик тут же побежал в буфет, а я осталась у окна. Но больше никто не подходил.

Вдруг мимо меня стал прогуливаться Бураков. Мне показалось, что он как-то странно на меня взглядывает. Он остановился рядом и стал смотреть в окно. Так, значит, записку написал Бураков?! Тогда уж лучше я сразу уйду. Терпеть не могу этого Буракова!

— Погода ужасная, — сказал Бураков.

— Жуткая погода, — сказала я.

Тут Бураков вынул из кармана яблоко и с хрустом откусил половину.

— Бураков, дай откусить, — не выдержала я.

— А оно горькое, — сказал Бураков и пошёл по коридору.

Нет, записку не он написал. И слава богу! Второго такого жадины на всём свете не найдёшь!

Я презрительно посмотрела ему вслед и пошла в класс.

Я вошла и обомлела. На доске огромными буквами было написано:

В углу шушукалась с девчонками Люська. Когда я вошла, они все уставились на меня и стали хихикать.

Я схватила тряпку и бросилась вытирать доску.

Тут ко мне подскочил Павлик Иванов и зашептал в самое ухо:

— Это я тебе написал записку.

— Врёшь, не ты!

Тогда Павлик захохотал как дурак и заорал на весь класс:

— Ой, умора! Да чего с тобой дружить?! Вся в веснушках, как каракатица! Синица дурацкая!

И тут, не успела я оглянуться, как к нему подскочил Юрка Селиверстов и ударил этого болвана мокрой тряпкой прямо по башке. Павлик взвыл:

— Ах, так! Всем скажу! Всем, всем, всем про неё скажу, как она записки получает! И про тебя всем скажу! Это ты ей записку послал! — И он выбежал из класса с дурацким криком: — Яло-кво-кыл!

Уроки кончились. Никто ко мне так и не подошёл. Все быстро собрали учебники, и класс опустел. Одни мы с Колей Лыковым остались. Коля всё никак не мог завязать шнурок на ботинке.

Скрипнула дверь. Юрка Селиверстов всунул голову в класс, посмотрел на меня, потом на Колю и, ничего не сказав, ушёл.

А вдруг? Вдруг это всё-таки Коля написал? Неужели Коля? Какое счастье, если Коля! У меня сразу пересохло в горле.

— Коль, скажи, пожалуйста, — еле выдавила я из себя, — это не ты, случайно…

Я не договорила, потому что вдруг увидела, как Колины уши и шея заливаются краской.

— Эх, ты! — сказал Коля, не глядя на меня. — Я думал, ты… А ты…

— Коля! — закричала я. — Так ведь я…

— Болтушка ты, вот кто, — сказал Коля. — У тебя язык как помело. И больше я с тобой дружить не хочу. Ещё чего не хватало!

Коля, наконец, справился со шнурком, встал и вышел из класса. А я села на своё место.

Никуда я не пойду. За окном идёт такой ужасный дождь. И судьба моя такая плохая, такая плохая, что хуже не бывает! Так и буду сидеть здесь до ночи. И ночью буду сидеть. Одна в тёмном классе, одна во всей тёмной школе. Так мне и надо!

Вошла тётя Нюра с ведром.

— Иди, милая, домой, — сказала тётя Нюра. — Дома мамка заждалась.

— Никто меня дома не заждался, тётя Нюра, — сказала я и поплелась из класса.

Плохая моя судьба! Люська мне больше не подруга. Вера Евстигнеевна поставила мне двойку. Коля Лыков… Про Колю Лыкова мне и вспоминать не хотелось.

Я медленно надела в раздевалке пальто и, еле волоча ноги, вышла на улицу.

На улице шёл замечательный, лучший в мире весенний дождь!

По улице, задрав воротники, бежали весёлые мокрые прохожие!

А на крыльце, прямо под дождём, стоял Коля Лыков.

— Пошли, — сказал он.

И мы пошли.

Я долго ждала этого утра.

Миленькое утро, скорей приходи! Пожалуйста, что тебе стоит, приходи побыстрее! Пусть скорей кончится этот день и эта ночь! Завтра я встану рано-рано, позавтракаю быстро-быстро, а потом позвоню Коле, и мы пойдём на каток. Мы так договорились.

Ночью мне не спалось. Я лежала в постели и представляла, как мы с Колей, взявшись за руки, бежим по катку, как играет музыка, и небо над нами синее-синее, и блестит лёд, и падают редкие пушистые снежинки…

Господи, ну скорей бы прошла эта ночь!

В окнах было темно. Я закрыла глаза, и вдруг оглушительный звон будильника впился в оба моих уха, в глаза, во всё моё тело, как будто тысяча звонких пронзительных шил одновременно воткнулись в меня. Я подпрыгнула на постели и протёрла глаза…

Было утро. Светило ослепительное солнце. Небо было синее, как раз о таком я мечтала вчера!

Редкие снежинки, кружась, влетали в комнату. Ветер тихо колыхал занавески, а в небе, во всю его ширь, плыла тоненькая белая полоса.

Она всё удлинялась, удлинялась… Конец её расплывался и становился похож на длинное перистое облако. Всё вокруг было синее и тихое. Мне надо было торопиться: стелить постель, завтракать, звонить Коле, но я не могла сдвинуться с места. Это синее утро заколдовало меня.

Я стояла босыми ногами на полу, глядела на тонкую самолётную полоску и шептала:

— Какое синее небо… Синее, синее небо… Какое синее небо… И падает белый снег…

Я шептала так, шептала, и вдруг у меня получилось, как будто я шепчу стихи:

Что это? Ужасно похоже на начало стихотворения! Неужели я умею сочинять стихи?

Ура! Я сочиняю стихи! Настоящие! Первый раз в жизни!

Я схватила тапки, наизнанку напялила халат, бросилась к столу и принялась быстро строчить на бумаге:

Дзы-ынь! — вдруг зазвонил в прихожей телефон. Я помчалась в коридор. Наверняка звонил Коля.

— Аллё!

— Это Зина? — раздался сердитый мужской бас.

— Какая Зина? — растерялась я.

— Зина, говорю! Кто у телефона?

— Л-люся…

— Люся, дайте мне Зину!

— Таких тут нет…

— То есть как нет? Это ДВА ТРИ ОДИН ДВА ДВА НОЛЬ ВОСЕМЬ?

— Н-нет…

— Что же вы мне голову морочите, барышня?!

В трубке загудели сердитые гудки.

Я вернулась в комнату. Настроение у меня было слегка испорчено, но я взяла в руки карандаш, и всё снова стало хорошо!

Я принялась сочинять дальше.

Дзын-нь! — снова зазвонил телефон.

Я подпрыгнула как ужаленная. Скажу Коле, что не могу сейчас пойти на каток, занята очень важным делом. Пусть подождёт.

— Аллё, Коля, это ты?

— Я! — обрадовался мужской бас. — Наконец-то, дозвонился! Зина, дай мне Сидора Иваныча!

— Я не Зина, и тут никаких Сидоров Иванычей нет.

— Тьфу, чёрт! — раздражённо сказал бас. — Опять в детский сад попал!

— Люсенька, кто это звонит? — послышался из комнаты сонный мамин голос.

— Это не нас. Сидора Иваныча какого-то…

— Даже в воскресенье не дадут поспать спокойно!

— А ты спи ещё, не вставай. Я сама позавтракаю.

— Ладно, дочка, — сказала мама.

Я обрадовалась. Хотелось быть сейчас одной, совсем одной, чтобы никто мне не мешал сочинять стихи!

Мама спит, папа в командировке. Поставлю чайник и буду сочинять дальше.

Сиплая струя с шумом полилась из крана, я держала под ней красный чайник…

Ура! Замечательно! «Смеялись мы — хи-хи»! Так и назову это стихотворение!

Я грохнула чайник на горячую плиту. Он зашипел, потому что был весь мокрый.

— С тобой заснёшь, — застёгивая в дверях стёганый халатик, сказала мама. — Что это ты раскричалась на всю квартиру?

Дзы-ынь! — снова затрещал телефон. Я схватила трубку.

— Нету тут никаких Сидоров Иванычей!!! Тут Семён Петрович живёт, Лидия Сергеевна и Людмила Семёновна!

— Ты чего орёшь, с ума, что ли, сошла? — услышала я удивлённый Люськин голос. — Сегодня погода хорошая, пойдёшь на каток?

— Ни за что на свете! Я ОЧЕНЬ ЗАНЯТА! ДЕЛАЮ ЖУТКО ВАЖНОЕ ДЕЛО!

— Какое? — сразу спросила Люська.

— Пока сказать не могу. Секрет.

— Ну и ладно, — сказала Люська. — И не воображай, пожалуйста! Без тебя пойду!

Пусть идёт!!

Пусть все идут!!!

Пусть катаются на коньках, а мне некогда на такие пустяки время тратить! Они там на катке покатаются, и утро пройдёт, как будто его и не было. А я стихи сочиню, и всё останется. Навсегда. Синее утро! Белый снег! Музыка на катке!

— Слушай, что это ты разрумянилась? — сказала мама. — У тебя не температура, случайно?

— Нет, мамочка, нет! Я сочиняю стихи!

— Стихи?! — удивилась мама. — Что же ты насочиняла? А ну-ка, прочти!

— Вот, слушай.

Я встала посреди кухни и с выражением прочла маме свои собственные замечательные, совершенно настоящие стихи:

— Потрясающе! — воскликнула мама. — Неужели сама сочинила?

— Сама! Честное слово! Вот не веришь?..

— Да верю, верю… Гениальное сочинение, прямо Пушкин!.. Слушай-ка, а между прочим, я, кажется, только что видела Колю в окно. Могли они с Люсей Косицыной идти на каток, у них вроде коньки с собой были?

Какао встало у меня в горле. Я поперхнулась и закашлялась.

— Что с тобой? — удивилась мама. — Давай я тебя по спине похлопаю.

— Не надо меня хлопать. Я уже наелась, не хочу больше.

И я отодвинула недопитый стакан.

В своей комнате я схватила карандаш, сверху донизу перечеркнула толстой чертой листок со стихами и вырвала из тетради новый лист.

Вот что я на нём написала:

Я злилась, карандаш у меня в руках ломался… И тут в прихожей опять затрезвонил телефон.

Ну чего, чего они меня всё время отвлекают? Целое утро звонят и звонят, не дают человеку спокойно сочинять стихи!

— Аллё!!!

Откуда-то издалека донёсся до меня Колин голос:

— Синицына, пойдёшь «Меч и кинжал» смотреть, мы с Косицыной на тебя билет взяли?

— Какой ещё «Меч и кинжал»? Вы же на каток пошли!

— С чего ты взяла? Косицына сказала, что ты занята и на каток не пойдёшь, тогда мы решили взять билеты в кино на двенадцать сорок.

— Так вы в кино пошли?!

— Я же сказал…

— И на меня билет взяли?

— Ага. Пойдёшь?

— Конечно, пойду! — закричала я. — Конечно! Ещё бы!

— Тогда давай скорее. Через пятнадцать минут начинается.

— Да я мигом! Вы меня подождите обязательно! Коля, слышишь, подождите меня, я только стишок перепишу и примчусь. Понимаешь, я стихи написала, настоящие… Вот сейчас приду и прочту вам, ладно?.. Привет Люське!

Я как пантера ринулась к столу, вырвала из тетрадки ещё один лист и, волнуясь, стала переписывать всё стихотворение заново:

Я поставила точку, торопливо сложила листок вчетверо, сунула его в карман и помчалась в кино.

Я бежала по улице.

Небо надо мной было синее!

Падал лёгкий искристый снежок!

Светило солнце!

С катка, из репродукторов, доносилась весёлая музыка!

А я бежала, раскатывалась на ледках, подпрыгивала по дороге и громко смеялась:

— Хи-хи! Хи-хи! Хи-хи-хи!

— Выделим в словах приставки и суффиксы, — сказала Вера Евстигнеевна. — Приставки будем выделять волнистыми чёрточками, а суффиксы прямыми…

Я сидела и смотрела на доску. Рядом Люська с умным видом писала что-то в тетрадке.

Мне было скучно. Приставки — суффиксы, суффиксы — приставки… За окном замяукала кошка. Интересно, чего она мяукает? На хвост ей наступили, что ли?.. Приставки — суффиксы, суффиксы — приставки… Скучища!

— Возьмите карандаши и подчёркивайте, — сказала Вера Евстигнеевна.

Я взяла карандаш, поглядела на Люську и, вместо того чтобы подчёркивать, написала на промокашке:

Здравствуйте высокая уважаемая Людмила Ивановна!

Люська старательно выделяла в тетрадке суффиксы и приставки. Делать ей нечего! Я стала писать дальше.

Вам пишет издалека ваша бывшая школьная подруга Людмила Семёновна. Привет с далёкого Севера!

Люська покосилась на мою промокашку и снова принялась выделять приставки.

…Как поживают ваши детки Серёжа и Костя? Ваш Серёжа очень красивый. А ваш Костя очень умный и замечательный. Я просто влюбилась в него с первого взгляда! Он у вас такой талантливый, прямо ужас! Он у вас сочиняет книжки для детей, потому что он у вас писатель. А ваш сын Серёжа — дворник. Потому что он хоть и красивый, а бестолковый. Он плохо учился, и его выгнали из института.

Люська бросила беспокойный взгляд на мою промокашку. Её, видно, тревожило, что я такое там пишу?

…А ваш муж Синдибобер Филимондрович очень злой. Он весь седой, и ходит с длинной бородой, и бьёт вас палкой, и мне вас ничуточки не жалко!

Тут я прыснула, и Люська снова недовольно на меня покосилась.

…А сами вы тоже уже старая тётенька. Вы толстая, как бочка, и худая, как скелет, и у вас спереди одного зуба нет.

Тут я прямо давиться стала от смеха. Люська посмотрела на меня с ненавистью.

…А у нас всё по-прежнему. Мы живём от вас далеко, и по вас не скучаем, и никаких приставок и суффиксов не замечаем. Это всё мура и ерунда, и не хочется нам этого учить никогда!

— Та-а-ак… — услышала я вдруг за спиной и похолодела.

Рядом со мной неизвестно откуда выросла фигура Веры Евстигнеевны!

Я быстро прикрыла промокашку руками.

— Та-а-ак. Весь класс занимается, а Синицына, как всегда, увлечена посторонним делом. Дай-ка сюда то, что ты пишешь! Быстрее, быстрее!

Я уже успела скомкать промокашку, но рука Веры Евстигнеевны повелительно протянулась… Вера Евстигнеевна вынула промокашку из моей вспотевшей ладони и развернула её.

— Интересно, чем это мы занимаемся на уроках?

Учительница разгладила промокашку и, слегка откинув назад голову, стала читать:

— «Здравствуйте высокая уважаемая Людмила Ивановна!..»

Класс насторожился.

— Между прочим, перед обращением ставится запятая, — ледяным голосом сообщила Вера Евстигнеевна. — «…Вам пишет издалека ваша бывшая школьная подруга Людмила Семёновна…»

Класс тихо захихикал.

— «Привет с далёкого Севера!» — с невозмутимым лицом произнесла Вера Евстигнеевна.

Класс захохотал. Я не знала, куда провалиться. А Вера Евстигнеевна читала громко и отчётливо:

— «Как поживают ваши детки Серёжа и Костя? Ваш Серёжа очень красивый. А ваш Костя…»

С классом творилось что-то невообразимое.

А учительница читала дальше. К моему ужасу, она не пропускала ни одного слова! Она читала очень спокойно, только всё сильнее и сильнее откидывала назад голову, только брови её ползли выше и выше:

— «…и его выгнали из института. А ваш муж Си… Синди…» Как? Тут что-то непонятное…

— Синдибобер, — тихо сказала я. С моими ушами творилось что-то страшное. От них всей моей голове было горячо и неприятно.

— Ка-а-ак?!

Класс на секунду замер.

— Синдибобер, — повторила я. — Синдибобер Филимондрович…

И тут класс как будто взорвался. Все захохотали в полный голос. Как сумасшедшие!

Валька Длиннохвостова, которая сидела слева от меня, вся красная как рак, тоненько и пронзительно визжала. Иванов, выпучив глаза и раскрыв рот, катался по парте. А толстый Бураков от смеха прямо повалился с парты, как мешок.

Одна Вера Евстигнеевна не смеялась.

— Встань, Бураков! — приказала она. — Не вижу ничего смешного! И вообще, прекратите шум в классе!

Бураков сейчас же вскочил. Хохот смолк, как по команде. В полной тишине учительница дочитала мою промокашку.

Теперь все ждали, что будет дальше. Одна Длиннохвостова всё ещё давилась смехом за соседней партой.

— Ну что же, — сказала учительница. — Теперь мне всё ясно. Я всегда подозревала, Синицына, что для тебя приставки и суффиксы «мура и ерунда». И не только приставки и суффиксы!

Класс снова насторожился. Сима Коростылёва с открытым ртом слушала каждое слово Веры Евстигнеевны и переводила взгляд с меня на неё и обратно.

— Выходит, я была права… Ну что же… Раз это так, раз учёба для тебя, по твоему собственному выражению, «мура и ерунда», придётся поступить с тобой, как с тем Серёжей, которого за плохую успеваемость выгнали из института, и освободить тебя от занятий в школе!

Общий вздох, похожий на вздох ужаса, пронёсся по классу. Дело принимало серьёзный оборот…

— Да, Синицына, я допустила ошибку. Я полагала, что ты стала учиться хуже потому, что тебе трудно, потому что ты много болела и пропустила, а что же оказывается?.. Оказывается, тебе просто «не хочется этого учить никогда»! Встань, когда с тобой разговаривает учитель!

Я стояла перед Верой Евстигнеевной. Слёзы падали у меня из глаз и тихо стукались о чёрную крышку парты.

— Что же ты молчишь? И зачем ты плачешь? — сказала Вера Евстигнеевна. — Не хочешь учиться, забирай портфель и уходи. По крайней мере, не будешь отвлекать от занятий тех, кто учиться хочет. В частности, свою подругу, с которой ты могла бы брать пример! Ты свободна. Иди, Синицына.

В классе стояла гробовая тишина. Такая, что отчётливо слышалось шлёпанье моих слёз о мокрую парту.

— Вера Евстигнеевна, я больше не буду, — прошептала я. — Можно мне остаться?

— Нет, — твёрдо сказала Вера Евстигнеевна. — Передай своим родителям, пусть завтра придут в школу.

— А я?..

— А ты можешь не приходить.

Я собирала портфель. Руки мои дрожали. Люська смотрела на меня вытаращенными от ужаса глазами.

— Это можешь оставить себе, — сказала Вера Евстигнеевна.

Я сунула злополучную промокашку в портфель и медленно поплелась к дверям.

Все провожали меня глазами. Все сидели и молчали.

Больше они меня никогда не увидят.

Представляю, как они радуются: «Мало ей! Так ей и надо!»

Все, все радуются. Никому до меня нет никакого дела. Ни Иванову! Ни Длиннохвостовой! Ни Люське! Ни даже Коле Лыкову!

Вон они все сидят и молчат. И завтра даже не вспомнят меня! Даже не вспомнят!

Я взялась за ручку двери и медленно потянула её на себя…

И вдруг за моей спиной в полной тишине грохнула крышка парты, и с места вскочил Коля Лыков. Лицо у него было красное.

— Вера Евстигнеевна! — заикаясь, крикнул он. — Разрешите, пожалуйста, Синицыной остаться! Она не будет б-б-больше писать на уроках писем! Ч-ч-честное слово, не будет!

— Вера Евстигнеевна, она правда больше не будет! — послышался писклявый голос с последней парты, и я увидела, как над партой в дальнем углу класса повисла тощая фигура Ирки Мухиной, жуткой вредины и воображалы. — Она не нарочно! Это она по глупости написала, Вера Евстигнеевна!

— Конечно, по глупости! — подхватила Сима Коростылёва. — Вера Евстигнеевна, по глупости! Честное слово!

— Да дура она, чего там говорить! — кричал Иванов. — Только не надо её выгонять! Она хоть и дура, а не надо!

— Не надо! Не надо! — закричали все. — Не надо её выгонять!

Я стояла около двери. Я не знала, что мне делать. Они кричали со всех сторон. Они не хотели, чтобы меня выгоняли! И моя Люська, моя вредная Люська, кричала громче всех:

— Вера Евстигнеевна, она больше не будет! Простите её, пожалуйста! Простите её! Простите!

Вера Евстигнеевна с каким-то удивлением глядела на класс. Она переводила взгляд с Иванова на Длиннохвостову, с Длиннохвостовой на Коростылёву, с Коростылёвой на Колю Лыкова, и на лице её проступало странное выражение. Как будто ей хотелось улыбнуться, но она изо всей силы сдерживалась, и делала строгое лицо, и хмурила брови…

— Вот оно что! — медленно сказала она. — Значит, вы не хотите, чтобы я Синицыну выгоняла?

— Не хотим! Не хотим! — закричали все. И даже ленивый Бураков разжал толстые губы и басом произнёс:

— Не хотим!

— Ну, а как же нежелание Синицыной учиться?

— Это она пошутила! Это она просто так!

— «Просто так»? — нахмурилась Вера Евстигнеевна.

И тут снова вперёд выступил Коля Лыков.

— Вера Евстигнеевна, — сказал он, — Синицына действительно учится неважно. Но обещаю вам как звеньевой, я сделаю всё, чтобы она стала учиться хорошо!

— Ах, так?.. Ты это обещаешь, Коля?..

Вера Евстигнеевна на секунду задумалась.

— Ну что же… Если ты мне это обещаешь… И потом, я не могу не считаться с мнением класса. Ладно, Синицына. Садись на своё место. Но смотри, Коля Лыков за тебя поручился. Не подведи своего товарища!

И я пошла обратно.

Я весь урок слушала учительницу. Я прямо глаз с неё не сводила. Приставки и суффиксы я подчёркивала так, что чуть не продавила насквозь тетрадь.

И вот прозвенел звонок.

Вера Евстигнеевна собрала тетрадки, взяла классный журнал и пошла в учительскую.

И тут весь класс окружил меня плотной стеной.

— Ну, Синицына, ты дала! — сказал Иванов. — Как там у тебя про Костю?

— «Ваш Костя умный и замечательный», — сказала Сима Коростылёва.

— «И я в него влюбилась», — захихикала Валька Длиннохвостова. — Ой, не могу! Не могу!

— А как про Серёжу-дворника? Его из института выгнали, да? Здорово! Люська, а откуда ты всё это взяла? В книжке прочла?

— А этот-то… как его… Синдибобер Филимондрович? Злой, с седой бородой, дерётся палкой… Ой, не могу! Умора!

— А про Косицыну-то как! Про Косицыну! Что она худая, как скелет, и у неё зуба спереди нет! Люська, а ну-ка, открой рот!

— Ну и глупо! — сказала Люська. — И ничего смешного нет. Тоже мне, подруга называется! Да у неё, может, двух зубов не хватает. Это ещё не значит, что я об этом всему классу должна докладывать!

Я сказала:

— Хватит спорить. Каждому дураку ясно, что на скрипке играть лучше, чем на пианино!

— Нет, на пианино лучше! — сказала Люська. — На пианино столько клавишей всяких — и беленьких и чёрненьких, а на скрипке ни одной!

— А зато на скрипке ничего нажимать не надо и пальцы не устают!

— А зато на пианино сидеть можно, а на скрипке только стоять!

— Вот ещё! На скрипке тоже можно сколько хочешь сидеть! Только какой же это дурак будет сидеть на скрипке?! Скрипка не для того, чтобы на ней сидеть. Скрипка для того, чтобы по ней смычком водить. А ты пробовала по пианино смычком водить? Много у тебя получилось?

— А ты пробовала на скрипке на педали нажимать? Много у тебя получилось?

Я сказала:

— Глупая ты! Где это ты видала скрипку с педалями?!

— А ты где пианино со смычком видала?

— Нет, на скрипке, конечно, лучше играть! — сказала я. — Скрипка маленькая, её на стенку повесить можно. А попробуй пианино на стенку повесь!

— А зато на пианино можно уроки делать!

— А зато на скрипке можно за струны дёргать!

— А зато на пианино можно в дочки-матери играть!

— А зато скрипкой можно размахивать!

— А зато на пианино можно орехи колоть!

— А зато скрипкой можно мух разгонять!

— А зато на пианино дневник вести можно! Нет, на пианино в тыщу раз лучше играть!..

— Сколько можно болтать по телефону?! — услышала я вдруг в телефонной трубке голос Люськиной бабушки. — Ты, Людмила, до сих пор ещё не занималась музыкой! А ну, марш за пианино!

— Пока, — печально сказала Люська. — Бабушка мне заниматься велит…

— Пока, — сказала я.

Мне тоже надо было браться за музыку. После того как у меня ничего не вышло с пианино, меня стали учить на скрипке.

Я сняла со стены мою маленькую светло-коричневую скрипочку, раскрыла ноты и принялась водить смычком по струнам.

Удивительная всё-таки вещь! Берёшь ящичек, проводишь по нему палочкой, и вдруг ящичек начинает петь. Захочешь — он поёт тоненько-тоненько, пищит, как мышка, и так жалобно, что самой плакать хочется. А захочешь — играет весело, громко, пляши, радуйся, прыгай, руками маши!

Да, удивительная вещь… Вот я играю сейчас колыбельную, она тихая и грустная, даже мой Уран не выдерживает, начинает жалобно повизгивать, смотрит на меня и повизгивает, как будто просит: «Сыграй что-нибудь весёленькое!»

Но мне нравится играть эту тихую колыбельную.

Стоишь посреди комнаты… На полу, на стенах отражается оранжевое солнце, а ты водишь смычком по скрипке и стараешься, чтобы звуки из неё выходили такие же мягкие и тёплые, как этот вечерний свет.

Да, мне нравится играть на скрипке. Гораздо больше, чем на пианино. А впрочем, зачем я так говорю? На пианино тоже хорошо играть. Просто я маленькая была, когда меня учили, глупая, ничего не понимала. Я тогда ещё только-только в третий класс пошла, а сейчас я его уже кончаю… И на пианино играть я тоже научусь. Обязательно.

…Когда я кончила заниматься, снова позвонила Люська.

— А ты знаешь, — сказала Люська, — я подумала и решила, что на скрипке и правда лучше играть, чем на пианино: нажимать ничего не надо и пальцы не устают.

— Ну и что? — сказала я. — А зато на пианино столько клавишей всяких — и белых и чёрных!

— А зато на скрипке можно за струны дёргать!

— А зато на пианино можно в дочки-матери играть!

— А зато на скрипке…

Но тут пришла с работы мама, и я перестала спорить с Люськой и пошла ужинать.

Учитель сказал нам:

— Каждый человек своим поведением напоминает какое-нибудь животное… Один ленивый, как, например, медведь. Другой попрыгунчик, как заяц. Попробуйте нарисовать своих мам и пап в виде симпатичных животных. Это будет хорошая шутка, она развеселит ваших родителей.

Когда я пришёл домой, папа лежал на диване, читал газету и зевал.

Я нарисовал его медведем в берлоге.

А тут мама возвратилась из магазина с тяжёлыми сумками. И я нарисовал её верблюдом с огромными тюками.

Мама и папа посмотрели на мои рисунки и рассмеялись. А потом мама спросила:

— Ты рисуешь для школы?

— Конечно! — сказал я. — Это такое задание.

— Ну! — сказал папа. — Зачем же выдавать домашние секреты?! Нарисуй меня лучше в виде бобра, который без устали строит дом. А мама пусть будет беззаботной порхающей птичкой.

Я так и сделал. Папу — бобром, маму — птичкой.

И сдал рисунки учителю.

И тогда папу привлекли к ремонту школы. А маму заставили петь в родительском хоре. Хорошая шутка получилась.

Когда мама ушла за покупками для праздничного стола, папа спросил меня:

— Ты знаешь, как в порту встречают корабль, возвратившийся из дальнего плаванья?

— Нет, — говорю. — Я же никогда не был в порту.

— Его встречают салютом: ба-бах! ба-бах! — объясняет папа и предлагает. — Почему бы нам ради маминого праздника не встретить маму салютом из воздушных поцелуев?!

— А в каком порту? — спрашиваю я.

— Да не в порту, а в нашем дворе, на подходе к дому, — уточняет папа. — Когда она будет возвращаться из магазина.

— Ура! — обрадовался я. — Наша мама — корабль!

А папа посмотрел на меня очень серьёзно и говорит:

— Только сначала надо эксперимент провести — измерить скорость воздушных поцелуев. Тогда мы будем точно знать, в каком месте двора и с какой силой поцелуи натолкнутся на маму.

Я вышел во двор, папа — на балкон.

— Лови! — кричит папа, пускает воздушный поцелуй и включает секундомер.

…Бац!!! И я лежу на снегу. Это воздушный поцелуй уложил меня наповал. Не успел я подняться, как подбежал взволнованный папа.

— Ой-ёй-ёй! — сказал он. — Ты в порядке? Ну, слава богу! Дальнейший эксперимент мы будем проводить на кошках и собаках. На четырёх ногах им легче удержаться.

Тут же мы поймали дворовую кошку Синьку, посадили на дорожке, по которой должна была пройти мама, и папа пустил с балкона новый поцелуй.

Синьку приподняло, словно смерчем, закрутило и шлёпнуло в сугроб. Перепуганная Синька выскочила из сугроба и с диким воплем забралась на самую верхушку берёзы.

— Ну и дела! — говорит папа. — Бедная Синька! Как же я не рассчитал?..

— Ты просто соскучился по маме и очень хочешь её обрадовать, — говорю я. — Поэтому посылаешь слишком быстрые и сильные поцелуи. Тебе надо быть поспокойнее.

— Да, — соглашается папа. — Нельзя рисковать мамой. Вдруг и её так же… в сугроб завьюжит. Давай ещё на собаках потренируемся.

Дворовая собака Найда спокойно уселась на отведённое ей место посреди дорожки и с удовольствием стала грызть наш сухарь. Но стоило папе вытянуть губы для воздушного поцелуя, как Найда сразу почувствовала недоброе, выплюнула сухарь и, дико взвизгнув, скрылась в кустах.

— Вот и собаку перепугали, — огорчился папа.

— Наверное, тебе не стоит так сильно губы вытягивать, — говорю я. — Из-за этого поцелуй получается резким и плотным, как удар футбольного мяча.

— Может, ты и прав, — говорит папа. — Надо прежде всего скорость воздушного поцелуя по формуле рассчитать.

Целых два часа мы выдумывали формулу, и она у нас всё-таки получилась:

СВП — это Скорость Воздушного Поцелуя;

ЖПВ — Желание Поскорее Встретиться;

СЛ — Сила Любви;

РДЛЧ — Расстояние До Любимого Человека;

ДГ — Длина Губ.

По этой формуле мы ещё долго рассчитывали нужную скорость поцелуя, и, наконец, всё было готово. А тут и мама возле дома появилась. Мы выбежали на балкон и с точно рассчитанной по формуле скоростью послали несколько нежных поцелуев навстречу маме. Поцелуи облепили маму, словно воздушные шарики.

Мама от неожиданности вскрикнула и тут же медленно и плавно вместе с тяжёлыми хозяйственными сумками поднялась в воздух. И воздушные поцелуи понесли её в сторону балкона, в наши с папой объятья.

Целый час папа воспитывал меня. В который раз он уже повторял:

— В твоём возрасте я был серьёзнее!..

И тут что-то тренькнуло, грохнуло, зашипело и вспыхнуло. Когда дым рассеялся, рядом со мной стоял мальчик в коротких штанишках. Его коленки были исцарапаны, воротник рубашки наполовину оторван, а под левым глазом светился здоровенный синяк.

— Ты кто такой?! — удивился я.

Он зашмыгал носом, а потом сказал:

— Я твой папа. Только… в твоём возрасте.

— Ну и ну! — сказал я. И ещё раз осмотрел его с ног до головы. — А ты в моём возрасте был меньше меня.

— Конечно, — согласился мальчик-папа. — Мы с мамой тебя в спортивную школу устроили. Ты работаешь над своим развитием. А я просто во дворе болтался…

— Зато у тебя синяк отличный! — сказал я с завистью.

— А-а-а… — махнул он рукой. — Дал тут одному по шея́м.

— Пойдём погуляем? — предложил я.

— Ура! — закричал мальчик-папа и рванул на улицу.

Когда я вышел из подъезда, он уже сидел на дереве и махал мне оттуда рукой.

— Ты же запрещаешь мне лазать по деревьям, — сказал я.

— Да ла-а-адно, — протянул он. — Главное, чтоб мама нас не застукала.

Я забрался к нему, и мы стали качаться на сучке. Потом сучок обломился, и мы упали вниз. Папа первый, а я второй. Прямо на него.

— А ты тяжёлый, — сказал он, вылезая из-под меня. — Давай поборемся?

И мы стали бороться. Боролись мы совсем недолго. Потому что я папу сразу поборол.

— У меня просто настроения нет бороться, — сказал он грустно.

— Да ла-а-адно, — протянул я. — Не огорчайся. В другой раз ты меня поборешь.

— Ты только маме не рассказывай, — попросил он, — что победил меня.

— Ты тоже не жалуйся, — попросил я. — Ведь я тебе воротник рубашки совсем оторвал.

— Пустяки! — сказал папа и швырнул воротник в мусорную кучу. — Если мы будем держаться друг друга, то в этой жизни не пропадём.

И тут кто-то окликнул нас из подворотни.

— Эй, пацаны! Ну-ка, быстро сюда!

Там стояли двое взрослых, лет по тринадцать, парня. Когда мы подошли к ним, они сказали:

— По двадцать копеек, салаги! Быстро!

Я похлопал себя по карманам и сказал:

— У меня нет денег…

— А ты попрыгай! Может, зазвенит, — приказал, ухмыляясь, один парень.

Тут мой папа нахмурился, пригнул голову и с криком «А-а-а!» ударил этого парня головой в живот. Это был здоровский удар. Я такого от папы не ожидал. Парень тот сразу кубарем покатился.

А я в этот момент на другого набросился. Двинул ему разок!

В общем, они убежали от нас на другую сторону улицы и завопили:

— Ну, салаги, держитесь! Сейчас мы своих парней приведём!

Они не соврали. И привели ещё пятерых парней. Нас стали окружать со всех сторон.

— Держись, сынок! — сказал мне мальчик-папа. — Сейчас нам придётся туго.

Они уже начали нас бить, когда во дворе появилась наша мама. Их тут же как ветром сдуло. Мама едва успела им нашлёпать.

Потом она отвела меня и мальчика-папу к нам домой, помазала царапины йодом и напоила киселём.

Только мама вышла из кухни, а папа говорит:

— Мы с тобой вдвоём, конечно, сила. Ну, а втроём с мамой — вообще о-го-го! Давай держаться втроём?

— А ты не будешь больше говорить, что в моём возрасте был серьёзнее, и воспитывать меня по два часа?

Мальчик-папа посмотрел на свои царапины, синяки, изорванную рубашку, вздохнул и пообещал:

— Не буду!

Мы пожали друг другу руки. Тут опять что-то тренькнуло, грохнуло, зашипело и вспыхнуло. Когда дым рассеялся, передо мной снова стоял взрослый папа.

Папа захлопнул книжку и сказал:

— Надоели мне эти фантастические истории про разные полёты. Все летают, летают, а ползать никто не хочет.

— Я хочу! — сказал я, упал на пузо и пополз.

Хлоп! Шур-шур-шур… Это папа упал и тоже пополз.

Ползти так интересно, снизу много чего нового замечаешь. Видно, например, что под диваном давно пол не мыли, пылищи полным-полно. И мамина серьга там валяется, рядом — папина пуговица от штанов.

— А вон рубль в пыли лежит, — грустно говорит папа. — Помнишь, мы спиннинг не купили, потому что рубля не хватило?

— Помню, — говорю я. — Если бы мы тогда поползать решили, у нас бы сейчас спиннинг был.

— Лежали бы мы сейчас и спиннинг под диван в темноту забрасывали, — мечтает папа. — Сказка, а не жизнь!..

И тут на нас из-под дивана глаза уставились.

— Амба… — шепчет папа. — Отползай, сынок, я тебя прикрою.

«Амба — это, наверное, змея такая, — думаю я, — которая людей и козлов целиком заглатывает…»

— Нет, папочка, давай вместе, — шепчу я, подползаю к папе и обнимаю его, лежачего.

И тут из-под дивана на нас уже две пары глаз уставились. Большие глаза — грустные-грустные, а маленькие — испуганные…

— Эх! — догадывается папа. — Это же мы с тобой отразились в старом зеркале, которое за диваном стоит.

И тогда мы с папой начали смеяться и чихать:

— Ха-ха-ха! Чих! Ха-ха-ха! Чих!..

Когда под диван смеёшься, оттуда в ответ всегда пыль вылетает.

— После таких переживаний… чих! — чихает папа, — надо подкрепиться. Чих! Укрепить нервную систему. Чих!

— Давай… чих!.. укрепим её котлетами. Чих! — говорю я.

И мы поползли на кухню. А там сковорода с котлетами на полу стоит. Мама всегда сковороду на пол для остывания ставит. Потому что возле пола воздух всегда холодней, чем у потолка.

И вот лежим мы с папой возле котлетной сковороды и котлеты руками в рот запихиваем. Как птеродактили какие-нибудь.

— Вот жизнь! — говорит папа. И глаза у него радостные становятся. — Не жизнь, а сказка!

— Поэтому все змеи такие мудрые, — говорю я. — Они внизу ползают и всё разглядеть могут.

Так мы с папой размышляли о жизни и заснули прямо возле сковороды. А разбудила нас мама.

— Эй, вы! — сказала она. — Вы что, птеродактили, что ли?

— Нет, — говорим мы. — Мы твои родные. Нам просто летать надоело.

Мы сидели за столом на кухне и рассуждали про жизнь. А за окном возле нашего дома шумели и ругались какие-то дядьки.

— Тревожное время наступило, — сказал папа. — Прямо какая-то казацкая вольница. В любое время дня и ночи тебе могут шибануть в окно снежком — и нет стекла.

— Это ещё ничего, если снежком, — сказала мама. — А если из ружья саданут? Тогда и вовсе — поминай как звали…

Я послушал маму, папу и тоже решил своё предложение сделать:

— Это ещё хорошо, если из ружья, — сказал я шёпотом, — а если бабахнут из пушки?.. Вот будет трам-та-ра-рамчик.

Мама и папа посмотрели на меня с тревогой и прислушались к звукам за окном: не заряжает ли кто-нибудь пушку.

А за окном дядьки уже начали лупить друг друга.

— Шлёп-шлёп! Ай-ай! Бум-бум!!! Ой-ёй-ёй! — слышалось из-за окна.

А ещё дядьки ругались, кричали что-то, но слов было не разобрать. Это были уличные звуки.

— Ну-ка, отойди от окна! — строго сказал мне папа.

Они с мамой тоже отошли от окна и теперь сидели в тревожном ожидании, а тем временем за окном стало совсем темно.

«Зачем им ждать и мучиться?» — подумал я.

Потом потихоньку выскользнул на улицу, слепил большой снежок и ка-а-ак в наше окно шандарахну!

И быстро домой бежать, чтобы маму с папой успокоить. Чтобы сказать им, что это не снаряд пушечный, а всего-навсего снежок.

Забегаю я на кухню, а папа с мамой улыбаются и стёкла подметают.

— И ничего особенного! — весело говорит папа. — Подумаешь — снежком стекло разбили… Это пустяки! Из пушки-то никто по нам даже и не выстрелил. А снежками пусть стреляют! Мы новое стекло вставим — получше старого.

А мама говорит:

— Это ты верно сказал! Давно пора было старое стекло заменить. Оно мутное какое-то было, тусклое…

Потом папа завесил разбитое окно одеялом, и мы стали чай пить.

Пьём чай и на оконное одеяло любуемся.

— Да-а-а, — говорит мама, прихлёбывая чай, — с одеялом на окне как-то непривычно, но забавно…

— Романтика! — мечтательно говорит папа. — Можно представить, как будто мы в лесу в палатке сидим и чай на костре греем…

— А ещё можно представить, как будто мы в землянке! — радостно говорю я.

Потом мы все смеёмся и ложимся спать в приподнятом настроении. Мы засыпаем, совсем забыв о тревожном времени.

А рано утром нас будит звонок в дверь. Мама идёт открывать, и я с ней.

На пороге стоит какой-то большой дядька.

— Извините, Марь Ивановна, — говорит он моей маме. — Мы вчера с мужиками под вашим окном постояли и случайно стекло разбили…

А я вышел вперёд и говорю:

— Это не вы разбили, а я снежком разбил…

А дядька говорит:

— Нет, пацан, это мы, того… Так вот, Марь Ивановна, извини нас за-ради Бога… Я вот стекло вставить пришёл.

И потом дядька стал окно вставлять. А я снова говорил, что это я разбил. А он не верил…

Потом он окно вставил, снова попросил у мамы прощенья и ушёл совсем.

А мы посмотрели сквозь новое стекло на уличную жизнь. И никаких ружей, и никаких пушек, из которых в окна стреляют, мы не увидели.

А увидели мы за окном красивую жизнь! И дома, и деревья, и облака!

И время за окном показалось нам совсем не тревожным.

— Вот что значит вставить новое, не затуманенное пылью, стекло! — сказал папа.

Мама говорит, что наш кот Лукьян — интеллектуал. Он самостоятельно поднимается к нам на третий этаж, самостоятельно стучит в дверь. А уж открывает ему мама.

Другие коты к нам в дверь обычно не стучатся. Но мама хочет приучить Лукьяна к порядку, поэтому она спрашивает:

— Лукьян, это ты?

— Мяу, — говорит Лукьян.

С улицы кот приходит голодный, мама даёт ему еды. Например, рыбу.

— Ешь, Лукаша, — говорит мама.

И кот ест. Без разрешения он никогда ничего не ест.

А вчера мама сказала, что авторитет кота резко упал в её глазах.

Мама резала колбасу на столе. А потом повернулась спиной и стала мыть сковороду под краном. И тут Лукьяну захотелось кое-чего отведать. Он забрался на стул и потянулся к колбасе. Тянулся, тянулся и оглядывался на маму.

Лукьян не знал, что сковорода не очень грязная и мама помоет её очень быстро.

— Ты что делаешь, Лукаша?! — воскликнула мама, повернувшись к столу. — Как тебе не стыдно!

Коту стало стыдно, и он опустил глаза.

Мама воспитывала его целых полчаса.

— Порядочные коты так не поступают, — говорила она.

А вечером мама сказала папе:

— Лукьян совсем развращён улицей!

И рассказала про колбасу.

Папа задумался, а потом сказал:

— Хм-м… Нас улица в своё время учила совсем другому.

И посмотрел на Лукьяна с чувством некоторого превосходства.

— Бом-бам-бум!

В нашем доме шёл ремонт.

— Бум-бам-бом!

С самого утра колошматили плотники в соседней комнате.

— Бом-бам-бум!

Это продолжалось целый день. Но вот папа с укором сказал маме:

— Люди работают не покладая рук, а ты даже не покормишь их обедом.

— Так что, я против, или мне жаль? — удивилась мама. — Давно бы позвал их к столу.

Папа пошёл к плотникам в соседнюю комнату. А я вприпрыжку побежал за ним вслед. «Как это — “не покладая рук”? — думал я. — Вот дирижёр, который машет палочкой не покладая рук, это понятно. А плотники?..»

— Бум-бам-бом!

У плотников был трам-тарарам. Доски, бруски и планки со вчерашнего дня валялись где попало. Стружки, щепки и опилки покрывали весь пол.

— Бом-бам-бум!

Это плотники лупили по полу костяшками домино. Они на самом деле напоминали дирижёров. Им бы очень подошли дирижёрские палочки.

«Ну, папа им сейчас задаст жару!» — решил я. Но он молча вышел из комнаты.

— Ты знаешь, оказывается, они без устали забивают козла, — сказал он маме.

Тут я зажмурился, представляя, как наша строгая мама выгоняет за шкирку здоровенных плотников. Так однажды было с папой, когда он пришёл домой пьяный.

Но мама звонко рассмеялась.

— Надо же! — с восхищением сказала она. — Какие азартные!

— Бум-бам-бом! — гулко разносилось по дому.

А все соседи, наверно, думали, что у нас — ремонт.

В воскресенье утром мы завтракали на кухне. За окном было солнышко. Оно освещало стоявший на подоконнике целлофановый мешок с яйцами. Блестящий мешок пускал зайчики, а яйца просвечивались почти насквозь и были удивительного цвета кофе с молоком.

Когда мама и папа ушли по своим делам, я достал альбом, акварельные краски и решил нарисовать мешок с яйцами.

«Это будет моим домашним заданием к уроку рисования», — подумал я.

В понедельник я сдал рисунок учительнице, а во вторник моего папу вызвали в школу.

— Ваш ребёнок очень странный! — сказала учительница папе.

Папа удивился.

— Что рисуют дети? — спросила учительница. — Они рисуют то, что их удивляет, восхищает. Должен ли ребёнок удивляться мешку с яйцами?!

Папа удивлённо молчал.

— Может быть, у вас дома редко бывают яйца? — спросила учительница и посмотрела на папу с подозрением.

— Да нет, — смутился папа. — Мы вообще-то хорошо живём, ни в чём себе не отказываем.

Мне стало очень жаль папу, и, чтобы не расплакаться при учительнице, я вышел в коридор.

А когда мы возвращались домой, папа сказал:

— Знаешь что?! У нас на рынке, рядом с домом, продают ананасы. Я завтра куплю тебе один, и ты его нарисуешь. Хорошо?

Наша семья живёт дружно и весело. Мама шутит над папой, папа шутит над мамой. Они постоянно шутят друг над другом.

Утром папа бреется в ванной, подносит к горлу опасную бритву. А мама выключает свет.

— Ой-ёй-ёй! — кричит папа. — Ничего не вижу. Где бритва, где горло?

— Ты, оказывается, ещё бреешься? — спокойно говорит мама. — Я думала, ты уже на работе.

Она не хочет, чтобы папа опаздывал на работу, поэтому и торопит его.

А когда мама приходит с работы, она стирает папину рубашку и вешает её на верёвку. Чтобы дотянуться до верёвки, мама забирается на ванну. Она ходит по узкому краю ванны и балансирует руками.

Папа тихо подкрадывается и выключает свет.

— У-у-у! — кричит мама. — У-у-у! Ничего не вижу. Где верёвка, где пол?!

— Ёлки-палки! — говорит папа. — Ещё валандаешься? Я думал, ты уже рубашку на кухне гладишь.

Папа хочет пойти на работу в свежей рубашке и поэтому торопит маму.

За целый день мама и папа устают от шуток. Весь вечер они молчат. Папа смотрит хоккей по телевизору, мама разгадывает кроссворд. Я бегаю вокруг и дёргаю их за руки, за ноги. На меня не обращают никакого внимания.

Тогда я тоже начинаю шутить. Как мама и папа, я тоже шучу с электричеством. Выхожу на лестничную клетку и выключаю рубильник. Свет в квартире гаснет.

Папа не может смотреть телевизор, мама не может разгадывать кроссворды.

— Ну что ж, — говорит папа. — Раз нечего делать, займёмся ребёнком.

Мы все вместе садимся на диван, накрываемся одеялом. Мама и папа по очереди рассказывают в темноте сказки. И мне совсем не страшно, а даже наоборот — уютно и тепло.

Вдруг во всей квартире вспыхивает свет, и к нам заходит сосед Федулов.

— Я вернул вас к цивилизованной жизни! — говорит Федулов. — Исправил неполадки в электроснабжении.

Федулову дают денег, и папа снова садится к телевизору, мама — за кроссворды.

Как я злюсь на Федулова! Но ещё сильнее — на старинного учёного Фарадея, который изобрёл электричество. Если бы он его не изобретал, то все родители по вечерам сидели бы в темноте и рассказывали сказки своим детям.

На дворе стояла осень. Но дни всё ещё были по-летнему солнечные. Правда, Андрей Самохин этого не замечал. У него неожиданно возникла проблема. По дороге в школу он жаловался Серёже:

— Иванова меня достала! Постоянно придирается да учителям ябедничает. И что мне с ней делать? Может, поколотить?

— Что ты! — испугался Сергей. — Ещё хуже будет. Лучше задобри. Пригласи, к примеру, в гости. Чаем с тортом напои. Подари цветы, наконец! Девчонки это любят. Она растает и к тебе подобреет.

Андрей даже остановился. Идея показалось чудовищной.

А Сергей подумал: «Вечно у Андрюхи проблемы с девчонками, а мне приходится их решать».

«Иванова, приходи ко мне сегодня в три часа. НЕ ТО пожалеешь. Самохин».

Эту записку Андрей показал Серёже.

— Вот, решил сделать, как ты посоветовал.

Сергей прочитал и накинулся на друга:

— Кто же после таких слов к тебе придёт? Я бы не пришёл.

— Почему? — искренне удивился Андрей.

— У тебя получилась угроза. А нужно завлечь. Пообещать: мол, приходи, НЕ пожалеешь.

Серёжа взял да и зарисовал ненужные буквы. Теперь на их месте красовалось яркое сердечко.

— Зачем сердце? Я ж её не люблю! — возмутился Андрей.

— И не надо, — успокоил Сергей. — Это тактический ход. Иначе не придёт.

— Да? — засомневался Андрей, но всё же отослал записку Ивановой.

После уроков Андрей потребовал, чтобы Серёжа тоже участвовал в приёме Ивановой. Но тот наотрез отказался. Даже угрозы типа «Ты мне больше не друг!» не помогли.

Пришлось бедному Самохину самому со своей проблемой справляться.

Торт он купил. На городской клумбе нарвал игольчатых астр. И теперь, стоя перед зеркалом, приводил себя в порядок. Непослушные вихры не поддавались. Андрей махнул на них рукой, решил, и так сойдёт. Пора было накрывать на стол.

Когда чашки были расставлены, салфетки кокетливо выглядывали из-под блюдечек, а букет красовался в центре стола, Андрей принёс из кухни торт.

Тут он вспомнил, что в холодильнике есть ещё коробка шоколадных конфет. Вот здорово! Надо и её поставить. «Чем больше Иванова съест сладкого, тем больше ко мне подобреет», — решил Андрей.

Он принёс конфеты и стал подыскивать им место на столе. Коробка была большая и никак не хотела помещаться. Одной рукой переставлять было неудобно, и Андрей временно поставил торт на стул.

Теперь конфеты удачно вписались в сервировку. Цветы наклонили над ними игольчатые головки и, казалось, вдыхают упоительный аромат шоколада.

Андрей залюбовался делом рук своих. Отошёл немного в сторону. Зашёл с одной стороны, потом с другой. И, репетируя, как это будет с Ивановой, опустился на стул.

То, что он ощутил, не поддаётся описанию! Самохина, как током ударило — случилось непоправимое!

И в этот самый момент в прихожей раздался настойчивый звонок.

Андрей резко вскочил. Постоял, лихорадочно что-то соображая, и с опаской оглянулся на стул. Никаких сомнений! Розочки с торта переместились на его брюки. А то, что стояло на стуле, и тортом-то назвать язык не поворачивался.

Между тем звонок не унимался. Он делал короткие передышки и вновь заливался требовательным звоном.

Андрей на цыпочках прокрался к двери и прильнул к «глазку». На площадке стояла Иванова. Да не одна, а в сопровождении Сидоровой.

Самохин видел, как постепенно багровеет лицо Ивановой. Слышал, как она громко, с возмущением что-то говорит Сидоровой. А потом схватила подругу за руку и повлекла за собой прочь от ненавистной квартиры.

Постепенно до Андрея дошёл смысл услышанного. По словам Ивановой выходило, что именно он, Самохин, постоянно издевается над бедной Ивановой, не даёт ей прохода. И вот это — его очередная выходка, чтобы снова её унизить. Но он об этом ещё пожалеет!

Глаза Андрея от возмущения вылезли на лоб: он издевается над Ивановой?

Самохин заметался по квартире. Случайно взгляд его упал на злополучный торт.

— А я-то хорош! Сладенького этой дуре приготовил! — прошипел он.

Недолго думая, Андрей схватил то, что раньше было тортом. Выскочил на балкон и швырнул с пятого этажа.

Раздался пронзительный визг. Самохин перегнулся через перила и к своему ужасу увидел Иванову и Сидорову. Они только что вышли из подъезда.

Иванова подняла к нему залепленное кремом лицо и мстительно прокричала:

— Ну, всё, Самохин! Завтра в школу не приходи!

Сегодня Серёжа опять схлопотал в школе двойку. А это значило, что вечером его ждёт неприятный разговор с родителями.

И теперь он понуро брёл домой по пустынной улице, сердито поддавая ногой мелкие камешки. Вдруг на его пути оказалась жестяная синяя банка с английской надписью «GIN & TONIC».

Серёжа, не раздумывая, что есть силы ударил по ней ногой.

Банка неожиданно оказалась полной. Она взмыла вверх, легко преодолевая сопротивление воздуха, описала красивую дугу и прямёхонько угодила в фонарный столб.

От удара металлическая затычка вылетела, и из банки повалил густой дым.

«Бомба!» — испугался Серёжа и отбежал на несколько шагов в сторону. Он присел на корточки, прикрыл голову руками, ожидая, что вот-вот рванёт. Сто раз предупреждали его мама с бабушкой ничего на улице не трогать! А он…

Между тем дым из банки валить перестал. Он застыл на месте и постепенно материализовался в Джинна. Что это джинн, Серёжа догадался сразу. Недаром его любимой книжкой был «Старик Хоттабыч».

Джинн покачался немного в воздухе, а потом сказал:

— Приказывай, мой повелитель!

Серёжа ничуть не растерялся. В джиннов он верил всегда. И знал, что ему когда-нибудь повезёт с одним из них повстречаться. Поэтому он по-хозяйски оглядел Джинна и спросил:

— А что ты можешь?

— Всё! — заверил Джинн.

— А роликовые коньки достать можешь? — выдал свою заветную мечту Серёжа.

— Могу!

— Ладно, не надо. Мне родители и так купят, — решил Серёжа, лихорадочно соображая, что бы такое попросить, что обычным путём получить невозможно. — А уроки за меня сделать можешь?

— Раз плюнуть! — и Джинн плюнул на асфальт, демонстрируя несерьёзность просьбы.

— Здорово! — похвалил Серёжа. — Но этим мы после займёмся. А двойку по математике исправить слабо?

— Да, запросто! — лениво отмахнулся Джинн и зевнул.

Серёжа моментально выхватил из рюкзака дневник и раскрыл на странице со свеженькой двойкой.

— А ну-ка!

Прямо на глазах жирная двойка превратилась в ещё более жирную пятёрку.

— Порядок! — подскочил от радости Серёжа. Сунул дневник в рюкзак, подобрал банку с английской надписью «GIN & TONIC» и скомандовал:

— Полезай!

Джинн нехотя втянулся в жестянку, и Серёжа весело побежал домой.

Дверь ему открыла бабушка.

— Пришёл? Как дела в школе? — с порога спросила она.

Серёжа, распираемый гордостью, протянул ей дневник.

— Вот!

Бабушка вытерла о фартук и без того чистые руки и с благоговением открыла дневник.

— Что? Что это? Опять?! — схватилась она за сердце.

Серёжа глянул в дневник и к своему ужасу обнаружил в нём вместо пятёрки всё ту же двойку.

— Это… Это… — начал мямлить он. — Бабушка, я… я… честное слово, исправлю! Не говори только папе с мамой, пожалуйста. Хочешь, я сам уберу свою комнату. Всё-всё на места расставлю.

Бабушка сердито поджала губы и молча удалилась в кухню.

Серёжа ворвался в свою комнату, плотно прикрыл дверь и достал из рюкзака синюю металлическую банку.

— Эй, Джинн! — позвал он.

Джинн не замедлил появиться.

— Приказывай, мой повелитель, — сказал он.

— Ты что наделал?! — возмутился мальчик.

— Это не я! Это Тоник. Он всегда всё делает наоборот.

— Какой ещё Тоник? — не понял Серёжа.

Джинн кивнул на банку.

Серёжа повертел её, остановился глазами на надписи и вслух прочитал:

— Джин энд тоник…

— Ну, — кивнул Джинн. — Я ж говорю, нас двое.

— А где он? Где Тоник? — заволновался Серёжа.

— Где ж ему быть? В банке, конечно.

Серёжа встряхнул как следует жестянку. Из неё послышался недовольный голос:

— Чего надо?

— А ну вылезай! — потребовал Серёжа.

— Не вылезу! — отказался Тоник.

— Как это не вылезу? — опешил Серёжа и сильнее затряс банку. — Вылезай, тебе говорят!

— Ещё чего! — сообщил Тоник.

— Ах, так! — разозлился Серёжа и бросил банку на пол. Он стал топтать её ногами, приговаривая: — Вот тебе! Вот тебе! Вот тебе!

А Тоник вторил ему:

— Не вылезу! Не вылезу! Не вылезу!

Джинн наблюдал молча, болезненно морщился, хватался руками за скулы, словно у него ныли зубы, и недовольно качал головой.

Стены комнаты дрожали, с полок на пол сыпались книги, опрокидывались стулья. Грохот стоял, как во время грозы. Но Серёжа в азарте ничего не замечал. Пока не сорвалась со шкафа и не разбилась нарядная фарфоровая вазочка. Бабушкина. Любимая.

Серёжа наконец остановился. Огляделся и пришёл в бешенство. Он схватил злополучную банку и вышвырнул подальше в окно.

— Ну и убирайся! — крикнул на прощание Тонику.

Следом за банкой в окно медленно просочился Джинн.

— А ты куда? — растерялся Серёжа.

— Я — раб этой банки, — пожал плечами Джинн и скрылся за ближайшими деревьями.

На шум прибежала бабушка. Она изумлённо посмотрела на разбросанные вещи и накинулась на внука:

— Ничего себе уборочка! Что это ты вытворяешь?

— Это не я! — оправдывался Серёжа. — Это Тоник!

Бабушка разгневалась:

— Я тебе покажу — тоник! Вот придут родители, я им всё расскажу! А про двойку — в первую очередь!

Серёжа вздохнул и посмотрел под ноги. На полу валялась любимая книжка «Старик Хоттабыч». С раскрытой страницы лукаво подмигивал Джинн.

Пете Бычкову очень нравилась Светка Султанова. Часто по утрам он подкарауливал её возле дома и молча на почтительном расстоянии провожал до школы. Не приближался и не разговаривал, потому что стеснялся.

Сегодня он, как обычно, притаился в кустах сирени возле Светкиного дома. Солнечное утро, благоухание цветущих веток настроили Бычкова совсем уж на лирический лад. И он незаметно погрузился в свои мысли.

Из подъезда вышла Султанова и прямёхонько направилась к Пете. Мальчишечье сердце так и заколотилось.

— Привет, Бычков! — кокетливо склонила голову на бок Султанова. — Хочешь понести? — и протянула Пете разноцветный рюкзак.

Бычков радостно подхватил его. Душа ликовала. Он так долго ждал этого момента. И вот свершилось. Хотелось петь, скакать, а главное — сделать что-нибудь для Султановой приятное. Ведь она не откажется принять в подарок — Петя огляделся вокруг — вот хотя бы эту душистую ветку сирени.

Бычков только протянул руку, чтобы сорвать тяжёлую фиолетовую гроздь, как услышал голос:

— Не губи меня.

Он посмотрел по сторонам, впереди маячила спина Султановой и больше — никого.

Петя притронулся к ветке и снова услышал:

— Не ломай меня. Я исполню любое твоё желание. Хочешь, отличником сделаю?

Бычков зажмурился, а когда открыл глаза, упёрся взглядом в спину Султановой и решился:

— Не хочу учиться! Хочу жениться! — и выпустил ветку из рук.

Дальше для Бычкова всё происходило словно во сне. Вот он и Султанова в свадебных нарядах стоят перед директором школы Ириной Геннадьевной. Она зачитала им торжественную бумагу, и грянул марш Мендельсона. Вот жених и невеста поздравили друг друга пожатием рук, а Ирина Геннадьевна обняла своих учеников и подтолкнула к выходу из кабинета.

В квартире Султановых Светка сразу же устроилась на диване с красочным журналом мод. Бычков последовал её примеру: взял с полки «Фантастику» и скромно присел с краю.

Реакция Султановой последовала мгновенно:

— Чего расселся? Ступай на кухню готовить обед!

Пока Бычков чистил морковь, шинковал капусту и жарил мясо, Султанова красила губы, подводила глаза, накладывала румяна — всё, как ей советовали в модном журнале.

Потом она пришла на кухню и спросила:

— Ну что, готово? — и захрустела сочной морковкой.

После обеда Бычков снова было устроился с книжкой, но Султанова сдвинула брови:

— А посуду кто мыть будет?

Пока Султанова играла с Барби, Бычков успел даже отдраить плиту.

Он устало вздохнул и довольный улыбнулся: вот теперь можно передохнуть и почитать любимую «Фантастику».

— А ну марш бельё стирать! — прогнала его Султанова.

И Петя покорно поплёлся в ванную, а Светка включила телевизор.

Когда глубокой ночью мокрый, измотанный Бычков на четвереньках выбрался из ванной, Султанова уже сладко спала. Бычков нашарил в прихожей карманный фонарик и выбежал во двор.

Он обыскал кусты сирени, но так и не нашёл давешней ветки. От отчаяния он стал обламывать подряд все цветущие гроздья, приговаривая:

— Вот тебе! Вот тебе!

Неожиданно сверкнула молния, раздался оглушительный гром и грозный голос произнёс:

— Напрасно ты меня загубил! Теперь твоё желание обратится в НИЧТО!

Новая вспышка молнии ослепила Бычкова. От страха он зажмурился.

Пятый «В» готовился к конкурсу красавиц.

Мальчики должны были назвать самую красивую девочку класса. Победительницу ждал приз — новенький плеер.

Вначале девочки сильно волновались. Возбуждённо обсуждали наряды, кто какое стихотворение прочитает, кто какую песню споёт. Каждой хотелось показать, на что она способна. Но чем меньше оставалось времени до знаменательного события, тем всё более хмурыми и неразговорчивыми становились они.

Пожалуй, только две одноклассницы были уверены в своей победе. Это Света Султанова, признанная красавица среди пятых классов (впрочем, шестиклассники тоже на неё поглядывали), и отличница Иванова. Эта просто не могла себе представить, что её, такую учёную, не назовут красавицей.

А вот мальчиков конкурс не увлёк. Им было всё равно. Они пока ещё красавицами всерьёз не интересовались. Тем более, что приз пообещали этим воображалам, то есть девчонкам.

Но вот долгожданный день настал. После уроков всё должно решиться.

На перемене Витя Тарасов подошёл к Саше Скворцову.

— Саш, ты за кого голосовать будешь? — поинтересовался Тарасов.

— За Султанову, конечно, — удивлённо ответил тот. — За кого же ещё?

— А я за Фокину проголосую, — ответил друг.

— Так она же того… страшилище… — вытаращил глаза Скворцов.

— Знаешь, красавицу каждый выбрать может. А ты за такую вот, как Фокина, проголосуй, — назидательно сказал Тарасов.

Скворцов задумался. А ведь Тарасов прав!

— Ладно, попробую, — неуверенно пообещал он.

Потом Тарасов подошёл к Андрею Самохину, к Пете Бычкову, к Славке Пузырёву, к Белкину, Карпухину, Марочкину…

Дольше всех пришлось уговаривать Лагутина. Тот ни в какую не соглашался считать Фокину красавицей. Но, наконец, и он сдался.

«Уф, кажется, всех убедил!» — с облегчением подумал Тарасов.

К чудачествам Тарасова весь класс давно уже привык. Поэтому, когда он вдруг ни с того ни с сего во всеуслышание объявил себя рыцарем, никто не удивился. А наоборот, все оживились, предвкушая новое развлечение. А любознательная Фокина заинтересовалась больше всех.

На перемене Тарасов подошёл к стайке одноклассниц и сказал:

— У каждого уважающего себя рыцаря должна быть дама сердца. Я назначаю дамой своего сердца… — Он немного помедлил, оглядел замерших в ожидании девчонок и торжественно произнёс: — Кошкину!

Кошкина чуть не упала в обморок от стыда. А у Фокиной от досады нос заострился.

— Что я ему сделала? — со слезами обратилась Кошкина к подругам. — Я не давала ему повода так меня оскорблять! Я всё Ольге Борисовне скажу! — пообещала она Тарасову.

— И правильно, — поддержала одноклассницу отзывчивая Фокина.

— Ну, Кошкина, ты даёшь! — чуть не задохнулся от возмущения Тарасов. — Темнота! Быть дамой сердца — большая честь! Я — единственный рыцарь в нашем классе. А может, и во всей школе или даже в нашем городе. Представляешь, ты будешь единственной дамой сердца в городе?!

Потрясённая Фокина раскрыла рот от удивления и позабыла его закрыть.

— А что я должна делать? — растерялась Кошкина. — Учти, целоваться с тобой не буду! — И она, покраснев, уныло уставилась в пол. А девчонки прыснули в кулачки. Только Фокина выпучила глаза и пошла пятнами.

— Кошкина, ты что сумасшедшая?! — откровенно удивился Тарасов. — Я же не в невесты тебя зову, а в ДАМЫ СЕРДЦА!!!

— А что это значит? — пролепетала Кошкина, косясь на подруг. Но и те недоумевали.

— Тебе ничего делать не придётся. Это я буду прославлять даму своего сердца и совершать в её честь подвиги.

— Подумаешь, — фыркнула независимая Фокина и отвернулась.

— А если кто усомнится в том, что дама моего сердца, то есть ты, Кошкина, не столь прекрасна, тот будет иметь дело со мной. Ух, я ему покажу! — и Тарасов потряс в воздухе кулаком. — Ну, что, Кошкина, согласна?

Кошкина победно посмотрела на подруг, ловя на себе их завистливые взгляды: как же, ЕДИНСТВЕННАЯ в школе ПРЕКРАСНАЯ ДАМА СЕРДЦА.

— Я согласна! — гордо выпрямилась она.

Кошкинское окружение больше уже не считало Тарасова чудаком. На него смотрели с уважением, а на Кошкину с плохо скрываемой завистью — везёт же некоторым почему-то.

Прозвенел звонок на урок.

Учительница литературы скользила взглядом по журналу. Словно гончая, она выискивала добычу. Класс, будто куропаткины дети, затих, затаился, перестал дышать, пережидая опасность. И тут Тарасов сказал:

— Лучше всех стихи читает Кошкина!

— Да? — и Ольга Борисовна посмотрела из-под очков на Тарасова. — Ну, что ж, Кошкина, иди к доске.

Кошкина урок подготовила, но странная робость вдруг охватила её. Вызубренные строчки никак не желали слетать с языка. А ещё Фокина ехидно пялилась и многозначительно покашливала. В конце концов, Ольга Борисовна с трудом поставила Кошкиной тройку.

На перемене Кошкина подлетела к Тарасову.

— Кто тебя просил вылезать?! — накинулась она на своего рыцаря. — Из-за тебя мне влепили тройку!

— А я считаю, ты замечательно декламируешь стихи, — защищался Тарасов. — Ты — прирождённая актриса. Разве не так?

— Ну, — хмыкнула тщеславная Кошкина, подумала немного и успокоилась. Даже улыбка засветилась на её лице. Хотя рядом и прогуливалась настырная Фокина.

Следующим уроком было рисование.

Елена Михайловна поставила на учительский стол пирамиду, рядом положила шар и объявила, что сегодня они будут рисовать натюрморт.

Все склонились над альбомами, а Елена Михайловна ходила по классу, изредка наклоняясь к кому-нибудь из учеников, подсказывая и поправляя.

К концу урока она добралась до Кошкиной.

— Да-а, — только и вымолвила Елена Михайловна, рассматривая рисунок.

— А, по-моему, здорово! — заглядывая через кошкинское плечо, сказал Тарасов. — Просто Малевич и его «Чёрный квадрат».

— Ты считаешь? — засомневалась Елена Михайловна.

А правдолюбивая Фокина подкралась ближе, мельком глянула на рисунок и подтвердила:

— Конечно, Малевич. От слова «малевать».

Класс так и покатился со смеху. Кошкина залилась краской и насупилась.

На перемене она чуть не плакала. А Тарасов, как мог, утешал её.

— Я же прославляю тебя. Стараюсь.

Кошкина облизала пересохшие губы и вдруг ойкнула.

— Ну вот, — захныкала она. — Ко всему прочему у меня ещё и лихорадка на губе вскочила.

Вертевшаяся рядом Фокина тонко заметила:

— Ты теперь стала ещё прекраснее.

Несчастная Кошкина не выдержала комплимента и заревела.

— Ты обещал защищать честь своей дамы, — всхлипывая, напомнила она Тарасову. — Так пойди и поколоти Фокину.

Витя покосился на ухмыляющуюся Фокину и стал убеждать Кошкину:

— Не могу я драться с девчонкой! Я же рыцарь!

— В таком случае, я не желаю быть дамой твоего сердца! И больше не смей меня так называть! — выкрикнула обиженная Кошкина.

Подарили как-то третьекласснику Мите Печёнкину книжку про великих учёных, чтобы они на Митю личным примером положительно влияли. Митя — человек серьёзный, научную книгу начал читать научно. По алфавиту, с Архимеда. Интересно оказалось. А когда Мите интересно, Митя сложа руки не сидит — характер не тот.

У Архимеда главное открытие какое? Правильно: сколько Архимеда в ванну ныряет, столько воды из ванны и выплёскивается. Так и называется — закон Архимеда. То есть теперь, по правильному, надо говорить «закон Архимеда-Печёнкина», потому что он на Мите проверен. Жаль только, мама с папой открытия не поняли — когда всю воду с пола убрали, запретили Мите строго-настрого про Архимеда читать. Там ведь дальше по книжке Архимед вражеский флот солнечными лучами сжёг — мало ли чего на этот счёт Митя удумает. Пожар — не вода, с пола не уберёшь. Вот и сказал папа Мите:

— Читай-ка ты лучше сразу дальше, про Галилея.

Галилей — он вроде безобидный. Ну доказывал, что Земля вертится — так ведь она всё равно вертеться будет, как бы Митя ни постарался.

Сказано — сделано, стал Митя про Галилея читать. А Галилей чем славен? Много чем, оказывается: и телескоп придумал, и пятна на Солнце углядел, и вещи всякие с башни сбрасывал — смотрел, как полетят. Про башню Мите особенно понравилось. Прихватил он книжку и к однокласснику своему Женьке Петрову отправился. Не то чтобы у Женьки своя башня была — зато балкон имелся, и этаж четвёртый.

— Вот скажи ты мне, Женечка, — начал Митя издалека — что быстрее на землю упадёт — килограмм железа или килограмм пуха?

Женька, понятное дело, за железо высказался. Тут ему Митя книжку про Галилея показал — а там русским языком написано, что тяжёлые предметы падают вниз так же быстро, как и лёгкие. Подумали, подумали, да и решили: книжка, конечно, авторитетная, однако в науке всё надо подвергать сомнению. Никому нельзя на слово верить, даже Галилею. Вот если бы сам Галилей всему верил, что в книжках пишут — разве бы он догадался, что Земля вертится? В общем, опыт надо ставить.

Приходят с работы Женькины родители — смотрят, а перед домом толпа собралась, и все на их балкон уставились. Пожарных вроде не видно и дыма нет — и то хорошо. Протолкались родители поближе: под балконом газон верёвочками натянутыми огорожен, на верёвочках бумажки надеты: «Не входить! Опыт!», а на газоне куча подушек валяется, Женькин пуховик, папины гантели, мамины кастрюли и конь чугунный, декоративный.

Бросились родители домой — и вовремя, успели у пары серьёзных учёных мамину пуховую шаль отнять и ключ гаечный.

Женьке сильно попало. А Митю родители даже не наказали. Только он всё равно мрачнее тучи ходил: опыт-то не удался. Как ни старались, а всё одно: железяки быстрее подушек падают.

Женька вроде бы больше всех от опытов пострадал, а Митю утешает:

— Да не расстраивайся! Ну ошибся твой Галилей, ничего страшного, с кем не бывает.

Только Митя не утешается — вдруг он тогда и про Землю ошибся? Может, она и не вертится вовсе, и на трёх китах или там слонах держится? Как проверить?

Целый день Митя за науку переживал. Уже и папа его пожалел: начал было за ужином объяснять, что опыт надо в вакууме делать. Только мама папе договорить не дала — локтем под рёбра стукнула и рот заткнула пирожком с яблоками. Митиной научной мысли испугалась. Хотела даже книжку от Мити спрятать, да Митя её и так у Женьки забыл.

Только научная мысль — она ведь как Земля: всё равно вертится. Книжку Женька следующим вечером обратно принёс. С закладкой на страничке «Летательные машины Леонардо да Винчи».

Однажды ранней осенью, сразу после летних каникул, Женька Петров делал домашнее задание. Сочинение писал.

Парень он хороший, только вот немножко невнимательный. Отвлекаться любит. Как, бывало, отвлечётся, так или домашнее задание забудет записать, или расписание уроков перепутает. А уж сколько описок по невнимательности делает, что в классной работе, что в домашней, — ни в сказке сказать, ни пером описать. Даже в своей собственной фамилии иногда буквы путает: то Ветров получается, то Педров. Мама с ним билась, билась, да и решила: пусть сын домашнее задание сначала на черновике делает, карандашом, чтобы исправлять легко было, а потом уже ручкой переписывает.

Вот сел Женька за сочинение: тетрадку приготовил, с мыслями собрался — хвать, а где карандаш? Все карандаши за лето куда-то подевались. Только один посреди стола лежит: толстый-толстый, чёрный-пречёрный, а сбоку надпись золотыми буквами: «КРАНДАШ ПРАСТОЙ». Иностранный, наверное. Видно, мама купила к новому учебном году, потому как раньше такого карандаша не было. Взял мальчик карандаш и вывел старательно: «Как я провёл лето».

А карандаш тот был на самом деле вовсе не простой, простым он только притворялся. Волшебный был карандаш.

Пока Женька писал: «Лето я провёл в деревне, у бабушки», карандаш ждал. После «мы ходили в лес за грибами» тоже ничего не случилось. Но вот отвлёкся Женька, в окно загляделся. А рука его, тем временем, вывела: «В лесу растут деревья. Злки и берёзки». Это он в слове «ёлки» первую букву не в ту сторону написал, по невнимательности. Тут всё и началось.

Перво-наперво, все ёлки вокруг бабушкиной деревни в Злки превратились — те же ёлки, только злобные-презлобные. Не подходи к ним, зверь, не подлетай, птица, — мигом на иголки наденут.

Женька дальше пишет: «По утрам кровы выходят пастись на зелёный лук»… Всего-то ничего перепутал — а на лугу, где деревенские коровы паслись, вместо свежей травки уже сплошной лук зелёный растёт. По луку кровы ходят — крыши на ножках. Пастух на кров внимания не обращает: с коня упал и встать не может, потому как на сапогах у него вместо шпор теперь шторы пристёгнуты — голубенькие в белый цветочек.

А Женька уже поля деревенские описывает: какая там пшеница растёт, какие васильки цветут. Среди пшеницы полевые мишки бегают — медведи такие, с длинными тонкими хвостиками, — пищат и зёрнышки грызут. По полям трактора и комбайны где попало стоят, заглохли: были в них водители опытные, а теперь — опятные.

Написал Женька про поля, за птиц принялся.

Замолчал и свалился с дерева жирный саловей — не выдержала ветка.

По дворам кубицы запрыгали — птицы вроде курицы, только с виду как кубики детские: шесть сторон, по углам крылья с лапками торчат. Яйца кубицы несут — с виду один в один кусочки сахара растворимого, только малость побольше. За главного у кубиц питух — птица-бочонок, вместо клюва соломинка для коктейлей. Где питух лужу увидит, тут же соломинку в неё опустит да и высосет в один присест. И колодец бы выпил, да хорошо, соломинка коротковата.

По небу стаи ворон полетели. Это раньше они с неба на всех каркали, а теперь молча летают, потому как в слове «каркают» буква «р» пропущена. Как появится такая стая, все врассыпную бегут и где попало прячутся — боятся.

В общем, нехорошо стало в деревне — да и на город как бы не перекинулось! Но тут, по счастью, бросил Женька карандаш и к окну подбежал: посмотреть, как две собаки подрались. Честь и слава тем собакам! Это из-за них ни изюмительный закат над рекой не случился, ни того худшая беда — свежий рассыпчатый ворог не нагрянул.

Зато мама пришла. Прочитала черновик, головой покачала да ластиком всё в порядок и привела.

А чёрный-пречёрный карандаш пропал, будто и не было его. Видно, ещё к кому-то отправился. Не к вам ли?

Летел как-то Митя Печёнкин из другого города самолётом. Не за штурвалом, правда, и не один, а с папой — но всё равно здорово. Облака под тобой проплывают, моторы гудят, стюардессы соком бесплатно угощают и всех спрашивают: «Что на обед будете, курицу или рыбу?» Прямо ковёр-самолёт и скатерть-самобранка, два в одном. В общем, Мите очень понравилось. А вот в соседнем кресле дяденьке ничего не нравилось. Он с самой посадки всё ругался. Сначала по телефону кого-то изругал за то, что ему обычным самолётом лететь приходится, без ванны и серебряных ложечек, — и лимузин себе прямо к трапу потребовал. Потом стюардессу — за то, что попросила телефон при взлёте выключить, и вторую стюардессу — за то, что с ним рядом других пассажиров посадили (это Митю с папой). Потом свежих фруктов требовал: не могу, мол, жить без ежедневной маракуйи. Ни рыбы, ни курицы на обед не захотел — вынь да положь ему индейку, потому как в ней витамина Е много.

Стюардессы всё терпели — вокруг бегали, под голову подушечку принесли, одеялом укрыли — разве что колыбельную не спели, только чтобы унялся. Митя тоже терпел, терпел, а потом как спросит:

— Дяденька, а чего это вы всё капризничаете, как дошколята? У вас, наверное, болит чего-нибудь, да?

Сосед на эти слова сильно удивился, на Митю уставился:

— А ты что, мальчик, меня не узнал?

— Нет, — говорит Митя, — а мы разве знакомы?

— Ну, я тебя не знаю, — тут дяденька даже нос сморщил, — а ты меня точно должен знать. Я — мировая знаменитость! — Тут он подбородок задрал и смотрит на Митю сверху вниз, красуется. Митя поглядел на него недоверчиво и спрашивает:

— Пушкин, что ли? Так у нас в учебнике написано, что вы уже умерли…

Сосед растерялся, покраснел весь.

— Нет, — говорит, — не Пушкин… — И фамилию свою называет.

Митя на это только плечами пожал: «Не знаю такого».

Тут дяденька начал рассказывать, какой он знаменитый артист, что по телевизору всё время выступает и даже шоу кулинарное ведёт, что петь недавно начал, а сейчас на презентацию своего сольного альбома летит. Рассказывает и через каждое слово Митю спрашивает:

— Ну, теперь понял, кто я? Узнал?

— Понял, — говорит Митя, — вы певец. Презентация — это когда перед всеми выступать, мы их в школе со второго класса делаем, особенно по природоведению. Да вы не волнуйтесь так, это только первый раз страшно! Потом научитесь, я-то знаю.

Тут соседу совсем плохо стало. А Митя его всё успокаивает:

— Если хотите, можете мне спеть, потренироваться — только тихонько, а то спят многие.

Петь сосед не стал: пробормотал что-то насчёт студии и звукорежиссёра, так что Митя его не очень-то понял, и от Мити отвернулся.

А там как раз Митин папа сидит и с интересом разговор слушает.

Обрадовался дяденька и папу спрашивает:

— Ну а вы-то меня, конечно, узнали?

— Конечно, узнал, — говорит папа, — это вы сегодня в аэропорту скандалили и на регистрацию без очереди прорывались. Некрасивое поведение с вашей стороны, должен заметить.

Тут уж сосед до конца полёта замолчал. И телефон свой включил, когда положено — после полной остановки самолёта. Телефон у него сразу зазвонил, сосед его к уху приложил, послушал да и говорит:

— Вы знаете, это ничего страшного, что лимузин на лётное поле не пустили. Выйду со всеми, чай не Пушкин!

И вышел.

Кто-то в домовых верит, кто-то нет. Ну откуда домовым в современных домах взяться? Вот и Митя Печёнкин не верил, пока этот самый домовой ему на голову не свалился.

Дело было так. Сидел себе Митя на кухне, чай пил. Вприкуску. Это он у бабушки научился: возьмёт кусочек сахара, чай отхлёбывает, сахар откусывает — вкуснота. Родители на Митю за такое дело ругались — зубы, мол, портишь — а тут родители на работе, ругаться некому.

Вдруг сверху что-то мягкое как свалится — прямо Мите на голову! По затылку съехало, по спине проскользнуло, и под стол. Митя от неожиданности и чашку, и сахар уронил. А под столом кто-то кашляет и басом ругается, ругается и кашляет — остановиться не может. Набрался Митя смелости, под стол заглянул: батюшки-светы, домовой! Серенький, пушистый, ростом меньше кошки, глаза большие, зелёные, а голосище — как у толстого бородатого дядьки из оперного театра. К ножке стола привалился, сидит, кашляет и нехорошими словами выражается.

Митя ему воды в кружке принёс. Домовой воду выпил, лапкой утёрся — вроде отпустило. Кашлять перестал, молча сидит, дышит. Смотрит Митя на домового, а домовой — на Митю, оба глазами хлопают, как быть — не знают. Митя первым опомнился:

— Чаю хотите? Можно вприкуску.

Домовой согласился. А там, как водится, разговорились. Мите, ясное дело, любопытно: не каждый же день на него из вентиляции домовые падают. А домовой и рад душу излить понимающему человеку — может, первый раз за тысячу лет.

Нелегка жизнь домового в двадцать первом веке. Раньше ведь как было: один дом — один домовой. Двор подмести, за скотиной присмотреть, коням гривы заплести, нерадивой хозяйке молоко сквасить, а хорошей — детишек в люльке покачать, чтобы ночью спать не мешали. Просто всё и понятно, дело привычное. Только тогда дома были маленькие, деревенские. Потом строители пришли, дома да сараи посносили, многоэтажки построили. А домовых в природе не прибавилось: как было, так и осталось по одному на дом — и крутись как хочешь, даром что в доме квартир двести. То ли по графику их обходить — по дню на каждую, то ли бросить всё и на чердаке запереться. И ни двора тебе нормального, ни коней — машины одни. Даже тараканы жизни такой не выдержали, ушли.

Поплакался Мите домовой, Митя покивал сочувственно, пообещал в своей комнате всегда прибираться, чтобы в нерадивые хозяйки не попасть.

— Ну а хуже всего, — говорит домовой, — курительное зелье бесовское, табак прозываемое, и особенно — сосед ваш снизу. Сегодня в вентиляции от его дыма чуть не задохся, оттого и на тебя выпал. А так я обычно по ночам стараюсь, чтобы не увидели. Не положено домовому людям на глаза показываться.

Не переносят домовые табачного дыма. А сосед Сергей Михалыч, что этажом ниже, и вправду день и ночь сигарету за сигаретой выкуривал, дымил хуже трактора. Бывало, такой дым из его квартиры шёл, что даже пожарных как-то раз вызвали — думали, дом горит. Сколько раз его соседи просили в доме не курить — а всё без толку.

— Из-за изверга этого в ваш подъезд хоть не заходи, — пожаловался домовой и за новым кусочком сахара потянулся. — Вентиляцией идти опасно, табаком несёт, а по коридорам нельзя — заметят. Вот и живёте без присмотра, без надзора. Я уж его от табака отвадить пробовал. Вроде верное средство — ослиный помёт в сигареты натолкать. В самом Ташкенте пришлось заказывать, ковром-самолётом привезли. Так что ты думаешь — выкурил и не поморщился!

Задумался Митя. Крепко задумался. Табачный запах он тоже не любил и книжку читал о вреде курения, с картинками.

Только домовой себе третью чашку чая налил, вдруг Митя как закричит:

— Эврика! — это он про Архимеда начитался. Архимед всегда так говорил, когда великое открытие делал: «эврика» — нашёл, по-нашему.

Выложил Митя свою идею домовому, и стали они ждать, когда сосед из дома уйдёт. Вскоре обед у соседа кончился, дверь хлопнула. Подсадил Митя домового до вентиляции и лапу на прощание пожал.

На другой день бросил сосед Сергей Михалыч курить. Совсем бросил, и даже спортом занялся — бадминтоном. Знаете почему? Потому что начал в зеркале вместо себя, красивого, в пиджаке, видеть себя насквозь, вместе с лёгкими. И в зеркале в прихожей, когда одевался, и в зеркале в ванной, когда брился, и даже когда в выключенном телевизоре отражался. А в лёгких чернота, слизь и пузыри мёртвые, табаком отравленные — один в один картинка из Митиной книжки о вреде курения. От такого зрелища не то что бадминтоном — парашютными прыжками займёшься.

А Митю родители за странным делом застукали. Зачем-то их сын на ночь чай начал заваривать и на кухонном столе оставлять. С кусочками сахара на отдельном блюдце.

Решила однажды классный руководитель Наталья Сергеевна, что пора третий «а» сводить на балет. А то ведь большие уже. Планшетами пользуются. Музыку на телефонах включают. Только вот про Чайковского представления не имеют. Пора, пора ситуацию исправлять. Культурными становиться, пока не поздно.

Билеты купили — недорогие, на распродаже для ветеранов культуры. Софью Прокофьевну, учителя музыки, пригласили. И поехали. На трамвае.

Ну, то есть не сразу поехали. Трамвай ждали. Места занимали. Билеты приобретали. Потом искали Печёнкина. Он сначала не в тот вагон сел — во второй. Потому что на первом вагоне реклама майонеза нарисована, а на втором — «Туры по всему миру» написано. К майонезу Митя спокойно относится, а мир посмотреть — интересно.

До театра ехать — порядочно. Шесть остановок. Надо чем-то заняться.

— А давайте, — говорит Катя Сухина, — в слова поиграем. — И первая начала: — Бутерброд!

Потому что позавтракать не успела.

— Динозавр, — сказал Стас Якименко.

— Рожь, — сказала Наталья Сергеевна.

— Жук, желток и желание, — сказал Женька Петров. Не смог выбрать.

Проголосовали. Решили: пускай будет жук.

Оля сказала:

— Котёнок.

Валерка Вакуев — «коньки».

Саша Лискина — «иллюстрация».

Илья — «язь». Он рыбачить любит.

А Софья Прокофьевна — «занавес». Она уже до театра доехала мысленно. В гардеробе разделась, туфли переобула, место нашла, очки с близи на даль поменяла — и на сцену глядит. Ждёт спектакль.

— Стюардесса — сказала кондуктор Галина Васильевна. Потому что всегда мечтала быть стюардессой. И даже вагоновожатого называла пилотом.

А Митя Печёнкин сказал:

— Остановка.

И чуть двойку по русскому не получил. Ведь «остановка» — на «о», не на «а». Только он, оказалось, вообще в слова не играл. Просто — к театру приехали. И пора выходить.

Посмотрел Митя — место знакомое. С мамой ходили на детскую оперу «Три поросёнка».

— Ничего себе, — говорит. — Мы, Наталья Сергеевна, театр перепутали! Это — оперный! Тут поют. А у нас сегодня — балет. Надо ехать в балетный, пока на спектакль не опоздали.

Но Наталья Сергеевна его успокоила.

— Для нас специально — станцуют. А вообще, это театр оперы и балета. Два в одном. И ещё тут концерты проходят, эстрадные. Так что не нервничай.

В гардеробе всем предлагали бинокли напрокат. Театральные, маленькие, в бархатных потёртых чехольчиках. Митя хотел было взять, но Стас достал свой. У него дедушка — капитан дальнего плавания. И бинокль — дедушкин. Чёрный, длинный. С театральными рядышком — будто слон против Моськи. Театральный после такого — ничуточки не интересно. А Стас — он не жадный. Поделится.

В коридоре продавали программки. Катя Сухина себе купила. На память. И чтобы знать — про что танцевать будут. А то ведь без слов непонятно.

В зал зашли: а там сплошь третьи классы. Или четвёртые. Пришли приобщаться к культуре. И один иностранец, с переводчицей. Русиш классик балет посмотреть.

По местам сели — Наталья Сергеевна по головам посчитала: вроде все, вроде не опоздали. Стали программку читать. Катя прочла — говорит, про любовь. Мальчики сразу сникли, интерес потеряли. Хорошо Илья догадался: попросил у Кати программку.

— Нет, — говорит. — Ничего она не поняла. Добрый принц против злого волшебника — кто кого! С поединком и молниями. Как в кино.

Тут третий звонок прозвенел, и всех попросили выключить телефоны. Свет стал гаснуть. Оркестр заиграл: красиво, заслушаешься. Открыли занавес. И на сцене все танцевать начали.

Стас в бинокль смотрел, смотрел.

— Не пойму, — говорит, — кто тут наши? И где этот, волшебник, со своей бандой?

Митя сказал:

— В театре враги всегда в чёрном. Тут все пока — наши. Здесь у них штаб. Вон тот, видишь, — принц.

Тут Софья Прокофьевна шикнула: тихо, мол! Слушать мешаете!

Взял Митя у Стаса бинокль, стал сцену разглядывать. В морской бинокль — всё видно, до мелочей. Принц совсем старенький оказался. Ветеран сцены. И друзья принца с подругами — все под стать. Танцуют себе осторожненько, чтобы спину не потянуть. Пуантами цокают, словно кони копытами: топ-топ-топ! Глаза закрыть — так и кажется, будто конница.

Закрыл Митя глаза. Музыка плывёт, конница скачет… Вдруг — колдун на драконе! И орки — хуррагх! И наши на бронепоезде — бах-бах-бах! И Стас:

— Просыпайся! Антракт!

Жаль, не дал досмотреть. Бронепоезд всё-таки — это вещь! А антракт — это скучно. Просто ходили в буфет. Ничего интересного: бутерброды и очередь. Только Оля перепила газировки и стала икать на весь зал.

А там и второе действие началось:

Тааа-та-та — ИК! — та-та — та-та — та-та — ИК! — тата-тата-тата!

Снова все заплясали.

— Вон, смотри! — сказал Стас. — Одна бабушка — во всём чёрном! Ниндзя, наверное. Подкрадывается! Эй, принц, берегись!

Но принц недогадливый оказался. И придворные — глупые. Заявись к Мите на бал такая бабуля, он перед ней ногами не стал бы вертеть. Сразу бы стражу позвал. Жаль, Митя не принц.

Потом лебеди танцевали, и буря была. За сценой гремело, прожектор мигал — как бы молния. Вот нисколько не страшно!

Затем вдруг всё стихло. Музыка замолчала. Только Оля икает. И кто-то на сцену как выскочит! В маске, в чёрном плаще!

Митя его сразу узнал:

— Бэтмен! — кричит.

Тут весь зал повскакал. Все третьи-четвёртые классы.

— Бэтмен! Бэтмен!

Увидали хоть что-то знакомое, радуются. Один иностранец сидит серьёзный, как филин, — смотрит. Думает, так и надо. Русиш классик. Переводчица не переводит — не может. Смехом давится.

Кое-как успокоились. Принц по-быстрому Бэтмена победил, но и тот его тоже достал. Кончилось, в общем, вничью. Занавесом.

А третий «А» с той поры стал культурный. В телефоны Чайковского закачал — песню про Бэтмена. Тааа-та-та — та-та — та-та — та-та — тата-тата-тата!

У одного ученика в дневнике поселилась двойка. Обычная такая двойка по истории, довольно жирная. Только говорящая.

— Ну что, — говорит двойка, — будешь меня изводить: ластиком стирать, скоблить острыми предметами?

— Зачем? — отвечает мальчик. — Живи себе спокойно, я тебя не трону.

Но двойке никак не жилось спокойно. Она всё время ныла, просила развлечь её как-нибудь, сводить в музей, показать интересную передачу.

— Я же не простая двойка, а историческая! — важничала она.

Делать нечего. Ученику пришлось пропустить футбольный матч во дворе, драку в подъезде, сериал про монстров и экспедицию на северный полюс с друзьями. Повёл он её в музей, а она совершенно вести себя не умела: из дневника выглядывала, всюду совала свой длинный нос и спрашивала:

— Кто высушил мумию? А где у рыцарских доспехов застёжка?

Ученик замучился за экскурсоводами бегать, всё у них выспрашивать. Пришёл он домой уставший и лёг спать.

Но у двойки была противная привычка: любила, чтобы ей почитали на ночь какую-нибудь историю.

— Иначе, — говорит, — сама не засну и тебе уснуть не дам.

Каждый вечер ученику приходилось читать двойке вслух, вместо того чтобы в компьютерные игры играть. Наконец она разрешила ему поиграть, но с одним условием — чтобы игра была на историческую тему.

Ученик так увлёкся, что уже без исторических рассказов жить не мог. Заодно и в учебник заглянул — всё ли там правильно написано.

— Наверняка учитель всего этого не знает, — подумал ученик однажды. — Надо ему рассказать. Заодно и проверить, правильно ли он нас учит. Может, он сам историю не учил.

На уроках ученик стал не только рассказывать то, что было в учебнике, а ещё и добавлять разные интересные факты из прошлой жизни. И всё норовил учителя подловить на том, чего тот не знает. Ради такого дела пришлось ещё в библиотеку сходить.

Учитель, видимо, испугался, что ученик стал такой дотошный, взял да и поставил в дневник гигантскую пятёрку. Пятёрка поглядела на двойку с таким победным видом, что двойка побледнела и даже немного похудела.

Однажды папа ученика заглянул в дневник и встал по стойке «смирно». Не привык он к такой страшной картине: в дневнике, выстроившись, как солдаты на параде, стояли пятёрки в красных мундирах и дерзко смотрели на папу. Ученик поглядел в свой дневник и тоже сначала испугался. Потом присмотрелся — ничего, красиво даже. Стал он свою двоечку искать и не нашёл.

— Наверное, пятёрки её извели, — догадался он.

Вот такая история с двойкой. Жалко её, но что поделаешь — сама виновата. Сидела б себе спокойно, не совала свой нос в чужие истории, до сих пор была бы жива и здорова.

Одна школьная мышь собирала ученические дневники. Дети часто теряли дневники в классе, за шкафом. И почему-то никогда их не искали. Поэтому мышь ровной стопкой складывала дневники в своей норе. Ей нравился этот запах хрустящих страниц, цветных ручек, сырно-колбасных бутербродов, незаслуженных обид и подзатыльников. А эти записи! «Срочно зайдите в школу», «Уснула на уроке музыки», «Просидел в шкафу всю географию» — просто прелесть! Украшение для мышиной гостиной. Ещё её бабушка и мама хранили дневники, а она продолжала это важное дело. Но вот однажды мышь, листая дневник, увидела двойку по физкультуре. Сколько двоек она видела в своей жизни, но по физкультуре — ни разу! Мышь очень уважала спорт! Она была возмущена до глубины мышиной души.

И вот, прихватив всё свое возмущение, а также внушительную пирамиду дневников, школьная мышь принесла всё это хозяйство к директору.

— Я отказываюсь это хранить! — заявила она. — Разбирайтесь сами.

Директор, увидев такое дело — склад потерянных дневников — закипел, как сто чайников. Он хотел выпустить пар на учеников. Собрался раздать растеряхам и обманщикам их дневники при всех, с позором.

Но… почему-то не сделал этого. Почему — об этом, кроме него и школьной мыши, никому неизвестно.

Известно только, что директор, выудив из пирамиды один из дневников, самый пыльный и потрёпанный, сначала схватился за голову, потом задрыгал ногой, потом прослезился, потом засмеялся, а потом отнёс этот дневник к себе домой. Дома он бережно достал его из солидного директорского портфеля и спрятал в надёжное место. Конечно, за шкаф!

На последней перемене Ежова плюхнула на стол толстенную книгу с потёртыми краями. Одноклассники окружили ежовскую парту, повиснув друг на друге.

— Мотыльков! Ты в прошлой жизни, оказывается, был котом, — объявила Ежова.

— Чушь! — отозвался Мотыльков. — Кто в такие глупости верит?

— Не хочешь — не верь, — пожала плечами Ежова, — только тут так написано.

После школы Мотыльков помчался домой, разбрызгивая холодные лужи, чтобы поскорее забраться под плед и свернуться калачиком. Неожиданно ему наперерез бросился кот.

Мотыльков резко затормозил.

Кот разинул усатый рот и требовательно мяукнул, переступая с лапы на лапу.

У Мотылькова в голове что-то щёлкнуло: ему померещилось, что он понимает, о чём говорит кот. Лапы, мол, отваливаются, в животе урчит.

— Ну-ка, — неуверенно топнул Мотыльков, — ты это, брось. То есть брысь!

Побежал Мотыльков дальше, но ноги сами принесли его в продуктовый магазин.

— Да что же это такое! — возмутился Мотыльков, покупая колбасную нарезку и полкило кильки.

Вернулся Мотыльков на то же место, а кот и не уходил никуда. Ждёт, одну намокшую лапу вверх поднял.

И тут показалось Мотылькову, что этот кот — в точности его прадед на армейской фотографии. И взгляд тот же. Только причёска другая.

— Я сейчас, я быстренько, — отпросился Мотыльков у кота и побежал за семейным альбомом.

Вскоре он уже сидел на скамейке, окружённый местными представителями кошачьих, и старательно сверял их физиономии со старыми фотографиями.

— Так, Бенедикт Тимофеевич, не хитрите, это не ваша рыба. А ведь раньше врачом были, интеллигентная профессия… Марфа Васильна, повернитесь в профиль, как на этой фотографии…Анфиса Павловна, я вас узнал, не кусайте Павла Андреича за ухо! Борис Михайлович, не жадничайте! Вы и так всю прошлую жизнь на птицеферме работали. И вообще, не толпитесь, родственники! Всем хватит.

Подошёл кот незнакомой наружности, Мотыльков его не признал. Сначала прогнать хотел, да не стал. Мало ли, может, он какой-нибудь друг семьи. А может, не из прошлой, а из будущей жизни. Вот станет человеком и начнёт Мотылькова шпынять.

Довольный и обласканный котами, Мотыльков наконец добрался до дома и уснул под пледом, свернувшись калачиком.

А утром встречает его Ежова с той же книженцией с виноватым видом.

— Перепутала я, Мотыльков, извини. Оказывается, ты был собакой.

— Что-о-о? — заорал Мотыльков. — Со-ба-кой? А раньше ты не могла проверить?

У меня уже карманные деньги закончились! Чем же я своих родственников угощать-то буду?

Ежова показала на заплаканную Мальцеву.

— У Мальцевой осталось немного собачьего корма. Всё равно она в прошлой жизни была улиткой.

Один мальчик не любил носить шапку в холодное время года. И даже в морозы или в снегопады он редко её надевал, хотя знал, что голова любит находиться в тепле. И вот однажды его голова переохладилась, и уши слегка свернулись.

— Да ерунда! — сказал он.

И действительно, ерунда вышла. Всё из головы выветрилось! Например, спросят его о чём-то, он хочет ответить, а в голове только ветер гудит и помехи какие-то. В общем, голова перестала работать на полную мощность. К тому же память ослабла. И зрение ухудшилось. И ещё слух пропал.

Учитель спросил на уроке: «Какая птица всех быстрее летает?»

— Крокодил! — уверенно ответил мальчик.

(Мальчику показалось что-то вроде: «Кто в водной среде обитает?»)

— Отчего же крокодилы так здорово приспособились летать? — удивился учитель.

— У них голова плоская и туловище приплюснутое, — ответил мальчик.

— А я думал, что стрижи и соколы самые быстрые. Кстати, что ты знаешь о стрижах? — решил проверить мальчика учитель.

— У них толстая бугристая кожа, мощные челюсти и огромные страшные зубы.

Тогда учитель с жалостью посмотрел на мальчика и отправил его в медпункт. Там медсестра спросила: «Что случилось?»

Мальчик ответил:

— Да ерунда! В голове ветер шумит. И слух потерялся. И ещё это, как его… забыл.

Выслушав его жалобы, медсестра схватилась за голову. Она ловко натянула на мальчика шапку-ушанку, крепко завязала под подбородком и велела снимать только в помещениях — ушные капли намного удобнее без шапки закапывать.

С тех пор мальчик носит шапку. И даже летом не снимает. Но это он зря, конечно. Летом как раз шапки нужно выпускать на волю: они улетают в холодные страны. Вместе с крокодилами.

Представьте себе бегемота в платье. На ногах у бегемота — гамаши. Вид у бегемота страдальческий. Пыхтящий бегемот, неуклюже приплясывая, пытается втиснуть толстые ножки в огромные сапоги. Втиснул. Отдувается. Поверх платья у маленького бегемота вязаный свитер, для которого остригли, наверное, целую отару овец. Бегемот представляет, как овцы ходили какое-то время голыми и мёрзли, бедняги, и всё для того, чтобы ему было душно в их шерсти. На бегемота в платье, в свитере и в гамашах напяливают пуховик. Сверху нахлобучивают шапку с помпоном, на который не лезет капюшон пуховика. Капюшон всё же натягивают, помпон сплющивается как может, и ворот куртки тут же сдавливает бегемотово горло. Но пытка не закончена. На страдающего бегемота ещё не накручен шарф, который, как гипсовый воротник, должен обездвижить шею, и без того придушенную свитером.

Бегемот крутит шеей и пытается сопротивляться.

— Терпи, здесь тебе не Африка. На улице — тридцатиградусный мороз! — подбадривает бабушка бегемота.

Измученный, вспотевший, не видящий собственных ног из-за гипсовой шеи, он вываливается в тёмное зимнее утро.

Бабушка машет из окна. Она довольна: внучке-бегемучке тепло.

Бегемот видит бабушку краем глаза и пытается повернуть к ней мордашку, чтобы улыбнуться в ответ. Он разворачивается вместе с шеей и туловищем, крепко привинченными друг к другу шарфом. Наконец маленький бегемот поднимает лапу в толстенной рукавице и плавно машет бабушке. Так, наверное, махали перед взлётом космонавты в скафандрах.

У подъезда уже поджидает другой бегемот, по имени Юля.

Юля дышит в шарф: «Привет». А может, это и не Юля, как их различишь? Поздоровался — значит знакомый.

И вот уже два бегемота бредут по улице, тяжело проваливаясь в снег. А справа и слева топают бегемоты, слоны и даже, кажется, мамонты. Ноги у них — как фонарные столбы. На одном, похоже, бронежилет под курткой, так она выпирает. А другого, судя по его экипировке, сегодня же отправят в космос.

Куда же все идут? Вот они поднимаются на высокое крыльцо большого, ярко освещённого здания. На входе стоит охранник. Наверное, это какое-то секретное место. Кроме охранника плотной стеной стоят дежурные и придирчиво оглядывают всех входящих. Наверное, это сверхсекретное место.

Бегемоты и слоны входят в специально отгороженные раздевалки и разоблачаются. Они сдирают с себя толстые шкуры и становятся всё тоньше и тоньше. На скамейки летят скафандры и бронежилеты, гамаши и болоньевые штаны, а также тонны овечьей шерсти.

Бегемоты вдыхают полной грудью, потом выдыхают с громкими криками и превращаются в учеников младших классов.

Они уже узнают друг друга. Это видно по тому, как радостно они приветствуют друг дружку: толкаются и бьются рюкзаками. Ученики легко взбегают по ступенькам и буквально влетают в свой класс: видимо, им очень хочется учиться.

Но учитель их разочаровывает.

— Ну чего вы пришли? — говорит он в нос. — Сегодня учиться нельзя. Мороз. По радио объявили. Идите по домам.

Галдящая толпа скатывается по ступенькам в раздевалку. Там школьники снова превращаются в секретных бегемотов и слонов-космонавтов.

Если нельзя учиться, это ещё не значит, что нельзя гулять! — решают бегемоты и бегут на горку.

Мамонты, слоны и бегемоты просто обожают кататься с горки, и не придумали ещё такой одежды, которая могла бы им в этом помешать.

Отличница Катя уже решает. Остальные только собираются. Собираются все по-разному: Антон втихаря грызёт яблоко, Дашка — ручку, а Толик — ногти. Алинка смотрится в зеркало. Она красивая, и решать задачки ей ни к чему.

Артём в пятый раз читает условие. «В первый магазин привезли 19 ящиков рыбы. А во второй 25…» Какую рыбу, интересно, привезли? Минтай, наверное. А карпы в магазинах плавают, в огромных аквариумах. Так жалко их, ужас! Толкутся там, в грязной воде. Написано: «Живая рыба». Да разве это жизнь? Купить бы всю эту рыбу и в речку выпустить!

«В первый магазин привезли на 45 кг рыбы меньше, чем во второй…» Может, там просто льда было меньше… Интересно, рыба мёрзнет в реке зимой? Как она выживает вообще, когда кругом лёд? Стоп! «Сколько рыбы осталось, если из второго магазина увезли 20 кг…» А вдруг рыба замерзает прямо живьём? Вдруг она лежит в морозилке ещё живая? А потом возьмёт и оживёт, когда растает?

Так, в один магазин привезли, а из другого увезли. А почему увезли? Не понравилась, что ли? Недавно мама купила минтай, так даже бабушкин кот не стал есть. Сказал: «Ешьте сами».

25 ящиков рыбы… Отец уже второй год обещает на рыбалку сводить. А как выходной — так за компьютером сидит. Так, увезли 20 кг, а привозили-то на 45 кг больше! И чего они её возят туда-сюда?

Артём открыл тетрадь для контрольных работ. Начертил схему. Вздохнул. Слева нарисовал рыбью пирамиду. Поставил жирный вопрос. Справа нарисовал пирамиду побольше, написал: «плюс 45 кг». Из большой пирамиды в маленькую поплыла рыбка. Во-от какая красивая получилась. Плыви, плыви! Артём нарисовал рыбе зонт. Зачем ей зонтик? Интересно, откуда это выражение пошло: «нужен, как рыбке зонтик»?

Алинка всё ещё смотрится в зеркало. Глаза у Алинки блестящие, и волосы, и зубы тоже. Вся светится. Рыбы, наверное, много ест.

Значит, ещё на 25 кг меньше осталось во втором… А сколько кг в первом-то было? Тьфу! Да чтобы я ещё хоть одну рыбку съел!

Артём посмотрел на пирамидку из магазина № 1. Может, директор первого магазина просто не любил рыбу? Может, у него аллергия!

Сюда бы бабушкиного кота Ваську. (У бабушки все коты почему-то Васьки). Этот Васька в два счёта разобрался бы с рыбой. Артём нарисовал между двумя пирамидками кота. Кот растерянно смотрел на рыбу и тоже не мог решить задачу. Зато схема стала веселее. Васька может ходить по схеме, как по забору.

— Осталось пять минут. Заканчиваем.

Катя поплыла между рядами сдавать первой. Она была похожа на рыбу-телескопика. Остальные что-то второпях дописывали и молча шевелили губами, как рыбы. Целый класс рыб!

— Сдаём работы!

Кот вопросительно смотрел на Артёма и, кажется, даже плечами пожимал: «Что делать будем?»

Артём написал под схемой: «Вот вам кот! Как решать — не знаю!» — и сдал своего кота в тетрадке.

Когда Людмила Викторовна проверила работы, она стала объявлять оценки. Артём смотрел в окно. Конечно, у них с Васькой двойка…

Людмила Викторовна взяла в руки тетрадку Артёма.

— У Артёма — явный прогресс, — сказала она. — Поздравляю! К четвёртому классу он научился рисовать кота!

Артём удивлённо посмотрел на учительницу.

— Артём, спасибо тебе за кота. Я поставила ему пятёрку! — улыбнулась Людмила Викторовна. — По рисованию, конечно, а не по математике.

Артём раскрыл тетрадь. Кот сидел на месте, с пятёркой в лапах. Он был вполне доволен.

Один учебник вспомнил своё детство. Как стоял он на поляне и хлопал в ладоши: то ли гусениц отгонял, то ли с бабочками играл. А может, просто ветер ловил. В детстве, когда он был совсем еще зелёным, его кормили дождевой водой. Его мама — большая берёза — защищала его от жаркого солнца, делилась каплями дождя и пела ему песни на своём древесном языке.

А потом, когда он повзрослел, его пригласили на огромную бумажную фабрику, одели его в новенькие красивые обложки и написали на нём разные умные (и не очень) слова. Его листочки побелели и шуршали уже не от ветра, а от перелистывания.

Учебник обожал, когда его перелистывали. Можно было глотнуть свежего воздуха, а заодно поделиться своими знаниями.

Но ученик не очень любил листать учебник. Признаться, учебнику было немного обидно. Ведь для чего-то же его сделали!

Ученик слушал монотонный голос учителя и задумчиво пририсовывал учебнику два больших глаза.

Когда ученик дорисовал правый глаз, учебник как раз вспомнил маленькую птицу, севшую однажды на его зелёное плечо. То ли страус, то ли пингвин — в детстве он этого ещё не знал — в учебнике про них ничего не было написано. Да это и неважно. Важно, что он тогда раскачивал эту птичку, как на качелях. Учебник скосил новенький глаз в сторону окна и зашелестел страницами.

— Что-что? — спросил ученик, наклонившись к учебнику.

— Птица, птица, — шепнул учебник, обрадовавшись, что его слышат.

Ученик уже не слушал, что говорил учитель. Он пририсовывал учебнику два крыла.

В это время к ученику подошёл учитель и стукнул указкой по столу.

— Ну что, Фантазёркин, усвоил урок? Как изготавливается бумага?

Ученик ничего не ответил, только внимательно посмотрел на деревянную указку.

— Ничего-то ты не усвоил, Фантазёркин! — сказал учитель и тоже посмотрел на свою указку, внезапно покрывшуюся зелёными побегами и листьями.

Учебник, воспользовавшись тем, что учитель отвлёкся, расправил крылья, покружил над классом, похлопал на прощанье обложкой и вылетел в окно.

А за ним, как по команде, сорвались все тридцать три учебника. И тридцать три ученика, облокотившись на подоконники, провожали взглядом вереницу курлычущих учебников.

— Эх, Фантазёркин, опять тебе повезло, — вздохнул учитель и, запнувшись о стол, пустивший корни, отправился готовиться к следующему уроку.

Один дракон, проживающий в городской библиотеке, как-то вечером выполз из-под нижней полки стеллажа (там у них бывают подземные крепости) и тоскливо посмотрел на библиотекаря. Библиотекарь Марина Геракловна, привычно погладив его по нежной зелёной морде, метко закинула ему в пасть гамбургер.

— Что, Гарик, скучно?

— Скучно, миледи, — отвечал он, галантно обхватив хвостом люстру. (Он был немного старомоден). Наши рыцари небось в кино сидят или Интернетом балуются. А мне и чипсов после них теперь не достаётся.

И вот, в один прекрасный день, совершенно случайно, в библиотеку забрёл драгоценный читатель.

За окном вечерело, тускло горели настольные лампы.

Читатель, точно не зная, чего он хочет, поплёлся вдоль стеллажей. А так как шёл он, не вынимая рук из карманов, наушников из ушей и жвачки изо рта, то был совершенно беззащитен. Внезапно его обдало то ли ветром, то ли чьим-то горячим дыханием, и бесшумная длинная тень, проплыв над его головой, скрылась в дальнем углу.

Читатель окаменел. В таком окаменевшем положении он покосился на библиотекаря. В сумраке зала она казалась колдуньей, охраняющей свои бумажные сокровища. Прищурившись, она произнесла жутким ледяным голосом.

— Ну что же ты стоишь, мой друг? Иди дальше… даааальше… за стеллажи.

Читатель, как загипнотизированный, пошёл дальше.

— И чего это я, правда, испугался? Подумаешь, библиотека… И мама моя ходила, и папа… До сих пор целы и невредимы.

Немея от страха, он завернул за шкаф. Тут на него налетело что-то огромное, изумрудно-зелёное, с пламенеющей пастью.

Схватив первую попавшуюся книгу, мальчик стрелой вылетел из-за шкафа и встал перед библиотекарем — бледный, будто привидение.

— Хороший выбор, — сдержанно одобрила Марина Геракловна, записывая в карточку «Бисероплетение для девочек».

За спиной библиотекаря что-то пылало, клубами валил дым, и носились чудовищные тени по стенам, а она хладнокровно записывала название книги! Это поразило мальчика больше всего. Он опрометью кинулся из кошмарного места.

На следующий день Марине Геракловне и дракону скучать не пришлось. Они даже не успели запить утренние бутерброды какао. В библиотеку то и дело входили читатели. Озираясь, они медленно доходили до последнего шкафа, затем столбенели, а после с визгом хватали какую-нибудь из книг. Марина Геракловна заранее заставила последний стеллаж книгами из школьной программы и теперь только успевала отмечать.

Библиотека оживилась. По пятницам Марина Геракловна проводила «Драконьи вечера» — рассказывала захватывающие мифические истории. Читатели затихали и ёрзали на стульях в ожидании — когда же вдоль стен пронесётся тень загадочного зверя — красивая и ужасная. И тут выступал Дракон со своим театром теней и огня. А в завершение вечера дракон открывал тайный люк в полу, и половина слушателей с дикими криками туда проваливались. Выбравшись из подземелья и навизжавшись досыта, читатели уходили напуганные, но довольные.

— Прошу, будь осторожен, я так боюсь за тебя, — грустно качала головой Марина Геракловна, когда все расходились по домам. Но Гарик легкомысленно отмахивался хвостом.

Однажды, перед закрытием библиотеки, его поймала за хвост юная леди.

— Ты последний дракон?

— Почему же последний? — удивился дракон. — Остался ещё один в центральной библиотеке и в научной целых три…

— Будешь моим личным охранником, — перебила девочка. — Я посажу тебя на золотую цепь.

Дракон с сомнением оглядел её.

— От кого же тебя охранять? Рыцари вряд ли к тебе сунутся…

— Зачем мне рыцари? Они не крутые, — пожала плечами девчонка и разочарованно добавила. — Да и ты не крутой… Ни татушек у тебя, ни пирсинга. Хоть бы спецэффектами какими-нибудь обзавёлся.

— Да я крутой, — обиженно стал спорить дракон. — И спецэффекты у меня имеются.

В доказательство он зажёг для неё чудесный фейерверк. Но на девочку это впечатления не произвело.

— Это мой папа — крутой, — сказала она и надула внушительный жвачный пузырь.

Дракон задумчиво смотрел на липкий белый шар и, под звонкий хлопок лопнувшего пузыря, окончательно разочаровался в юных леди.

Библиотекарь за своим столом не на шутку забеспокоилась. Что, если крутой папа узнает о такой экзотической зверюшке и захочет купить её?

Но мудрая Марина Геракловна не зря столько лет работала в библиотеке. Женщина зычно свистнула, и дракон испарился. Девочка немного побродила в лабиринте стеллажей и направилась к выходу.

— Мы всё равно его поймаем, — заверила она Марину Геракловну, отлепляя от щеки лопнувшую жвачку.

— Кого?

— Не притворяйтесь, — посоветовала юная охотница на драконов.

Марина Геракловна решительно сняла очки.

— Ну хорошо! Я расскажу тебе всю правду. Только не раскрывай никому этой страшной тайны, умоляю! Иначе меня уволят…

Голос Марины Геракловны задрожал.

— Дракон, — всхлипнула она, — Дракон — это…

Тут Марина Геракловна привстала, оперлась на стол длинными пальцами с зелёными загибающимися ногтями, глаза её загорелись недобрым светом, а из ушей повалил дым.

Свет в комнате на минуту погас, и комната осветилась вспышкой молнии.

— Дракон — это… я! — прохрипела библиотекарь и заскребла ногтями по столу.

Девочка с ужасом посмотрела на её ноги и увидела, что ног-то нет, а вместо них ножку стула обвивает чешуйчатый хвост.

Отшатнувшись, девочка с криком выбежала в коридор. Правда, потом она заглянула на минутку, чтобы пригрозить:

— Я всё папе расскажу!

Марина Геракловна улыбнулась, снимая накладные ногти жуткого вида. Вряд ли даже самые крутые родители поверят в библиотекаря-оборотня.

— Вылезай уже, — сказала она Дракону, свернувшемуся под столом.

— Ух, сколько же веков меня так никто не пугал, как эта девочка! — выполз дракон, отряхиваясь.

Помявшись, он робко спросил.

— Вы не знаете, где можно сделать пирсинг?

Марина Геракловна покачала головой и заварила свежий чай из полыни.

Напившись чаю, они уселись заниматься любимым делом. Дракон подклеивал страницы и корешки старых книг. Марина Геракловна читала ему вслух успокаивающие сказки Пушкина. Пушкина дракон очень уважал. Часто вспоминал няню, Арину Родионовну, и бережно хранил тапки, которые она ему связала.

ЯН-526, размечтавшись, засмотрелся на электронное табло. Раньше он был учителем и смотрел на чёрную школьную доску. А сейчас он — специалист по внедрению знаний в нанотехношколе № 526. Зовут его Ядер Никелевич. Короче, ЯН-526. Наверное, он уже довольно стар по прежним меркам, но сейчас, когда людей научились обновлять, ЯН-526 выглядел чуть старше своих учеников.

— А знаете ли вы, что такое ромашка? — очнувшись от мечтаний, спросил вдруг ЯН-526.

Дети быстро пролистали электронные учебники с третьего по пятый класс.

— Ядер Никелевич, в нашей учебной программе этого не заложено. У нас сейчас микробиология, а потом — генная инженерия, — протараторил ученик № 025.

— Да знаю я! — махнул рукой учитель, досадно сморщившись. — Но если бы вы хоть раз её увидели…

На парте ученицы № 028/3 зажёгся светодиод. (А раньше дети поднимали руки, чтобы ответить.)

— Ядер Никелевич, может быть, это из области биотехнологии? Это генно-модифицированный продукт?

— Не-ет, — ещё горше произнёс бывший учитель.

— А что же это? Объясните чётче. Не отнимайте нашего времени.

Но тут на уравновешенного ЯН-526 что-то нашло.

Он схватил свой электронный журнал да как грохнет его об пол! Даже искры полетели. Подкатился робот-уборщик и моментально устранил мусор.

— Ничего Вы не понимаете! Ро-ма-а-шка — это цветок. Возьмёшь его в руки, а серёдка — жёлтенькая, как солнышко, — учитель показал на окно.

Дети посмотрели в звуконепроницаемое окно, но ничего, кроме серой воздушной массы, не увидели.

— Ну, или как цыпленок — пушистый, тёплый…

— Цыплят мы на картинках видели, — отозвались ученики под номерами 006 и 009. Кажется, до того, как их научились модифицировать, они появлялись сами. Из твёрдой оболочки, содержащей кальций.

ЯН-526 выставил ладони лодочкой и ласково посмотрел на воображаемую ромашку.

— А по краям у неё — лепестки. Белые, белые, как лебединые перья… Ах, да вы не знаете, — покачал на руках свою ромашку ЯН-526.

Ученики пожали плечами. Некоторые, вытянув шеи, пытались заглянуть в ладони специалиста по внедрению знаний. Возможно, он устраивает биологический опыт у них на глазах?

— Так вот… Возьмёшь её, вот так к лицу поднесёшь, а она пахнет лугом, дождём…

— Ядер Никелевич, что Вы такое говорите? Вы прекрасно знаете, что нам нельзя ничего нюхать и вдыхать. Особенно без кислородных шлемов. У нас же у всех аллергия. А сегодняшним кислотным дождём вообще человека растворить можно.

Ядер Никелевич сел на стул и беспомощно покачал головой.

— Есть! — вдруг послышался голос ученицы 028/4.

Она сейчас находилась в космическом путешествии и посещала уроки виртуально — прямо с межгалактического лайнера.

— Есть! Посмотрите, что я нашла.

На мониторе показалась древняя книга, между страницами которой был зажат сухой стебель непонятного растения. — Раньше, когда не было электронных гербариев, а цветы ещё были, люди сушили цветы вот так — между страницами книг. У меня как раз осталась бабушкина книга. Она из бумаги!

Все прилипли к монитору, чтобы увидеть сохранившуюся редкость — бумажную книгу, в которой был рисунок.

— Надо же, какое у него строение! Он не пластиковый, не металлический и даже не из неоновых трубок!

— Да, дети. Это — настоящий цветок. Ромашка! — воскликнул учитель.

— Значит, можно взять его отмершую клетку, оживить и размножить. Делов-то! — фыркнул ученик № 009.

— Нет, — грустно возразил учитель. — У него не будет ни аромата, ни целебных свойств, ни жёлтой пыльцы. И его лепестки не смогут колыхаться на ветру. А бабочки никогда не прилетят за нектаром.

— Какие бабочки, Ядер Никелевич? Вы ещё птеродактилей вспомните! — улыбнулся ученик № 025. И, немного подумав, добавил. — Вообще-то, мой папа говорил мне о каких-то цветах. Они росли, пока дедушка не построил завод для производства биороботов.

— И моя мама говорила мне о последней цветочной поляне. На её месте построили Планетарную почтовую станцию.

— Точно! На ромашках, кажется, можно было будущее предсказывать.

— Да не будущее, а химические процессы — любовь, нелюбовь.

Дети вспоминали рассказы бабушек и дедушек, а учитель задумался.

— А давайте-ка заглянем к нашему АЛ-526, — внезапно предложил Ядер Никелевич.

— Ура-а! — закричали дети в микрофоны, вделанные в шлемы. — Атом Люминович наверняка сделал очередной прорыв во времени.

Атом Люминович немного поворчал (была у него такая устаревшая привычка — ворчание, он ведь был ровесником Ядера Никелевича), а потом открыл портал со светящейся надписью: 2010.

Осторожно, не снимая герметичных шлемов, дети переступили порог давно забытого две тысячи десятого года.

Самое первое, что бросилось в глаза, — яркие, бьющие в глаза, цвета. Вверху — синий, внизу — зелёный. И всюду — свет. Много света. А ещё их оглушил шум — вокруг шумело, шелестело и щебетало.

— Кислородные шлемы можно снять, — объявил ЯН-256 и первым освободился от защиты.

Непривычно щурясь на солнце, дети осматривались.

Старушка в платочке, с добрым лицом и с ведром, полным чего-то тёмно-красного, подошла к толпе.

— Чего, ребятки, в космонавтов играете? Вот молодцы.

— Д-да, — неуверенно ответили дети, испугавшись собственных звонких голосов. (На воздухе отчего-то говорилось легче). Ученик № 025 шумно втянул носом свежесть и покачнулся.

«Надо будет сказать бабушке, чтобы больше не омолаживалась», — подумала ученица 029/1, разглядывая ласковые лучики морщин на старушкином лице.

— Дети, а ведь это — земляника! — воскликнул Ядер Никелевич. — Вот, посмотрите на этот экземпляр.

— А можно взять образец, Ядер Никелевич?

— Да чего ж на неё смотреть-то? Разбирайте, детки, кушайте на здоровье! И Вы тоже кушайте, Яков Николаевич, — сказала старушка.

— Как-как? — переспросил ЯН-526, удивляясь такому простому и ясному имени.

— Ммм, ни на что не похоже! — замычали от удовольствия дети. Не оставляет привкуса пластмассы и полиэтилена. Интересно, что это за ароматизатор?

— Смотрите! — закричала вдруг ученица № 023/3. — Кажется, это… она!

Ромашка покачивалась на ветру и звала к себе. А за ней — ещё одна. И ещё, и ещё. Маленькое жёлто-белое море ромашек волновалось под голубым небом. И все они в середине были жёлтые, как цыплята на картинках. Дети восхищённо разглядывали цветы и пытались представить себе лебединые перья.

— Вот артисты, а! — умилялась старушка. — Будто травы не видали.

Внимание учеников 006 и 009 было приковано к полосатым насекомым, гудящим над ромашковой волной.

— Они летают сами! — наконец сделал вывод 009.

— Дети, нам пора! — воскликнул Ядер Никелевич, взглянув на горящий напульсник.

Подхватив шлемы, ребята помчались в свой отрезок времени.

— Ядер Никелевич, а мне бабушка дала ромашек с собой. Букет называется. Теперь мы можем их у себя размножить? А потом ещё здесь бабочек наловим, да? А может, и за птицами вернёмся?

Ядер Никелевич обернулся. Взлохмаченный 025 был непривычно взбудоражен и умоляюще смотрел на учителя.

«А глаза-то у него синие, как васильки, — впервые заметил учитель. — Только как объяснить, что такое василёк?»

— Зови меня Яков Николаевич. А я буду звать тебя Васильком… Васей. Ладно?

Вася кивнул и осторожно двинулся к порогу времени. Шёл мелкими шажками, то и дело нащупывая ромашки под герметичным костюмом. Они были мягкие, хрупкие, сладко пахли и доверчиво прижимались к его груди. Он должен был обязательно их донести.

У одной девочки был дневник чихания. Кто не знает — это такой дневничок, где по дням недели и по часам расписано, что означает каждое чихание.

Например, пятница, с 12.00 до 13.00 — к свиданию. Но если чихнёшь не в 13.00, а в 13.05, то это уже не к свиданию, а совсем наоборот — к разлуке.

Девочка всюду носила с собой эту ценную вещь. Идёт она, допустим, с подругой в кино. Среди сеанса вдруг чихает. Быстренько достаёт дневник. Смотрит: ага, 18.00 — «нежданный поцелуй». Понятно! Крутит головой — кто же на неё накинется с поцелуями? Но пока вертится, снова чихает. Глядит в дневник, а там — яснее ясного: «тебе мешает подруга». Всё верно, пока от подруги не избавишься, никто не поцелует.

На уроках, конечно, сложнее. Однажды перед входом в класс она чихнула, и это означало: «берегись блондина». Заходит — и точно: историк-то блондин, хоть и лысеющий. Он потребовал от неё ответа, а она снова чихнула. Тут она извернулась и покосилась в чихальщик (а может, в чихальник, я точно не помню). А там такая фразочка: «он скрывает свои чувства к тебе». Что ей оставалось делать? Она сказала так: «Я не могу вам ответить», а про себя добавила «взаимностью». И ведь верно, не обманул дневник.

Историк поставил ей двойку, грустно вздохнул и сказал: «Тебе, по-моему, начхать на мою историю». Из этого следовало, что он приложил все усилия, чтобы скрыть свои чувства. По дороге домой девочка чихнула ровно в 17.00 и, пролистав дневник, обнаружила: «предстоит серьёзный разговор». Ещё бы, дома-то уже родители поджидают!

Многие девочки из класса, видя такие точные прогнозы, принялись заводить свои чихальники (нет, наверное, все-таки чихалки — ну как «гадалки») и переписывать расписание чихов. А в благодарность чихающей девочке подарили небольшую собачку породы чихуахуа.

Только подруга этой самой девочки была недовольна. Потому что весь распорядок дня, да что там — вся дружба! — была подчинена этому злосчастному чихушнику. Собрались они, предположим, на культурное мероприятие — на дискотеку, а тут по дороге — «апчхи!» — и жди, что апчхишник скажет. Если нагадает «приятного гостя сегодня вечером», значит, придётся бежать домой и ждать этого самого гостя. Если гость не придёт, наготове столько объяснений, сколько раз чихнёт за этот вечер девочка. Возможно, «преграды в дружбе», «он не уверен в своей любви» и даже «придёт не тот, кого ты ожидала».

И вот эта самая эгоистичная подруга, которой надоел чихальник, решила, что девочка что-то слишком расчихалась в последнее время. Купила подруга лекарство от аллергии и капала в столовой по 15 капель в тарелку своей чихунье. Через неделю у чихающей (теперь уже не чихающей) девочки начался кризис. Ну не чихается — и всё тут. Как узнать: идти или не идти, знакомиться или не стоит, отвечать или не отвечать, любит или не любит? Ни одной проблемы не решить без этого самого… уж и не знаю, как его назвать. А коварная подруга на прогулки тащит, на разные мероприятия, в спортивные секции. Как будто сама не понимает, какой опасности подвергает человека, лишившегося предсказания по чиху!

Поначалу девочка даже выходить из дома боялась. А потом — ничего, привыкла. Началась бесчихальная жизнь. Подруга была очень довольна. Только теперь нечихающая девочка гороскопами увлеклась. Ну ничего, это ещё терпимо, здесь по крайней мере пророчества расписаны не на час, а на целый день. К тому же гороскопы эти по-всякому истолковать можно. И если предсказано: «избегайте встречи с невысоким злобным типом спортивного телосложения», то можно списать это на первого попавшегося бульдога в подворотне.

Одна девочка по ночам не могла уснуть. Сначала она расстраивалась. Но потом решила найти себе какое-нибудь нескучное занятие — привидений попугать, что ли. Но привидения в этом районе давно уже вывелись — не одна она такая умная нашлась.

Она открыла окно и стала смотреть. Поначалу ничего, кроме темноты, не увидела. Но потом стали проявляться неясные очертания. Оказалось, что она запросто может видеть соседские сны. За всеми сновидениями не уследишь, поэтому она стала отслеживать только сны своих знакомых.

— Так-так… Вон к Воронцову сон полетел. Шайба, клюшечка. Ну, лети себе на здоровье, физкульт-привет! — приговаривала она, сидя у окна.

Однажды её привлёк чей-то красивый сон. То ли Королева красоты нарисовалась, то ли Мисс Вселенная. В общем, красавица. Да ещё с ворохом подарков из бутика. И направляется в сторону Ивановой.

— Эй, ты куда? — закричала девочка. — Нечего тебе там делать. Тоже мне, вырядилась! Иванову и так от модных журналов не оторвёшь. Только и делает, что перед зеркалом крутится. Лети вон лучше к бабе Дусе из пятой квартиры.

Красавица подхватила модные вещички и растворилась в бабыдусином окне.

А девочка стала караулить дальше.

— Так, ты пролетай… Ты вообще неинтересный. Стоп! А ты куда? — спросила она у сна, в котором разодетая Королькова катилась на роликах по лунной дорожке.

Сон молча указал на окно напротив. Это было окно спортсмена Старцева.

— Чего? Возмутилась девочка. — Ещё не хватало, чтобы Королькова Старцеву снилась. Кыш отсюда!

И нереальная Королькова, обиженно надув губы, покатилась по лунной дорожке.

Потом промчался сон в боксёрских перчатках — к Борцову, но девочка успела ухватить его за ногу.

— Куда? Иди-ка лучше, наподдай Морозову: он сегодня мою сумку на шкаф закинул.

Девочка так вошла во вкус, что бедные сны выстраивались перед ней и докладывали, куда они летят и как собираются сниться. А она кому-то разрешала показываться, кому-то — нет. Некоторым вовсе приказывала: «А ты — исчезни!»

Наконец им это надоело. В одну прекрасную ночь чужие сны предупредили девочку:

— Или ты оставишь нас в покое, или мы тебе такое покажем!

— Ой-ой-ой, напугали! — показала язык девочка. — Монстров я не боюсь.

В эту ночь она как раз решила уснуть. Хоть раз в неделю надо выспаться. И вот ждёт она свой любимый шоколадный сон. Вдруг подкатывается к ней огромный глобус. Из него выходит Марья Михайловна и спрашивает страшным голосом: «Какой материк омывают все четыре океана?» Сколько ни крутилась девочка, всё равно появлялась только Марья Михайловна в глобусе. И вопросы у неё были — один страшней другого. В другой раз она спросила: «А какой материк не омывается ни одним океаном?»

При этом Марья Михайловна жутко хохотала: «А-а-а, не знаешь?!» и высовывала из рукавов острые руки-указки.

Вскочила девочка с кровати, озирается. Смотрит — сны в окно заглядывают и хихикают:

— Ну что, будешь ещё за нами следить или тебе «ужастик» про математику показать?

Ни слова не говоря, девочка закрыла окно, наглухо задёрнула шторы, с головой одеялом накрылась.

Что ей снилось в эту ночь — никто не знает. Потому что сны — личное дело каждого.

А кто много будет знать, тому скоро приснится трёхголовая Тригонометрия.

Федя Бабочкин недавно вернулся из Индии. И сразу решил проявить свои новые способности. В Индии он, оказывается, самосовершенствовался и самопознавался. Кажется, Федя Бабочкин освоил всё — от йоги до ясновидения. Но глубже всего Бабочкин познал новое учение Штуртимуртишустра.

— У меня дар ясновидения, — скромно признался Федя.

— Ясно видишь, что ли? — хохотнул ничему не верящий Веркин. — Так и я могу.

— Я вижу цветовые волны каждого человека, — терпеливо пояснил Федя.

— Это называется аура, — поправила очки отличница Данилова.

— Не, аура уже устарела, — махнул рукой Федя. — Теперь рассматривают ментальные крылья.

По школьным коридорам быстро пролетел слух об экстрасенсе из пятого «Б».

К Феде Бабочкину выстроилась очередь.

Ясновидцу завязали глаза толстым клетчатым шарфом.

— Для чистоты эксперимента! — заявила Малинкина.

Возле доски были выставлены в ряд десять стульев, на которые расселись десять испытуемых. Вызвались одни девчонки, как самые доверчивые.

Федя потёр ладони, потом поводил руками перед собой.

— Я чувствую только женскую энергию.

Испытуемые переглянулись, а неверящий Веркин напрягся: не завязать ли потуже шарфик экстрасенсу?

А Федя уже растопырил пальцы над отличницей Даниловой.

— Я вижу зелёные крылья за твоей спиной. Твоя цветовая волна изумрудно-зелёного цвета. Ты добрая, очень любишь животных. Я чувствую рядом с тобой энергию маленького существа.

Данилова и Малинкина восхищённо ахнули. Все знали, что Данилова отличница, но о том, что она вчера принесла домой щенка, знала только Малинкина.

— Стоп! — закричал неверящий Веркин. — Надо ему ещё и уши заткнуть, чтобы он не слышал ваших ахов.

У кого-то нашлись ватные шарики. Уши заткнули. Федя продолжил эксперимент.

— У тебя тоже есть зелёноватые крылья. Но… ясно вижу жёлтые крапинки. Значит, ты отличница не круглая.

Некруглая отличница Булкина таращила глаза и удивлённо шептала: «Да, да, в прошлой четверти вышло две четвёрки — инглиш и алгебра».

— А у тебя вижу чисто жёлтые крылья. Но это исправимо. Ты просто много пропускала. Вижу уважительную причину. Бумаги, справки… Вижу боль в области горла.

Хорошистка Сольцева схватилась за горло.

— Точ-чно, анги-и-на! — прошептала она. — Я же две недели по врачам бегала!

Только Веркин по-прежнему ничему не верил.

— Он подглядывает! — возмущался Веркин. — Давайте второй шарф.

Бабочкина замотали вторым шарфом, а Веркин приставил для себя стульчик с краю.

Федя чётко и безошибочно разделил всех на отличниц, хорошисток и троечниц. Наконец он добрался до последнего стула, то есть до Веркина.

— Вижу тёмно-синие волны. Твои крылья мутно-синего цвета, и они начинают чернеть. И они такие, знаешь… подранные какие-то. Агрессивная мужская энергия! Ты часто дерёшься, и делаешь гадости, поэтому в твоих крыльях появляются чёрные дыры.

Веркин усмехнулся: «Ага, только вчера съездил Махоткину в ухо и выдавил в карманы Сольцевой повидло».

— Стоп. Что ты замыслил? — тревожным голосом произнёс Бабочкин. — Ты чернеешь на глазах!

Испуганный Веркин вскочил и метнулся к рюкзаку. Достал самодельную взрывчатку из марганца. Хотя, какая там взрывчатка, так — большой бабах и много дыма.

Но Веркин осторожно вытащил пакетик со взрывчаткой, чтобы обезвредить.

В класс забежала Марьяна Степанова. Все знали, что экстрасенс Бабочкин влюблён в красивую двоечницу Степанову до умопомрачения.

Упирающуюся Степанову подвели к Феде.

Руки Бабочкина затряслись так, будто он почувствовал землетрясение.

— Такая вся… такая… Вся в розовых волнах. Чистая энергия. Такие крылышки — розовые-розовые!

Федю Бабочкина долго не могли отлепить от розовой степановской волны.

— Ну, влип Федя, как муха в сахарную вату, — улыбнулся Клюшкин.

— Любовь слепа, — вздохнули отличницы.

Никто не слышал звонка и не ждал Генриетту Каримовну. Историчка Генриетта всегда врывалась в класс так, будто хотела застукать всех за чем-то ужасным, чтобы закричать: «Ага! Я так и знала!»

— Ага! — воскликнула Генриетта. — Я так и знала!

Все замерли.

— На самом интересном месте, — выдохнула Сольцева.

Веркин спохватился и положил взрывчатку на пол, рядом со столом.

Только Федя Бабочкин с ватными ушами ничего не слышал. Почуяв источник новой энергии, он пошёл навстречу Генриетте, протягивая руки, как зомби.

— Ого, я чувствую очень сильную, подавляющую энергию, — с интересом проговорил Федя.

— Это что, ваша новая игра? — спросила Генриетта и отступила на шаг.

Федя неутомимо водил руками вокруг учительницы.

— Волна светлая, почти золотистая. Но она смешивается с тёмными кляксами. Я слышу страдания и слёзы. Вижу много двоек. Кошмар… Целое море двоек! Так… Неприятности в личной жизни… Ссора… Мама ругала вчера?

У Генриетты задрожали губы.

— Много, много зелёных крыльев разбились об эту разрушительную энергию.

Генриетта начала пятнеть.

Экстрасенса срочно нужно было остановить. Клюшкин и Веркин схватили его и развязали ему глаза. Федя тряхнул головой, потом зажмурился, потом уставился на историчку.

— Ах, вот в чём дело… Извините, но я не отказываюсь от своих слов. Что мне дано, то и вижу! — отрезал Федя и пошёл на своё место с гордо поднятой головой.

Остальные поспешно принялись объяснять, что это был просто эксперимент, что не надо принимать это близко к сердцу, что вообще-то учение Штуртимуртишустра ещё новое и до конца не изведанное.

— Уж лучше бы вы в «мафию» играли, как обычно, — пробормотала Генриетта.

Веркин услужливо подставил Генриетте стул, забыв о намерении намазать его прозрачным клеем «Титан».

Генриетта растерянно села.

— А меня вчера мама ругала, — призналась она и всхлипнула.

Класс молчал. Никто не знал, как реагировать на такое признание. Никто не знал, что даже учительницу может отругать мама.

— Ну что ж, начнём урок… — взяла себя в руки Генриетта. — Признавайтесь сразу, кто не готов.

Она занесла ручку над журналом. У Генриетты был потрясающий нюх на тех, кто не готов к уроку. Она выбирала из всего класса именно этих несчастных, вызывала к доске и торжественно заносила ручку над журналом.

И вдруг всё пошло не по сценарию. Повинуясь внезапному порыву, Генриетта, утирая глаза платочком, стала ставить в каждой строчке журнала: пять, пять, пять.

— Всем — зелёные крылья. Всем, всем, всем!

Историчка вошла в азарт. Оказывается, это так весело — ставить пятёрки!

Федя Бабочкин привстал и восхищённо произнёс:

— Генриетта Каримовна, я вижу вокруг вас золотое свечение!

Он взмахнул руками, показывая размеры золотой волны, и смахнул учебники со стола Веркина. Учебники грохнулись на пакетик, забытый возле парты.

— Бабах! — оживилась бомбочка, которая только и ждала, чтобы её чем-нибудь придавили.

Все пригнулись. Потом в панике забегали по классу, размахивая руками.

— Откройте окна! Намочите салфетки водой! — командовала Данилова.

Только Генриетта Каримовна не бегала. Слегка оглушённая, она озиралась и не верила своим глазам.

Вокруг неё мельтешили ученики, словно рой эльфов. Мелькали крылья — белые, синие, зелёные, жёлтые; в крапинках и в пятнышках, в горошек и в кружочек. У Степановой Марьяны за спиной трепетали розовые крылья в форме сердечек.

У Фёдорова и Ивановой были крылья пополамные — одно зелёное, другое — жёлтое.

— А ну-ка! — Генриетта торопливо поставила напротив их фамилий ещё по одной пятёрочке.

Крылья равномерно позеленели, и Фёдоров с Ивановой стали бегать ещё шустрее.

Генриетта с восторгом захлопала в ладоши.

— Ну, к следующей четверти они у меня все позеленеют! Я их на факультатив по истории запишу.

Историчка прищурилась. Кто это там, на задней парте, так грустно сложил свои крылья? А, это Сердюков не может расправить свои вялые, серые в чёрную крапинку крылышки.

— Только чёрных мне ещё не хватало, — расстроилась Генриетта. — А если так?

Она торопливо поставила Сердюкову несколько пятёрок (ничего, потом, на дополнительных занятиях отработает).

Сердюков подпрыгнул и закружил по классу вместе со всеми.

— Вот так! — засмеялась Генриетта, счастливо покачиваясь на своей золотой волне.

Ну что ещё я могу сказать о Крылове… Кроме басен, у Крылова были удивительные канделябры. Пышные и густые. Не знаю, расчёсывал ли он свои канделябры по утрам или оставлял их расти так: дикими и распущенными. Всё-таки Крылов был русским писателем, поэтому и канделябры у него должны быть дремучими, как русский лес.

А учительница не поняла моего сочинения. Я заметил: она плохо понимает, когда я выражаю свои мысли. Ей надо всё объяснять.

— Как ты умудрился на Крылова канделябры надеть? Ты хотя бы в словарь смотрел, Заляпин?

— Зачем мне словарь? Я и так знаю.

— Канделябры, Заляпин, не бывают пушистыми. Они бывают медными, чугунными, серебряными.

— Чугунные канделябры тяжеловато носить, — согласился я. — А двойку исправите?

Учительница вздохнула. Я заметил: она каждый раз вздыхает, когда прошу двойку исправить.

Так вот, вздохнула она и говорит:

— И вообще, что общего может быть между канделябрами и бакенбардами? Они даже близко не стояли.

— Как это? Много чего общего! — начинаю спорить я.

— А ты докажи, Заляпин! Тогда исправлю.

Сегодня после школы я даже кушал со словарём. Может, у меня слова как-нибудь вместе с макаронами усвоятся?

Подумаешь, совсем чуть-чуть ошибся. «Бакенбарды — полоски волос, оставляемые при бритье между висками и ртом». Фу-ты! Бакены. Бачки. Бокоуши. И откуда эти бакены взялись в 19 веке? А, вот — из Нидерландов. Ну конечно, там же холодно! Северное море рядом. Надо лицо утеплять. Или чтобы звери дикие за своего приняли. Ну и сидели бы там эти бакенбранды, в своих Нидерландах. Но нет, бакенбарды покинули родину и отправились к нам, в Россию. Был один такой русский генерал, который привёз их на себе. Потом все посмотрели на этого генерала и тоже давай носить.

А раньше мода веками не менялась. Пока до одних дойдёт, пока до других. Телевизоров же не было. Целый век бакены были в моде!

Вот поехали бакенбарды на бал. А на балу — что? Блеск. Свечи. Танцы. А если есть свечи, то есть и канделябры. Потому что канделябры (я уже прочитал) произошли от латинского слова «подсвечник». Всё от чего-то происходит, с ума сойти!

Так вот, дворянские балы. Что там у нас на балах? Полонез, котильон, вальс. Вальс я знаю, в школе учили для праздника. Мне Пышкина все ноги этим вальсом отдавила. Мазурка ещё. До чего довели меня эти бакенброды — до танцев!

— Можно пригласить вас на мазурку? — спрашивают бакенбарды у какой-нибудь дамы.

А та в специальную книжечку смотрит, у неё там всё расписано — когда какой танец и с какими бакенбардами.

И пушкинские бакенбарды, конечно, ездили на балы. Их узнавали все издалека. Но мне нужны крыловские. А он, между прочим, раньше Пушкина бакенбадры носил. Он же на 30 лет старше, я посчитал. Вот только не знаю, выгуливал ли Крылов свои бокоуши на балах. Трудно представить Крылова, вальсирующего, как стрекоза. Оказывается, ещё как выгуливал! И бакенбобры свои он в самом деле не причёсывал. В этом я не ошибся.

Я проверил сочинение. Четыре раза всё-таки неправильно назвал бакенбарды, придётся перечёркивать. Нет, пожалуй, оставлю бакенбобров, жалко исправлять. Они будто звери какие-то. Я нарисовал рядом на полях косматых зверей. Ну вылитые бакенбобры! Если бы Крылов таких увидел, он бы круче басни сочинял.

Так вот, встречались всё-таки бакенбарды и канделябры! И очень даже близко стояли! Бакенбарды всех фасонов садились в кареты и ехали на балы или в гости. Танцевали бакенбарды под канделябрами под звуки клавесина.

Я сдал своё новое сочинение, а на следующий день спросил учительницу:

— В моём сочинении всё понятно? Или что-нибудь объяснить?

Но учительница только улыбнулась.

Я заметил: она каждый раз так улыбается, когда исправляет мне двойку на что-нибудь хорошее.

— Всех, кто забыл дома тетрадь, учебник или голову, прошу выйти из класса, — грустно сказала Амалия Модестовна. Остаются только ученики, готовые к учебному процессу.

Амалия Модестовна демонстративно встала спиной к классу. Повернулась — все на месте.

«Странно», — подумала Амалия.

— Всех, кто не выучил к сегодняшнему уроку песню «Ласточка», прошу выйти из класса.

Амалия Модестовна нарочно долго смотрела в окно, а когда повернулась — опять все на месте.

«Очень странно».

— Всех, кто не хочет петь или внезапно потерял голос, прошу выйти из класса. Пощады не будет, — предупредила Амалия Модестовна.

Ученики сидели как приклеенные.

Амалия вздохнула. Ну вот… Хоть раз хотела сбежать с урока, как вдруг все дисциплинированными стали! Музыку, что ли, полюбили?

— Хорошо, начинаем урок, — обречённо выдохнула Амалия Модестовна и с тоской посмотрела на свободный мир — туда, где по лужам нервно вышагивал молодой человек с цветами.

Молодой человек с цветами очень надеялся на детей. Если дети сбегут с урока музыки, как всегда, то он сможет вручить эти цветы своей музыкальной возлюбленной.

Тем временем учебный процесс пошёл.

Ученики пели старательно и душевно, как никогда: прониклись к трудной судьбе ласточки.

А за окном — весна! Лепестки от букета падали в лужи. Птицы насвистывали о чём-то хорошем. На всех ветвях насвистывали, кроме одной, самой толстой. Потому что на самой толстой ветке сидел директор Пал Палыч с большущей рогаткой в руке. Он очень любил Амалию Модестовну. Как преподавателя, конечно. Пал Палыч никак не мог допустить, чтобы она сбежала из школы замуж. И так детей учить некому!

— И где только он такую рогатку взял? С самого детства, видимо, хранил, — проворчал один из поющих, боясь пошевелиться.

И тут же, широко раскрывая рот, затянул вместе со всеми:

Рассказали подружки Оле свои мечты: Лена замуж за принца собирается, Люба желает пилотируемым космическим кораблём управлять, Яна пока не решила, чего больше хочет: гроссмейстером стать или первой ракеткой мира. Оле и ответить нечего, она с детства только о карандашах и красках мечтает, потому что они всё время у Оли заканчиваются. И нет ничего для Оли страшнее, чем пустые тюбики:

— Хотя бы три цвета мне: красный, жёлтый и синий, а там уж я выкручусь.

Девчонки только посмеялись, а Оля взяла шариковую ручку и всем девчонкам портреты нарисовала, а потом выросла, окончила художественную школу, стала Ольгой Сергеевной — действующим членом Академии художеств и в школу учительницей рисования работать устроилась. Чтобы новые таланты открывать. А ей всё время классы после физкультуры достаются.

Потому что расписание завуч составляет, который с детства рисовать не любит и вообще рисование считает скучным и бесполезным предметом: лучше бы ещё одну математику добавили.

Вот подготовится Ольга Сергеевна к уроку: кисти, краски достанет, палитру для смешивания цветов и для смачивания листа, чтобы рисовать в технике «по-сырому».

А ученики вместо рисования пол-урока воду пьют, спортивные костюмы переодевают, на Ольгу Сергеевну смотрят непонимающими глазами: что за рисование, что за техника «по-сырому» — ничего не понимаем. И зевают, зевают, зевают. Весь урок.

Ольга Сергеевна чего только не делала — ничего не делала, а только музыку классическую включала, чтобы ребят на рабочий режим настраивать. Только зевания увеличиваются, а работоспособности как не было, так и нет. Что музыка классическая, что вовсе без музыки — не могут после физ-ры рисовать, а могут только воду пить, спортивный костюм переодевать и смотреть непонимающими глазами.

Не выдержала Ольга Сергеевна, пошла к директору школы и попросила, чтобы во всех классах ИЗО с физкультурой местами поменяли. Директор сначала не хотел ничего менять, а Ольга Сергеевна ему и говорит:

— Давайте я вам все стены в школе граффити изрисую, только поменяйте.

Испугался директор, что придётся в школе ремонт заново переделывать, и согласился поменять, лишь бы Ольга Сергеевна школьные стены в покое оставила.

Поменяли физ-ру с ИЗО местами, Ольга Сергеевна только к теме урока приступила, а дети сразу рисовать начали, и не просто, а с большим удовольствием: цвета смешивают, про зевки забыли, вместо этого языки друг другу показывают, кисточками меняются, воду не пьют и спортивные костюмы не переодевают.

А какие работы получились: какую ни возьми — хоть на конкурс отправляй. Ольга Сергеевна так обрадовалась, что хотела директора расцеловать.

В это время в кабинет учительница физкультуры вбегает, сверкает страшными глазами, машет накачанными руками, в свисток свистит и кричит зычным голосом:

— Где это видано, где это слыхано: физкультуру после рисования ставить? Дети приходят вымотанные, измученные красками-палитрами. Они все свои силы на творчество потратили, а нам кросс бежать двадцать километров на выносливость, а потом ещё стометровку три раза. Ядро метнуть уже не успеваем, потому что сил у детей нет. Вы бы ещё музыку перед физкультурой поставили.

Испугался директор и поставил перед физкультурой музыку, с Ольгой Сергеевной целоваться не стал.

Потому что это не директор был, а тот двоечник. Он любил Красную Шапочку, которую волк съел, и хранил ей верность. Потому что другие книжки не читал.

Там текста много.

В школе сегодня подали на обед суп с фрикадельками.

— Сами свой суп ешьте, я такое не буду, — отказался обедать Петровский.

Проглотил вместо супа жвачки целую пачку, чипсами заел, а суп на стол для грязной посуды поставил. Прямо целую тарелку.

На столе ещё каша с завтрака осталась. Он тогда кашу в суп вывалил. Суп булькнул и подвинулся. Стали каша с супом вдвоём в тарелке жить. Петровскому всё мало. На столе большущая миска стояла с зефирками для всех. Петровский схватил миску и ещё зефирок в суп с кашей закинул.

— Я такое в «Тик-токе» видел, — сказал Кучкин из 1 «В». — Ребята котлеты чаем заливали, пюреху на стол намазывали и на видео снимали.

На самом деле Петровский себя за столом вести не умел.

Тесно стало супу с кашей и с зефирками в одной тарелке жить, вылезли они все на стол. А там вилки, ложки, стаканы с компотом. Всё теперь в каше, а по каше фрикадельки разгуливают — туда-сюда, туда-сюда.

Елена Николаевна с выдачи Петровскому кричит:

— Ах, Петровский, Петровский, зачем, скажи пожалуйста, устроил безобразие?

А Петровский в ответ Елене Николаевне язык показал. Да такой длинный, что на него Серафима из 1 «У» засмотрелась, пока кашу несла. Стоит Серафима, смотрит на язык Петровского, а каша течёт из тарелки на пол и встречается там с той кашей, которую Петровский в суп вылил, и тоже говорит привет фрикаделькам.

Кучкин из 1 «В» в кашу какую-то бумажку обронил, Апостолова из 1 «Д» — пенал, а Таланов — сандалий. Так и выбежал из столовой в одном. Потому что второй на полу к каше прилип, а Таланов в салочки играет, ему надо Апостолову догнать, а не на всякую ерунду отвлекаться. Можно и в одном сандалике в салки играть, в конце концов.

— Ох, ты чудо-юдо какое получилось, — смотрит Елена Николаевна на то, что в столовой на столах и на полу.

А Чудо-юдо обрадовалось, что оно получилось, встало и пошло. Куда? Ну конечно к Петровскому. Поблагодарить создателя. И график дежурств отнести, который ему Елена Николаевна передала.

Петровский, когда дверь открыл, чуть в обморок не упал: стоит перед ним Чудо-юдо из каши, фрикадельками перебирает, а на голове сандалий Таланова.

— Вы, — это Чудо-юдо так к Петровскому обратилось, вежливо, — вы вот возьмите ручку и впишите себя в график дежурств, так Елена Николаевна попросила, — и протягивает Петровскому пенал Апостоловой.

Делать нечего, вписался Петровский в график дежурств. От страха. Как раз на завтра. Потому что все остальные числа были уже заняты.

Пришёл с утра в столовую. А Елены Николаевны нету. Только чаны огромные с едой. Стал Петровский завтраки-обеды по тарелкам раскладывать и компот разливать. Елена Николаевна не приходит. Вместо неё прибежали первоклашки:

— Я кашу не буду, я такое не ем, — и давай хлебом через весь стол бросаться.

Петровский стоит на раздаче в поварском колпаке, половником лоб чешет:

— Вот дикие люди, разве так можно с едой обращаться? — А сам думает: сейчас учительница с ними разберется. Учительница разбираться не стала — начала чай из стакана в стакан переливать, лимоны вытаскивать и всё в один стакан складывать. Чай на стол льётся, лимоны из стакана вываливаются, а над столом крошки хлебные летают.

Не выдержал Петровский такого безобразия, подошёл и стал чай у учительницы другого класса отнимать. Увидели остальные учителя, что та учительница не справляется, и прибежали ей на подмогу. Тоже стали хлебом кидаться и чай переливать. Один чайник Петровский отобрал, так они ещё четыре с других столов взяли.

Смотрит Петровский — Елена Николаевна пришла. Сейчас всем объяснит, как себя вести надо, когда Петровский дежурит.

— Ну наконец-то, — обрадовался Петровский и стал хвалиться, как салат из огурца по маленьким тарелочкам разложил. А Елена Николаевна вздохнула тяжело-тяжело, взяла маленькую тарелочку салата с огурцом и в кашу высыпала, туда чай из чайника вылила.

Петровский глазам своим не верит — стоит грустный-прегрустный, чуть не расплакался: он старался, на раздаче стоял, к Чуду-юду в график записывался. А тут все дикие какие-то, вести себя не умеют. А Елена Николаевна самая дикая, и как только её на такую ответственную работу допустили — в столовую!

Звонок прозвенел — все по урокам разбежались, Петровскому тоже убежать хотелось, а кто остатки борща в холодильник уберёт? Кто салат из огурца вместе с лимонами из чая на помойку потащит? Ох, жалко, такой салат хороший был. Сам бы ел. Только теперь он в каше весь. Одни лимоны с борщом остались. Наелся Петровский лимонов с горя. Борщ в холодильник спрятал. И думает, как всё убрать. Он и швабры-то в руках никогда не держал. Хорошо, Серафима из 1 «У» в сторонке стояла. Она на уроки не побежала, а стала Петровскому с уборкой помогать. Целый урок убирались, еле-еле в порядок всё привели, а на перемене уже другие классы завтракать прибежали. Прибежали завтракать, а сами всё туда же: чай в кашу и всё это на стол.

Надоело Петровскому, побежал он в учительскую и стал жаловаться. В учительской жалобу Петровского записали на бланке и номер присвоили. А потом всей учительской в столовую отправились с едой баловаться.

— Если сейчас же это всё не прекратится, я Чуду-юду пожалуюсь. Оно вас тоже в график дежурств запишет.

В столовой все притихли. Всю кашу доели, тарелки за собой убрали и у Петровского рецепт салата из огурца спрашивают.

— То-то же, — обрадовался Петровский. — Записывайте.

Смену сдал, фартук с колпаком снял и пошёл Серафиму из 1 «У» до дома провожать.

А Елена Николаевна пошла к директору:

— А хорошо вы, Василий Иванович, с графиком дежурств придумали. И как только заставили Петровского дежурить, я не знаю.

— Ничего, Елена Николаевна. Сегодня к Мелконяну пойду с графиком. Только вы уж меня кашей получше измажьте.

Один кабинет в школе был очень хороший: просторный, на стенах портреты Толстого и Менделеева, в шкафу дидактические материалы, которыми сто лет никто не пользовался, а на подоконниках цветы в горшках. Хотя цветы по всей школе запретили, чтобы пыль не собирать. Вот только одно место в этом классе — заколдованное. Кого на это место посадят, у того сразу двойка по поведению. Хоть стой, хоть падай.

Посадили Сёму на место заколдованное. Сёма на уроках всё время баловался. Учительница объясняет новую тему, а Сёма с последней парты хихикает и стулом скрипит. Не до уроков ему.

Учительница Сёме плохую оценку поставила и пересадила на первую парту перед учительским столом. А на место Сёмы Полину посадила. И дальше урок рассказывает.

А скрип не прекращается.

Отругала учительница Сёму пуще прежнего, хотела даже замечание в дневник написать, а Сёма учительнице и говорит:

— Не скрипел я!!! Это Полина скрипит, она с Аделиной из среднего ряда записками перекидывается, а мне даже не дают прочитать, что там в этих записках.

Пришлось учительнице теперь Полину пересаживать. А место перед учительским столом уже Сёмой занято. Пересадила учительница Полину в средний ряд на вторую парту — на место Коли-отличника. А Колю — на последнюю парту.

Пока пересаживались, Сёма успел Полинину записку перехватить, у Коли-отличника телефон зазвонил, а Аделина Сёме кулак показала. Кулак как кулак, только Сёма сразу понял, что «если записку не вернуть — получит на орехи». И стало Сёме не по себе, потому что Аделина дзюдо занималась и знала болевые приёмы.

А записка-то вот она, а прочесть-то хочется. Встал Сёма посреди урока и выбежал из класса. Вместе с запиской. А за ним Полина рванула. А за Полиной — Аделина. А за Аделиной — Коля-отличник, потому что по телефону Колина мама звонила, чтобы Сёму предупредить. Сёмина мама до самого Сёмы дозвониться не может, поэтому Сёмина мама дозвонилась маме Коли-отличника и попросила, чтобы Колина мама попросила Колю предупредить Сёму. Потому что тот к телефону не подходит. А предупредить нужно и обязательно передать, чтобы Сёма пообедать не забыл после пятого урока. А то у него сил не будет.

Бежит Сёма с запиской, за ним Полина, за Полиной — Аделина, за Аделиной — Коля-отличник с телефоном, а за ними за всеми — учительница.

Тем временем в класс директор заглянул, потому что он в школе давно работает и всегда знает, когда лучше всего заглядывать. Посмотрел директор на отсутствие дисциплины и посоветовал этот вопрос вынести на родительское собрание, иначе так дело не пойдёт, потому что здесь вам не цирк, а общеобразовательная школа с физико-математическим наклоном, то есть поклоном, то есть уклоном.

— Поведение приструнить, а математику с физикой углубить. И допы устроить, — сказал директор. — А родителей на собрание собрать.

Собрались родители и стали думать-гадать, как поведение дочек и сыночков улучшить. Одни говорят — витамин «Р» помогает, другие — телефоны у всех отобрать. Хорошо, один папа на собрании сообразительный оказался: на заколдованном месте винтики закрутил. С того самого времени скрип на уроках прекратился, дисциплина наладилась, а класс в конкурсе победил на лучшее письмо Деду Морозу, потому что каждодневное написание записок даром не проходит.

Людмила Семёновна терпеть не могла, если кто-нибудь приходил в школу в кофте с капюшоном, на уроке скрипел стулом, мямлил у доски, бегал на перемене, орал на музыке, слишком сильно жал кнопки на информатике, щёлкал ручкой, клал ногу на ногу, писал записки, пулялся бумажками, шептался, переговаривался, спинойповернувшиськдоскечесалпяткусоседу, а хуже всего, если кто-то смеялся и вообще был в хорошем настроении. Честно говоря, Людмила Семёновна вообще не любила, когда кто-нибудь приходил в школу. Она и школу-то не любила.

Чуть что не так — сразу двойку в дневник и родителей вызывает. Родители в школу идти не хотят, они сами учительницу побаиваются. Потому что она похожа на линейку: лупит по самому больному месту и хоть бы что.

Мама Оли Касаткиной была очень смелая и сама записалась на приём к Людмиле Семёновне. Вопросы у мамы были по новой теме. Людмила Семёновна с Олиной мамой очень мило полтора часа беседовала и просила ни о чём не волноваться. Олина мама даже расслабилась. А Людмила Семёновна потом Оле две недели подряд только двойки и тройки ставила. Не важно, выполнено у Оли д/з или нет.

Олина мама на валерьянке, а Людмила Семёновна знай себе посмеивается. Так в раж вошла, что ещё маму Сёмы Петровского вызвала. И заставила её проект писать по 3D-моделированию, потом по проекту вазу на 3D-принтере печатать и книжку клеить. А если мама Петровская всё это за две недели не успеет сделать, то пиши пропало — не быть её Сёме круглым отличником, хоть он и знает по всем предметам больше самой Людмилы Семёновны. Совсем закручинилась мама Петровская и домой пошла, проект писать.

Но тут вдруг случилось непредвиденное.

Мама Серёжи Циркулева взяла и из родительского чата удалилась. Прямо перед Днём учителя. Неслыханная наглость. Людмила Семёновна послала маме Циркулевой повторное приглашение в чат. А мама Циркулева повторное приглашение не принимает и к чату не присоединяется. У Людмилы Семёновны так настроение испортилось, что она даже ночью уснуть не могла. Всё думу думала, как Циркулевым отомстить. И придумала.

Поставила на следующий день Серёже Циркулеву двойки по всем предметам и прямо в электронном дневнике красной ручкой написала:

«Вызываю родителей в школу по причине неуспеваемости, неподобающего внешнего вида, отсутствия дисциплины и вообще полного безобразия».

— Может, не надо? — вздыхал Серёжа после уроков возле учительского стола.

— Ещё как надо. Совсем распустились. Чтоб завтра же в школу с родителями пришёл.

Утром Людмила Семёновна шла на работу в приподнятом настроении. Впервые за последнее время. Ух, и устроит она сегодня этим Циркулевым перед Днём учителя! А то совсем расслабились.

Зашла в школу, поднялась на третий этаж, открывает свой кабинет, а там сидит директор школы и Серёжа Циркулев с мамой. Мама у Серёжи Циркулева выглядит почему-то совсем не как на фото в родительском чатике. На фотке из чатика — ромашки с колокольчиками. А на Серёжиной маме никаких тебе ни ромашек, ни колокольчиков, а только строгий серый костюм и туфли на каблуках.

— Добрый день! — начала Людмила Семёновна.

И больше она ни одного слова вставить не успела, потому что мама Серёжи Циркулева превратились в огнедышащего дракона и стала извергать клубы дыма и пламени прямо на Людмилу Семёновну вместе с директором. Продолжалось это примерно часа полтора или около того. Хорошо, у Людмилы Семёновны и директора огнетушитель был рядом. Только так и спаслись, а то бы одни головешки остались.

С тех самых пор Людмила Семёновна двойки направо и налево не ставила. Оле Касаткиной все плохие оценки в дневнике исправила и Олину маму с Днём народного единства поздравила. С Сёмой Петровским сама проект написала и презентацию оформила. А маму Сёмы только на защиту позвали — за сына поболеть. Родительский чат учительница расформировала, все подарки просила высылать на адрес больницы нуждающимся. Разрешила класть ногу на ногу, жать кнопки на информатике, орать на музыке, но только строго по тексту и даже иногда повернувшисьспинойкдоскечесатьпяткусоседу; договорилась со всей школой носить кофты с капюшоном и себе тоже приобрела худи нежно-карамельного оттенка. А мам просто так по пустякам в школу не вызывала и от работы не отвлекала.

— Сочинить письменно в тетради мелодию без нот, но так, чтобы она у меня в голове заиграла, — сказала учительница по музыке. — А кто задание не выполнит или схалтурит — «два» поставлю.

Все стали в тетрадях что-то записывать, а Сёма сидит и понять не может, как можно музыку без нот записать. Повернулся к Евстигнееву, а тот выводит: «Тру-ля-ля-тру-ля-ля».

— Вот голова этот Евстигнеев, — решил Сёма и тоже стал в этом направлении думать.

Только хотел «труляляшки» записать, как дверь в кабинет открылась и вошёл в класс призрак Чайковского. Сёма его сразу узнал, вон его портрет на самом видном месте висит.

— Кто это на урок опаздывает? — кричит музычка.

— Это я, Петя.

— Садись, Петя. «Два» тебе. Бери тетрадь и сочиняй мелодию. Но только без нот. А то ещё одну двойку получишь.

Чайковский удивился, сел за парту рядом с Сёмой. А тетради-то и нету никакой у Чайковского. Откуда у призраков тетради? Сёма поделился с Чайковским листочком и ручкой, композитор Сёму поблагодарил и стал что-то быстро-быстро записывать. А музычка подходит к их парте, выхватывает листочек у Чайковского и говорит грозным голосом:

— Это ещё что такое? За ведение тетради ещё одна двойка. Всё это неаттестацией пахнет.

— Это экосез, — Чайковский отвечает, а сам засмущался и от смущения ручкой щёлкает «щёлк-щёлк», «неаттестации» испугался. Он и слово такое впервые услышал, как тут не испугаться.

— Какой ещё экосез? Я же просила без нот музыку записывать, а то понапишете всего, а мне потом разбирай, где тут «си», где тут «ми», я сама малую октаву не выучила, — музычка Чайковского отчитывает. — Почему ни тембра нет, ни характера, а всё какие-то ноты непонятные?

Ребята радуются, что не их спросили, а Чайковского, а то пришлось бы объяснять, что у них за «тру-ля-ля» в тетради.

— Ишь ты! Музыку ей без нот подавай, — возмутился Чайковский и музычке фигу показал.

Музычка долго раздумывать не стала, влепила ещё и за поведение двойку Чайковскому и выгнала его из кабинета.

А директор выговор музычке сделал и премии лишил, потому что с призраком Чайковского два месяца договаривался о встрече, еле у других школ отбил в Управлении по установлению связей с потусторонним миром, а музычка взяла и выгнала не разобравшись.

Музычка от обиды даже физруку жаловалась. Физрук отнёсся с пониманием, сам чемпиону Москвы по борьбе тройку в семестре по физкультуре выставил.

Взял Макар книгу в школьной библиотеке, а читать — не читал.

«Верну, — думает. — Всё равно читать не буду». Прихватил на перемене книжку под мышку и побежал в библиотеку — на пятый этаж. А на четвёртом ему Полина с Лерой встретились и говорят:

— Куда это ты собрался? Звонок на урок прозвенел, а он по ступенькам шастает.

Делать нечего. Развернулся Макар и обратно в класс двинул. А в классе никто и не думал урок начинать, перемена у всех: кто бутерброд хомячит, кто дерётся, а Крышечкина взяла и весь цветной картон по полу раскидала.

«Ну и Крышечкина! — Макар удивляется. — И почему двойки за поведение только нам с Сёмой ставят, а Крышечкиной наверняка всё с рук сойдёт. Лерка с Полинкой — обманщицы!» — Макар думает.

Сам снова в библиотеку собрался. Поднялся на пятый этаж, а книжку-то в классе забыл. Пришлось обратно идти: как без книжки книжку сдавать?

«Наверное, и сдать не успею», — прикидывает Макар.

Уже урок скоро. Если только пулей. Одна нога здесь, другая в библиотеку заходит. Иначе придётся снова книжку домой нести, не стоять же после уроков в библиотеку. Время только терять.

Пока Макар раздумывал, до самой библиотеки добрался. Зашёл внутрь и спрашивает:

— Есть тут кто?

А сам диву даётся: кто это все книги в библиотеке по полу раскидал? Может, ревизия у них? А стеллажи зачем поломали? Новые, наверное, будут ставить. Опять он не вовремя. Неужели домой книгу потащит?

Вылезает из-за шкафа библиотекарша: в одной руке у неё глобус, теннисная ракетка и гиря на 32 килограмма, а в другой — рояль. Как только это всё в шкафу помещалось?

— Не приму! — библиотекарша Макару говорит. А потом подкинула глобус, ракетку и гирю с роялем в воздух и давай ими жонглировать.

Макар на всякий случай шаг назад сделал и глянул, что на двери написано: вдруг в цирк попал. А на двери чёрным по перламутровому: «Библиотека».

— Почему не примете? — Макар поинтересовался, а сам смотрит, как рояль с гирей по библиотеке летают.

— Пока краткое содержание не перескажешь, книгу твою не приму, — ответила библиотекарша. А один глаз у неё взял и вывалился.

Макар покраснел, поднял вывалившийся библиотекаршин глаз и говорит:

— Вот, пожалуйста.

— Ой, — ойкнула библиотекарша, сложила глобус, ракетку, гирю и рояль аккуратно на пол. — Кажется, музыка кончилась.

— Какая музыка?

— Спрашиваешь! Музыка осени. Листья ведь не шелестят?

Макар прислушался — муха жужжит, в коридоре тихо, наверное, урок уже идёт, а он в библиотеке прохлаждается. А звонок был? Не слышал Макар.

— Скоро бу-у-у-у-де-е-е-е-ет, — пропела библиотекарша, у Макара даже уши заложило. Он такой голос раньше только в опере Вангелиса «Митодея» слышал, а теперь вот в библиотеке…

— Тогда я пойду, звонок скоро будет.

— А книжку? — библиотекарша сделала серьёзное лицо и строго посмотрела на Макара одним глазом. — Сдаёшь?

— Так я же содержание не пересказал…

— Как же? А вывалившийся глаз? Пусть кратко, но вся суть книги в вывалившемся глазе… Сдавай и иди. Скоро бу-у-у-у-у-де-е-ет, скоро бу-у-у-у-де-е-ет музыка зимы-ы-ы…

Макару неохота такую интересную книгу про вывалившийся глаз сдавать, любопытно стало.

— Я ещё раз перечитаю. Вы мне карточку продлите, и я на урок побегу.

Библиотекарша чиркнула в Макаровом формуляре новое число, вставила обратно вывалившийся глаз, приподняла крышку рояля и заиграла.

Макар сразу же узнал звонок на урок и побежал в кабинет.

Книгу прочитал за один вечер. Вывалившийся глаз оказался секретным шифром для возрождения целой цивилизации молодых людей в спортивных костюмах с аквариумом на голове. Продолжение следует. Макар обменял книгу на продолжение, потом ещё одну взял, другую.

Стеллажи в библиотеке поменяли на новые, шкаф убрали в другое место, поэтому библиотекарше негде стало гирю, ракетку, глобус и рояль хранить, теперь просто так сидит — формуляры перекладывает.

— А раньше она такие фокусы могла с роялем выделывать, как в цирке, — Макар одноклассникам рассказывал.

Никто ему не верил:

— Врёшь, она только краткое содержание спрашивает! Нечего в этой библиотеке делать.

В каникулы пошли всем классом в цирк. Всем представление понравилось: акробаты, клоуны, мороженое в антракте. Под конец объявили смертельный номер: вышла на сцену библиотекарша и давай жонглировать то роялями, то глобусами, а вокруг неё львы, тигры через огонь прыгают, кони скачут, балерины танцуют, и сами собой у всех наряды меняются. Кит приплыл, библиотекарша встала на спину кита и продолжает жонглировать, а кит по арене цирка плавает, потому что это уже не арена, а бассейн с морской водой.

Все ахнули, а на следующий день в библиотеку очередь стояла. За автографом.

Математичка Скрябникова — Змея, обыкновенная и очень ядовитая. Об этом все знали, особенно в учительской.

По выходным математичка-Змея гуляла в местном парке вместе со своим мужем — историком-Оборотнем. Историк занимался спортом, кормил в парке белок орехами, а сам в еде был совсем непривередлив. Ел всё подряд: лыжников, заблудившихся в парке, лыжников с одной лыжей, один раз даже чемпиона по фигурному катанию съел. А потом только заметил, что у чемпиона и лыж-то нет. Одни коньки. Из-за коньков резь в желудке историка ну просто замучила, пришлось даже к доктору идти.

— Ничего страшного, пройдёт, — доктор померил пульс и прописал лекарств на десять тысяч.

Историк доктора поблагодарил, а вместо лекарств купил на десять тысяч лягушек. Дело в том, что математичка Скрябникова питалась одними лягушками, потому что по первому образованию была учительницей французского.

Пришёл историк домой, накормил жену, а сам голодный. На носу апрель-месяц — лыжников в лесу днём с огнём не сыщешь. А чемпиона по фигурному катанию он уже съел. Сидит историк, источниковедением занимается, а лицо грустное-грустное.

Жалко стало математичке Скрябниковой своего мужа. И придумала она, как ему помочь. Пришла в школу и говорит:

— Тому, кто победит моего мужа Оборотня Павла Ксенофонтовича в неравном бою в тёмном-тёмном кабинете, поставлю «пять» по математике.

Все затряслись от страха. Если бы в светлом кабинете Оборотня побеждать, то ещё ладно. А так как авария на подстанции произошла и света во всём микрорайоне нет, то вообще никакого желания с Оборотнем бороться не возникает. Пропадай пятёрка по математике!

А математичка только этого и ждала, сощурилась хитро-прехитро и говорит своим змеиным голосом:

— А если никто не победит, то Павел глубокоуважаемый Ксенофонтович, источниковед и кормилец белок, съест самую красивую лыжницу школы — Олю Крышечкину.

Коля Мельников кричал: «Так нельзя!», Женя Голубев спросил, можно ли видео снять и в «Тик-ток» выложить, Лёня тихонько заметил, что Оля не такая уж и лыжница, хоть и очень красивая. А Маруся вообще обиделась:

— Я самая красивая лыжница, — говорит, — а не эта ваша Крышечкина.

Математичка Скрябникова погладила Марусю по голове и говорит:

— Не переживай, Маруся, тебя Оборотень следующей съест. После Крышечкиной.

А сама думает: «Маруся-то спортсменка, участница соревнований по спортивному ориентированию, с ней Павел Ксенофонтович может и не справиться».

— А пятёрку поставите? — обрадовалась Маруся.

У неё пятёрки только по физкультуре были, а по математике — ни одной. Но математичка ей ничего не ответила. А что тут отвечать? За такое пятёрку ставить нельзя, только четвёрку с плюсом. Если Оборотень Марусю вместе с дневником сожрёт, то и ставить будет некуда.

Первым Крышечкину вызвался Коля Мельников защищать. Мельников тоже был оборотнем и ночью превращался в Росомаху. У Росомахи — суперспособности и огромные когти, побольше чем у других оборотней. Женя Голубев вообще участвовать не хотел, но этот Коля-Росомаха уже надоел выпендриваться. Подумаешь, Росомаха… Он, Женя, тоже оборотень, только Медоед, а медоеды ни львов не боятся, ни укуса кобры. В Книге рекордов Гиннесса медоеды вообще самыми свирепыми млекопитающими признаны. Просто не выпендриваются, как эти Росомахи. Даже если математичка-Змея бросится помогать Оборотню, укусит Женю Голубева, Женя Голубев не испугается: полежит минут сорок в конвульсиях после укуса и пойдёт заслуженную пятёрочку получать. А Крышечкина пусть потом до одиннадцатого класса списывать даёт и не вредничает.

— Отлично, — обрадовалась математичка, захохотала противно и убежала в тёмный-тёмный кабинет готовиться к неравной битве.

Коля превратился в Росомаху, Женя — в Медоеда, а Лёня Зайчиков ни в кого не превращался. Просто так в тёмный-тёмный кабинет пошёл. Без лишних слов. Лёне Зайчикову и Олю Крышечкину жалко было, и Маруся нравилась. Точнее, Оля Крышечкина Лёне нравилась, а Марусю жалко было. Или наоборот. В общем, Лёня ещё не разобрался.

Зашли все: Коля-Росомаха, Женя-Медоед и Лёня Зайчиков — в тёмный-тёмный кабинет, а там историк за партой сидит и улыбается. Математичка ребят рассадила. Лёню сначала усаживать не хотела, потому что он в прошлый раз контрольную на четвёрку написал. А потом согласилась: всё равно не справится.

— Достаём двойные листочки, — начала математичка, — и пишем условие задачи: «По кругу расставлено 50 чисел. У 35 чисел правый сосед делится на 2, у 43 чисел левый сосед делится на 3. Какое наименьшее количество чисел из этих 50 могут делиться на 6?»

Вот кто первый решит, тот и победит в неравной битве. А если никто не решит, то вас вместе с Крышечкиной Павел глубокоуважаемый Ксенофонтович съест. На десерт.

Коля-Росомаха побледнел: какие цифры, по какому кругу??? Женя-Медоед вообще расстроился: где это видано, чтобы какой-то там историк медоеда сожрал вместе с Крышечкиной, да ещё из-за какой-то задачи. А историк-Оборотень сидит — улыбается: ему математичка давно ответ подсказала.

Встал тогда из-за парты Лёня Зайчиков и двойной листочек математичке отдал. А там всё решение без запиночки:

50 — 43 = 7

35 — 7 = 28

Ответ: наименьшее количество таких чисел равно 28.

Математичку чуть удар не хватил: да как он мог? Да так быстро? Это же нереально!!! Она и сама над этой задачей два часа билась. Ответ потом в методичке подсматривала.

Ничего не поделаешь, пришлось историку голодным остаться, а Лёню на олимпиаду по математике записать.

Мама-Росомаха и мама-Медоед позвонили вечером Лёниной маме, чтобы узнать, кто Лёню математике учил. А Лёнина мама сказала — сам. Лёня вместо сладостей варенье из шишек ест с детства, поэтому у него память хорошая и аналитический ум. Все потом рецепт варенья друг у друга переписывали. Даже математичка Скрябникова. А историк теперь в лесу на весь класс шишки собирает, некогда ему лыжников есть.

В Сёмином классе ребята ничего не боялись: ни монстров, ни мышей, ни кикимор — никого. Кроме математички. Потому что математичка была уж очень страшная: она успевала целых две контрольных за одну неделю устроить.

И чего только не выдумывали, чтобы по математике каждую неделю по две двойки не получать: шпаргалки писали, снеговика-убийцу на улице лепили, чтобы он математичку своими знаниями убил, дверь в кабинет на ключ закрывали и ключ под дверь подпихивали — всё без толку. Сёма один раз даже решил домашнюю работу сделать, только понять ничего не мог, что делать надо, поэтому решил видео в «Тик-токе» посмотреть, на компьютере немножко поиграть, а потом уж как-нибудь доделать по-быстрому.

А когда наигрался и видео насмотрелся, уже и спать пора. Так снова по математике двойку получил. За контрольную.

Пришёл домой. Думает: сейчас посмотрят родители в электронный дневник, ругать будут, компьютер отберут и читать посадят «Тома Сойера». А мама Сёме и говорит:

— Извини уж, сынок, так и так. Я сегодня обед не приготовила. Двойка у меня за обед.

Сёма хотел сначала маму отругать — как так обеда нет, а потом маму пожалел:

— Ничего, у всех бывает. Ты уж завтра постарайся.

Мама завтра постаралась. Даже завтрак готовить не стала.

— Опять, — говорит, — двойка у меня. Двоечница я.

А тут и папа подключился:

— Я тоже двоечник. У меня на работе сплошные двойки пошли, поэтому зарплату мне платить перестали. Поеду я лучше на рыбалку. На рыбалке у меня всегда пятёрки.

И уехал.

Мама тоже на работу не пошла: стала видео в «Тик-токе» смотреть, как завтраки-обеды готовить. И ей понравилось. Видео одно за другим идут, одно за другим, мама так расслабилась, что вообще обо всём забыла. И не стала Сёму за двойку по математике ругать.

А Сёма в школу пошёл. Голодный.

Около школы стоит скорая помощь. Врачи кругом.

— Приплыли, — Евстигнеев Сёме говорит. — Математичка того. Видимо, снеговик-то подействовал.

— Что за ерунда такая? Это же шутка была.

— Шутка не шутка, а скорая за математичкой приехала. Довели мы её.

Испугался Сёма, что теперь мама всё время видео в «Тик-токе» смотрит, папа на рыбалке торчит, а он даже не знает, как двойку по математике исправить.

Решил он выучить математику и поехать к министру образования — контрольную писать. Всю ночь теорию читал и онлайн-обучение проходил. Так увлёкся, что до одиннадцатого класса все тесты написал. Правильно или нет — неизвестно. В тестах-то всегда ответы есть — «а», «б» или «в».

А с утра к министру образования поехал. Принял Сёму министр образования в своём кабинете. А контрольную писать не разрешил:

— Со школьной учительницей по математике будешь писать. Потому что я хоть и министр, а на всю голову гуманитарий — в математике ни бум-бум.

Вздохнул Сёма и рассказал всю правду, как довели они всем классом учительницу по математике, и её в больницу забрали на скорой, а дома Сёмины родители стали двойки получать.

— С чего ты взял, что учительницу на скорой в больницу отвезли? Она в ЗАГС поехала. Замуж за фельдшера выходит. А завтра уже и в школу выйдет. Перепишешь контрольную, а родителям нужно ограничения на гаджеты ввести. Не больше часа в день. Тогда и дома жизнь наладится.