Начало XX века ознаменовалось не просто рубежом между окончанием одного столетия и началом другого. Еще до того, как человечество совершило политический переход от мирного в целом столетия к недавно пережитому нами полувеку войн, произошло фактическое и полноценное изменение взгляда на мир. По всей видимости, эта перемена проявляется прежде всего в науке, хотя вполне возможно, что явления, оказавшие влияние на науку, самостоятельно и независимо привели к наглядно наблюдаемому ныне разрыву между искусством и литературой XIX века и искусством и литературой века двадцатого.

Ньютоновская физика, которая почти безраздельно господствовала с конца XVII столетия до конца XIX века, описывала Вселенную, где все происходит в точном соответствии законам; по сути, это была компактная, строго организованная Вселенная, где будущее непосредственно и неопровержимо зависело от прошлого в его цельности. Подобную картину мира нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть посредством экспериментальных методов; она в значительной степени соотносится с таким представлением о мире, которое признается дополняющим эксперименты, однако в некотором отношении оказывается более универсальным, чем что угодно, подтверждаемое опытным путем. Наши несовершенные эксперименты не в состоянии установить, подлежат ли проверке до последнего знака десятичной дроби те или иные ряды физических законов. Впрочем, из ньютоновской точки зрения следовало, что излагать и формулировать физику надо так, словно она в самом деле подчиняется указанным законам. Сегодня такая точка зрения больше не является доминирующей в физике, и этому перевороту больше всего способствовали Людвиг Больцман в Германии и Дж. Уиллард Гиббс в Соединенных Штатах Америки.

Эти два физика отыскали радикальное применение новой, вдохновляющей идеи. Возможно, использование в физике статистики, что, собственно, и принесло им известность, не было чем-то совершенно новым, поскольку Максвелл и другие ранее уже рассматривали миры, состоящие из очень большого числа частиц, и для таких миров по необходимости предполагалось статистическое исследование. Но Больцман и Гиббс внедрили статистику в физику гораздо более масштабно и цельно, благодаря чему статистический подход приобрел значимость как для систем высокой сложности, так и для простейших систем наподобие индивидуальных частиц в силовом поле.

Статистика есть наука о распределении, а распределение, на которое опирались эти современные ученые, учитывало не большие количества одинаковых частиц, но разнообразные начальные позиции и скорости – исходные условия какой-либо физической системы. Иными словами, в ньютоновской системе одни и те же физические законы применяются к многообразию систем, проистекающему из разнообразия позиций и разнообразия состояний. Новые статистики стали рассматривать эти отношения в новой перспективе. Они ни в коем случае не отвергли принцип, согласно которому системы различаются степенью полноты энергии, но отказались от предположения, будто системы с одинаковой полной энергией возможно четко (и сколько угодно) различать и описывать посредством фиксированных каузальных законов.

Следует отметить, что важные статистические параметры присутствуют уже в трудах Ньютона, пускай XVIII столетие, жившее по Ньютону, эти параметры игнорировало. Никакие физические измерения не являются совершенно точными; то, что у нас найдется сказать о машине или о любой другой динамической системе, в действительности относится не к тому, чего нужно ожидать, когда начальные позиции и состояния заданы с предельной точностью (подобного попросту не бывает), но к тому, чего мы можем ожидать, когда перечисленные условия заданы с достижимой степенью точности. Проще говоря, мы знаем вовсе не начальные условия в их полноте, а лишь кое-что об их распределении. Если выразиться иначе, функциональная часть физики обязана учитывать неопределенность и контингенциальность[1] событий. Заслуга Гиббса состоит в том, что он первый предложил научно обоснованный метод рассмотрения указанной контингенциальности.

Историк науки тщетно будет искать единую линию развития. Исследования Гиббса, прекрасно скроенные, были, так сказать, плохо сшиты, и уже другим досталось завершить начатый им труд. Прозрение, на котором он строил свои исследования, заключалось в том, что в обычных условиях физическая система, продолжающая сохранять специфические черты некоего класса, почти всегда развивается так, что начинает воспроизводить распределение, которое демонстрирует в любой произвольно взятый момент времени во всем классе систем. Иначе говоря, при определенных обстоятельствах система проходит через все распределения позиций и состояний, совместимые с ее энергией, если продолжает действовать достаточно долго.

Впрочем, это последнее допущение не является ни истинным, ни возможным где угодно, помимо элементарных, простейших систем. Тем не менее существует другой путь, ведущий к результатам, которые требовались Гиббсу для подкрепления своей гипотезы. По иронии истории, этот путь весьма тщательно изучался в Париже как раз тогда, когда Гиббс работал в Нью-Хейвене; однако лишь не ранее 1920 года парижские и нью-хейвенские исследования наконец объединились в плодотворном союзе. Полагаю, мне выпала честь помогать рождению первого ребенка этого союза.

Гиббсу приходилось опираться на теории измерений и теории вероятностей, которые использовались уже минимум двадцать пять лет и которые во многом не соответствовали его потребностям. А между тем в то же самое время в Париже Борель и Лебег разрабатывали теорию интеграции, которая, что выяснилось позднее, отлично подходила для воплощения идей Гиббса. Борель был математиком и успел завоевать репутацию в области теорий вероятности; вдобавок он обладал отменным чутьем физика. Он выполнил работу, что легла в основу данной теории измерений, но не сумел достичь той ступени, когда фрагменты рассуждений становятся цельной теорией. Это сделал его ученик Лебег, который был человеком совершенно иного склада. Он не обладал чутьем физика и нисколько не интересовался физикой. Однако Лебег решил поставленную Борелем задачу, хотя и рассматривал решение этой задачи всего лишь как способ исследования рядов Фурье и других разделов чистой математики. Произошел конфликт, когда обоих этих ученых выдвинули кандидатами во Французскую академию наук, и только после бесчисленных взаимных нападок они оба удостоились чести стать академиками. Правда, Борель продолжал подчеркивать важность изысканий Лебега и своих собственных как инструмента для исследований в физике, но, по-моему, именно я в 1920 году первым применил интеграл Лебега к конкретной физической задаче – если быть точным, к задаче броуновского движения частиц.

Это произошло много лет спустя после смерти Гиббса; на протяжении двух десятилетий его гипотезы оставались одной из тех загадок науки, которые плодоносят, даже если кажется, что они никак не должны плодоносить. Многие ученые выдвигали догадки, значительно опережавшие свое время; это в полной мере относится и к области математической физики. Введение Гиббсом вероятности в физику случилось задолго до появления адекватной теории таких вероятностей, которые ему требовались. При всех пробелах в его постулатах я убежден, что именно Гиббсу, а не Альберту Эйнштейну, Вернеру Гейзенбергу или Максу Планку следует воздавать должное за первую великую революцию в физике XX века.

В итоге этой революции физика перестала притязать на изучение того, что происходит всегда; теперь она изучает, скорее, то, что происходит с преобладающей степенью вероятности. Вначале в работах самого Гиббса этот контингенциальный подход опирался на ньютоновское основание, элементы которого, чью вероятность надлежало выявить, трактовались как системы, подчиняющиеся ньютоновским законам. Сама теория Гиббса была по своей сути новой, но варианты, с которыми она была совместима, оставались теми же, какие рассматривал еще Ньютон. В дальнейшем же с физикой произошло следующее: косный ньютоновский базис был отброшен – или хотя бы серьезно модифицирован, а контингенциальность Гиббса превратилась ныне, во всей своей наготе, в полноценную основу современной физики. Конечно, следует признать, что данный предмет еще далеко не исчерпан и что Эйнштейн и, в какой-то мере, Луи де Бройль придерживаются той точки зрения, что строго детерминированный мир является более приемлемым, чем мир контингенциальный; но эти великие ученые ведут арьергардные бои против подавляющих сил молодого поколения.

Отмечу любопытную перемену, суть которой состоит в том, что в вероятностном мире мы больше не имеем дел с величинами и рассуждениями, подразумевающими определенную, реальную Вселенную в целом; вместо этого мы задаем вопросы, ответы на которые можно отыскать, допустив существование большого числа аналогичных вселенных. Следовательно, случай признан не только как математический инструмент исследований в физике, но и как ее неотделимая часть.

Такое признание наличия в мире элемента неполного детерминизма, почти иррациональности, в известной степени равнозначно обнаружению Фрейдом глубоко иррациональной составляющей человеческого поведения и мышления. В современном мире политической и интеллектуальной неразберихи налицо естественное стремление объединять Гиббса, Фрейда и приверженцев нынешней теории вероятности в группу выразителей некой общей тенденции; но я не хотел бы настаивать на этом. Разрыв между образом мышления Гиббса – Лебега и интуитивными, пускай в некотором отношении вроде бы продиктованными логикой допущениями Фрейда слишком велика. Однако в признании фундаментальности роли случая как элемента самой Вселенной эти ученые очень близки друг другу – и близки традиции, восходящей к святому Августину. Ведь этот элемент случайности, эта органическая неполнота вполне сопоставима (причем здесь не приходится прибегать к риторическим преувеличениям) со злом; святой Августин характеризует отрицание добра, то есть зло как несовершенство, в отличие от положительного (и предумышленного) зла манихейцев[2].

Настоящая книга посвящена рассмотрению воздействия точки зрения Гиббса на современную жизнь – с позиции тех непосредственных изменений, которым подверглась нынешняя наука, и с позиции тех изменений, которые косвенным образом повлияли на наше отношение к жизни вообще. Посему следующие главы содержат и технические описания, и философские обсуждения вопросов наподобие того, что мы должны делать и как нам реагировать на новый мир, нам противостоящий.

Повторяю, нововведение Гиббса заключалось в том, что он стал рассматривать не единственный мир, а все те миры, где можно найти ответы на ограниченный круг вопросов, касающихся нашей среды обитания. Гиббс сосредоточился прежде всего на степени, до которой наши ответы относительно одного набора миров будут допустимы по отношению к другому, более крупному ряду миров. Кроме того, Гиббс предполагал, что такая вероятность имеет естественную тенденцию к возрастанию по мере старения Вселенной. Подобное направление вероятности называется энтропией, а характерная черта энтропии заключается именно в возрастании.

По мере возрастания энтропии Вселенная – и все замкнутые системы во вселенной – выказывает естественную склонность к упадку и утрате своих отличительных черт; она стремится от наименее вероятного состояния к наиболее вероятному, от состояния организованности и дифференцированности, в котором наличествуют различия и формы, к состоянию хаоса и единообразия. Во Вселенной Гиббса порядок наименее вероятен, а хаос, наоборот, наиболее вероятен. Но пускай Вселенная в целом, если таковая действительно существует, движется к увяданию и гибели, имеются локальные анклавы, направление развития которых, по-видимому, противоположно направлению развития Вселенной в целом, и этим анклавам свойственно ограниченное, временное стремление к увеличению организованности. Жизнь находит себе приют в некоторых из таких анклавов. Именно исходя из данного положения начала свою научную эволюцию кибернетика[3].

После Второй мировой войны я работал над многими разделами теории передачи сообщений. Помимо электротехнической теории передачи сигналов существует более обширная область знаний, охватывающая не только исследование языка, но и изучение сообщений как способов управления машинами и сообществами; сюда же относятся разработка вычислительных машин и других подобных автоматов, некоторые психологические опыты и исследования нервной системы, а также новая, осторожно применяемая теория научного метода[4]. Эта более обширная наука о сообщениях представляет собой вероятностную теорию и является неотъемлемой частью того научного течения, которое обязано своим происхождением Уилларду Гиббсу и которое я уже кратко описал в предисловии.

До недавнего времени не существовало общего слова для характеристики этого комплекса идей, и, дабы охватить всю область одним термином, я счел себя обязанным изобрести такой термин. Так появился термин «кибернетика», производное от греческого слова kubernetes, то есть «рулевой, кормчий»; от того же греческого слова происходит в конечном счете слово governor («губернатор, правитель»)[5]. Позднее я совершенно случайно выяснил, кстати, что данный термин ранее употреблял Андре Ампер применительно к политической науке, а в другом контексте он был введен одним польским ученым; оба этих употребления термина «кибернетика» относятся к первой половине XIX века[6].

Я написал более или менее техническую книгу под заглавием «Кибернетика», опубликованную в 1948 году. Отвечая на пожелания публики сделать изложенные в этой книге идеи доступными для неспециалистов, я опубликовал в 1950 году первое издание работы «Человеческое применение человеческих существ». С тех пор мои идеи, разделяемые докторами Клодом Шенноном и Уорреном Уивером, разрослись в полноценную область исследований. Посему я воспользовался возможностью переиздания второй книги, чтобы обновить ее содержание и устранить обнаруженные недостатки и непоследовательность в первоначальной структуре текста.

Давая определение кибернетики в первом варианте работы, я отождествлял понятия «коммуникация» и «управление». Почему я так поступал? Вступая в коммуникацию с кем-то другим, я передаю этому другому сообщение, а он, также вступая в коммуникацию со мной, отвечает мне сообщением, имеющим отношение к первому, причем оно содержит информацию, первоначально доступную ему и недоступную мне. Управляя действиями другого человека, я тоже передаю ему сообщение; пускай этот сигнал поступает в императивной форме, техника коммуникации не отличается от техники коммуникации при передаче сообщения о каком-либо факте. Вдобавок, чтобы управление с моей стороны оказалось эффективным, я должен понимать любые сообщения, поступающие от другого и способные указывать на то, что мой приказ осознан и выполняется.

Исходный посыл данной книги состоит в том, что понимание общества возможно исключительно посредством изучения сообщений и используемых для их передачи средств связи; в будущем развитию этих сообщений и средств связи, коммуникации между человеком и машиной, между машиной и человеком и между машиной и машиной суждено играть все возрастающую роль.

Когда я отдаю приказ машине, эта ситуация принципиально не отличается от той, которая возникает, когда я отдаю приказ какому-либо человеку. Иначе говоря, для моего сознания важно то, что я осознаю отданный приказ и полученное сообщение о повиновении. Лично для меня тот факт, что сигнал в своих промежуточных перемещениях проходит через машину, а не через человека, не является релевантным и не изменяет сколько-нибудь существенно мое отношение к этому сигналу. Тем самым теория управления в машиностроении, будь то управление человеком, животным или механизмом, оказывается, так сказать, разделом теории передачи сообщений.

Разумеется, существует немалое различие в содержании сообщений и в проблемах управления не только между живыми организмами и машинами, но и для каждого более узкого класса участников информационного обмена. Задача кибернетики заключается в том, чтобы выработать язык и технические приемы, которые позволят нам на деле преодолеть трудности управления и коммуникации как таковые, а также выявить надлежащий репертуар идей и технических приемов для классификации конкретных, специфических проявлений по определенным условиям.

Команды, посредством которых мы осуществляем управление нашей средой, суть разновидность информации, передаваемой нами указанной среде. Подобно любой другой информации, эти команды подвержены дезорганизации в процессе передачи. Обычно они доходят до получателя в менее внятном виде, уж конечно не в более внятном, нежели тот, в котором они отправлялись. В сфере управления и коммуникации мы постоянно сражаемся со склонностью природы уничтожать организованное и разрушать имеющее смысл – то есть с тенденцией, как показал Гиббс, к возрастанию энтропии.

Значительная часть данной книги посвящена пределам коммуникации между индивидуумами и внутри индивидуума. Человек погружен в мир, который воспринимается нашими органами чувств. Информация, которую он получает, координируется мозгом и нервной системой, а в результате, после соответствующего процесса накопления, сопоставления и отбора, эта информация передается органам действия (как правило, это мышцы). В свою очередь, мышцы воздействуют на внешний мир, а также взаимодействуют с центральной нервной системой через органы-рецепторы, например через кинестетические окончания; информация, получаемая кинестетическими окончаниями, дополняет уже накопленный человеком запас сведений, оказывая влияние на будущие действия.

Информацией мы называем сведения, которыми мы обмениваемся с внешним миром в процессе приспосабливания к последнему и улавливания того воздействия, какое оказывает на внешний мир наше приспосабливание. Процесс получения и использования информации есть фактически процесс нашего приспосабливания к контингенциям внешней среды и процесс нашей жизнедеятельности в этой среде. Потребности и сложность современной жизни предъявляют ныне гораздо более строгие требования, нежели когда-либо раньше, к этому процессу обмена информацией; наша пресса, наши музеи, научные лаборатории, университеты, библиотеки и учебники должны удовлетворять названным потребностям – иначе они не выполнят своего назначения. Жить действенно – значит жить, располагая корректной информацией. Таким образом, коммуникация и управление являются характеристиками самой сущности человеческого существования, пускай формально они относятся к общественной жизни человека.

Изучение коммуникации в истории науки никогда не являлось простой задачей; его никогда не отдавали на волю случая – и занимались этим изучением с довольно давних пор. Еще до Ньютона физика старалась прояснить подобные вопросы, что особенно заметно в работах Пьера Ферма, Христиана Гюйгенса и Г. В. Лейбница: каждому из названных ученых был свойственен интерес к физике, в центре внимания которой находилась не механика, а оптика, то есть коммуникация зримых образов.

Ферма способствовал развитию оптики, предложив свой принцип минимизации, который постулирует, что на протяжении любого достаточно короткого отрезка пути свет движется по маршруту, подразумевающему прохождение за кратчайший промежуток времени. Гюйгенс сформулировал в первоначальном виде принцип, известный сегодня как «принцип Гюйгенса»: он утверждал, что свет распространяется от источника, образуя вокруг этого источника нечто наподобие малой сферы вторичных источников, которые, в свою очередь, распространяют свет аналогично первичным источникам. Лейбниц, его старший современник, трактовал мир как совокупность сущностей, именуемых «монадами», чья деятельность заключается в восприятии друг друга на основе предустановленной гармонии по воле Божьей, и совершенно очевидно, что он мыслил это взаимодействие преимущественно в терминах оптики. Помимо обозначенного восприятия, монады не имели никаких «окон», а потому, с точки зрения Лейбница, всякое механическое взаимодействие оказывалось, по сути, не более чем трудноуловимым следствием оптического взаимодействия.

Преобладание интереса к оптике и обмену сообщениями, бросающееся в глаза применительно к этой составляющей философии Лейбница, вообще характерно для всей его философии. Оно в значительной степени обуславливает две его наиболее оригинальные идеи, а именно Characteristica Universalis[7], то есть идею универсального научного языка, и Calculus Ratiocinator[8], то есть идею логического исчисления. Пускай данное логическое исчисление было весьма далеким от совершенства, оно являлось прямым предшественником современной математической логики.

Поглощенный мыслями о коммуникации, Лейбниц сразу во многих отношениях выступил интеллектуальным предшественником идей, излагаемых в настоящей книге, ибо он также интересовался машинными вычислениями и автоматами. Взгляды, которые я излагаю в этой книге, весьма далеки от философских взглядов Лейбница, но проблемы, которые меня заботят, безусловно могут считаться лейбницианскими по духу. Счетные машины были для Лейбница всего одним из проявлений его интереса к языку вычислений, то есть к логическому исчислению, которое, в свою очередь, виделось ему лишь развитием идеи о создании совершенного искусственного языка. Посему даже в рассуждениях о счетных машинах Лейбниц в основном сосредотачивался на вопросах лингвистики и коммуникации.

К середине прошлого века[9] работы Дж. Клерка Максвелла и его предшественника Фарадея вновь привлекли внимание физиков к оптике, то бишь к науке о свете; последний уже рассматривался как форма электричества, описание которой возможно свести к механике необычной, плотной и незримой среды, известной как эфир – в то время считалось, что эфир пронизывает собою земную атмосферу, межзвездное пространство и все прозрачные вещества. Работы Максвелла по оптике являлись математическим развитием идей, выдвинутых ранее в убедительной, но нематематической форме Фарадеем. Изучение эфира поставило ряд вопросов, ответы на которые никак нельзя было назвать вразумительными, – например, на вопрос о движении материи через эфир. Знаменитый эксперимент Майкельсон и Морли в 1890-х годах предприняли для решения этой задачи, однако он принес совершенно неожиданный результат: стало ясно, что просто-напросто не существует способа определения движения материи через эфир[10].

Первое удовлетворительное разрешение проблем, которые обозначил этот эксперимент, предложил Лоренц, указавший, что, если силы, не позволяющие материи распадаться, считать электрическими или оптическими по своей природе, следует ожидать именно отрицательного результата от эксперимента Майкельсона и Морли. Впрочем, Эйнштейн в 1905 году сформулировал это положение Лоренца таким образом, что невозможность наблюдения абсолютного движения оказывалась скорее постулатом физики, а не следствием какой-либо особой структуры материи. Для наших целей важно то, что в работе Эйнштейна свет и материя трактовались одинаково, как это было до Ньютона, что здесь нет ньютоновского подчинения всего на свете материи и механике.

Разъясняя свои взгляды, Эйнштейн многократно подчеркивал роль наблюдателя, который может находиться в состоянии покоя или в состоянии движения. По теории относительности Эйнштейна, невозможно ввести в систему наблюдателя без одновременного введения идеи сообщений, а также фактически без возвращения физики, так сказать, к квазилейбницианскому состоянию, тяготеющему, напомню, к оптике. Теория относительности Эйнштейна и статистическая механика Гиббса радикально противоречат друг другу, поскольку Эйнштейн, подобно Ньютону, рассуждает преимущественно в понятиях абсолютно строгой динамики и не пользуется идеей вероятности. А вот концепция Гиббса является вероятностной по самой своей сути. При этом обе указанные теории олицетворяют собой заметный сдвиг в воззрениях физиков, благодаря чему восприятие мира как такового, как действительно существующего, сменилось, в том или ином смысле, восприятием мира, который случается наблюдать, а былой наивный реализм физики уступил место отношению, которое оценил бы одобрительной улыбкой епископ Беркли.

Пожалуй, тут будет уместно рассмотреть некоторые связанные с энтропией положения, о которых уже говорилось в предисловии. Как мы сказали, идея энтропии выражает несколько наиболее важных отличий механики Гиббса от ньютоновской механики. На взгляд Гиббса, мы обладаем физической величиной, которая принадлежит не внешнему миру как таковому, а некоторому набору возможных внешних миров, и потому относится к области ответов на ряд специфических вопросов, каковые можно задать о внешнем мире. Физика ныне становится не обсуждением внешней Вселенной, которую можно рассматривать как общий ответ на все вопросы о ней, а совокупностью ответов на гораздо более конкретизированные вопросы. Фактически нас уже не заботит изучение всех возможных выходящих и входящих сообщений, которые возможно получить и посылать; нас теперь интересует теория куда более специфических входящих и выходящих сообщений, что подразумевает измерение уже далеко не бесконечного объема информации, содержащегося в этих сообщениях.

Сами по себе сообщения выступают формой структуры и организации. Действительно, возможно воспринимать группы сообщений как обладающие энтропией, подобно группам состояний внешнего мира. Энтропия является мерой дезорганизации, а информация, передаваемая группой сообщений, является мерой организации. В самом деле, возможно интерпретировать информацию, передаваемую в сообщении, как фактическое отрицание ее энтропии и как отрицательный логарифм ее вероятности. Иными словами, чем более вероятно сообщение, тем меньше информации оно содержит. Например, словесные клише куда менее содержательны, чем великолепные стихи.

Я уже упоминал, что Лейбниц интересовался автоматами; этот интерес разделял, кстати, его современник Блез Паскаль, который внес весомый вклад в разработку прибора, известного сегодня как настольный арифмометр[11]. В согласном ходе часов, установленных на одно и то же время, Лейбниц видел образец предустановленной гармонии своих монад. Ведь техника, воплощенная в автоматах той эпохи, была техникой часовых мастеров. Давайте рассмотрим движение крохотных фигурок, кружащихся в танце на крышке музыкальной шкатулки. Они движутся в соответствии с определенной структурой, но эта структура была задана заранее, и предыдущая активность этих фигурок практически никак не связана с их последующим движением. Вероятность того, что они отклонятся в своем движении от заданной структуры, равна нулю. Да, налицо сообщение, однако это сообщение передается от механизма музыкальной шкатулки танцующим фигуркам – и обрывается. Сами фигурки никак не коммуницируют с внешним миром, не считая обозначенной односторонней коммуникации с заранее настроенным механизмом музыкальной шкатулки. Они слепы, глухи и немы и не могут нарушить своим поведением обусловленную структуру.

Противопоставим этому поведение человека – или любого мало-мальски разумного животного, например котенка. Я зову котенка, и он поднимает голову. Я послал ему сообщение, которое он принял своими органами чувств и на которое отвечает действием. Котенок голоден и издает жалобное мяуканье. На сей раз уже он выступает источником сигнала. Котенок играет с клубком, подвешенным на нитке. Клубок сдвигается влево, и котенок ловит его левой лапой. Данное сообщение обладает весьма сложной формой, нервная система котенка принимает его и передает посредством неких нервных окончаний суставам, мускулам и сухожилиям, и через нервные сигналы, транслируемые этими органами, животное осознает свое фактическое положение в пространстве и напряжение своих тканей. Лишь благодаря таким органам возможно выполнять действия, требующие перемещения конечностей.

Я противопоставил предопределенное поведение крошечных фигурок на крышке музыкальной шкатулки контингенциальному, произвольному поведению людей и животных. Однако не следует полагать, что музыкальная шкатулка является типичным образцом деятельности всех машин.

Прежние машины – в особенности это верно для ранних попыток сконструировать автоматы – действительно функционировали по принципу замкнутого часового механизма. Но современные автоматические машины, например управляемые ракеты, неконтактные взрыватели, автоматы для открывания дверей, управляющее оборудование на химических заводах и прочие составляющие нынешнего арсенала автоматических машин с военными или промышленными функциями, обладают органами чувств, то есть наделены рецепторами, которые принимают сообщения извне. Эти рецепторы могут быть простейшими фотоэлектрическими элементами, которые изменяют электрический заряд, когда на них падает свет, и которые способны отличать свет от тьмы; или могут быть настолько сложными, насколько сложны по устройству телевизионные приемники. Они могут измерять напряжение благодаря колебаниям, возникающим в электропроводимости подведенного к ним провода, или измерять температуру посредством термопары, то есть прибора из двух различных, но соединенных друг с другом металлов, через которые проходит ток, когда один из концов контакта нагревается. Любой инструмент из набора конструктора научного оборудования представляет собой возможный орган чувств, и с его помощью возможно считывать показания дистанционно, если добавить к цепи соответствующий электрический аппарат. Следовательно, мы располагаем машиной, работа которой обусловлена ее взаимодействием с внешним миром и происходящими в последнем событиями, причем такие машины находятся в нашем распоряжении уже некоторое время.

Нам знакома также машина, воздействующая на внешний мир посредством сообщений. Автоматическое фотоэлектрическое устройство открывания дверей известно каждому, кто бывал на вокзале Пенсильвания-стейшн в Нью-Йорке. Оно используется и во многих других зданиях. Когда сообщение, состоящее в прерывании пучка света, передается на аппарат, это сообщение воздействует на дверь, и та открывается, позволяя пассажиру пройти.

Шаги между запуском машины такого типа через органы чувств и выполнением поставленной перед машиной задачи могут быть элементарными, как в случае с электрической дверью, или же быть, по сути, какой угодно степени сложности – в пределах ограничений нашей инженерной техники. Сложным мы называем действие, когда некие данные, передаваемые (будем далее определять эту операцию как ввод) с целью оказать воздействие на внешний мир (это воздействие далее определяется как вывод), могут претерпевать большое число комбинаций. Под комбинациями имеются в виду как объединения вводимых в настоящий момент данных, так и операции с ранее накопленными данными, чей запас мы называем памятью. Эти данные хранятся в самой машине. Наиболее сложными среди сконструированных на сегодняшний день машин, способных преобразовывать вводные данные в исходящие, являются быстродействующие электронные вычислительные машины, о которых я расскажу ниже более подробно. Выбор режима работы этих машин производится при помощи особого рода ввода (часто это происходит с применением перфорированных карт, магнитофонных лент или намагниченных проволок); вводимые данные определяют способ, которым машина будет выполнять конкретную операцию, в отличие от способов выполнения других операций. Вследствие частого использования перфорированных карт или магнитных лент (tape) для управления такими машинами процесс передачи данных, которые вводятся подобным образом и которые предписывают машине тот или иной режим работы по комбинированию информации, называется тейпингом (taping)[12].

Выше отмечалось, что люди и животные обладают кинестетическим чувством, с помощью которого они регистрируют положение и напряжение своих мускулов. Чтобы любая машина, действующая в условиях разнообразия внешней среды, могла работать эффективно, необходимо передавать информацию о результатах ее собственных действий как часть той информации, в соответствии с которой она должна продолжать функционировать. Например, если мы управляем лифтом, недостаточно просто открывать наружную дверь: ведь инструкция, которую мы отдаем, должна предусматривать наличие лифта за этой дверью в момент ее открытия. Крайне важно, чтобы сигнал об открывании двери зависел от того факта, что лифт действительно находится на нужном месте, иначе он может задержаться по какой-либо причине и пассажир может шагнуть в пустую шахту. Такое управление машиной на основе ее фактической деятельности, а не на основании ожидаемого поведения, называется обратной связью и включает в себя чувствительные элементы, которые приводятся в действие моторными элементами и выполняют функцию предупреждающих сигналов или мониторов, то есть элементов, показывающих ход выполнения инструкций. Функция этих механизмов заключается в управлении механической тенденцией к дезорганизации; иными словами, они должны осуществлять кратковременную, локальную трансформацию обычного хода энтропии.

Я только что привел лифт в пример устройства обратной связи. В ряде других случаев важность обратной связи еще более наглядна. Например, наводчик артиллерийского орудия получает информацию от своих приборов наблюдения и передает ее орудию, дабы последнее нацелилось таким образом, чтобы снаряд поразил движущуюся цель в определенное время. При этом орудие само по себе должно использоваться при любых погодных условиях. В одних условиях погоды смазка нагревается, и ствол орудия перемещается легко и быстро. В других условиях смазка замерзает или смешивается с песком, и тогда орудие реагирует на отдаваемые ему команды с запозданием. Если эти команды подкрепить физическим действием (тычком), когда орудие медлит с выполнением инструкций и отстает от ожидаемого срока реагирования, ошибка наводчика отчасти компенсируется. Чтобы добиться наиболее единообразного поведения орудия, обычно конструкцию дополняют управляющим элементом обратной связи, который считывает запаздывание реакции устройства на введенные команды и с учетом этого отставания может обеспечить механический аналог физического тычка.

Разумеется, следует принять меры предосторожности, чтобы тычок не оказался слишком сильным, иначе ствол орудия минует заданное положение и придется возвращать его обратно в правильную позицию посредством ряда последовательных тычков, причем колебания могут усилиться до степени, которая чревата катастрофической нестабильностью. Если система обратной связи сама является управляемой – то есть, другими словами, ее собственное стремление к энтропии контролируется каким-то иным управляющим механизмом – и если она действует в жестко заданных пределах, этого не произойдет; наличие обратной связи увеличивает стабильность поведения орудия. Иначе говоря, его поведение становится менее зависимым от трения, или, что то же самое, от запаздывания, вызванного загустеванием смазки.

Нечто весьма схожее с этим наблюдается в человеческой деятельности. Когда беру сигару, я не намереваюсь приводить в движение какие-либо определенные мускулы. В самом деле, во многих случаях я попросту не знаю, какие именно мускулы задействуются. Я лишь запускаю в действие некий механизм обратной связи, конкретно – рефлекс, в котором совокупность сигналов о том, что я все еще не взял сигару, превращается в новый, нарастающий в интенсивности приказ запаздывающим мускулам, каковы бы те ни были. В итоге весьма единообразная и произвольная команда позволяет выполнить ту же самую задачу из разнообразнейших первоначальных положений и независимо от расслабления мускулов, вызванного утомлением мышц. Аналогично, когда веду машину, я не следую серии команд, зависящих, скажем, от мысленного образа дороги и от своего поведения. Если я вижу, что машина слишком сильно отклонилась вправо, это заставляет меня принять левее. Все зависит от фактического поведения автомобиля, а не просто от дороги; это обстоятельство позволяет мне почти с равной эффективностью управлять легким «Остином» или тяжелым грузовиком, отдельных навыков для управления каждой из этих машин не требуется[13]. К этому вопросу мы вернемся подробнее в главе, посвященной специальным машинам, где обсудим возможности, возникающие перед невропатологией благодаря исследованию машин, в работе которых возникают неисправности, схожие с расстройствами в человеческом организме.

По моему мнению, физическое функционирование живых индивидуумов и работа некоторых новейших коммуникативных машин совершенно параллельны друг другу в аналогичных попытках контролировать энтропию посредством обратной связи. Те и другие располагают сенсорными рецепторами на одной из стадий цикла своей деятельности; иначе говоря, у обоих существуют специальные устройства сбора информации из внешнего мира на низких энергетических уровнях и для использования этой информацией в поведении человека или в работе машины. В обоих случаях эти внешние сообщения принимаются не в чистом виде, они проходят через преобразующие устройства – живые, если угодно, или неживые. Информация затем преобразуется в новую форму, доступную для применения на дальнейших стадиях деятельности. Как в животном, так и в машине эта деятельность имеет своей целью оказание воздействия на внешний мир. В каждом случае о фактическом воздействии на внешний мир, а не просто о предполагаемом воздействии, извещается центральный регулирующий аппарат. Этот комплекс поведения обычно игнорируется средним человеком; в частности, он не играет заметной роли в житейском анализе социальных процессов; однако мы вправе изучать как физическое реагирование индивида, так и органическое реагирование самого общества. Я не хочу сказать, будто социологи не подозревают о существовании и сложной природе коммуникации в обществе, но до последнего времени они проявляли склонность не замечать, до какой степени коммуникация является цементом, скрепляющим структуру общества.

В настоящей главе мы отметили фундаментальное единство комплекса идей, которые до недавних пор, как правило, не рассматривались в достаточной мере как близкие друг другу; речь о контингенциальности в физике, предложенной Гиббсом в качестве модификации традиционных ньютоновских взглядов, об августинской трактовке порядка и поведения, обусловленного такими взглядами, и о теории коммуникации между людьми, машинами и в обществе, рассматриваемой как временная последовательность событий, которая, хотя сама до определенной степени произвольна, стремится сдерживать движение природы к беспорядку, приспосабливая ее части к различным преднамеренным целям.

Как уже отмечалось, статистическое стремление природы к беспорядку – тенденция энтропии к возрастанию в изолированных системах – выражается вторым законом термодинамики. Будучи человеческими существами, мы не являемся изолированными системами. Мы принимаем извне пищу, которая генерирует энергию, и в результате оказываемся частичками более обширного мира, содержащего эти источники нашей жизнедеятельности. А еще важнее тот факт, что мы получаем информацию через наши органы чувств и действуем в соответствии с полученной информацией.

В настоящее время физики осознали значимость этого условия, насколько оно касается наших взаимоотношений со средой. Замечательным выражением роли информации в этом отношении является открытие Клерка Максвелла, известное в форме так называемого «демона» Максвелла. Последнего можно описать следующим образом.

Допустим, у нас имеется контейнер с газом и температура газа везде одинакова. Отдельные молекулы этого газа движутся быстрее, чем другие. Теперь предположим, что в контейнере есть маленькая дверца, через которую газ поступает в трубу, ведущую к тепловому агрегату, и что выпускное отверстие этого теплового агрегата посредством другой трубы соединено через другую дверцу с газовым контейнером. У каждой дверцы находится маленькое существо – «демон», – способное видеть приток молекул и открывать или закрывать дверцы в зависимости от скорости движения молекул.

«Демон» у первой дверцы открывает ее только для молекул с высокой скоростью движения и закрывает ее перед молекулами с низкой скоростью, поступающими из контейнера. Роль «демона» у второй дверцы в точности противоположна: он открывает дверцу только для молекул с низкой скоростью и закрывает ее для молекул с высокой скоростью. В результате температура с одной стороны повышается, а с другой понижается, тем самым порождая вечное движение «второго рода», то есть вечное движение, не нарушающее первого закона термодинамики, который гласит, что количество энергии в конкретной системе постоянно; однако одновременно происходит нарушение второго закона термодинамики, утверждающего, что энергия тяготеет к самопроизвольному понижению температуры. Иными словами, «демон Максвелла» как будто преодолевает тенденцию энтропии к возрастанию.

Возможно, я сумею проиллюстрировать данную идею еще нагляднее на примере толпы, которая рвется в метрополитен через два турникета: один пропускает только тех, кто бежит с определенной скоростью, а второй пропускает лишь тех, кто движется медленно. Случайное движение людей на станции метрополитена со стороны будет смотреться как поток, быстро преодолевающий первый турникет, тогда как второй турникет, повторюсь, будет пропускать лишь медленно идущих людей. Если оба турникета соединены проходом с колесом-топчаком посредине, то поток быстро движущихся людей скорее будет поворачивать топчак в одном направлении, чем поток медленно идущих людей будет поворачивать его в обратном направлении – и у нас появится источник полезной энергии от произвольного перемещения толпы.

Здесь обнаруживается весьма интересное различие между физикой наших предков и физикой нынешнего дня. В XIX столетии физика считала, что для получения информации не требуется никакого расхода энергии. В результате в системе Максвелла ничто не мешало его «демонам» питаться от собственного источника энергии. Зато современная физика признает, что «демон» может получить информацию, на основе которой он открывает или закрывает дверцу, только благодаря чему-то наподобие органа чувств (будем полагать, что это глаз). Свет, попадающий в глаз «демона», не является дополнением к механическому движению, лишенным энергии; он разделяет с механическим движением его основные свойства. Свет не воспринимается никаким прибором до тех пор, пока не упадет на этот прибор, и не может указывать положение какой-либо частицы, если только не попадет на эту частицу. Отсюда следует, что даже с чисто механической точки зрения мы не вправе считать, что газовый контейнер содержит только газ; в нем содержатся газ и свет, которые могут находиться в равновесии или пребывать в ином состоянии. Если газ и свет находятся в равновесии, возможно показать, что, в соответствии с современной физической доктриной, «демон Максвелла» будет столь же слеп, как если бы вокруг совсем не было света. У нас будет облако света, идущего со всех направлений, который никак не обозначит положения и скорости газовых частиц. Поэтому «демон Максвелла» будет работать только в системе, которая не находится в равновесии. Впрочем, в такой системе обнаружится, что постоянное столкновение частиц света и газа тяготеет к установлению равновесия между светом и газовыми частицами. Вследствие этого «демон» может временно изменять обычный ход энтропии, но в конечном счете энтропия все равно победит.

«Демон Максвелла» способен действовать бесконечно, только когда дополнительный свет поступает извне системы и температура этого света не соответствует механической температуре самих частиц. Такая ситуация должна быть хорошо нам знакома, ведь мы наблюдаем, как окружающая нас Вселенная отражает идущий свет солнца, который вовсе не находится в равновесии с механическими системами Земли. Строго говоря, мы сопоставляем частицы, чья температура варьируется в пределах от 50° до 60° по Фаренгейту[14], с идущим от солнца светом, температура которого достигает многих тысяч градусов.

В системе, которая не находится в равновесии, или в отдельной части подобной системы энтропия не обязана возрастать. Более того, она может фактически уменьшаться локально. Возможно, это отсутствие равновесия в мире вокруг является всего-навсего этапом на пути к «выравниванию», которое в конечном счете приведет к равновесию. Рано или поздно мы все умрем, и весьма вероятно, что вся Вселенная вокруг тоже погибнет от перегрева, когда мир окажется в состоянии общего и грандиозного температурного равновесия, где не будет происходить ничего по-настоящему нового. Не останется ничего, кроме унылого единообразия, от которого можно ожидать лишь малых и незначительных локальных флуктуаций.

Однако на данный момент мы вовсе не являемся свидетелями последних стадий гибели Вселенной. Не исключено, кстати, что у этих последних стадий попросту не будет очевидцев. Следовательно, мир, с которым мы непосредственно взаимодействуем, проходит через стадии, пускай охватывающие крошечную, пренебрежимо малую толику вечности, но чрезвычайно важную для наших целей, поскольку тут энтропия не возрастает, а организованность и ее коррелят – информация – как раз таки накапливаются.

Сказанное выше об этих «анклавах» возрастания организованности не сводится исключительно к организации, наблюдаемой среди живых существ. Машины также способствуют локальному и временному накоплению информации, несмотря на то, что их организация кажется грубой и несовершенной в сравнении с человеческой.

Здесь я хотел бы сделать замечание семантического свойства: такие слова, как «жизнь», «цель» и «душа» категорически неадекватны по значению для точного научного мышления. Эти слова приобрели значимость благодаря тому, что мы признаем общность некоей группы явлений, и фактически не предоставляют нам какой-либо адекватной основы для выявления характеристик этой общности. Всякий раз, обнаруживая новое явление, которое до некоторой степени совпадает по своей природе с тем, что мы уже привыкли называть «проявлениями жизни», но которое не подпадает в точности под все связанные между собой критерии параметра «жизнь», мы сталкиваемся с проблемой: следует ли расширить толкование слова «жизнь», дабы охватить новые явления, или же определять «жизнь» более строго, дабы исключить новые явления. В прошлом эта проблема возникала при изучении вирусов, которые проявляли некоторые признаки жизнедеятельности – тенденцию сохранять устойчивость, размножаться и организовываться, но не выражали эти признаки в полностью сформированном виде. Сегодня, когда отмечаются известные аналогии между машиной и живым организмом, вопрос, считать машину живой или нет, видится сугубо семантическим, и мы вольны трактовать данную проблему по собственному усмотрению. Как говаривал Шалтай-Болтай, рассуждая о своих наиболее замечательных словах: «Я приплачиваю им и заставляю их делать все, что мне угодно»[15].

Если мы хотим употребить слово «жизнь» в значении, охватывающем все явления, которые в локальных масштабах движутся, так сказать, вверх по течению против потока возрастающей энтропии, никаких препятствий для этого нет. Впрочем, в таком случае нам придется включить сюда многие астрономические явления, которые имеют лишь отдаленное сходство с жизнью в обыденном понимании этого слова. Поэтому, на мой взгляд, следует избегать всякого сомнительного словоупотребления, не использовать слова «жизнь», «душа», «витальность» и пр., и применительно к машинам просто говорить, что нет причин, по которым они не могли бы походить на человеческих существ в том отношении, чтобы олицетворять собой «карманы» уменьшающейся энтропии в контексте, где бо́льшая энтропия стремится к возрастанию.

Сравнивая живой организм с такой машиной, я ни на мгновение не допускаю того, что специфические физические, химические и духовные процессы жизни в обыденном представлении о ней аналогичны процессам в имитирующих жизнь машинах. Я просто хочу сказать, что в обоих случаях налицо локальные антиэнтропийные процессы, которые, по всей видимости, могут также выражаться разнообразными другими способами; последние, естественно, не следует определять ни с биологической, ни с механической точек зрения.

Да, совершенно невозможно делать какие-либо заявления общего свойства по поводу имитирующих жизнь автоматов в области, которая развивается столь же быстро, как область автоматизации, однако у этих машин в их современном виде все же имеется ряд общих характеристик, и мне хотелось бы их выделить. Первая характеристика состоит в том, что эти машины предназначены для выполнения какой-либо конкретной задачи или задач, а потому должны обладать соответствующими органами действия (подобными рукам и ногам человеческих существ); посредством этих органов они выполняют поставленные задачи. Во-вторых, машины должны быть en rapport[16] с внешним миром через некие разновидности органов чувств, например через фотоэлектрические элементы и термометры; такие устройства не просто сообщают им об окружающих условиях, но позволяют регистрировать выполнение или невыполнение машинами собственных задач. Последняя функция, как мы уже выяснили, называется обратной связью, это способность регулировать будущее поведение на основании выполнения прежних инструкций. Обратная связь может быть элементарной (безусловные рефлексы) или может оказаться связью более высокого порядка, когда прошлый опыт используется не только для контроля специфических движений, но определяет всю линию поведения. Обратная связь «поведенческого» характера может являться – и зачастую действительно является – тем, что в одних случаях мы трактуем как условный рефлекс, а в других – как познание через обучение.

Для всех перечисленных форм поведения, в особенности для более сложных форм, необходимо иметь некие центральные органы, принимающие решения, определяющие дальнейшую работу машины на основе поступающей в нее информации, которую машина накапливает по принципу, аналогичному накоплению памяти живыми организмами.

Нетрудно сконструировать простую машину, которая будет перемещаться в направлении света или убегать от него; если такие машины будут обладать собственными источниками света, некоторые из них в совокупности способны продемонстрировать сложные формы социального поведения, как описано доктором Греем Уолтером в его книге «Живой мозг»[17]. Сегодня наиболее сложные машины этого типа представляют собой всего-навсего игрушки для ученых, призванные помочь в исследовании возможностей самих машин и их аналога – нервной системы. Но есть основания ожидать, что развитие технологий в ближайшем будущем позволит воспользоваться некоторыми из этих возможностей.

Следовательно, нервная система и автоматическая машина принципиально схожи между собой в том отношении, что они суть устройства, которые принимают новые решения на основе решений, принятых ранее. Простейшие механические устройства принимают решения, выбирая одну из двух альтернатив, например включая или выключая переключатель. В нервной системе отдельная нервная клетка также совершает выбор между тем, передавать сигнал (импульс) или нет. В машине и в нервной системе имеется особое «приспособление» для принятия будущих решений в зависимости от прошлых решений. В нервной системе эта задача выполняется преимущественно теми чрезвычайно сложными точками контакта, что называются синапсами: в этих точках ряд входящих нервных волокон соединяются с одним выходящим нервным волокном. Во многих случаях возможно установить основание этих решений в качестве отправного пункта действия синапса – иначе говоря, определить, сколько именно входящих волокон должно возбудиться для того, чтобы произошло возбуждение выходящего волокна.

Здесь мы описали по крайней мере часть аналогии между машинами и живыми организмами. Синапс в живом организме соответствует распределительному устройству в машине. Для дальнейшего прояснения вопроса о подробностях сходства машин и живых организмов рекомендую обратиться к весьма познавательным работам доктора Уолтера и доктора У. Росса Эшби[18].

Машина, подобно живому организму, есть, как я уже сказал, устройство, которое локально и временно пытается противодействовать общей тенденции к возрастанию энтропии. Благодаря способности принимать решения машина может создать вокруг себя локальную зону организованности в мире, который в целом стремится к упадку и разрушению.

Ученый всегда старается обнаружить порядок и организацию во Вселенной; тем самым он включается в схватку против заклятого врага – дезорганизации. Но каков этот дьявол – манихейский он или августинский? Кто он – сила, противящаяся порядку, или же само отсутствие порядка? Различие между этими двумя разновидностями дьявола становится очевидным в тактике, применяемой против них. Дьявол манихейцев есть противник, который, как всякий противник, рвется к победе и прибегает к любой хитрости, любым уловкам и лицемерию, чтобы взять верх. В частности, он станет скрывать свое намерение утвердить беспорядок, а если мы покажем, что хотя бы начали разоблачать такую политику, он изменит свои действия, чтобы оставить нас в неведении. С другой стороны, августинский дьявол, который сам по себе есть не сила, а всего лишь мера нашей слабости, может потребовать для своего обнаружения всех наших ресурсов; зато, стоит нам его обнаружить, мы как бы подвергаем его экзорцизму (до определенной степени), и он уже не в состоянии изменить свою политику в решенных вопросах из простого желания запутать нас сильнее прежнего. Дьявол манихейцев играет с нами в покер и охотно блефует, а назначение блефа, как разъяснил фон Нейман в своей «Теории игр», состоит не просто в том, чтобы добиться победы при помощи обмана, но в том, чтобы помешать выиграть нашему противнику, уверенному, что мы не будем блефовать.

По сравнению с этим манихейским воплощением рафинированной злобы августинский дьявол выглядит глупцом. Он разыгрывает партию ожесточенно, но может быть побит нашим разумом столь же основательно, как если бы его окропили святой водой.

Что касается природы дьявола, известен афоризм Эйнштейна (на самом деле нечто большее, чем афоризм, – по сути, это утверждение основ научного метода): «Бог коварен, но не злонамерен». Здесь под словом «Бог» подразумеваются те силы природы, которые обладают качествами, приписанными нами его покорнейшему слуге – дьяволу; Эйнштейн хотел сказать, что эти силы не блефуют. Возможно, такой дьявол по своему характеру близок Мефистофелю. Когда Фауст спрашивает Мефистофеля, что он такое, Мефистофель отвечает: «Я – часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо»[19]. Иными словами, способности дьявола к обману не безграничны, и ученый, который ищет позитивную силу, намеренную смутить нас в исследуемой Вселенной, напрасно теряет время. Природа сопротивляется попыткам раскрыть ее тайны, но она не проявляет изобретательности в нахождении новых и не подлежащих расшифровке способов затруднения нашей коммуникации с внешним миром.

Это различие между пассивным сопротивлением природы и активным сопротивлением некоего соперника заставляет думать о различии между ученым-исследователем и воином (или игроком). Физику-исследователю приходится постоянно проводить эксперименты, и ему не нужно опасаться, что природа со временем раскроет его приемы и методы и изменит свою линию поведения. Следовательно, в своей работе он руководствуется наилучшими намерениями, тогда как игрок в шахматы, совершив всего одну ошибку, выясняет, что бдительный соперник готов воспользоваться полученным преимуществом и одержать победу. Значит, действиями шахматиста руководят не столько наилучшие, сколько наихудшие намерения. Возможно, тут я исхожу из личных предубеждений, поскольку сам нашел возможным эффективно трудиться в науке, а вот в шахматах на мою долю регулярно выпадают поражения вследствие моей невнимательности в критические моменты игры.

Получается, что ученый склонен воспринимать своего противника как благородного врага. Такое отношение необходимо для полноценной научной деятельности, однако превращает ученого в игрушку в руках беспринципных милитаристов и политиканов. Кроме того, данное отношение затрудняет для широкой публики понимание позиции ученого, ведь публика куда больше интересуется индивидуальными противниками, чем таким противником, как природа.

Мы погружены в жизнь, где мир как таковой подчиняется второму закону термодинамики: хаос нарастает, а порядок уменьшается. Но все же, как мы видели, второй закон термодинамики, оставаясь неопровержимым для замкнутых систем, решительно не имеет силы в отношении ее неизолированных частей. Существуют локальные и временные «островки» уменьшающейся энтропии в мире, где энтропия в целом возрастает, и наличие этих «островков» позволяет некоторым из нас доказывать реальность прогресса. Что же можно сказать об общем ходе битвы между прогрессом и возрастающей энтропией в мире, непосредственно нас окружающем?

Всем известно, что эпоха Просвещения взлелеяла идею прогресса, даже пускай среди мыслителей XVIII столетия были те, кто полагал, что прогресс подвержен закону убывания плодородия и что «золотой век» общества вряд ли будет слишком сильно отличаться от картины, наблюдавшейся вокруг. Разрыв в «ткани» Просвещения, обозначенный Французской революцией, сопровождался повсеместным возникновением сомнений в обоснованности прогресса. Например, Мальтус считал, что культура его эпохи вот-вот падет под натиском неконтролируемого роста народонаселения, пожирающего все достижения человечества.

Линия духовной преемственности от Мальтуса к Дарвину очевидна. Великий вклад Дарвина в теорию эволюции заключался в том, что он стал трактовать эволюцию не как самопроизвольное восхождение от высшего к высшему, от лучшего к лучшему, в духе Ламарка, а как явление, в рамках которого живые существа проявляют: а) спонтанное стремление развиваться во многих направлениях и б) стремление сохранять образцы поведения своих предков. Комбинация обоих этих факторов призвана сократить изобилие развивающейся природы и избавить ее от плохо приспособленных к своей среде организмов посредством «естественного отбора». В результате такого сокращения изобилия остается некоторый набор «осадочных» форм жизни, более или менее хорошо приспособленных к условиям среды. Эти «осадочные» формы, по Дарвину, принимают на себя видимость всеобщей целеустремленности.

Концепция «осадочных» форм была выдвинута вновь в работах доктора У. Росса Эшби. Он воспользовался этой концепцией для разъяснения понятия обучаемых машин. Эшби указывает, что машина, обладающая довольно случайными, произвольными характеристиками, будет иметь ряд состояний, близких к равновесию, а также ряд состояний, далеких от равновесия; по самой своей природе состояния, близкие к равновесию, будут сохраняться долго, тогда как другие состояния станут возникать только временно. В итоге в машине Эшби, как и в природе Дарвина, налицо видимость целеустремленности в системе, сконструированной без целеустремленности, – просто потому, что отсутствие целеустремленности по самой своей сути является переходным состоянием. Разумеется, в длительной перспективе простейшая цель достижения максимальной энтропии окажется преобладающей. Однако на промежуточных стадиях организм или общество организмов будут стремиться к тому, чтобы дольше сохранять те режимы деятельности, когда различные части работают согласованно, в соответствии с более или менее значимыми образцами поведения.

Полагаю, блестящая идея Эшби о нецелеустремленном и произвольно действующем механизме, который движется к своей цели через процесс обучения, не просто является одним из крупных философских достижений современности, но и сулит весьма полезные технические возможности решения задач автоматизации. Мы не только можем наделять машины целеполаганием; в подавляющем большинстве ситуаций машина, сконструированная для того, чтобы избегать ряда поломок и аварий, будет отыскивать цели, которых она способна достичь.

Даже в XIX столетии влияние теории Дарвина на развитие идеи прогресса не ограничивалось миром биологии. Все философы и все социологи черпали научные идеи из имевшихся в их распоряжении источников. Потому не должно вызывать удивления то обстоятельство, что Маркс и его современники-социалисты приняли дарвиновскую точку зрения по отношению к эволюции и прогрессу.

В физике идея прогресса противоположна идее энтропии, хотя между ними нет абсолютного противоречия. В тех направлениях физики, что непосредственно восходят к трудам Ньютона, информация, которая содействует прогрессу и направляется против возрастания энтропии, может передаваться посредством чрезвычайно малого количества энергии – или, возможно, даже совсем без энергии. Эта гипотеза в нашем столетии подверглась изменениям благодаря нововведению в физике, известному как квантовая теория.

Квантовая теория привела – что касается нашего предмета изложения – к новой связи между энергией и информацией. В примитивной форме эта связь прослеживается в теориях линейных звуковых помех в телефонной цепи или в усилителе. Наличие подобного фонового шума может показаться неизбежным, так как он зависит от дискретного характера токонесущих электронов, но все же этот шум обладает очевидной способностью к уничтожению информации. Потому цепь нуждается в определенном объеме коммуникативной мощности для того, чтобы сообщения не забивались собственной энергией. Гораздо более важным, чем этот пример, является тот факт, что сам свет имеет атомарное строение и что свет конкретной частоты излучается пучками, которые называются световыми квантами и располагают известным количеством энергии, зависящим от этой частоты. В итоге невозможно добиться излучения меньшей энергии, чем единичный световой квант. Передача информации не состоится без некоторого расхода энергии, потому не существует резких границ между энергетическим и информационным взаимодействием. Тем не менее для большинства практических целей световой квант является крайне малой величиной, а объем передачи энергии, необходимой для эффективного информационного взаимодействия, совершенно незначителен. Следовательно, при рассмотрении таких локальных процессов, как рост дерева или человеческого существа, прямо или косвенно зависящий от солнечного излучения, громадное локализованное уменьшение энтропии может быть связано с весьма умеренным расходом энергии. Таков один из основополагающих фактов биологии, прежде всего теории фотосинтеза, то есть такого химического процесса, посредством которого растение обретает возможность использовать солнечные лучи для образования крахмала и других необходимых для жизни сложных химических веществ из воды и углекислого газа в атмосфере.

Значит, вопрос о том, толковать второй закон термодинамики пессимистически или нет, зависит от значимости, которой мы наделяем Вселенную в целом, с одной стороны, и от значимости локальных «островков» уменьшающейся энтропии, с другой стороны. Вспомним, что мы сами создаем каждый подобные «островки» уменьшающейся энтропии и живем среди других таких островков. В результате обычное различие перспективы между ближайшим и отдаленным заставляет нас придавать гораздо большее значение областям уменьшения энтропии и возрастания порядка, а не Вселенной как таковой. Например, вполне может быть, что жизнь является чрезвычайно редким фактором во Вселенной, что она ограничена, возможно, пределами Солнечной системы или даже, если рассматривать жизнь как явление, сопоставимое с той жизнью, какой мы главным образом интересуемся, – только пределами Земли. Впрочем, мы живем на данной планете, и возможное отсутствие жизни где-либо еще во Вселенной нас не слишком заботит – уж конечно, оно не беспокоит нас пропорционально подавляющим размерам остальной части Вселенной.

Также вполне допустимо, что существование жизни ограничено определенными сроками, что до самых ранних геологических эпох ее попросту не было, а в будущем, возможно, наступит пора, когда Земля вновь превратится в безжизненную, раскаленную или остывшую планету. Для тех, кому известен чрезвычайно ограниченный диапазон физических условий, при которых могут происходить химические реакции, необходимые для жизни в известных нам формах, само собой разумеющимся кажется вывод, что счастливый случай, обеспечивший продолжение жизни на Земле в любой форме, даже если не сводить жизнь к чему-либо наподобие человеческой жизни, – что этот случай, это стечение обстоятельств обречено на неизбежный и ужасный конец. Правда, мы можем преуспеть в придании нашим ценностям такого смысла, чтобы этот преходящий случай существования жизни, наряду с еще более мимолетным случаем существования рода человеческого, мог трактоваться как обладающий всеобъемлющим позитивным значением, вопреки своему недолговечному характеру.

При этом мы в самом прямом смысле являемся потерпевшими кораблекрушение пассажирами на обреченной планете. Однако даже при кораблекрушении человеческая порядочность и человеческие ценности вовсе не обязательно исчезают, и мы должны использовать их в полной мере. Мы пойдем ко дну, но таким образом, который нам самим покажется достойным самоуважения.

До сих пор мы рассуждали пессимистически, причем наш пессимизм представлял собой не столько эмоциональный пессимизм обычного человека, сколько интеллектуальный пессимизм профессионального ученого. Мы уже убедились, что теория энтропии и соображения о неизбежной тепловой смерти Вселенной не должны оказывать такого гнетущего морального воздействия, которое они вызывают в первый момент. Впрочем, даже такой беглый взгляд в будущее чужд эмоциональной эйфории среднего человека, в особенности среднего американца. Лучшее, на что мы можем надеяться, рассуждая о прогрессе во Вселенной, которая в целом движется к гибели, – что картина наших устремлений к прогрессу под гнетом тяготящей необходимости может обладать очищающим душу ужасом греческой трагедии. Увы, мы живем в эпоху, которая невосприимчива к трагедиям.

Воспитание типичного американского ребенка, принадлежащего к верхушке среднего класса, нацелено на то, чтобы заботливо оберегать его от осознания смерти и обреченности. Он воспитывается в вере в Санта-Клауса, а когда узнает, что Санта – всего лишь выдумка, то горько плачет. Более того, он никогда полностью не примиряется с устранением этого божества из своего пантеона и проводит бо́льшую часть своей последующей жизни в поисках какой-либо эмоциональной замены.

Факт индивидуальной смерти и неизбежность катастрофы навязываются ему опытом последующих лет жизни. Но все-таки он старается низвести эти неблагоприятные факты до уровня случайности и сотворить на земле «рай», где нет места неприятному. Этот «рай на земле» для него заключается в вечном прогрессе и поступательном движении к радостям и успехам.

Наше поклонение прогрессу можно рассматривать с двух точек зрения – с фактической и этической, то есть с точки зрения, предлагающей критерии для одобрения и неодобрения. Сторонники прогресса, по сути, утверждают, что былые успехи эпохи Великих географических открытий, начало которой приблизительно совпадает с началом Нового времени, будут продолжаться и разрастутся до бесконечного по продолжительности периода изобретений, открытий новых технологий по управлению человеческой средой. Сторонники прогресса говорят, что это шествие будет длиться вечно, что для него нет видимого предела в будущем, которое не слишком удалено от настоящего времени и подлежит осмыслению. Те, кто отстаивает идею прогресса как этический принцип, трактуют этот безграничный и квазиспонтанный процесс изменений как «благое свершение» и как основу, которая гарантирует будущим поколениям «рай на земле». Да, можно верить в прогресс как в факт, не веря в него как в этический принцип, но в катехизисе многих американцев обе эти точки зрения нераздельны.

Большинство из нас слишком привержены идее прогресса, чтобы осознавать, что эта вера относится лишь к малой части письменной истории человечества и что эта вера радикально противоречит нашим собственным религиозным догматам и традициям. Ни для католиков с протестантами, ни для иудеев мир не является благим местом, где возможно пребывать в длительном счастье. Церковь назначает плату за добродетель, причем не в той монете, что имеет хождение среди «царей земных», а в виде долговых расписок под «место в раю».

В сущности, кальвинист тоже разделяет эту точку зрения, дополняя ее тоскливым осознанием того факта, что «избранные Господом», кому суждено выдержать страшные финальные испытания Судного дня, окажутся немногочисленными и должны быть отобраны по деспотическому произволу Божества. Никакая добродетель в сем мире и никакая моральная праведность не способны принести ни малейшей пользы. Многие добрые люди заведомо обречены. Блаженство, которого кальвинисты не ожидают найти для себя даже на небесах, они, разумеется, не мыслят обрести на земле.

Древнееврейские пророки отнюдь не радовались, провидя будущее человечества – даже будущее избранного народа сынов Израиля. Великое моралите Иова, пускай он одержал победу духа, пускай Бог обещал вернуть ему его стада, слуг и жен, нисколько не внушает уверенности в том, что такой сравнительно благополучный исход ожидает всех праведников; это произвол Божества.

Коммунист, подобно поборнику прогресса, стремится создать рай на земле, не ищет личного вознаграждения, которое обретается в загробном существовании личности. Тем не менее он верит, что этот «рай на земле» появится сам собой, без борьбы. Он равно скептически воспринимает посулы «Больших Леденцовых гор[20] в будущем» и «блаженства на небесах» после смерти. Ислам, само название которого означает смирение перед волей Божества[21], тоже не более восприимчив к идеалу прогресса. О буддизме с его упованием на нирвану и на освобождение от пребывания в колесе перерождений мне сказать нечего: эта религия категорически враждебна идее прогресса, что можно утверждать и для всех родственных буддизму религий Индии.

Помимо утешающей пассивной веры в прогресс, которую многие американцы разделяли в конце XIX столетия, существует и другая вера, если угодно, более мужественная, более активная. Для среднего американца прогресс означает победу в освоении Запада. За нею скрываются экономическая анархия фронтира, энергичная проза Оуэна Уистера[22] и действия Теодора Рузвельта[23]. Исторически, конечно, фронтир был совершенно неповторимым локальным явлением. На протяжении многих лет развитие Соединенных Штатов Америки подразумевало освоение пустых территорий, границы которых смещались все дальше на запад. Тем не менее многие из тех, кто выражал поэтический восторг по этому поводу, одновременно восхваляли прошлое. Уже перепись 1890 года зафиксировала окончание существования в подлинных условиях фронтира. Географические рамки огромных запасов неиспользованных и необнаруженных ресурсов страны были очерчены ясно.

Обычному человеку тяжело постичь историческую перспективу, в ходе которой прогресс мог бы свестись к подобающему ему размаху. Ружья, которыми было вооружено большинство участников Гражданской войны в Америке, представляли собой лишь небольшое усовершенствование оружия, применявшегося под Ватерлоо, а то, в свою очередь, мало чем отличалось от «смуглой Бесс»[24] на вооружении солдат герцога Мальборо в Нидерландах. При этом ручное огнестрельное оружие существовало с XV столетия или даже ранее, а пушка появилась еще на столетие раньше. Представляется спорным, что гладкоствольный мушкет сколько-нибудь превосходил в дальнобойности лучшие из длинных луков; известно наверняка, что он не мог сравниться с ними в точности или скорости стрельбы. Между тем длинный лук использовался едва ли не с каменного века и почти не подвергался усовершенствованиям[25].

Другой пример: хотя нельзя утверждать, будто искусство кораблестроения когда-либо находилось в застое, деревянный военный корабль накануне тех дней, когда он покинул морские просторы навсегда, строился в основном по тем же образцам, которые по своей сути не менялись с начала XVII столетия – и даже обладал рядом признаков, что указывали на многовековую историю конструкции. Матрос с каравелл Христофора Колумба оказался бы умелым моряком на борту кораблей Фаррагута[26]. Даже матрос с судна, что доставил святого Павла на Мальту, вполне проявил бы себя на полубаке какого-либо парохода Джозефа Конрада[27]. Римский пастух с дакийской границы оказался бы толковым вакеро, что гонят длиннорогих быков с равнин Техаса к конечной станции железной дороги, хотя, без сомнения, несказанно бы изумился увиденному на этой станции. Вавилонскому управляющему храмовым поместьем не пришлось бы обучаться ни бухгалтерскому учету, ни тому, как руководить рабами на первых плантациях южных штатов Америки. Если коротко, период, в течение которого основные условия жизни огромного большинства людей подвергались повторяющимся революционным изменениям, начался лишь с эпохи Возрождения и великих морских путешествий; более того, вплоть до XIX столетия нельзя было заметить тех ускоренных темпов развития, которые мы сегодня принимаем как сами собой разумеющиеся.

В этих условиях бессмысленно искать где-либо в ранней истории параллели с успешными изобретениями паровой машины, парохода, локомотива, современной плавки металлов, телеграфа и трансокеанского кабеля, с внедрением электрической энергии, с изобретением динамита и современного управляемого снаряда, самолета, электронной лампы и атомной бомбы. Изобретения в металлургии, возвестившие о начале бронзового века, не были ни столь плотно сосредоточенными по времени, ни столь разнообразными, чтобы служить хорошим контрпримером. Классические экономисты могут сколько угодно убеждать нас, что перед нами не более чем изменения в степени и что изменения, различающиеся по своей степени, не опровергают исторических параллелей. Скажу только, что различие между лечебной и смертельной дозами стрихнина тоже является различием в степени.

Итак, история науки и научная социология опираются на представление о том, что различные специфические события, которые рассматриваются, обладают достаточным сходством для того, чтобы социальные механизмы одного периода считались релевантными для другого периода. Впрочем, не подлежит сомнению, что с начала современной истории масштаб событий как таковой существенно изменился, и вследствие этого политические, расовые и экономические понятия, унаследованные от более ранних исторических эпох, не так-то просто переносить в настоящее. Почти столь же очевидно, что современный период истории, начинающийся с эпохи Великих географических открытий, сам весьма неоднороден.

В эпоху географических открытий Европа впервые узнала о существовании обширных малонаселенных территорий, способных принять население, превосходящее численностью население самой Европы; узнала о существовании земель, богатых неисследованными ресурсами, не только золотом и серебром, но и прочими коммерческими товарами. Эти ресурсы мнились неисчерпаемыми, и в самом деле – учитывая темпы развития общества 1500-х годов, – истощение ресурсов и заполнение людьми новых территорий виделись очень отдаленной перспективой. Срок в 450 лет – это гораздо дольше, чем тот отрезок времени, на который предпочитает заглядывать в будущее большинство людей.

Впрочем, открытие новых земель поощряло отношение, отчасти напоминавшее поведение участников безумного чаепития из «Алисы в Стране чудес». Когда Шляпник и Мартовский Заяц выпивали чай и съедали свои пирожные, они, что с их точки зрения было вполне естественно, пересаживались на соседние стулья. Когда Алиса полюбопытствовала, что произойдет, когда они снова возвратятся на свои первоначальные места, Мартовский Заяц мгновенно перевел беседу на другую тему. Людям, для которых минувший отрезок истории был короче 5000 лет и которые ожидали, что «миленния», или день Страшного суда, может наступить гораздо раньше, такое поведение Шляпника представлялось наиболее благоразумным. С течением времени выяснилось, что накрытый стол Америки не является неистощимым, а еще – что скорость перемещения со стула на стул фактически возрастала и, вероятно, будет расти впредь.

Многие из нас не осознают того факта, что последние 400 лет суть весьма специфический период мировой истории. Скорость, с какой происходили изменения в эти столетия, не имеет прецедентов в былой истории, как и сама природа этих изменений. Отчасти это результат нарастания коммуникации, но также следствие возросшего господства человека над природой (на крошечной планете вроде Земли это может обернуться в конце концов длительной рабской зависимостью от природы). Ведь чем больше мы берем от мира, тем меньше ему оставляем, и в конечном счете нам придется оплачивать наши долги, причем в тот самый миг, который может оказаться исключительно неподходящим с точки зрения обеспечения нашего выживания. Мы являемся рабами наших технических улучшений и не в состоянии возвратить нынешнюю ферму в Нью-Гемпшире к натуральному хозяйству 1800-х годов – с тем же успехом мы могли бы, скажем, попытаться добавить еще один локоть к руке или, что даже точнее, изъять существующий. Мы настолько радикально изменили нашу среду, что теперь должны изменить себя, чтобы выжить в этой новой среде. Мы больше не можем жить в старой среде. Прогресс не только порождает новые возможности для будущего, но и ставит новые ограничения. Кажется, будто сам прогресс и наша схватка с возрастанием энтропии должны неизбежно оборваться на пути к гибели, с которого мы стараемся сойти. Но это пессимистическое воззрение обусловлено только нашими слепотой и бездействием; я убежден, что, стоит нам осознать новые потребности, вызванные новыми условиями жизни, и научиться пользоваться оказавшимися в нашем распоряжении новыми средствами удовлетворения этих потребностей, пройдет, возможно, очень много времени, прежде чем исчезнут наша цивилизация и вся человеческая раса (а они неизбежно исчезнут, ибо любой из нас рождается на свет для того, чтобы умереть). Впрочем, перспектива полной гибели не должна повергать в беспросветное уныние, и это одинаково верно для цивилизации, для человеческой расы и для любых индивидуумов, ее представляющих. Не исключено, что мы найдем в себе мужество без страха встретить гибель нашей цивилизации, как находим мужество принять неизбежность личной смерти. Простая вера в прогресс диктуется не силой, но смирением, то есть слабостью.

Некоторые типы машин и некоторые живые организмы – в особенности высшие виды живых организмов – способны, как мы видели, изменять свое поведение на основе прошлого опыта ради достижения специфических антиэнтропийных целей. У этих высших форм коммуникативных организмов среда, трактуемая как прошлый опыт индивидуума, может видоизменять образцы их поведения, превращая последние в такие, которые, в том или ином отношении, окажутся более эффективными в будущем взаимодействии с внешней средой. Иными словами, организм не тождественен «часовой» монаде Лейбница с ее предустановленной вселенской гармонией; на самом деле он стремится к обретению нового равновесия со Вселенной и с ее будущими контингенциями. Настоящее организма отличается от его прошлого, а будущее отличается от настоящего. В живом организме, как и во Вселенной в целом, точное повторение абсолютно невозможно.

Работы доктора У. Росса Эшби, вероятно, являются величайшим современным вкладом в этот вопрос в той мере, в какой речь идет об аналогиях между живыми организмами и машинами. Обучение, подобно более примитивным формам обратной связи, есть процесс, воспринимающий будущее и прошлое по-разному. Сама концепция предположительно целеустремленного организма, будь то механический, биологический или социальный организм, схожа с идеей стрелы, летящей в определенном направлении в потоке времени, а не с идеей линейного отрезка, обращенного в обе стороны, то есть как бы идущего в любом направлении. Существо, которое обучается, – это не мифическая амфисбена[28] древних, с головами спереди и сзади, ему не все равно, куда двигаться. Нет, такое существо движется от известного прошлого в неведомое будущее, и это будущее не равнозначно этому прошлому.

Приведу еще один пример обратной связи, который поможет разъяснить эту функцию применительно к обучению. Когда огромные залы управления шлюзов Панамского канала заняты работой, они представляют собой центры двусторонней связи. Отсюда исходят сообщения, управляющие движением буксиров, открыванием и закрыванием затворов и ворот, а еще в зале управления полным-полно датчиков и индикаторов, которые не просто извещают, что буксиры, затворы шлюзов и ворота получили свои инструкции, но показывают, насколько эффективно те выполняют полученные команды. В противном случае диспетчер вполне мог бы предположить, что буксиры остановились, и отдать приказ на шлюзование громадного линкора – или вызвать какую-то другую аналогичную катастрофу.

Этот принцип управления применим не только к шлюзам Панамского канала, но и к государствам, армиям и отдельным людям. В годы американской революции приказы из Англии, уже отданные, вследствие небрежности не дошли по назначению, британский корпус из Канады не выступил на соединение под Саратогой с другим, из Нью-Йорка, и английский генерал Бургойн потерпел сокрушительное поражение, которого, возможно, удалось бы избежать при продуманной двусторонней коммуникации. Следовательно, администраторы – будь то в правительстве, в университетах или в корпорациях – должны принимать участие в двусторонних коммуникациях, а не просто отдавать распоряжения нижестоящим. Иначе высшие руководители могут обнаружить, что их политика зиждется на совершенно неправильном истолковании фактов, которыми располагают подчиненные. Что касается лекторов, для них нет более тяжкой задачи, чем выступать перед равнодушной аудиторией. Цель аплодисментов в театре – это весьма важно – состоит в том, чтобы создать в сознании актеров некий образ двусторонней коммуникации.

Вопрос об обратной связи в обществе вызывает очень большой социологический и антропологический интерес. Формы коммуникации в человеческих сообществах широко разнятся. Например, среди эскимосов как будто нет вождей, а субординация крайне незначительна, и потому основой социального взаимодействия у них выступает всего-навсего общее желание выжить в чрезвычайно неблагоприятных климатических условиях, отягченных скудостью пищи. Имеются также социально расслоенные общества, к примеру, находимые в Индии, где возможности коммуникации между двумя индивидуумами строго ограничены и определяются их происхождением и положением в обществе. Существуют сообщества под властью деспотов: там любые отношения между двумя подданными являются вторичными в сравнении с отношением между подданным и господином. Наконец встречаются иерархические феодальные общества сеньоров и вассалов, где используются весьма специфические методы социальной коммуникации.

Большинство населения США предпочитает жить в сравнительно свободных социальных группах, где препятствия для коммуникации между индивидуумами и классами не слишком велики. Я вовсе не хочу сказать, что в Соединенных Штатах Америки достигнут идеал коммуникации. Пока убежденность в расовом превосходстве белых не перестанет быть символом веры для значительной части населения страны, этот идеал будет оставаться почти достижимым. Но все же даже такая видоизмененная и бесформенная демократия выглядит чересчур анархической для многих из тех, кто превыше всего ценит эффективность. Эти почитатели эффективности желали бы от каждого человека движения по социальной орбите, определенной еще в детстве, и исполнения функции, к которой он привязан, как средневековый крестьянин к наделу земли. В американском социальном ландшафте считается постыдным обладать подобными устремлениями и отрицать возможности по причине неизведанности будущего. Потому многие из тех, кто наиболее привержен этому упорядоченному состоянию закрепленных навеки за людьми функций, наверняка растеряются и смутятся, если их заставят признать это публично. Ведь они способны лишь выражать свои очевидные предпочтения исключительно действиями. Впрочем, эти действия во многом говорят сами за себя. Бизнесмен, отделяющий себя от сотрудников хором подпевал, или глава крупной лаборатории, который ставит каждому своему подчиненному конкретную задачу, но лишает тех привилегии самостоятельного мышления, не позволяя мыслить шире выполнения непосредственной задачи и оценить ее положение в широком контексте, – все они показывают, что демократия, которой воздается дань уважения, на самом деле не является тем общественным строем, при котором они хотели бы жить. Регулярное и упорядоченное общество с предписанными функциями, к которому они тяготеют, побуждает вспомнить автоматы Лейбница и не допускает необратимого движения к контингенциальному будущему (а это движение есть подлинное условие настоящей человеческой жизни).

В сообществах муравьев каждый работник выполняет свою конкретную функцию. Здесь можно обнаружить специализированную касту солдат. Отдельные, занимающие особое положение индивиды выполняют функции правителей (короля и королевы)[29]. Если человек захочет взять структуру этого общества за образец, мы будем жить в фашистском государстве, идеал которого – индивидуум, с рождения предназначенный для определенного рода занятий: руководители – всегда руководители, солдаты – всегда солдаты, крестьянин – всегда не более чем крестьянин, а рабочий обречен оставаться рабочим.

В данной главе утверждается, что стремление фашизма к построению человеческого государства по образу и подобию муравьиного сообщества вытекает из глубокого непонимания как природы муравьев, так и природы человека. Хотелось бы отметить, что само физическое развитие насекомого обусловливает его бессмысленность и неспособность к обучению, что насекомое действует шаблонно и не может изменять свое поведение сколько-нибудь значительно. Еще хотелось бы показать, что эти физиологические условия превращают насекомое в дешевый предмет массового производства, имеющий не больше индивидуальной ценности, чем одноразовая бумажная тарелка, которую выбрасывают после использования. С другой стороны, я хотел бы показать, что человеческая личность, способная к длительному обучению и накоплению знаний, на что может потребоваться почти половина ее жизни, физически приспособлена, в противоположность муравью, к реализации этой цели. Разнообразие и потенциал внутренне присущи сенсорному аппарату человека – более того, они являются ключевыми для понимания наиболее благородных человеческих поступков, поскольку разнообразие и потенциал суть неотъемлемые части самой структуры человеческого организма.

Да, вполне возможно избавить себя от того колоссального преимущества, которое мы имеем над муравьями, и построить из человеческого материала фашистское «муравьиное» государство, но я совершенно уверен, что это будет означать деградацию самой природы человека, а с экономической точки зрения окажется растратой огромных человеческих ресурсов, которыми владеют люди.

Боюсь, я убежден в том, что сообщество людей гораздо более полезно, чем сообщество муравьев; если человека ограничить и обречь на постоянное выполнение одних и тех же функций, он не станет даже хорошим муравьем, не говоря уже о том, что не сделается хорошим человеком. Те, кто желал бы организовать нас для выполнения каждым постоянных функций и строгого соблюдения персональных ограничений, принуждают человеческую расу двигаться вперед темпом меньше, чем в половину сил. Они отбрасывают почти все человеческие возможности и, устанавливая число способов, какими возможно адаптировать себя к будущим контингенциям, уменьшают наши шансы на разумно длительное существование на планете.

Теперь давайте обратимся к рассмотрению ограничений в анатомии и физиологии муравьев, превративших муравьиное сообщество в то весьма специфическое явление, которым оно выступает. Происхождение этих ограничений глубоко укоренено в анатомии и физиологии отдельного насекомого. Как известно, насекомое и человек дышат воздухом и олицетворяют собой конечный результат длительного развития – от беспечной жизни водяных существ к предъявляющей гораздо более жесткие требования жизни существ наземных. Этот переход от воды к суше, где бы он ни произошел, подразумевал радикальное улучшение процессов дыхания и кровообращения, преобразование механических свойств организма (с точки зрения опоры) и органов чувств.

Механическое укрепление тел наземных существ происходило по нескольким независимым направлениям. Что касается большинства моллюсков, а также ряда других групп живых существ, пускай не родственных моллюскам, но принявших моллюскообразную в целом форму, часть внешнего покрова выделяет неживую массу известковой ткани – раковину. Она разрастается, причем рост начинается с первых ступеней жизни существа и завершается только со смертью. Спиральные и извитые формы таких групп объясняются лишь данным процессом наращения.

Если раковина призвана служить достаточной защитой существа и если это существо вырастает до значительных размеров на последующих ступенях жизни, то эта раковина должна оказаться весьма ощутимой ношей, подходящей только для тех наземных существ, которые передвигаются медленно и ведут бездеятельную жизнь улитки. У других существ, таскающих на себе раковину, эта оболочка легче и меньше давит, зато и предоставляет куда менее надежную защиту. Раковинная структура с ее тяжелой механической нагрузкой получила крайне малое распространение среди наземных существ.

Сам человек олицетворяет другое направление развития – направление, которое наблюдается у всех позвоночных и хотя бы намечено у таких высокоразвитых беспозвоночных, как краб-подкова и осьминог. У всех этих живых существ ряд внутренних элементов соединительных тканей отвердевают уже не в фиброзной форме, а скорее в форме очень плотного желе. Такие части тела называются хрящами, они служат для прикрепления мощных мышц, необходимых существу для активной жизни. У высших позвоночных этот первичный хрящевой скелет выступает этакими временными «строительными лесами» для создания скелета из гораздо более прочного материала, то есть из костей, которые еще удобнее для прикрепления мощных мышц. Данные скелеты, костные или хрящевые, содержат большое количество ткани, которая не является в строгом смысле слова живой, однако всю эту массу межклеточной ткани пронизывают живая структура клеток, клеточные мембраны и питающие их кровеносные сосуды.

У позвоночных возникли не только внутренние скелеты, но и другие признаки, позволяющие вести активную жизнь. Система дыхания, будь то в виде жабр или легких, прекрасно приспособилась к активному обмену кислородом между внешней средой и кровью, а последняя функционирует намного более эффективно, чем кровь обычного беспозвоночного, так как содержит в кровяных тельцах собственный переносящий кислород дыхательный пигмент. Через замкнутую систему сосудов, а не через незамкнутую систему иррегулярных пазух, кровь прогоняется при помощи сердца, обладающего сравнительно высокой эффективностью.

Насекомые и ракообразные (фактически все членистоногие) являются примерами иного типа развития. Наружные контуры тела у них окружает оболочка из хитина, выделяемого клетками эпидермы. Хитин есть плотное вещество, довольно близкое по свойствам целлюлозе. На сочленениях слой хитина тонок и сравнительно гибок, но на остальных частях тела он становится тем твердым внешним скелетом, который мы наблюдаем у омаров и тараканов. Внутренний скелет – например, у человека – может расти вместе с организмом. Внешний скелет расти не может (если только он не наращивается, как это происходит с раковиной улитки). Это омертвевшая ткань, лишенная «врожденной» способности к росту. Она служит для надежной защиты тела и прикрепления мускулов, но по сути является этаким узким пиджаком.

Внутренний рост членистоногих может трансформироваться во внешний только через сбрасывание старого «пиджака» и выращивание под ним нового, который первоначально мягок, гибок и способен принимать достаточно свободную форму, но очень скоро приобретает жесткость своего предшественника. Иными словами, стадии роста отмечаются, так сказать, случаями линьки, сравнительно частыми у ракообразных и гораздо более редкими у насекомых. Такие стадии у личинки наблюдаются неоднократно. У куколки отмечается переходная линька, в ходе которой крылья, бесполезные для личинки, развиваются до вполне функционального состояния. Процесс завершается на предпоследней стадии развития куколки, а финальная линька знаменует появление на свет взрослого существа. Взрослое насекомое, так называемое имаго, больше не линяет, поскольку находится на ступени половой зрелости; в большинстве случаев оно способно принимать и усваивать пищу, но существуют насекомые с неразвитыми ртом и пищеварительным трактом: эти имаго могут лишь спариваться, откладывать яйца и умирать.

Нервная система принимает участие в этом процессе сбрасывания старой и создания новой оболочки. Хотя некоторые факты свидетельствуют, что какая-то память сохраняется при переходе от личинки к имаго, эта память не может быть слишком обширной. Физиологическим условием наличия памяти и, следовательно, обучения выступает, по-видимому, некое постоянство организации, позволяющее сохранять порождаемые внешними чувственными впечатлениями изменения как более или менее постоянные изменения структуры или функции. Метаморфоза есть слишком радикальное изменение для того, чтобы продолжительные фиксации этих изменений могли сохраниться в достаточном количестве. Действительно, трудно вообразить сколько-нибудь точную память, способную пережить данный процесс радикальных внутренних преобразований.

У насекомого имеется и другое ограничение, следствие способа, каким оно дышит и каким циркулирует его кровь. Сердце насекомого обладает скверной, очень слабой трубчатой структурой, оно гонит кровь не по кровеносным сосудам четкой формы, а по иррегулярным полостям, или пазухам, передающим кровь тканям. Эта кровь лишена пигментированных телец и содержит кровяные пигменты в растворе. Такой способ передачи кислорода кажется заведомо менее эффективным по сравнению с корпускулярным способом.

Кроме того, способ питания тканей кислородом у насекомого предполагает в лучшем случае локальное использование крови. Тело насекомого обладает системой ветвящихся трубок, которые доставляют воздух напрямую извне к тканям для обогащения кислородом. Эти трубки предохраняют от разрушения спиральные волокна хитина, то есть они пассивно открыты, однако мы нигде не обнаружим признаков активной и эффективной системы нагнетания воздуха. Дыхание осуществляется только посредством диффузии.

Отметим, что те же самые трубки посредством диффузии распространяют по организму свежий воздух и выводят наружу использованный, насыщенный углекислым газом воздух. В диффузионном механизме время диффузии зависит не от длины трубки, а от квадрата ее длины. Потому в целом эффективность этой системы тяготеет к быстрому падению по мере увеличения размеров насекомого и опускается ниже порога выживания у организмов сколько-нибудь значительного размера. Получается, что насекомое по своей структуре не способно обладать первоклассной памятью и по той же причине не может достичь эффективного размера.

Чтобы понять значение этого ограничения в размерах, давайте сравним два искусственных сооружения – коттедж и небоскреб. Вентиляция коттеджа вполне адекватно обеспечивается за счет циркуляции воздуха через оконные рамы, не говоря уже о тяге в печной трубе. Тут не нужна специальная вентиляционная система. С другой стороны, в небоскребе, где комнаты находятся внутри комнат, остановка системы принудительной вентиляции спустя всего несколько минут приведет к невыносимому загрязнению воздуха в рабочих помещениях. Диффузии и даже конвекции уже недостаточно для вентиляции подобных сооружений.

Абсолютные максимальные размеры насекомого меньше размеров, которых могут достичь позвоночные. С другой стороны, «первичные» элементы, из которых состоит насекомое, не всегда меньше таковых у человека или даже у кита. Нервная система тоже имеет небольшие размеры, но все же состоит из нейронов, которые ненамного меньше нейронов человеческого мозга, хотя их значительно меньше по количеству, а их структура гораздо менее сложная, чем у человека. Что касается интеллекта, мы вправе ожидать того, что здесь будут значимы не только относительные размеры нервной системы, но и, что важнее, абсолютные размеры. В редуцированной структуре насекомого попросту нет места для нервной системы большой сложности, а также для емкой памяти.

Ввиду невозможности использования емкой памяти, а также с учетом того факта, что свою «юность» насекомое – например, муравей – проводит в форме, изолированной от фазы зрелости промежуточной катастрофой метаморфоза, у муравья нет возможности многому научиться. Вдобавок его поведение на стадии зрелости должно быть с самого начала почти безукоризненным в рамках конкретной функции, и становится ясно, что инструкции, получаемые нервной системой насекомого, должны быть во многом результатом его анатомии и физиологии, а вовсе не какого-либо личного опыта. В этом отношении насекомое можно уподобить тем типам вычислительных машин, команды которым заранее записаны на «лентах»; такие машины фактически не располагают механизмами обратной связи, которые помогали бы им действовать в неопределенном будущем. Поведение муравья определяется не столько разумом, сколько инстинктами. Физический «пиджак», в котором вырастает насекомое, несет прямую ответственность за формирование ментального «пиджака», регулирующего образцы его поведения.

Здесь читатель мог бы спросить: «Что ж, нам уже известно, что муравей как индивидуум не слишком разумен, так к чему все эти объяснения того, почему он не может быть разумен?» Ответ будет таким: кибернетика предполагает, что конструкция машины или организма указывает на их способность выполнять какую-либо задачу. Тот факт, что механическая ригидность насекомого ограничивает его интеллект, тогда как механическая гибкость человеческого существа обеспечивает почти безграничные возможности интеллектуального развития, весьма значим для точки зрения, излагаемой в данной книге. Теоретически мы могли бы сконструировать машину, чья механическая структура воспроизводила бы человеческую физиологию; в этом случае у нас появилась бы машина, интеллектуальные качества которой воспроизводили бы умственные способности людей.

Применительно к обусловленности поведения величайшим контрастом поведению муравья является не просто поведение млекопитающего вообще, но поведение именно человека. Часто отмечалось, что человек есть неотеническая форма: если сравнить человека с его ближайшими родственниками, человекообразными обезьянами, мы обнаружим, что взрослый человек волосами, головой, фигурой, пропорциями тела, структурой кости, мышцами и прочим более схож с новорожденной, а не со взрослой обезьяной. Среди животных человек – этакий Питер Пэн, который не пожелал взрослеть.

Эта незрелость анатомической структуры объясняется длительным периодом детства человека. Физиологически человек не достигает половой зрелости до тех пор, пока не прожил пятую часть своего обычного срока жизни. Сравним этот факт с соотношением периодов жизни мыши, которая живет три года, а начинает размножаться к концу третьего месяца после рождения. Перед нами соотношение «двенадцать к одному». Следует отметить, что указанная для мыши пропорция намного более типична для огромного большинства млекопитающих, нежели соотношение периодов жизни человека.

Половая зрелость у большинства млекопитающих либо репрезентирует конец периода родительской опеки, либо простирается значительно дольше. В нашем сообществе человек считается незрелым до двадцати одного года, а современный период образования для приобретения более сложных профессий затягивается приблизительно до тридцати лет, фактически за срок наибольшего физического расцвета. Выходит, что человек проводит примерно сорок процентов своей нормальной (по продолжительности) жизни в качестве ученика, опять-таки по причинам, связанным с физической структурой тела. Для человеческого сообщества столь же естественно опираться на обучение, как сообществу муравьев использовать наследуемые образцы.

Подобно всем прочим организмам, человек живет в контингенциальной Вселенной, но его преимущество перед остальной природой заключается в том, что он физиологически и, следовательно, интеллектуально лучше умеет приспосабливаться к радикальным изменениям окружающей среды. Человеческий род силен лишь постольку, поскольку он использует преимущества врожденных и адаптируемых познавательных способностей, обусловленных его физиологической структурой.

Уже отмечалось, что эффективное поведение подразумевает получение информации посредством какого-либо механизма обратной связи, извещающего о достижении цели или неудаче. Простейшие системы обратной связи регистрируют только главные успехи или неудачи в выполнении задачи – например, удалось ли нам схватить предмет, который мы старались поднять, или достиг ли авангард армии назначенного места в назначенное время. Впрочем, существует множество других форм обратной связи, обладающих более сложной природой.

Нам часто необходимо знать, оказалась ли успешной вся линия поведения, так сказать, стратегия действий. Животное, которое мы учим находить в лабиринте пищу или избегать электрических разрядов, должно уметь фиксировать то обстоятельство, насколько успешным в целом оказался общий план прохождения лабиринта, и должно уметь изменять этот план, чтобы эффективно преодолевать лабиринт. Такая форма обучения почти несомненно является обратной связью, но это обратная связь высшего порядка – взаимодействие линий поведения, а не элементарных действий. Она отличается от более простых обратных связей своим «логическим типом», как выразился бы Бертран Рассел[30].

Аналогичный пример поведения можно обнаружить и в машинах. Недавнее нововведение в технологиях телефонной связи позволяет провести интересную механическую аналогию со способностью человека приспосабливаться к окружающим условиям. Во всей телефонии автоматическое переключение уже почти восторжествовало над ручным, и может показаться, что нынешние формы автоматического переключения представляют собой почти совершенный процесс. Тем не менее чуть более пристальный взгляд обнаруживает, что современный процесс является чрезвычайно расточительным для оборудования. Число людей, с которыми я фактически хочу разговаривать по телефону, невелико; оно остается в значительной степени тем же самым ограниченным числом – день за днем и неделя за неделей. Я пользуюсь телефонным оборудованием преимущественно для контактов с членами этой группы. Современная техника переключения вызовов как таковая предусматривает, что процесс вызова абонентов, которым мы звоним четыре или пять раз в день, никак не отличается от процесса вызова тех абонентов, которым мы, возможно, не позвоним никогда. С точки зрения равномерности загрузки телефонной сети мы используем оборудование слишком мало при частых вызовах – и слишком много при редких вызовах. Эта ситуация напоминает мне стихотворение Оливера Уэндела Холмса об «одноконной коляске»[31]. Как вы помните, этот ветхий экипаж после столетней службы доказал, что его когда-то сконструировали весьма тщательно: ни колеса, ни верх, ни оси, ни сиденья ничем не продемонстрировали следов неэкономичного излишка степени износа. По сути, эта «одноконная коляска» олицетворяла вершину машиностроения, а не просто юмористическую фантазию. Просуществуй обода колес чуть дольше, чем спицы, а облучок – чуть дольше, чем оси, эти детали конструкции могли бы опровергнуть ряд экономических постулатов относительно износа. Эти детали можно было бы снять, не причиняя ущерба продолжительности срока службы коляски в целом, либо «подогнать» под них остальные, чтобы продлить срок службы экипажа. Не будет преувеличением сказать, что любой предмет иной природы, чем «одноконная коляска», сконструирован расточительно.

Это означает, что с точки зрения наибольшей экономии в обслуживании нежелательно, чтобы процессы моего соединения с мистером А, которому я звоню трижды в день, и мистером Б, который остается для меня всего-навсего записью в телефонной книжке, являлись бы фактами одного порядка. Если бы мне выделили способ несколько более прямого контакта с мистером А, тогда время, потраченное на ожидание звонка мистеру Б (вдвое дольше, чем А), удалось бы компенсировать сполна. Следовательно, если возможно без чрезмерных затрат сконструировать аппарат, который записывал бы мои предыдущие звонки и сообщал мне о степени загрузки линии в зависимости от частоты предыдущего использования телефона, я получил бы лучшее обслуживание – или менее дорогостоящее (или то и другое). Голландская компания «Филлипс лэмп» сумела это сделать. Качество ее услуг повысилось за счет обратной связи по так называемому высшему логическому типу Рассела. Такая система обладает бо́льшим разнообразием, более адаптивна и работает более эффективно, чем обычное оборудование, с энтропийной склонностью более вероятного преодолевать менее вероятное.

Повторяю, обратная связь есть метод управления системой через внедрение в нее результатов предшествующей деятельности. Если эти результаты используются всего лишь как цифровые параметры регулирования системы, налицо простая обратная связь, которую контролируют инженеры. Но если информация, поступающая по итогам деятельности машины, способна изменять общий метод и форму ее деятельности, перед нами процесс, который мы вправе называть обучением.

Другой пример процесса обучения возьмем из области конструирования устройств, определяющих упреждение цели. В начале Второй мировой войны сравнительная неэффективность огня зенитной артиллерии поставила вопрос о насущной необходимости внедрения устройств, которые следили бы за положением самолета в воздухе, определяли расстояние до него, вычисляли продолжительность времени, которое понадобится снаряду на достижение цели, и прогнозировали, где самолет окажется к истечению этого срока. Если бы самолет мог предпринимать сугубо произвольные маневры уклонения, никакая степень мастерства не позволила бы нам воспроизвести пока еще не известное движение самолета в течение промежутка времени между выстрелом и моментом, когда снаряд приблизительно должен достигнуть цели. Впрочем, при многих обстоятельствах летчик либо не предпринимает, либо не может предпринять произвольных действий уклонения. Его сдерживает тот факт, что, выполни он резкий поворот, центробежная сила может лишить его сознания, а также тот факт, что механизм управления самолетом и набор полученных инструкций практически навязывают летчику некоторые постоянные навыки управления, что проявляются в том числе в маневрах уклонения. Эти закономерности не абсолютны, они суть, скорее, статистические предпочтения, проявляющиеся регулярно. Они могут различаться от летчика к летчику и наверняка различаются для разных типов самолетов. Вспомним, что при отслеживании столь быстро движущейся цели, как самолет, у наводчика попросту нет времени прибегать к помощи приборов и определять, где будет находиться самолет. Наводка должна быть встроена в систему управления зенитным орудием. Она должна включать статистику наших прошлых опытов взаимодействия с самолетами данного типа в разнообразных полетных условиях. Современная система ведения зенитного огня предусматривает применение устройства, которое либо использует фиксированный набор данных такого рода, либо производит выборку по ограниченному количеству таких постоянных данных. Выбор правильных данных может выполняться за счет сознательного вмешательства наводчика.

Впрочем, имеется другая проблема управления огнем, которую можно попытаться разрешить механически. Задача составления полетной статистики самолета на основе фактического наблюдения за ним и последующего преобразования данных наблюдения в правила наведения является конкретной математической задачей. В сравнении с фактическим отслеживанием самолета в соответствии с заданными правилами это относительно медленная операция, которая подразумевает внимательный анализ предшествовавших полетов этого самолета. Но все же вполне возможно механизировать не только кратковременное, но и продолжительное действие. Следовательно, можно сконструировать зенитное орудие, которое само накапливает статистику перемещений самолета-мишени, затем передает их системе управления огнем и, наконец, адаптирует эту систему управления как быстрый способ изменения положения ствола по отношению к зафиксированному местоположению и курсу самолета.

Насколько мне известно, такого устройства еще не существует, однако такая задача вполне укладывается в рамки исследования, которое мы ведем, и ее решение может быть использовано для решения других прогностических задач. Регулировка общей схемы наводки и выстрела в соответствии с особой системой движения летящей цели представляет собой, по существу, акт обучения. Это изменение тейпинга вычислительного механизма орудия, причем изменяются не столько цифровые параметры, сколько процесс их обработки. Перед нами фактически весьма общая схема обратной связи, воздействующая на сам метод поведения устройства.

Усовершенствованный процесс обучения, который мы рассматриваем, по-прежнему ограничен механическими условиями используемой системы и очевидно не соответствует обычному процессу обучения человека. Но на основании этого процесса мы можем вывести совершенно различные способы механизации обучения разной степени сложности. В этом нам помогут соответственно локковская теория ассоциаций и павловская теория условных рефлексов. Впрочем, прежде чем обратиться к их рассмотрению, я хотел бы сделать несколько замечаний общего свойства, заблаговременно отвечая на неизбежную критику моих положений.

Разрешите напомнить те основы, на которых возможно развивать теорию обучения. В значительной степени работа нейрофизиолога Павлова сводилась к изучению способов передачи импульсов нервными волокнами, или нейронами; данный процесс описывается как явление разряда «все или ничего». То есть если стимул достигает той точки, или порога, с которого он вообще способен распространяться по нервному волокну и не угаснуть на относительно короткой дистанции, воздействие этого стимула на сравнительно отдаленную точку нервного волокна будет во многом независимым от его первоначальной силы.

Упомянутые нервные импульсы распространяются от нейрона к нейрону через точки контакта между ними, называемые синапсами, где одно «входящее» волокно может контактировать со многими «выходящими» волокнами, а одно «выходящее» волокно – со многими «входящими». В этих синапсах импульса, посылаемого одним входящим нервным волокном, часто недостаточно для получения эффективного исходящего импульса. Вообще, если импульсы, поступающие на конкретное «выходящее» волокно от входящих синапсических сочленений, немногочисленны, то «выходящее» волокно может не отреагировать. Под словом «немногочисленны» я не обязательно имею в виду то, что все входящие нейроны действуют одинаково – или даже то, что применительно к любому набору входящих активных синапсических сочленений можно раз и навсегда решить, будут ли возбуждаться «выходящие» волокна. Также я отнюдь не намерен игнорировать то обстоятельство, что некоторые «входящие» волокна не стремятся создать стимул для связанных с ними «выходящих» волокон, а вместо этого препятствуют указанным волокнам принимать новые стимулы.

Так или иначе, задачу прохождения импульсов по волокнам можно описать довольно простым способом как явление «все или ничего», а вот передача импульса через слой синапсических сочленений обусловливается сложной моделью реагирования, когда ряд комбинаций входящих нейронов, возбуждающихся на протяжении конкретного отрезка времени, побуждают пересылать сообщение дальше, зато ряд других комбинаций этого не делают. Такие комбинации не являются жестко зафиксированными, вдобавок они зависят не только исключительно от прошлых сообщений, поступивших в синапсический слой. Известно, что они изменяются под влиянием температуры и могут изменяться под влиянием многих других факторов.

Изложенное представление о нервной системе соответствует теории машин, которые состоят из последовательности переключающих устройств, где включение последующего переключателя зависит от определенных комбинаций более ранних переключателей в цепи, включаемых одновременно с ним. Эта машина, действующая по принципу «все или ничего», называется цифровой машиной. Она обладает немалыми преимуществами в решении разнообразных задач управления и коммуникации. Например, строгость выбора между «да» и «нет» позволяет ей накапливать информацию таким образом, чтобы у нас появилась возможность выявлять малые различия в очень больших числах.

Кроме этих машин, работающих по принципу «да – нет», существуют другие вычислительные и контрольные машины, которые не столько считают, сколько измеряют. Эти машины называются аналоговыми машинами, потому что они работают на аналоговых связях между измеряемыми величинами и цифровыми параметрами, которые призваны характеризовать эти величины. Примером аналоговой машины является логарифмическая линейка, противопоставляемая, скажем, настольному арифмометру, который оперирует цифрами. Те, кто пользовался логарифмической линейкой, знают, что шкала, на которой нанесены деления, и острота нашего зрения ставят жесткие ограничения на точность чтения показаний линейки. Эти ограничения не так просто раздвинуть, как может показаться, за счет увеличения размеров линейки. Логарифмическая линейка длиной в 10 футов даст решение точнее всего на один десятичный разряд по сравнению с логарифмической линейкой в один фут, причем для достижения такой точности необходимо не только отмерить каждое деление на большой линейке столь же тщательно, как на малой, но и ориентировать эти последовательные деления в соответствии с разметкой логарифмической линейки длиной в один фут. Более того, сохранение жесткости линейки большего размера куда актуальнее, чем для линеек меньшего размера, и это обстоятельство ограничивает увеличение точности при увеличении размеров линейки. Иными словами, на практике машины, которые измеряют, в противоположность счетным устройствам, весьма ограничены в своей точности. Прибавим сюда приверженность физиолога принципу «все или ничего» – и мы поймем, почему значительная часть исследований в области конструирования механических подобий мозга была посвящена машинам, действующим в большей или меньшей степени на цифровой основе.

Однако если слишком упорно настаивать на том, что мозг является идеальной цифровой машиной, мы рискуем вызвать вполне обоснованную критику, частично со стороны физиологов, а частично со стороны до некоторой степени противоположного лагеря тех психологов, которые предпочитают не прибегать к сравнениям с машинами. Я уже сказал, что для цифровых машин используется тейпинг, который определяет последовательность выполняемых операций, и что изменение тейпинга на основании предыдущего опыта соответствует процессу обучения. В человеческом мозге ближайшую аналогию тейпингу составляет определенность синапсических порогов, то есть комбинаций входящих нейронов, что возбуждают соединенный с ними выходящий нейрон. Мы видели, что эти пороги могут меняться под воздействием температуры, и у нас нет оснований полагать, что они не могут изменяться под воздействием химического состава крови и многих других факторов, каковые сами по себе не относятся к явлениям типа «все или ничего». Поэтому необходимо при рассмотрении проблемы обучения чрезвычайно осторожно применять принцип «все или ничего» для описания деятельности нервной системы – во всяком случае, без обоснованной научной критики этого принципа и без конкретных экспериментальных свидетельств в подкрепление нашей гипотезы.

Часто можно услышать, будто теории обучения, которая подходила бы для машин, вовсе не существует. Еще говорят, что на современной ступени нашего познания любая теория обучения, которую я могу предложить, окажется преждевременной и, вероятно, не будет соответствовать фактическому функционированию нервной системы. Я хотел бы выбрать среднюю линию между этими двумя критическими высказываниями. С одной стороны, я намерен описать метод конструирования обучаемых машин – метод, который не только позволит мне создавать специальные машины такого типа, но и предоставит общие технические приемы конструирования очень широкого класса подобных машин. Лишь в случае, если я смогу достичь такой степени обобщения, мне удастся хотя бы в некоторой степени защититься от того критического замечания, что механические процессы, которые, по моему мнению, аналогичны обучению, по своей сути принципиально отличаются от обучения.

С другой стороны, мне хотелось бы описать такие машины в терминах, которые покажутся достаточно знакомыми тем, кто ведет фактическое наблюдение за процессами нервной системы, за поведением человека и животных. Конечно, я понимаю, что не могу надеяться на абсолютную правоту в изложении всех деталей при описании реального человеческого механизма и что могу даже серьезно ошибаться. Тем не менее, если хочу предложить схему, которая может быть выражена словесно в форме понятий, относящихся к человеческому разуму и человеческому мозгу, я тем самым обеспечу себе отправную точку для преодоления критики, а также критерий, с которым можно сопоставить ожидаемый результат на основании других теорий.

Джон Локк в конце XVII столетия выдвинул гипотезу о том, что разум наполнен некими сущностями, которые он называл идеями. Для Локка разум был совершенно пассивен, представлял собой пустую доску, tabula rasa[32], на которой фиксируются опыт и впечатления индивидуума. Если эти впечатления появляются часто, либо единовременно, либо в определенной последовательности, или же в ситуациях, которые мы обычно относим к причинно-следственным связям, то, по Локку, эти впечатления, или идеи, будут формировать комплексные идеи, обладающие выраженной позитивной тенденцией к удержанию составных элементов вместе. Механизм, посредством которого идеи удерживаются вместе, является неотъемлемой частью самих идей; при этом во всей работе Локка ощущается своеобразное нежелание охарактеризовать подобный механизм. Его теория, пожалуй, имеет такого рода отношение к действительности, какое наблюдается между фотографией локомотива и настоящим локомотивом. Это просто схема без каких-либо работающих элементов. Впрочем, последнее неудивительно, если принять во внимание период, когда Локк выдвинул свою теорию. Именно в астрономии, а не в инженерном деле или психологии, впервые приобрела значимость динамическая точка зрения, представление о работающих частях; и в том заслуга Ньютона, не предшественника Локка, а его современника.

На протяжении нескольких столетий наука, подчинявшаяся аристотелевскому стремлению к классификации, пренебрегала современным стремлением искать способы функционирования явлений. Скажу так: применительно к тем растениям и животным, каковые не изучены до сих пор, трудно понять, каким образом биологическая наука могла бы вступить в собственный динамический период, кроме как вследствие продолжительного накопления фактов из области описательной естественной истории. Примером тут может послужить великий ботаник Карл Линней. Для самого Линнея виды и роды оставались неизменными аристотелевскими формами, а не вехами на маршруте эволюции; но только на основе дотошного линнеевского описания возможно накопить убедительные доказательства протекания. Первые естественные историки были, по существу, интеллектуальными «героями фронтира»; слишком горячо рвавшиеся осваивать новые территории, они в значительной степени пренебрегали необходимостью объяснения новых обнаруженных форм. Затем на смену героям пришли деятельные фермеры, а на смену натуралистам – современные ученые.

В последней четверти минувшего века и в первой четверти XX столетия другой великий ученый, Иван Павлов, по-своему исследовал фактически ту же самую область, которую ранее изучал Локк. Однако Павлов исследовал условные рефлексы экспериментально, а не теоретически, как Локк. Более того, отслеживал условные рефлексы низших животных, а не проявления этого рефлекса у человека. Низшие животные не способны говорить на человеческом языке, они изъясняются на языке поведения. Бо́льшая часть их наиболее очевидного поведения эмоциональна по своим побуждениям, а большинство эмоций диктуется поисками пищи. Павлов начал свои исследования именно с пищи и с физиологических симптомов слюноотделения. Довольно просто вставить канюлю в слюнную железу собаки и далее наблюдать выделение слюны при появлении пищи.

Обыкновенно многие факторы, не связанные с пищей, например видимые объекты, услышанные звуки и пр., не оказывают никакого воздействия на слюноотделение, но Павлов заметил, что если при кормлении собаки регулярно показывать какие-то предметы или издавать какие-то звуки, то позднее одного показа предмета или одного звука становится достаточно, чтобы вызвать слюноотделение. То есть рефлекс слюноотделения обусловлен предыдущими ассоциациями.

Здесь перед нами, на уровне рефлекса животных, нечто наподобие ассоциации идей Локка, ассоциация, которая возникает как рефлекторная реакция, чье эмоциональное содержание предположительно чрезвычайно сильно. Отметим довольно сложную природу предшествующих факторов, необходимых для появления условного рефлекса павловского типа. Прежде всего эти факторы обычно связаны с каким-то важным параметром жизни животного, в данном случае с пищей, пускай даже в своей окончательной форме рефлекс может вызываться в отсутствие пищи. Впрочем, можно проиллюстрировать значимость первоначального стимула для павловского условного рефлекса на примере электрифицированных изгородей вокруг скотоводческой фермы.

На скотоводческой ферме не так-то просто установить проволочные изгороди, достаточно прочные для того, чтобы не выпускать наружу бычков. Потому экономически выгодно заменить крепкие изгороди такого типа изгородью с одной или двумя сравнительно тонкими нитками проволоки, по которым пущен электрический ток; напряжение тока довольно велико, и животное получает ощутимый удар, когда замыкает своим телом электрическую цепь. Изгородь способна сработать несколько раз, а после этого она будет выполняет свою функцию не потому, что может механически отгонять бычков при помощи электрических разрядов, а потому, что у бычка возникает условный рефлекс, побуждающий держаться подальше от изгороди. Тут непосредственным раздражителем для рефлекса выступает боль, а всякое животное норовит избегать боли, это непременное условие продолжения жизни. Вторичным раздражителем для рефлекса оказывается вид изгороди. Помимо голода и боли существуют другие раздражители, стимулирующие появление условного рефлекса. Называть их эмоциональными состояниями – значит прибегать к антропоморфическому языку, но такой антропоморфизм не понадобится, если описывать их как состояния, имеющие общее важное значение для животного, чего не скажешь о многих других состояниях. Этот опыт, назовем мы его эмоциональным или как-то еще, провоцирует появление сильных рефлексов. При формировании условных рефлексов как таковых рефлекторная реакция преобразуется в одно из этих состояний раздражения. Состояние раздражения часто возникает одновременно с появлением раздражителя. Изменение стимула, вызывающего данную реакцию, должно иметь свой коррелят в нервной системе в виде открытия синапсических путей, что ведут к реакции, но в остальных случаях пребывали бы закрытыми, – или в закрытии тех, что иначе оставались бы открытыми; в итоге возникает, как выражаются кибернетики, изменение тейпинга.

Такому изменению тейпинга предшествует непрерывная ассоциация старого и сильного естественного раздражителя конкретной реакции с новым раздражителем, ему сопутствующим. Как если бы старый раздражитель был наделен способностью изменять «проницаемость» путей передачи сообщений в то самое время, когда он активен. Любопытно, что новый активный раздражитель не нуждается ни в каких предварительно задаваемых свойствах, кроме факта повторяющихся совпадений с исходным раздражителем. То есть исходный раздражитель как будто оказывает долговременное воздействие на все пути передачи сообщений в ходе своего действия (по крайней мере, на значительное их число). Произвольность вторичного раздражителя показывает, что видоизменяющий эффект исходного раздражителя распространяется широко и не ограничивается несколькими специфичными путями. Отсюда мы умозаключаем, что может иметься некоторый общий тип сообщения, порождаемый исходным раздражителем, но это сообщение циркулирует только по тем каналам, которые передавали его в примерный период действия исходного раздражителя. Последствия этого действия могут оказаться временными, но тем не менее весьма длительными. Логично предположить, что это производное действие будет происходить в синапсах, где, вероятно, на него реагируют пороги.

Концепция косвенного сигнала, который распространяется до тех пор, пока не найдет «приемник», возбуждаемый этим сигналом, выглядит достаточно привычной. Сообщения такого рода применяются очень часто в качестве сигнала тревоги. Пожарная сирена – это сигнал тревоги для всех граждан населенного пункта, прежде всего для бойцов пожарной охраны, где бы они ни находились. В шахте, когда из-за обнаружения рудничного газа мы хотим освободить от людей все отдаленные проходы, обычно разбивают сосуд с этилмеркаптаном у воздухозаборника. Нет причин думать, будто такие сигналы не могут возникать в нервной системе. Доведись мне конструировать обучаемую машину общего типа, я бы склонялся к применению описанного метода – сочетания распространяющихся повсюду сигналов «тем, кого это касается», с сигналами, идущими по локализованным каналам. Будет нетрудно разработать электротехнические способы выполнения этой задачи. Конечно, я отнюдь не хочу сказать, что обучение среди животных действительно происходит через подобное сочетание общих и локализованных сообщений. Откровенно говоря, я думаю, что это вполне возможно, но накопленных на сегодняшний день свидетельств еще недостаточно для подтверждения данной гипотезы.

Что касается природы сигналов «тем, кого это касается», то, допуская, что они существуют, я дальше забредаю на зыбкую почву умозрительных заключений. Они и вправду могут представлять собой нервные сигналы, но мне все же думается, что они суть нецифровые, аналоговые проявления механизма, отвечающего за рефлексы и мысли. Приписывать синапсические действия химическим явлениям – банальность. Фактически же в деятельности нервов невозможно отделить химические потенциалы от электрических; следовательно, утверждать, будто некое отдельно взятое действие является химическим, почти бессмысленно. Однако не окажется серьезным расхождением с общепринятой точкой зрения идея о том, что хотя бы одной из причин (или одним из сопутствующих обстоятельств) синапсического изменения является химическое изменение, проявляющееся локально, вне зависимости от своего происхождения. Такое изменение вполне может обусловливаться локально передаваемыми нервной системой выходящими сигналами. Также возможно, что изменения такого рода могут вызываться частично химическими изменениями, передаваемыми обычно через кровь, а вовсе не нервами. Не исключено, что сигналы «тем, кого это касается», передаются нервной системой и проявляются локально в форме того рода химических действий, что сопровождают синапсические изменения. Для меня как инженера передача сигналов «тем, кого это касается», представляется экономически обоснованной через кровь, а не через нервы. Впрочем, доказательствами я не располагаю.

Запомним, что воздействие сигналов «тем, кого это касается» в какой-то степени аналогично изменениям в системах управления зенитными орудиями, которые передают все новые статистические данные в приборы, а не тем изменениям, когда устройствам передаются напрямую только специфические числовые данные. В обоих случаях перед нами действие, подготавливаемое, вероятно, в течение длительного времени и призванное иметь последствия с продолжительным эффектом.

Скорость, с какой условный рефлекс отзывается на раздражитель, не обязательно указывает, что обусловливание рефлекса является быстрым делом. Поэтому мне кажется вполне приемлемой гипотеза, что сообщение, вызывающее такое обусловливание, передается по медленному, но проникающему повсюду кровотоку.

Мысль о том, что фиксирующее влияние голода или боли (или прочих раздражителей, способных вызвать условный рефлекс) передается через кровь, уже представляет собой значительное сужение моей первоначальной точки зрения. Дальнейшие ограничения неизбежны, попытайся я определить природу этого неизвестного, распространяемого через кровь влияния, если оно существует. Тот факт, что кровь содержит вещества, способные прямо или косвенно изменять нервное действие, кажется мне вполне вероятным; об этом свидетельствуют действия отдельных гормонов или веществ внутренней секреции. Впрочем, я не утверждаю, что влияние на синапсические пороги, стимулирующее обучение, есть плод специфических гормонов. Да, велик соблазн отыскать общий знаменатель голода и вызываемой электрической изгородью боли в чем-нибудь, что можно назвать эмоцией, но было бы безрассудно приписывать эмоцию всему, что обусловливает рефлексы, без какого-либо дальнейшего рассмотрения их специфической природы.

Тем не менее любопытно было бы узнать, что род явлений, который субъективно фиксируется как эмоции, может быть не только бесполезным эпифеноменом нервного действия, но и способен управлять некоторыми существенными стадиями обучения и других подобных процессов. Не буду говорить, что это на самом деле так, но скажу, что тем психологам, которые проводят резкое, непреодолимое различие между эмоциями человека и эмоциями других живых организмов, а также между реагированиями автоматических механизмов современного типа, следует проявлять такую же осторожность в своих отрицаниях, какую я проявляю в своих предположениях.

Разумеется, никакая теория коммуникации не сможет избежать обсуждения языка. Ведь язык в известном смысле является другим названием самой коммуникации, а также этим словом обозначаются те коды, посредством которых осуществляется коммуникация. Мы увидим далее в этой главе, что использование зашифрованных и дешифрованных сообщений весьма важно, причем не только для людей, но и для других живых организмов, а также для машин, используемых людьми. Птицы коммуницируют друг с другом, обезьяны и насекомые общаются друг с другом, и во всех этих коммуникациях используются те или иные сигналы и символы, которые могут быть поняты только в силу знакомства коммуникантов с системой применяемых кодов.

От коммуникаций, происходящих между большинством других животных, человеческую коммуникацию отличают: а) насыщенность и сложность используемого кода и б) высокая степень произвольности этого кода. Многие животные могут сигнализировать о своих эмоциях друг другу; в этих сигналах они указывают на наличие врага, на животное того же вида, но другого пола и так далее, а также посылают прочие, довольно разнообразные и подробные сообщения такого рода. В своей массе эти сообщения мимолетны и не подлежат запоминанию. Значительная их часть была бы переведена на человеческий язык восклицаниями или эксплетивами[33], однако некоторые возможно грубо передать словами, которым мы могли бы подыскать форму имен существительных и прилагательных, но которые на деле использовались бы конкретным животным без какого-либо соответствующего различения грамматических форм. В целом мы вправе ожидать от языка животных передачи прежде всего эмоций, затем информации о предметах, и можно допустить, что о более сложных отношениях между предметами он не сообщает вообще ничего.

Помимо этого ограничения языка животных в отношении характера передаваемого, их язык как таковой во многом обусловлен биологическим видом животного и не изменяется на протяжении истории. Рычание одного льва весьма схоже с рычанием другого. Однако отдельные виды птиц, например попугаи, саранчовые скворцы и вороны, способны, по всей видимости, научиться воспроизводить звуки из окружающей среды, в частности крики других животных и голоса людей, а также видоизменять и расширять свой «словарь», пускай даже в крайне ограниченных пределах. Но и эти виды птиц, несомненно, не обладают чем-либо подобным умению человека применять по своему усмотрению любой удобопроизносимый звук в качестве кода с тем или иным значением и передавать этот код группе людей вокруг таким образом, чтобы кодификация формировала общепринятый язык, понятный для членов группы и почти бессмысленный для посторонних.

В рамках своих весьма значительных ограничений птицы, способные имитировать человеческую речь, обладают рядом общих характеристик: они социальны, они живут сравнительно долго и наделены воспоминаниями, а их память превосходит любые стандарты, кроме требовательных человеческих мерок. Не подлежит сомнению, что говорящая птица может научиться повторять издаваемые человеком или другим животным звуки по надлежащему указанию, и стороннему внимательному наблюдателю может показаться, что налицо хотя бы некоторые признаки понимания. Однако даже наиболее одаренные вокальными данными представители животного мира не в состоянии состязаться с человеком в легкости придания значения новым звукам, в репертуаре звуков, передающих специфическую кодификацию, в объеме лингвистической памяти и, что важнее всего, в способности порождать символы выражения отношений, классов и прочих сущностей «высшего логического типа» Рассела.

При этом хочу отметить, что язык не является характерным исключительным свойством живых существ; это свойство живые существа до известной степени разделяют с созданными человеком машинами. Еще хотелось бы указать, что превосходство человека в области языка репрезентирует возможность, которая в него заложена и которой нет у его ближайшего родственника – человекообразной обезьяны. Однако далее я покажу, что этот потенциал заложен в человеке именно как возможность, которая подлежит реализации через обучение.

Обыкновенно мы полагаем коммуникацию и язык как взаимодействие человека с человеком. Впрочем, вполне возможно для человека разговаривать с машиной, для машины – беседовать с человеком или с другой машиной. Например, в пустынных местностях нашего американского Запада и Северной Канады имеется много пригодных для электростанций участков, поодаль от каких-либо поселений, где могут жить рабочие; такие участки слишком малы, чтобы оправдать основание новых поселений ради них самих, но не столь малы, чтобы энергетическая система ими пренебрегала. Поэтому желательно эксплуатировать указанные участки способом, который не требует постоянного проживания персонала и на деле оставляет эти электростанции пустовать на протяжении месяцев между инженерными инспекциями.

Для осуществления такого подхода необходимы два условия. Во-первых, требуется внедрить автоматические механизмы, которые не допустят подключения генератора к шине или к соединительной цепи до тех пор, пока не будет достигнута нужная частота, напряжение и фаза тока, и которые аналогичным образом не допустят возникновения иных электрических, механических и гидравлических контингенций. Такого типа эксплуатации достаточно, если ежедневный цикл работы электростанции будет непрерывным и неизменным.

Однако на практике все обстоит иначе. Нагрузка генераторной системы зависит от множества разнообразных факторов. Среди них выделяется варьируемый промышленный спрос, а также аварии, способные вывести из эксплуатации часть системы; даже тучи на небе могут послужить причиной того, что в десятках тысяч учреждений и домов в разгар дня будет включено электрическое освещение. Следовательно, автоматические электростанции, равно как и те, которые обслуживаются рабочими бригадами, должны находиться под постоянным контролем диспетчеров, а последние должны иметь возможность отдавать инструкции своим машинам; они делают это посредством отправки соответствующих кодированных сигналов на электростанцию либо по специальным выделенным линиям, либо по существующим телефонным и телеграфным линиям, либо через саму систему передачи электроэнергии. С другой стороны, прежде чем такой диспетчер сможет отослать квалифицированную инструкцию, он должен ознакомиться с положением дел на генераторной станции. В первую очередь ему нужно знать, выполняются ли переданные им инструкции – или же их выполнение задерживается вследствие каких-либо неполадок в аппаратуре. Поэтому машины генераторной станции должны уметь отправлять ответные сообщения диспетчеру. Здесь перед нами пример языковой коммуникации, где адресантом выступает человек, а адресатом – машина (и наоборот).

Читателю может показаться странным, что мы признаем за машинами способность к общению и вместе с тем почти полностью отрицаем наличие языка у муравьев. Тем не менее при конструировании машин зачастую крайне важно распространять на них некоторые человеческие свойства, которых не найти у низших существ животного мира. Если читатель пожелает трактовать такой подход как метафорическое расширение на машины индивидуальных человеческих свойств, это его право; но следует предупредить, что новые машины не перестанут работать, едва человек прекратит оказывать им поддержку.

Язык, на котором мы общаемся с машинами, фактически имеет более одной ступени сложности. Если рассуждать с точки зрения инженера связи, код, передаваемый по линии, является полным. К этому сообщению мы вправе применить все понятия кибернетики, или теории передачи сообщений. Мы можем оценивать объем передаваемой информации, определяя его вероятность в совокупности всех возможных сообщений, а затем взять отрицательный логарифм этой вероятности – в соответствии с теорией, изложенной в главе I. Впрочем, так мы оценим не конкретную информацию, передаваемую по линии, а максимальный объем, который возможно передать при наличии подключения к соответствующим конечным устройствам. Объем информации, фактически передаваемой конечными устройствами, определяется способностью последних передавать или использовать полученную информацию.

Тем самым мы пришли к новому пониманию способа, каким генераторная станция получает свои инструкции. Фактическая деятельность по включению или выключению рубильников, по настройке генераторов на фазу, по управлению током воды в шлюзах и по включению и выключению турбин может рассматриваться как языковая, где система вероятностей поведения задается собственно историей деятельности. В этом контексте каждая возможная последовательность инструкций обладает собственной вероятностью, то есть содержит и транслирует собственный объем информации.

Конечно, не исключено, что отношение между линией и конечным устройством будет столь совершенным, что объем информации в сообщении (с точки зрения пропускной способности линии) и объем информации о выполненных инструкциях (измеренный применительно к функционированию машины) окажутся аналогичными объему информации, переданной через систему в составе линий связи и самой машины. Но обычно на пути сигнала от линии к машине предусматривается некий «перевод» и на этой стадии возможны потери фрагментов информации, не подлежащие восстановлению. Действительно, процесс передачи информации может включать в себя несколько последовательных стадий, которые идут одна за другой, помимо конечной стадии (или стадии действия); между любыми двумя стадиями будет происходить акт «перевода», чреватый потерей информации. Тот факт, что информация может быть потеряна, а не приобретена, является, как мы уже видели, кибернетической формой второго закона термодинамики.

До сих пор мы обсуждали в этой главе коммуникационные системы, конечными устройствами которых выступают машины. В определенном смысле таковы все коммуникационные системы, но в обычных языковых системах конечными устройствами оказываются специфические машины, именуемые человеческими существами. Человек как конечное устройство включен в коммуникационную сеть, которую можно рассматривать как имеющую три различных уровня. Применительно к обычной речи первый уровень такой системы в человеке состоит из уха и той части церебрального механизма, что находится в постоянной и прочной связи с внутренним ухом. Этот аппарат, если соединить его с устройством, воспринимающим звуковые вибрации воздуха (или их эквивалент в электрических цепях), репрезентирует машину, которая взаимодействует с фонетической стороной языка – с самим звуком.

Семантическая, или вторая, сторона языка связана со значением слов; она проявляется, например, в трудностях перевода с одного языка на другой, когда неполное соответствие между значениями слов ограничивает обмен информацией между двумя языками. Можно получить замечательное подобие языка (того же английского), если взять последовательность отдельных слов, а также пар и троек слов в соответствии со статистической частотой их употребления в языке, и итоговая тарабарщина будет иметь весьма убедительное сходство с правильным английским языком. Этот лишенный смысла симулякр разумной речи будет практически эквивалентен значимому языку с фонетической точки зрения, но вот семантически он окажется абракадаброй, тогда как английский язык образованного иностранца, чье произношение выдает в нем уроженца конкретной страны, но который говорит на литературном английском, будет семантически правильным, пусть и скверным фонетически. С другой стороны, типичная «синтезированная» послеобеденная беседа, как правило, хороша фонетически и бедна семантически.

В человеческом аппарате коммуникации возможно, хоть и непросто, определить характерные особенности фонетического механизма, и потому возможно также, хоть и это непросто, установить, что является фонетически значимой информацией, и ее оценить. Например, очевидно, что ухо и мозг имеют эффективный частотный ограничитель, препятствующий приему ряда высоких частот, которые могут проникать в ухо и передаваться по телефону. Иными словами, эти высокие частоты, какую бы информацию они ни содержали для соответствующего рецептора, не передают никакого значительного объема информации для уха. Еще труднее определить и измерить семантически значимую информацию.

Семантическая рецепция требует наличия памяти и последовательных длительных задержек. Типы абстракций, относящиеся к этой важной семантической стадии, не просто связаны со «встроенными» постоянными комбинациями нейронов в мозгу, наподобие тех, что призваны играть большую роль в восприятии геометрических форм; они связаны также с аппаратом выявления абстракций, который объединяет элементы ассоциативной совокупности, то есть наборы нейронов, доступные для использования в более крупных группах, но не прикрепленные к ним на постоянной основе, – эти элементы временно комбинируются ради определенной цели.

Кроме высокоорганизованных и постоянных комбинаций нейронов в мозгу, которые, несомненно, существуют и обнаруживаются в частях мозга, связанных с органами специальных чувств, а также в других местах, имеются отдельные «переключатели» и комбинации, которые, как кажется, формируются временно для конкретных целей – примером могут служить усвоенные рефлексы и тому подобное. Для формирования таких отдельных комбинаций необходимо группировать последовательности пригодных нейронов, которые еще не были задействованы. Такое комбинирование, безусловно, затрагивает синапсические пороги последовательностей группируемых нейронов. Поскольку существуют нейроны, которые могут находиться внутри либо вовне таких временных скоплений, желательно присвоить им особое название. Как я уже указал, на мой взгляд, они очень близки к ассоциативным совокупностям из терминологии нейрофизиологов.

Такова, по крайней мере, приемлемая теория поведения нейронов. Семантический приемник отнюдь не принимает и не переводит язык слово за словом, он обрабатывает идею за идеей, а зачастую оперирует еще более общими образами. В известном смысле этот приемник в состоянии обратиться к совокупности накопленного в его трансформациях, и подобные длительные обращения составляют значительную часть его деятельности.

Третий уровень коммуникации есть уровень перевода – частично с семантической ступени и частично с ранней фонетической ступени. Это перевод осознанного или неосознанного опыта индивидуума, перевод в действия, которые можно наблюдать извне. Мы можем назвать этот уровень языка поведенческим. Для низших животных это единственный уровень языка, который возможно наблюдать по ту сторону фонетического ввода. По сути, то же самое верно и для любого человеческого существа, кроме конкретного человека, которому адресовано любое обращение в каждом отдельном случае, – в том смысле, что этот человек может получить доступ к внутренним мыслям другого только через действия последнего. Эти действия состоят из двух частей, а именно из прямых и очевидных действий такого рода, какой мы наблюдаем у низших животных, и из кодированной и символической системы действий, которую мы трактуем как разговорный и письменный язык.

Теоретически возможно накопить статистику семантического и поведенческого уровней языка в такой мере, что мы сможем получить достаточно свидетельств об объеме содержащейся в них информации. Действительно, можно показать с помощью общих наблюдений, что фонетический язык поступает в приемник с меньшим количеством информации, чем было послано, – во всяком случае, не с большим, чем может передавать транслирующая система, ведущая к уху. А на семантическом и поведенческом уровнях содержится еще меньше информации. Данный факт опять-таки является естественным следствием второго закона термодинамики и будет подтверждаться, если на каждой стадии мы станем рассматривать переданную информацию как максимальный объем, который подлежал передаче при наличии соответствующим образом кодированной системы приема.

Позвольте теперь привлечь внимание к проблеме, которую читатель может посчитать не проблемой вообще, – к причине того, почему шимпанзе не говорят. Поведение шимпанзе долгое время оставалось загадкой для тех психологов, которые следят за этими любопытными животными. Молодые шимпанзе чрезвычайно похожи на человеческих детей и, по всей видимости, равны им или даже, возможно, превосходят их в интеллекте. Зоопсихологи не переставали поражаться тому, что шимпанзе, воспитанный в человеческой семье и находившийся под воздействием человеческой речи до годовалого или двухлетнего возраста, не принимает язык в качестве способа выражения и сам не разражается детской болтовней.

К счастью или несчастью, смотря по обстоятельствам, большинство шимпанзе (фактически все, кого наблюдали до сих пор) продолжают упорно оставаться настоящими шимпанзе и не становятся квазичеловеческими слабоумными существами. Тем не менее, думаю, типичный зоопсихолог возлагает довольно большие надежды на появление шимпанзе, способного опозорить свою обезьянью родословную пристрастием к более человеческим формам поведения. Имевшие до сего дня место неудачи объясняются не просто объемом интеллекта, ведь существуют умственно отсталые человеческие существа, способностей которых устыдился бы и шимпанзе. Все дело в том, что природе животного не свойственно разговаривать или испытывать потребность в разговоре.

Речь есть такая специфически человеческая деятельность, к которой даже не приблизились ближайшие родственники человека и его наиболее активные имитаторы. Те немногие звуки, которые издают шимпанзе, выражают, бесспорно, большое эмоциональное содержание, но эти звуки лишены изящества ясной и повторяющейся точности организации, необходимой для преобразования их в код гораздо более строгий, чем мурлыканье кошки. Более того (это еще сильнее подчеркивает отличие этих звуков от человеческой речи), временами шимпанзе издают такие звуки как неусвоенные, врожденные, если угодно, а не как пример изученного поведения члена конкретного социального коллектива.

Тот факт, что речь принадлежит человеку именно как человеческому существу, но что в своей определенной форме речь принадлежит человеку как члену определенного социального коллектива, является наиболее показательным. Во-первых, взяв весь широкий диапазон проявлений человека в его современном виде, мы можем смело утверждать, что не существует сообщества индивидуумов, не отягощенного дефектами слуха или умственных способностей, которое не имело бы собственной разновидности речи. Во-вторых, все разновидности речи приобретаются в процессе обучения; несмотря на попытки сформулировать в XIX столетии генетическую эволюционистскую теорию языков[34], нет ни малейшего повода постулировать какую-либо единую исходную форму речи, от которой произошли все современные формы. Совершенно ясно, что младенцы, если предоставить их самим себе, будут пытаться разговаривать. Но эти попытки будут указывать лишь на стремление общаться, а не на желание следовать какой-либо существующей форме языка. Почти столь же ясно, что если группу детей изолировать от знакомства с языком взрослых в годы, важнейшие для формирования языка, то эти дети, когда вырастут, будут обладать языком, пускай грубым и несовершенным, но определенно языком.

Почему же тогда шимпанзе нельзя заставить говорить, а человеческого детеныша – не говорить? Почему общее стремление к речи и общие визуальные и психологические стороны языка столь единообразны для больших групп людей, тогда как персональные лингвистические проявления этих сторон столь разнятся? Хотя бы частичное объяснение этих вопросов имеет важное значение для понимания языковых сообществ. Мы лишь фиксируем основополагающие факты, утверждая, что человек, в отличие от обезьян, одержим импульсом к использованию того или иного рода языка, но конкретный язык усваивается отдельно в каждом случае. Эта способность оперировать кодами и звуками речи, равно как и возможность переноса кодов речи на стимулы зрения, очевидно, заложена в человеческом мозге. Впрочем, никакой фрагмент этих кодов не является чем-то врожденным для нас, предустановленным ритуалом наподобие брачных танцев у многих птиц или системы, благодаря которой муравьи опознают и не пускают чужаков в свой муравейник. Дар речи вовсе не восходит к универсальному адамову языку[35], что распался на множество наречий при вавилонском столпотворении. Строго говоря, этот психологический импульс вовсе и не дар речи, а дар способности речи.

Иными словами, молодому шимпанзе мешает научиться говорить препятствие, связанное с семантическим, а не с фонетическим уровнем языка. Шимпанзе попросту не обладает врожденным механизмом, который позволил бы ему преобразовывать услышанные звуки в основу для группирования собственных идей или в комплексный способ поведения. В правильности первого положения мы не можем быть уверены, поскольку у нас нет прямой возможности проверить это на практике. Второе положение представляет собой очевидный эмпирический факт. Он может иметь свои ограничения, однако совершенно ясно, что в человеке подобный механизм присутствует.

В данной книге уже подчеркивалась чрезвычайно высокая способность человека к обучению как отличительное свойство биологического вида, к которому он принадлежит; благодаря этой способности социальная жизнь человека наделяется совершенно иной природой по сравнению с будто бы аналогичной социальной жизнью пчел, муравьев и других социальных насекомых. Свидетельства относительно детей, которые были изолированы от собственной расы на протяжении ряда лет, обычно важнейших для нормального овладения языком, возможно, не являются совершенно точными. Рассказы о «волчьем детеныше», вдохновившие Киплинга на создание богатой поэтическими образами «Книги джунглей» с ее медведями-учителями и волками словно из Сандхерста[36], полагаться стоит ровно на столько (в их первобытности), сколько на прочие идеализации «Книги джунглей». Впрочем, накопленные свидетельства доказывают, что существует некий критический период, на протяжении которого происходит базовое усвоение языка; если этот период прошел для индивидуума вне контактов с другими людьми, каковы бы те ни были, язык усваивается ограниченно, медленно и очень несовершенно.

То же самое, пожалуй, можно сказать и о других способностях, которые мы воспринимаем как врожденные навыки. Если ребенок не научился ходить до трех или четырех лет, он может потерять всякое желание ходить. Обычное передвижение может стать для него более трудной задачей, чем управление автомобилем для взрослого. Если человек слеп с детства, но эту слепоту удалось излечить посредством удаления катаракты или операции по пересадке кусочка роговицы, то обретение зрения на некоторое время способно вызвать только смятение и путаницу в выполнении тех действий, которые ранее совершались вслепую. Это зрение может так и остаться для такого человека тщательно изученным новым навыком сомнительной ценности. Итак, мы вполне можем допустить, что вся человеческая социальная жизнь в своих повседневных проявлениях сосредоточивается вокруг речи и что, если речь не усваивается в надлежащее время, вся социальная сторона жизни человека несет урон вследствие задержки развития.

Резюмирую: человеческий интерес к языку является, по-видимому, врожденным интересом к шифрованию и дешифрованию, и это свойство, как представляется, почти столь же специфически человеческое, как и любой другой интерес. Речь вызывает величайший интерес и представляет собой наиболее отличительное достижение человека.

Я воспитывался в семье филолога, и вопросы о природе языка и языковых практиках интересовали меня с детства. Столь основательную революцию в теории языка, какую совершает современная теория коммуникаций, невозможно совершить, не затронув былые лингвистические идеи. Поскольку мой отец был филологом-еретиком, который норовил направить филологию в то же самое русло, в которое ее направляют современные влияния теории коммуникаций, мне хотелось бы далее в этой главе изложить некоторые дилетантские соображения об истории языка и об истории нашей теории языка.

С незапамятных времен человек придерживался того взгляда, что язык представляет собой таинство. Загадка сфинкса была примитивной концепцией мудрости. Действительно, само слово riddle («загадка») происходит от глагола to rede («разгадывать»). Среди многих первобытных народов письменность и колдовство весьма близки друг другу. Уважение к письменности в некоторых районах Китая столь велико, что люди не желают выбрасывать вырезки из старых газет и бесполезные обрывки книг.

Со всеми этими проявлениями сопоставима «магия имен»: представители ряда культур с рождения до смерти носят имена, не являющиеся, строго говоря, их собственными, дабы не дать колдуну возможность извлечь выгоду из знания их подлинных имен. Среди множества таких случаев нам наиболее знакома история с именем еврейского бога Иеговы; в этом имени гласные взяты из другого имени бога – Адонай, – с тем чтобы имя небесной силы не могло быть осквернено произнесением устами непосвященного[37].

От магии имен всего один шаг к более глубокому и более научному интересу к языку. Как интерес к критике текста для установления аутентичности устной традиции и письменных текстов он восходит к древнейшим временам всех цивилизаций. Священный текст должен сохраняться в первоначальной цельности. Если возникают разночтения, они подлежат устранению каким-либо критиком-комментатором. У Библии христиан и евреев, у священных книг персов и индусов, у писания буддистов и у творений Конфуция были свои первые комментаторы. То, чему люди учились во имя сохранения истинной религии, развилось в литературную дисциплину, а критический анализ текстов является одним из древнейших интеллектуальных занятий.

Бо́льшую часть прошлого столетия филологическая история сводилась к повторению догм, которые порой демонстрировали удивительное невежество применительно к природе языка. Дарвиновский эволюционизм той поры воспринимался слишком серьезно и слишком некритически. Поскольку эта ситуация самым непосредственным образом обусловливалась нашими взглядами на природу коммуникаций, я позволю себе остановиться на этом вопросе несколько подробнее.

Ранняя теория, утверждавшая, будто древнееврейский был языком человека в раю и будто разделение языков датируется вавилонским столпотворением, может интересовать нас здесь только как примитивное предвосхищение научной мысли. Впрочем, позднейшее развитие филологии на протяжении долгого времени сохраняло верность этой наивности. Родство языков и их подверженность прогрессивным изменениям, что ведут в конечном счете к появлению совершенно других языков, – эти факты не могли остаться незамеченными в эпоху Возрождения с ее блестящими филологическими умами. Книга, подобная «Словарю средневековой варварской латыни» Дюканжа[38], не могла бы появиться на свет, не сложись осознание того, что корни романских языков лежат не только в классической, но и в вульгарной латыни. Наверняка немало ученых раввинов были убеждены в сходстве древнееврейского, арабского и древнесирийского языков. Когда по совету пресловутого Уоррена Гастингса[39] Ост-Индская компания основала свою школу изучения Востока в Форт-Уильяме, стало невозможно игнорировать тот факт, что греческий и латынь, с одной стороны, и санскрит – с другой, суть обрывки одного и того же материала. В начале прошлого века работы братьев Гримм и датчанина Расмуса Раска[40] показали, что германские языки входят в орбиту этой так называемой индоевропейской группы; вдобавок были обозначены лингвистические отношения этих языков друг к другу и к предполагаемому отдаленному общему праязыку.

Получается, что эволюционная теория в языке предшествовала усовершенствованной дарвиновской эволюционной теории в биологии. Вполне обоснованная сама по себе, эволюционная теория языка очень скоро стала превосходить биологический эволюционизм там, где последний не мог применяться. Так, она допускала, что языки суть независимые квазибиологические сущности, развитие которых полностью определяется действием внутренних сил и потребностей. Фактически языки признавались эпифеноменами человеческих отношений, подверженными воздействию всех социальных сил вследствие изменений в структуре этих отношений.

На основании существования Mischsprachen[41], таких языков, как лингва-франка, суахили, идиш и язык чинук, а также, в значительной степени, такого языка, как английский, была предпринята попытка возвести каждый язык к единому легитимному прародителю и рассматривать прочие причастные к его появлению языки лишь как своего рода крестных новорожденного дитяти. Ученые проводили научное различие между легитимными фонетическими комбинациями, что следовали общепринятым законам, и такими прискорбными, с их точки зрения, случайностями, как окказионализмы, народные этимологии и сленг[42]. В области грамматики первоначальная попытка втиснуть все языки какого угодно происхождения в «камзол», скроенный для латинского и греческого языков, сменилась почти столь же ригористической попыткой отыскать для каждого языка собственную парадигму грамматических конструкций.

Вплоть до недавних работ Отто Есперсена[43] едва ли какой-либо значительной группе филологов доставало объективности для того, чтобы в своей науке репрезентировать язык в его фактической разговорной и литературной форме, а не составлять учебники для обучения эскимосов говорить по-эскимосски, а китайцев – писать по-китайски. Последствия грамматического пуризма, достойного лучшего применения, хорошо видны со стороны. Главным среди них, по-видимому, является способ, каким латинский язык, подобно первому поколению античных богов, был убит своими собственными детьми.

На протяжении средних веков латинский язык различного качества – лучшая его форма вполне приемлема для всякого, кроме педанта, – оставался универсальным языком духовенства и всех образованных людей Западной Европы (тогда как арабский язык остается до сего дня всеобщим языком в мусульманских странах). Сохранение престижа латыни было возможно благодаря готовности авторов и ораторов либо заимствовать из других языков, либо творить в рамках самого латинского языка, наполняя его словами, необходимыми для обсуждения насущных философских проблем того века. Латынь святого Фомы Аквинского отличается от латыни Цицерона, но Цицерон смог бы обсуждать томистские идеи на своей латыни.

Можно предположить, что возникновение национальных языков в Европе должно было обязательно означать конец универсальности применения латыни. Но это не так. В Индии, несмотря на развитие новосанскритских языков, санскрит демонстрирует замечательную живучесть и сохранился до настоящего времени. Мусульманские страны, как я отмечал, объединены традицией классического арабского языка, даже с учетом того, что большинство мусульман не говорят по-арабски и что современный разговорный арабский язык распался на ряд сильно отличающихся друг от друга диалектов. Вполне возможно для языка, который больше не является обиходным, оставаться языком науки на протяжении ряда поколений и даже ряда столетий. Нынешний иврит пережил два тысячелетия «молчания» со времен Христа и все-таки вернулся как современный повседневный язык. Разумеется, в своем рассуждении я рассматриваю лишь ограниченное использовании латыни как языка образованных людей.

С наступлением эпохи Возрождения художественные стандарты латинистов повысились, и все сильнее стала проявляться тенденция к отказу от всяких постклассических неологизмов. В устах великих итальянских филологов эпохи Возрождения эта реформированная латынь могла быть – и часто действительно была – произведением искусства; но обучение, необходимое для овладения столь изящным и утонченным инструментом, выходило за рамки того, которое требовалось ученым, чья основная деятельность всегда должна иметь дело не столько с совершенством формы, сколько с сутью сказанного и написанного. В результате те люди, которые преподавали латынь, и те люди, которые пользовались этим языком, все сильнее обосабливались, и наконец учителя совершенно перестали обучать своих подопечных чему-либо, кроме изысканной и давно вышедшей из употребления латыни Цицерона. В этом вакууме они в конце концов лишили себя всяких функций, кроме функции специалистов по латыни, а поскольку спрос на латинистов неумолимо сокращался, они в итоге лишились и этой последней функции. За их грех гордыни нам теперь приходится расплачиваться отсутствием адекватного международного языка, намного превосходящего искусственные языки наподобие эсперанто и в должной мере отвечающего потребностям сегодняшнего дня.

Увы, взгляды классицистов часто находятся вне пределов понимания образованной широкой публики. Недавно мне выпала возможность послушать актовую речь одного классициста, скорбевшего по поводу роста центробежных сил в современном обучении, которые все дальше и дальше отдаляют друг от друга литературно образованного человека, гуманитария и ученого-естественника. Он предпочел выразить свою скорбь в форме рассказа о воображаемом путешествии по современному университету в качестве гида и ментора воскресшего Аристотеля. Свою беседу он начал выставлением на посмешище обрывков специального жаргона из каждой современной интеллектуальной области, которые якобы преподнес Аристотелю в качестве отталкивающих примеров. Позволю себе заметить, что все наше представление об Аристотеле опирается на школьные конспекты его учеников, написанные на одном из темнейших специальных жаргонов во всей мировой истории и совершенно непостижимые для любого современного грека, который, разумеется, не обучался толковать эти записи в аристотелевском Ликее. Тот факт, что данный жаргон был освящен историей и сделался объектом классического образования, не имеет отношения к делу, ибо это произошло после Аристотеля, а не в его время. Важно то обстоятельство, что греческий язык времен Аристотеля созрел для компромисса с техническим жаргоном выдающегося исследователя, тогда как даже английский язык его ученых и почтенных последователей не желает идти на компромиссы с аналогичными потребностями современной речи.

Памятуя об этих назиданиях, возвратимся к современной точке зрения, которая уподобляет процесс лингвистического перевода и родственные ему процессы интерпретации языка слухом и мозгом процессу функционирования и взаимодействия искусственных коммуникационных сетей. Будет показано, что эта точка зрения действительно соответствует нынешним, пускай поначалу считавшимся еретическими, взглядам Есперсена и его школы. Грамматика больше не является сугубо нормативной. Она стала фактуальной. Вопрос не в том, какой код мы должны использовать, а в том, какой код мы используем. Совершенно верно, что при тщательном изучении языка нормативные вопросы становятся важны и являются весьма щекотливыми. Тем не менее они олицетворяют, так сказать, последний прекрасный цветок проблемы коммуникаций, а не ее наиболее существенные стороны.

Итак, мы установили у человека основу простейшего элемента его коммуникаций: выяснили, что человек общается с человеком через непосредственное использование языка, когда двое людей находятся лицом к лицу друг с другом. Изобретение телефона, телеграфа и других подобных средств связи показывает, что данная способность не ограничена условием непосредственного контакта, поскольку мы располагаем многими способами применения этого инструмента коммуникаций на самые дальние расстояния.

Среди примитивных народов размер сообщества, необходимый для действенной коллективной жизни, ограничен трудностями передачи языка. На протяжении многих тысячелетий этого было достаточно, чтобы сводить оптимальное число населения государства приблизительно к нескольким миллионам человек (обыкновенно к еще менее малочисленному коллективу). Следует отметить, что великие империи, превосходившие эти рамки, сохранялись благодаря усовершенствованию средств связи. Благополучие Персидской империи зиждилось на Царской дороге и эстафетах гонцов[44], передававших указы правителя. Великая Римская империя стала возможной только благодаря успехам Рима в дорожном строительстве. Римские дороги служили не только для перемещения легионов, но и для доставки записанных слов императора. С появлением самолета и радио слова правителей достигают ныне самых отдаленных точек, и очень многие факторы из числа тех, что препятствовали ранее созданию общемирового государства, теперь устранены. Можно даже утверждать, что современные средства коммуникации, побуждающие нас регулировать международные притязания различных радиовещательных сетей и авиационных компаний, делают создание общемирового государства неизбежным.

Однако при всей обретенной эффективности механизмы коммуникаций по-прежнему подвержены, как было всегда, общей тенденции возрастания энтропии, поскольку информация исчезает при передаче, если только не задействовать неких внешних агентов для управления процессом. Я уже упоминал о любопытной точке зрения на язык, выдвинутой одним филологом-кибернетиком: он утверждает, что речь есть совместная игра говорящего и слушающего против сил беспорядка. Опираясь на эту точку зрения, доктор Бенуа Мандельброт произвел некоторые вычисления относительно распределения длины слов в оптимальном языке и сравнил эти результаты с теми, которые обнаружил в существующих языках. Результаты Мандельброта показывают, что в языке, который оптимален по ряду некоторых постулатов, почти наверняка будет проявляться определенное распределение длины слов. Это распределение сильно отличается от распределения длины слов в искусственных языках, например в эсперанто или волапюке[45]. С другой стороны, оно удивительно близко к распределению слов в большинстве существующих естественных языков, что на протяжении столетий противостояли абразии употребления. Да, конечно, результаты Мандельброта не дают абсолютного и постоянного распределения длины слов; в его формулах еще встречаются величины, которые подлежат выяснению, – как их называют математики, параметры. Впрочем, при правильном подборе таких параметров теоретические выкладки Мандельброта оказываются сопоставимыми очень близко с распределением слов во многих живых человеческих языках, что указывает на наличие некоего естественного отбора среди них и на то, что форма языка, которая сохраняется благодаря самому факту употребления и выживания, тяготеет к форме, очень близко напоминающей оптимальную форму распределения.

Абразия языка может объясняться рядом причин. Язык может просто сопротивляться стремлению природы нарушить его строй или сознательным попыткам людей исказить его смысл[46]. Обычная коммуникативная ситуация, главным противником которой является энтропийная тенденция самой природы, не подразумевает активного врага, осознающего собственную цель. С другой стороны, речь адвоката наподобие тех, которые мы слышим на судебных процессах при юридических спорах и т. п., сталкивается с гораздо более серьезным сопротивлением, сознательная цель которого – изменение или даже полное искажение смысла. Потому адекватная теория языка как игры должна различать эти две разновидности языка, одна из которых направлена прежде всего на передачу информации, а другая – на навязывание своей точки зрения упрямой оппозиции. Не могу сказать, проводил ли уже какой-либо филолог технические наблюдения и выдвигал ли кто-нибудь теоретические гипотезы, необходимые для различения этих двух классов языка в наших целях, но я совершенно уверен, что эти формы языка принципиально различаются. Я продолжу разговор об адвокатских речах далее, в главе, где будут рассматриваться язык и право.

Стремление применить кибернетику к семантике в качестве дисциплины, контролирующей искажения смысла в языке, уже породило ряд проблем. Кажется необходимым проводить какое-то различие между информацией как таковой, в ее чистом виде, и таким родом информации, на основании которой мы как человеческие существа можем эффективно действовать, или mutatis mutandis[47], на основании которой могут эффективно действовать машины. По моему мнению, главное различие и главная трудность здесь проистекают из того факта, что для действия важно не количество переданной информации, а количество информации, которое может оказаться в коммуникативных устройствах и устройствах накопления данных и послужить стимулом действия.

Выше отмечалось, что любая передача сообщений или вмешательство в их передачу уменьшают объем информации, который в них содержится, если только не вводится новая информация – либо из новых впечатлений, либо из памяти, ранее исключенная из информационной системы. Как мы видели, данное положение является другим вариантом второго закона термодинамики. Теперь рассмотрим информационную систему управления той самой электростанцией, о которой говорилось ранее в этой главе. Важна не столько информация, которую мы передаем по линии, но то, что от нее остается после прохождения сообщения через механизмы, открывающие или закрывающие шлюзы, синхронизирующие генераторы и выполняющие прочие технические задачи. В известном смысле эти конечные устройства можно охарактеризовать как фильтры, подключенные к линии передачи. С кибернетической точки зрения семантически значимой признается информация, которая преодолевает линию и фильтр, а не та информация, что проходит только по линии передачи. Иными словами, когда я слушаю музыку, бо́льшая часть звука поступает в мои органы чувств и достигает мозга. Впрочем, если у меня нет навыков восприятия и образования, необходимых для эстетического понимания музыкального произведения, эта информация натолкнется на препятствие, тогда как, будь я подготовлен в музыкальном отношении, она бы нашла соответствующую интерпретационную структуру или организацию, которая смогла бы представить этот звуковой образ в значимой форме для эстетической оценки и более глубокого понимания. Семантически значимая информация в машине и в человеке есть информация, которая проходит через механизм активации в принимающей системе вопреки попыткам самого человека и природы ей помешать. С точки зрения кибернетики семантика определяет меру смысла и управляет его потерями в коммуникационной системе.

Данная глава содержит элементы фантастического. Отмечу, что фантазия всегда находилась на службе у философии, и Платон не постеснялся выразить свою эпистемологию в метафоре пещеры. Доктор Дж. Броновски[48] и другие указывали, что математика, которую большинство людей признают наиболее точной и строгой среди всех наук, является колоссальнейшей метафорой, какую только можно вообразить, и ее следует оценивать интеллектуально и эстетически с точки зрения обоснованности этой метафоры.

Метафора, о которой пойдет речь в этой главе, следующая: организм рассматривается как сообщение. Организм противопоставляется хаосу, разрушению и смерти, как сообщение противопоставляется информационному шуму. В описаниях организмов мы не пытаемся охарактеризовать каждую их молекулу и каталогизировать последние одну за другой; нет, мы норовим, скорее, разрешить некоторые вопросы, раскрывающие структуру организма, которая становится все более значимой и менее вероятной по мере того, как организм делается, так сказать, более органическим и цельным.

Мы уже видели, что отдельные организмы, например люди, стремятся на время сохранять и часто даже увеличивать уровень своей организованности для создания локального анклава в общем потоке возрастающей энтропии, нарастания хаоса и отмирания дифференциации. Жизнь есть одинокий островок в умирающем мире. Процесс, благодаря которому мы, живые существа, сопротивляемся общему потоку упадка и разрушения, называется гомеостазисом.

Мы можем продолжать жить в той весьма специфической среде, которую создаем для себя, только до тех пор, пока не начнем разрушаться быстрее, чем сможем восстанавливать себя. После этого мы умрем. Если температура нашего тела поднимется или упадет всего на 1° от нормального уровня 98,6° по Фаренгейту, то мы обратим на это внимание, а если она поднимется или упадет на 10°, то мы, несомненно, умрем. Кислород, углекислый газ и соль в нашей крови, гормоны, выделяемые железами внутренней секреции, – все они регулируются механизмами, которые обыкновенно сопротивляются любым неблагоприятным изменениям в их работе. Эти механизмы порождают то, что известно как гомеостазис, и представляют собой механизмы негативной обратной связи, причем такого типа, какой обнаруживается порой в механических автоматах.

Сама структура, поддерживаемая этим гомеостазисом, является, если угодно, критерием нашей личной индивидуальности. Наши ткани изменяются на протяжении жизни: пища, которую мы поглощаем, и вдыхаемый воздух становятся плотью и костяком нашего тела, а преходящие элементы нашей плоти и костей ежедневно выделяются вместе с экскрементами. Мы лишь водовороты в реке, что течет беспрерывно. Мы не материя, существующая вечно, а структура, которая длит себя.

Структура есть сообщение, и она может передаваться как сообщение. Мы сами используем наше радио для передачи структур звука, а наши телевизионные установки – для передачи структур света. Любопытно и познавательно предположить, что может произойти, если нам пришлось бы передать всю структуру человеческого тела и человеческого мозга с его памятью и перекрестными связями; гипотетическое приемное устройство должно в этом случае заново воплотить эти сообщения соответствующим образом, дабы тело и мозг могли продолжать жизненные процессы и обеспечить надлежащую целостность живого организма посредством гомеостазиса.

Давайте вторгнемся в область научной фантастики. Около сорока пяти лет назад Киплинг написал один из своих наиболее примечательных рассказов. Текст появился в период, когда мир узнал о полетах братьев Райт, но авиация еще не стала повседневным явлением. Киплинг назвал свой рассказ «С ночным пакетботом» и попытался изобразить мир, подобный сегодняшнему, но такой, где авиация получила широкое применение, а Атлантический океан словно превратился в озеро, которое можно пересечь за одну ночь. По Киплингу, воздушные полеты столь прочно объединили мир, что всякие войны были забыты, а все по-настоящему важные мировые проблемы решались Бюро авиационного контроля, первейшей обязанностью которого являлось управление воздушным движением, тогда как побочные обязанности распространялись на «все то, что с этим было связано». По сюжету рассказа при такой постановке дела различные местные власти оказывались вынужденными постепенно отказываться от своих прав или же переставали ими пользоваться, а центральная власть Бюро авиационного контроля принимала эти обязанности на себя. Картина, которую рисует Киплинг, носит до некоторой степени фашистский характер, что объяснимо, если учесть его интеллектуальные симпатии[49] (но отметим, что фашизм не является необходимым условием рассматриваемой им ситуации). «Золотой век» Киплинга – это «золотой век» британского полковника, вернувшегося из Индии. Более того, влюбленный в технику наподобие собрания колесиков, что непрерывно вращаются и издают шум, он сосредотачивался на физическом транспортировании человека на далекие расстояния, а не на транспортировании языка и идей. По-видимому, он не осознавал, что человеческое слово и сила восприятия сами расширяют степень контроля и, в известном смысле, физическое существование человека. Ведь наблюдать весь мир и отдавать приказы всему миру есть почти то же самое, что находиться повсюду. При всей своей ограниченности Киплинг тем не менее обладал поэтической способностью к предвидениям, и ситуация, которую он вообразил, как представляется, быстро наступает.

Чтобы понять важность передачи информации в сравнении с простой физической транспортировкой, допустим, что некий архитектор в Европе руководит постройкой здания в Соединенных Штатах Америки. Разумеется, мы исходим из того, что на месте строительства имеется соответствующий штат строителей, делопроизводителей и так далее. В таких условиях, даже не передавая или не принимая какие-либо материальные товары, архитектор может принимать активное участие в строительстве здания. Пусть он составляет проекты и спецификации, как это положено архитекторам. Даже в настоящее время нет причин для того, чтобы рабочие копии проектной документации передавались на строительный участок обязательно на той же самой бумаге, на какой они были составлены в кабинете архитектора. Высокоскоростной ультрафакс[50] обеспечивает способ передачи факсимиле всех необходимых документов в долю секунды, а полученные копии оказываются столь же точными рабочими планами, как и оригинал. Архитектор может получать новости о ходе работы при помощи фотографических отчетов – ежедневно или даже несколько раз в день; эти снимки ему можно отправлять тем же ультрафаксом. Любые замечания или советы, которые архитектор сочтет нужным дать своему уполномоченному, могут быть переданы по телефону, ультрафаксу или по телетайпу. Если коротко, физическая транспортировка архитектора и его документов может быть весьма эффективно заменена коммуникацией сообщений, которая не подразумевает перемещения хотя бы крупицы материи с одного конца линии на другой.

Если взять два типа коммуникации, а именно материальную транспортировку и транспортировку только информации, в настоящее время человек может перемещаться с одного места на другое только посредством первого типа коммуникации, а не в качестве сообщения. Впрочем, уже сегодня транспортировка сообщений помогает усиливать человеческие чувства и способности к действиям, как бы растягивать их с одного конца света до другого. Ранее говорилось, что различие между материальной транспортировкой и транспортировкой сообщений теоретически вовсе не является постоянным и непреодолимым.

В итоге мы вынуждены сильно углубляться в вопрос о человеческой индивидуальности. Проблема природы человеческой индивидуальности и барьера, что отделяет одну личность от другой, стара, как сама история. Христианская религия и ее средиземноморские предшественницы воплотили это различие в концепции души. Индивидуум обладает душой, как говорят христиане, обретающие бытие благодаря акту зачатия, причем эта душа продолжает существовать вечно, среди либо «блаженных», либо «проклятых» – или же в одной из небольших промежуточных лакун чистилища, чье наличие допускает христианская вера.

Буддисты следуют традиции, которая согласуется с христианской в том, что душа продолжает существовать после смерти тела, но это существование продолжается в теле другого животного или другого человека, а не в каком-то раю или в аду. Да, буддизму ведомы небеса и преисподние, однако индивидуум пребывает там лишь временно. Впрочем, в самом последнем раю буддистов, в состоянии нирваны, душа теряет индивидуальность и поглощается великой душой мира.

Эти взгляды были и остаются отделенными от науки и не оказывают на нее влияния. Наиболее интересным ранним научным мнением о продолжении существования души является мнение Лейбница, который считал душу представительницей более обширного класса постоянных духовных сущностей, названных им монадами. Эти монады проводят все свое существование, с момента создания и далее, в акте восприятия друг друга, хотя одни восприятия отличаются ясностью и отчетливостью, а другие смутны и туманны. Это восприятие вдобавок никак не отражает подлинное взаимодействие монад. Монады «лишены окон», и при создании мира Господь наставляет их таким образом, что они должны сохранять свои заранее предопределенные взаимоотношения друг с другом вечно. Монады неуничтожимы.

За философскими взглядами Лейбница на монады лежат некоторые весьма любопытные биологические умозрения. Именно во времена Лейбница Левенгук впервые применил простой микроскоп для исследования крошечных животных и растений. Среди существ, которых он увидел, были сперматозоиды. У млекопитающих сперматозоиды обнаружить и увидеть гораздо проще, чем яйцеклетки. Человеческие яйцеклетки выделяются единовременно, а неоплодотворенные утробные яйцеклетки или очень ранние эмбрионы до недавнего времени оставались редкостью в анатомических коллекциях. Поэтому первые пользователи микроскопов поддавались вполне естественному искушению трактовать сперматозоид как единственный важный элемент развития плода и полностью игнорировать возможность такого явления, как оплодотворение (которого им еще не случалось наблюдать). Более того, их воображению рисовалось, что передняя часть, или головка, сперматозоида есть крохотный зародыш, свернувшийся головой вперед. Предполагалось, что этот зародыш содержит в себе сперматозоиды, способные развиться в следующее поколение зародышей и взрослых существ, и так далее ad infinitum[51]. А женскую особь считали просто кормилицей сперматозоидов.

С современной точки зрения такая биологическая картина выглядит, безусловно, ложной. Сперматозоид и яйцеклетка почти в равной степени участвуют в определении индивидуальной наследственности. Более того, зародышевые клетки будущего поколения содержатся в них in posse, а не in esse[52]. Материя не является делимой бесконечно, ни с какой абсолютной позиции она не может рассматриваться как совершенно делимая, а дальнейшие последовательные дробления, необходимые для формирования сперматозоидов Левенгука сравнительно высокой степени организации, очень быстро низвели бы нас до уровня мельче электронов.

Если отталкиваться от господствующих в наше время воззрений, то, в противоположность взглядам Лейбница, продолжение индивидуального существования имеет вполне определенное начало во времени, однако может иметь окончание во времени даже в отдельности от смерти индивидуума. Хорошо известно, что первое клеточное дробление оплодотворенного яйца лягушки приводит к образованию двух клеток, которые в соответствующих условиях можно отделить друг от друга. Если их разделить, каждая разовьется в полноценную лягушку. Это пример совершенно обычного явления рождения однояйцевых близнецов в случае, когда анатомической доступности эмбриона достаточно для проведения такого опыта. Именно так происходит у человеческих близнецов, а еще подобный процесс является нормальным для тех армадиллов, которые при каждых родах приносят четверню. Более того, именно в результате этого явления рождаются близнецы-уроды – когда отделение двух частей эмбриона оказывается неполным.

С первого взгляда эта проблема рождения близнецов может показаться не столь важной, какой она в действительности является, потому что она как будто не затрагивает тех животных и человека, которых можно считать обладателями полноценно развитых разума и души. В этом отношении не выглядит серьезной даже проблема близнецов-уродов, то есть не полностью отделившихся близнецов. Жизнеспособные близнецы-уроды всегда должны иметь либо единую центральную нервную систему, либо хорошо развитую пару отделенных друг от друга мозгов. Трудность возникает на другом уровне проблемы обособления индивидуальностей.

Несколько десятков лет назад доктор Мортон Принс из Гарвардского университета опубликовал историю болезни девушки, внутри тела которой как бы сменяли друг друга несколько более или менее развившихся личностей; они даже до известного предела сосуществовали. В настоящее время среди психиатров принято проявлять снисходительное высокомерие к работам доктора Принса и приписывать историю его пациентки истерии. Вполне возможно, что упомянутое разделение личностей никогда не было таким полным, каким, по всей видимости, иногда считал его Принс, но в целом это все-таки разделение личности. Слово «истерия» характеризует явление, хорошо отслеживаемое врачами, но получившее столь слабое объяснение, что это слово можно признать как очередной эпитет, который сам требует толкования.

Впрочем, одно не подлежит сомнению. Физическая идентичность личности не выражается материей, из которой эта личность сотворена. Современные методы лечения элементов, участвующих в обмене веществ, показывают гораздо более быстрый, чем долгое время считали возможным, цикл обновления – не только тела как такового, но и каждой его составляющей. Биологическая индивидуальность организма лежит, как кажется, в известной протяженности процесса и в запоминании организмом последствий своего прошлого развития. То же самое, пожалуй, можно сказать и об умственном развитии. Применительно к вычислительным машинам можно сформулировать так: индивидуальность разума заключается в сохранении предыдущих тейпингов и накопленных ею данных и в постоянном усовершенствовании по заранее заданным параметрам.

При этих обстоятельствах, подобно тому как вычислительная машина может использоваться в качестве образца для тейпинга других вычислительных машин, а также подобно тому как будущее усовершенствование двух таких машин будет проходить параллельно, за исключением грядущих изменений в тейпинге и в деятельности, налицо отсутствие несовместимости в живом индивидууме, разделенном надвое или «разветвляющемся» на два отдельных индивидуума, которые обладают общим прошлым, но развиваются все более и более самостоятельно. Именно так происходит с однояйцевыми близнецами, но нет причин считать, что то же самое не может происходить с мозгом, как принято выражаться, без аналогичного разделения тела. Опять-таки на языке вычислительной техники можно сказать так: на определенном этапе машина, ранее сконструированная как единый агрегат, может обнаружить, что ее составляющие разделились на отдельные устройства с большей или меньшей степенью независимости. Это может быть приемлемым объяснением наблюдений Принса.

Более того, можно предположить, что две крупные машины, которые прежде не были спарены, могут стать спаренными и далее работать как единое целое. Подобное действительно наблюдается в комбинировании зародышевых клеток, пускай, возможно, не на той стадии, какую мы обычно называем сугубо ментальной. Не существует той ментальной идентичности, которая необходима по учению церкви об индивидуальности души, – не существует, конечно, ни в каком абсолютном смысле, приемлемом для церкви.

Резюмирую: индивидуальность тела есть скорее индивидуальность пламени, чем индивидуальность камня; у нее индивидуальность структуры, а не фрагмента вещества. Эта форма может передаваться, видоизменяться и дублироваться, хотя в настоящее время мы лишь знаем, как дублировать ее на малых расстояниях. Когда одна клетка делится на две или когда один из генов, содержащих наше телесное и ментальное первородство, расщепляется, подготавливая условия для редукционного дробления зародышевой клетки, тогда мы получаем деление материи, обусловленное способностью образца живой ткани воспроизводить себя. Раз это так, не существует абсолютного различия между типами передачи, которые можно использовать для отправки телеграммы из страны в страну, и теми типами передачи, которые (по крайней мере, теоретически) возможны для передачи живых организмов наподобие человеческих существ.

Признаем далее, что само представление о путешествии с помощью телеграфа, в дополнение к путешествиям поездом и самолетом, не является абсурдным по своей сути, сколь бы далеко оно ни было от реализации. Конечно, трудности в его осуществлении огромны. Можно попытаться оценить нечто подобное объему значимой информации, передаваемой всеми генами зародышевой клетки, и тем самым определить объем наследственной информации (в сопоставлении с усвоенной), которой обладает человек. Чтобы такое сообщение стало вообще значимым, оно должно содержать минимум столько же информации, сколько ее имеется во всех томах Британской энциклопедии. Фактически, если мы сравним количество асимметричных атомов углерода во всех молекулах зародышевой клетки с числом точек и черточек, необходимых для публикации Британской энциклопедии, то обнаружим, что первые образуют еще большее по объему сообщение; результат покажется еще более поразительным, когда мы осознаем, каковы должны быть условия для телеграфной передачи такого сообщения. Любое сканирование человеческого организма должно представлять собой зондирование всех частей тела, следовательно, оно угрожает разрушить ткани в процессе выполнения. Для сохранения целостности организма, пока часть его медленно разрушается во имя воссоздания где-либо в ином материале, нужно понизить степень деятельности организма, что в большинстве случаев погубит жизнь в тканях.

Иначе говоря, тот факт, что мы не можем передавать по телеграфу структуру человека из одного места в другое, объясняется, скорее всего, техническими трудностями, в особенности трудностью сохранения целостности организма в ходе такой радикальной реконструкции. Сама же идея вполне осуществима. Что касается проблемы радикальной реконструкции живого организма, трудно отыскать более радикальную реконструкцию подобного рода, нежели трансформация бабочки на протяжении стадии куколки.

Я изложил все сказанное не потому, что хочу написать научно-фантастический рассказ, посвященный возможности передачи человека по телеграфу, а потому, что это может помочь нам понять, что основная идея коммуникации состоит в передаче сообщений; «телесная» передача материи и сообщений – вот единственный возможный путь достижения этой цели. Полезно пересмотреть тест Киплинга на значимость дорожного движения в современном мире с точки зрения движения, которое опирается не столько на передачу человеческих тел, сколько на передачу человеческой информации.

Закон можно определить как этическое управление, примененное к коммуникации и к языку как форме коммуникации, особенно в том случае, когда эта нормативная сторона подчиняется некоей власти, достаточно сильной для того, чтобы ее решения обладали эффективной общественной санкцией. Перед нами процесс регулирования «сопряжений», объединяющих поведение различных индивидуумов таким образом, чтобы достигалась так называемая справедливость, а споров удавалось избегать – или хотя бы имелась возможность их разрешать. Поэтому теория и практика закона связаны с двумя группами проблем – с проблемами общего свойства, самой концепции справедливости, и с проблемами технических приемов, посредством которых эти понятия справедливости могут реализовываться.

На практике понятия справедливости, которых люди придерживались на протяжении истории, различаются столь же сильно, как и мировые религии или культуры, которые изучают антропологи. Сомневаюсь, что возможно обосновать эти понятия какой-либо вышней санкцией, превосходящей наш моральный кодекс (по сути, это другое название нашего понимания справедливости). Разделяя либеральные взгляды, которые в основном восходят к западной традиции, но которые вместе с тем распространились и в тех восточных странах, где налицо сильная интеллектуальная и моральная традиция и откуда многое было на самом деле заимствовано, могу высказать лишь то, что я сам и люди, меня окружающие, считаем необходимым для существования справедливости. Лучше всего выражают эти условия лозунги Французской революции: Libertė, ėgalitė, fraternitė[53]. Они толкуются так: свобода для каждого человеческого существа беспрепятственно развивать в полной мере заложенные в нем человеческие возможности; равенство, суть которого в том, что справедливое для А и Б остается таковым и в том случае, когда А и Б меняются местами; добрая воля в отношениях между людьми, не ведающая каких-либо ограничений, кроме ограничений, налагаемых самим человеколюбием. Эти великие принципы справедливости означают и требуют, чтобы ни один человек, пусть он наделен личным преимуществом своего положения, не принуждал другого к невыгодной сделке. А принуждение, которого может потребовать само существование сообщества и государства, должно осуществляться таким образом, чтобы не порождать чрезмерных нарушений свободы.

Но даже величайшая человеческая порядочность и либерализм сами по себе не гарантируют беспристрастного и подлежащего отправлению правового кодекса. Помимо общих принципов справедливости, закон должен быть настолько ясным и воспроизводимым, чтобы каждый отдельный гражданин мог заранее узнать свои права и обязанности, даже если они покажутся противоречащими правам и обязанностям других. Он должен быть способен устанавливать с достаточной определенностью, какой точки зрения будут придерживаться судья или присяжные в отношении его дела. Если он не сможет этого сделать, правовой кодекс, сколь угодно хорошо задуманный, не позволит ему вести жизнь, не осложненную тяжбами и путаницей.

Рассмотрим этот вопрос с простейшей точки зрения – с точки зрения договорного права. По контракту сторона А берет на себя обязательство оказать некую услугу, сулящую конкретные выгоды стороне Б; в то же время сторона Б принимает обязанность оказать услугу или произвести платеж, выгодный для стороны А. Если обеим сторонам совершенно очевидно, что каждая задача и каждый платеж осуществимы и будут произведены, и если одна из сторон не прибегает к способам навязывания своей воли другой стороне, что чуждо самой сути договорного права, то определение, отвечает ли сделка интересам той и другой сторон, вполне можно оставить на обсуждение двух договаривающихся сторон. Если же контракт явно невыгоден, то по крайней мере одну из договаривающихся сторон можно считать той, которая вправе категорически отвергнуть сделку. Впрочем, нельзя ожидать, что стороны окажутся в состоянии в какой-то мере справедливо урегулировать между собой вопрос о сути сделки, если используемые в договоре термины не обладают твердо установленным значением или если их значение меняется в толковании разных инстанций. Потому первейший долг закона состоит в том, чтобы обязанности и права, которыми наделяется индивидуум в конкретной установленной ситуации, были охарактеризованы недвусмысленно. Вдобавок должен существовать орган толкования закона, по возможности независимый от воли и пристрастий властей, к которым обращаются при рассмотрении дела. Воспроизводимость предшествует праву справедливости, поскольку без нее не может быть беспристрастности.

Отсюда очевидно, почему прецедент обладает столь большой теоретической значимостью в большинстве юридических систем и почему во всех юридических системах ему придается важнейшее практическое значение. Существуют юридические системы, основанные, как кажется, на неких абстрактных принципах справедливости. Римское право и его потомки, в действительности составляющие основную массу законодательства стран европейского континента, относятся к этому классу. Имеются и другие юридические системы, например английская, где прямо утверждается, что прецедент является главной опорой юридической мысли. В обоих случаях никакие новые правовые термины не получат совершенно строгого и точного значения до тех пор, пока они сами и их ограничения не будут определены на практике, то есть не произойдет фиксация прецедента. Не считаться с решением, принятым ранее по какому-либо делу, значит нападать на единообразие в толковании юридического языка; ipso facto[54] это приведет к возникновению неопределенности и, вполне вероятно, окажется поводом последующей несправедливости. Любое решенное дело должно способствовать определению используемых юридических терминов, причем так, чтобы учитывался опыт предыдущих решений, и должно естественным образом приводить к новым решениям. Всякий элемент фразеологии подлежит проверке на соответствие обычаям того места и той сферы человеческой деятельности, к которым он относится. Судьи, которым вменена обязанность интерпретации закона, должны отправлять свои функции так, чтобы, если судью А сменит судья Б, эта замена не оборачивалась бы существенными изменениями в толковании судом обычаев и правил. Разумеется, в какой-то степени это условие должно оставаться скорее идеалом, a не fait accompli[55]; но если мы не будем твердо следовать таким идеалам, нас ждет хаос и, что еще хуже, существование на ничейной земле, где мошенники будут получать прибыль от различий в возможном толковании правил.

Все это весьма очевидно в договорном праве, но перечисленные положения фактически распространяются гораздо шире, охватывая другие области законодательства, в частности гражданское право. Позвольте привести пример. Лицо А из-за небрежности своего сотрудника Б нанесло ущерб некоей собственности, принадлежащей лицу В. Кто должен возместить ущерб и в каком размере? Если ответы на эти вопросы в равной степени известны заранее каждому, тогда возможно, чтобы лицо, обычно рискующее больше всех, назначало бо́льшую цену за свои услуги и действия и тем самым застраховывало себя. Таким способом оно может компенсировать значительную часть возможного ущерба. Главная цель состоит в том, чтобы распределить убыток между членами сообщества, дабы доля любого человека в возмещении убытка не оказалась бы разорительной. Получается, что право предъявления исков в известной степени обладает той же самой природой, что и договорное право. Любая правовая обязанность, подразумевающая чрезмерные возможности убытка, как правило, побуждает лицо, несущее убытки, перекладывать свои риски на сообщество в целом посредством повышения цен на товары или повышения стоимости услуг. Здесь, как и в случае единообразия в договорном праве, прецедент и долгая и ясная традиция интерпретации закона значат больше, чем теоретическая справедливость, в особенности применительно к оценке ответственности.

Конечно, имеются исключения из этого правила. Например, старый закон о помещении под стражу за долги был несправедливым в том отношении, что ставил индивидуума, ответственного за возмещение долга, в такое положение, в котором он был менее всего способен изыскать средства для погашения задолженности. В настоящее время множество законов являются несправедливыми, поскольку, например, они предполагают свободу выбора для одной из сторон, хотя при существующих социальных условиях такой свободы нет. Сказанное о помещении под стражу за долги одинаково применимо для пеоната[56] и для многих других подобных оскорбительных социальных практик.

Если мы намерены придерживаться философии свободы, равенства и братства, то в дополнение к требованию о недвусмысленности юридической ответственности нужно добавить требование, чтобы правовая система не была такого характера, когда одна сторона действует под принуждением, а другая обладает свободой действий. История наших взаимоотношений с индейцами изобилует соответствующими примерами – и не столь уж редкого принуждения, и двусмысленности в толковании правил. С самых ранних времен существования колоний индейцы не имели ни достаточного количества населения, ни равенства в оружии, чтобы отвечать белым по справедливости, особенно когда между белыми и индейцами началось обсуждение так называемых земельных договоров. Помимо этой серьезной несправедливости существовала и семантическая несправедливость, пожалуй, еще более серьезная. Индейцы жили охотой и не воспринимали землю как частную собственность. Для них попросту не было такой формы владения, как владение поместьем, наследуемым без ограничений, пускай среди них бытовало представление об охотничьих правах на определенные территории. В своих договорах с поселенцами они желали обсуждать именно охотничьи права, причем обычно неисключительные права охоты на определенной территории. С другой стороны, белые полагали (если мы дадим их поведению самое благоприятное толкование, какое только можно дать), что индейцы передают им право на владение поместьями без ограничений. В этих обстоятельствах не могло быть – и действительно не было – даже подобия справедливости.

Закон западных стран в настоящее время менее всего удовлетворителен с точки зрения уголовного права. Судя по всему, наказание рассматривается то как угроза, способная устрашить других потенциальных преступников, то как ритуал искупления виновным своей вины, то как способ изоляции его от общества и защиты последнего от опасности повторного дурного поведения, то как средство социального и морального воспитания индивидуума. Налицо четыре различные задачи, выполняемые четырьмя различными методами, и если нам неведомо точное их соотношение, наше отношение к преступнику как таковому будет по умолчанию противоречивым. Сегодня уголовное право пользуется то одним языком, то другим. Пока общество не примет решения по поводу того, чего же оно действительно хочет – искупления, изоляции, воспитания или устрашения потенциальных преступников, – у нас не будет ничего из перечисленного, зато будет только путаница, в которой одно преступление порождает другие. Любой кодекс, исходящий на одну четверть из британского предрассудка XVIII столетия о пользе виселицы, на вторую четверть – из принципа изоляции преступника от общества, на третью – из боязливой политики воспитания и на последнюю четверть – из политики выставления напоказ мертвой вороны для отпугивания остальных, – явно не способен изменить такое положение дел к лучшему.

Сформулируем так: первый долг закона, каковы бы ни были второй и третий, состоит в осознании того, чего хочется добиться. Первый долг законодателя или судьи заключается в ясных и недвусмысленных заявлениях, которые не только эксперты, но и обычные люди смогут толковать одним и всего одним способом. Техника толкования ранее принятых судебных решений должна быть такова, чтобы юрист знал как точные слова конкретного решения суда, так и, с немалой вероятностью, даже то, что суд собирается сказать. Следовательно, проблему закона можно рассматривать как коммуникативную и кибернетическую, поскольку это проблема упорядоченного и повторяющегося управления рядом критических состояний.

Существуют обширные области права, где нет удовлетворительного семантического согласования между целями, на которые ориентируется закон, и рассматриваемой фактической совокупностью обстоятельств. Всякий раз, когда подобная теоретическая согласованность отсутствует, возникает та же ничейная земля, что и в случае двух валютных систем без приемлемой основы обмена. В зоне несогласованности между разными судами или разными монетарными системами всегда найдется лазейка для бесчестного посредника, который будет принимать финансовые или моральные платежи лишь в наиболее благоприятной для него валюте, а расплачиваться так, чтобы жертвовать менее всего. В современном обществе наиболее выгодным для криминала является положение бесчестного маклера, промышляющего в упущениях законодательства. В предыдущих главах я отмечал, что шум, рассматриваемый как помеха в человеческих коммуникациях, наносит ущерб, но это происходит не по чьему-то сознательному злому умышлению. Это верно применительно к научным коммуникациям – и в значительной мере в отношении обычных разговоров между двумя людьми. Зато это утверждение совершенно ошибочно по отношению к языку, употребляемому в судах.

Вся наша юридическая система зиждется на конфликтах. Это беседа, в которой участвуют как минимум три стороны, например, в гражданском деле истец, ответчик и сама система, которую олицетворяют судья и присяжные. Это игра целиком в том смысле, который придавал термину фон Нейман, игра, где тяжущиеся стараются привлечь на свою сторону – методами, что определены законодательством, – судью и присяжных. В такой игре адвокат противной стороны, в отличие от самой природы, может пытаться и действительно пытается внести неразбериху в сообщения той стороны, против которой он выступает. Он норовит свести их заявления к бессмыслице и сознательно мешает обмену сообщениями между своим противником и судьей и присяжными. При наличии таких помех неизбежно возникает ситуация, когда блеф чисто случайно может оказаться выигрышной тактикой. Здесь нет необходимости принимать за чистую монету описания юридической процедуры в детективных произведениях Эрла Стэнли Гарднера, чтобы увидеть, что наблюдаются случаи тяжб, когда блеф, то есть преднамеренная отправка сообщений с целью замаскировать стратегию отправителя, не только является допустимым, но и поощряется.

На международной арене последние несколько лет отмечены двумя противоположными и даже противоречивыми тенденциями. С одной стороны, мы располагаем сетью коммуникаций, внутринациональных и межнациональных, более совершенной, чем когда-либо ранее в истории. С другой стороны, под влиянием сенатора Маккарти и его подражателей, чрезмерно широкого, почти всеохватного определения военной информации и недавних нападок на Государственный департамент[57] мы приближаемся к засекречивания разума, историческое подобие которому можно отыскать разве что в истории Венеции эпохи Возрождения.

Там чрезвычайно дотошная служба сбора информации венецианских послов (она, кстати, является одним из основных источников по европейской истории) в сочетании с поголовной озабоченностью сохранением секретности разрослась до таких размеров, что государство отдавало тайные приказы об убийствах эмигрантов-ремесленников, чтобы сберечь монополию на некоторые специфические навыки и ремесла. Современная игра в полицейских и грабителей (в эту игру с одинаковым упоением, как кажется, играют Россия и Соединенные Штаты Америки, два главных претендента на роль ведущей мировой державы нашего столетия) напоминает старую итальянскую мелодраму плаща и кинжала, только масштабы постановки значительно больше.

Италия эпохи Возрождения также представляла собой место родовых мук современной науки. Впрочем, наука сегодняшнего дня есть гораздо более дерзновенное предприятие, чем наука Италии тех времен. В современном мире должна существовать возможность исследовать все элементы информации и секретности, пожалуй, намного объективнее и с большей зрелостью, чем во времена Макиавелли. В частности, это объясняется тем, что в наши дни, как мы видели, изучение коммуникаций достигло такой стадии обособленности и такого авторитета, которые по праву делают его полноценной наукой. Что же современная наука может сказать о статусе и функциях коммуникаций и соблюдения секретности?

Я пишу эту книгу преимущественно для американцев, применительно к жизненным условиям которых вопросы информации будут оцениваться по стандартному американскому критерию: нечто обладает товарной ценностью, если на это нечто имеется спрос на свободном рынке. Такова официальная доктрина ортодоксии, подвергать которую сомнению для жителя США становится все более опасно. Наверное, следует указать, что эта доктрина не является всеобщей основой человеческих ценностей; она не соотносится ни с доктриной церкви, радеющей о спасении человеческих душ, ни с доктриной марксизма, что оценивает общество по способности достигнуть ряда специфических идеалов человеческого благосостояния. Судьба информации в типичном американском мире такова: она обречена стать тем, что можно продать или купить.

Не мое дело скрупулезно судить о том, является ли это меркантильное отношение моральным или аморальным, бестолковым или провидческим. Моя задача состоит в том, чтобы показать, что такое отношение чревато неправильным пониманием самой информации и связанных с нею понятий и злоупотреблениями. Я продемонстрирую это на примерах из нескольких областей знания, начиная с патентного права.

Патентное свидетельство, предоставляющее изобретателю ограниченную монополию на суть его изобретения, является для него тем же самым, чем лицензия – для концессионной компании[58]. В основе нашего патентного права и патентной политики лежит подразумеваемая философия частной собственности со всеми опирающимися на нее правами. Указанная философия обеспечивала довольно точное соответствие действительной ситуации в период (который завершается в настоящее время), когда изобретения обычно делались в мастерских квалифицированными ремесленниками. Однако она не отображает сколько-нибудь удовлетворительно состояние изобретательства в наши дни.

Типичная политика патентного бюро строится на допущении, что посредством применения метода проб и ошибок и посредством того, что принято именовать инженерным (механическим) гением, ремесленник продвинулся от конкретной техники на следующую ступень, олицетворяемую в некоем устройстве. Патентное право отличает гений, потребный для создания этой новой комбинации, от иной изобретательности, необходимой для поиска и выявления научных истин о мире. Изобретательность второго рода характеризуется как открытие законов природы, и в Соединенных Штатах Америки, как и во многих других странах с аналогичной производственной практикой, законодательство отрицает за исследователем какие-либо права собственности на законы природы, которые он может открыть. Мы увидим, что в свое время это различие было сугубо практическим, ибо цеховой изобретатель принадлежал к одной традиции и квалификации, а человек науки – к совершенно другой.

Дэниела Дойса из романа Чарльза Диккенса «Крошка Доррит» ни в коем случае нельзя принять за члена Мадфогской ассоциации, о которой Диккенс говорит в другом месте[59]. Первого Диккенс прославляет как наделенного здравым смыслом труженика с мозолистыми руками и как честного человека, всегда смотрящего в лицо фактам, тогда как Мадфогская ассоциация – не более чем уничижительный псевдоним Британской ассоциации содействия развитию науки в ее ранний период. Диккенс поносит последнюю как сборище химерических и бесполезных мечтателей в таких выражениях, которые даже Свифт счел бы подходящими для описания прожектеров с острова Лапута.

В настоящее время современные исследовательские лаборатории, например, компании «Белл телефон» сохраняют практичность Дойса, но фактически состоят из правнуков членов Мадфогской ассоциации. Если мы возьмем Фарадея как образец выдающегося и в то же время типичного члена Британской ассоциации содействия развитию науки в ее ранний период, то цепочка к современным исследователям из компании «Белл телефон» замкнется через Максвелла и Оливера Хевисайда Кэмпбеллом и Шенноном.

В ранний период современного изобретательства наука намного опережала потребности работника. Уровень механической компетенции определял кузнец. Поршень считался соответствующим цилиндру машины, если, согласно Джемсу Уатту, тонкий шестипенсовик можно было просунуть между цилиндром и поршнем. Сталь производилась в ремесленных мастерских для мечей и доспехов; железо, вязкое и изобилующее шлаками, изготавливали пудлинговщики[60]. Дэниэлу Дойсу пришлось проделать действительно долгий путь, прежде чем столь практичный ученый, как Фарадей, смог прийти ему на смену. Неудивительно, что политика Великобритании, даже выражаемая столь недальновидным органом, как диккенсовское «министерство волокиты»[61], воспринимала как истинного изобретателя именно фигуру Дойса, а не джентльменов из Мадфогской ассоциации. Семейство потомственных бюрократов Барнейкл могло изводить Дойса придирками, прежде чем избавить его от беготни из конторы в контору, однако втайне они опасались его как представителя нового индустриализма, неумолимо наступавшего. Зато они не опасались, не уважали и не понимали джентльменов из Мадфогской ассоциации.

В Соединенных Штатах Америки Томас Эдисон олицетворял блестящий пример переходной ступени между Дойсом и членами Мадфогской ассоциации. Сам Эдисон во многом походил на Дойса и отчаянно желал стать таковым. При этом большинство своих сотрудников он выбирал из «мадфогского лагеря». Его величайшим изобретением стала промышленная научно-исследовательская лаборатория, превратившая изобретательство в бизнес. Компании «Дженерал электрик», «Вестингауз» и «Белл телефон» пошли по проложенному им пути, нанимая ученых сотнями там, где Эдисон привлекал их десятками. Изобретательство в итоге превратилось из случайных озарений цехового ремесленника в результат тщательного и всестороннего научного поиска, выполняемого коллективами квалифицированных ученых.

В наши дни изобретательство лишается товарной идентичности вследствие общей интеллектуальной организации производства изобретений. Благодаря чему вещь становится хорошим товаром? Благодаря прежде всего тому, что она может переходить из рук в руки, стабильно сохраняя свою стоимость, а также тому, что отдельные образцы этого товара должны арифметически складываться точно таким же образом, как и уплаченные за них деньги. Способность сохранять себя является очень удобным свойством хорошего товара. Например, конкретный объем электрической энергии одинаков, за вычетом незначительных потерь на обоих концах линии передачи; потому задача установления справедливой цены за электроэнергию в киловатт-часах не выглядит трудноразрешимой. То же самое применимо к закону сохранения вещества. Наши обычные мерки ценности и стоимости суть количество золота, которое является особенно устойчивым видом вещества.

Информацию, с другой стороны, нельзя сохранять столь же просто, ведь, как мы уже видели, объем информации в коммуникациях определяется недополняемой величиной (то есть энтропией) и отличается от нее своим алгебраическим знаком и возможным цифровым коэффициентом. Энтропия стихийно стремится к возрастанию в замкнутой системе, а информация стремится к уменьшению объема; энтропия есть мера дезорганизации, а информация выступает как мера организованности. Информация и энтропия не сохраняются и в равной мере непригодны для того, чтобы быть товарами.

Для рассмотрения информации или порядка с точки зрения экономики возьмем в качестве примера какое-либо ювелирное изделие из золота. Его стоимость состоит из двух частей: из стоимости самого золота и стоимости facon, то есть стоимости искусства обработки. Когда старое ювелирное изделие несут ростовщику или оценщику, он прежде всего назначает цену только за сам металл. Будет ли сделана надбавка за обработку, зависит от многих факторов, скажем, от настойчивости продавца, от моды, что господствовала во времена изготовления изделия, от чисто художественного мастерства, от исторической ценности изделия как музейного экспоната – и от упорства покупателя.

Множество состояний было потеряно из-за игнорирования различия между этими двумя типами стоимости – между стоимостью золота и стоимостью обработки. Филателистический рынок, букинистический рынок, рынок сандвичевого стекла и мебели Дункана Файфа[62] – все они искусственные в том смысле, что в дополнение к реальному удовлетворению, которое дает обладание этими вещами их владельцу, значительная часть стоимости обработки определяется не только редкостью самого изделия, но и сиюминутным наличием активной группы покупателей, конкурирующих за товар. Депрессия, ограничивающая круг возможных покупателей, может сократить стоимость предмета в четыре или в пять раз, и великое сокровище обратится фактически в ничто просто по причине отсутствия конкурентного спроса. А если иное поветрие новой моды вытеснит старую, привлекая внимание предусмотрительных коллекционеров, спрос на данные предметы может, опять-таки, резко упасть. Не существует постоянного общего знаменателя вкуса коллекционеров – по крайней мере, если этот знаменатель не достиг высочайшего уровня эстетической оценки. Но даже в этом случае деньги, уплачиваемые за творения великих художников, отражают в первую очередь неуемное стремление покупателя к славе богача и знатока искусства.

Проблема произведения искусства как товара поднимает большое количество вопросов, имеющих важное значение для теории информации. Прежде всего, если оставить за скобками весьма узкий круг тех коллекционеров, что хранят все свои богатства под замком, физическое обладание произведением искусства не является ни достаточным, ни необходимым условием для получения удовольствия в широком смысле от такого обладания. Действительно, некоторые произведения искусства, по сути, взывают к обществу в целом, а не к отдельным лицам, и по отношению к этим произведениям проблема обладания почти не имеет значения. Великолепная фреска едва ли является предметом сделки, как и само здание, на стене которого эта фреска изображена. Любой, кто формально владеет подобными произведениями искусства, должен делиться ими хотя бы с ограниченным кругом людей, часто посещающих данное здание (а нередко и со всем миром). Он не может поместить такие предметы в несгораемую шкатулку и пожирать их глазами в окружении немногочисленной компании знатоков – или вовсе скрыть эти предметы от публики как предметы личного владения. Очень немногие фрески удостаиваются такой случайной малодоступности, как фреска Сикейроса, украшающая большую стену мексиканской тюрьмы, где художник отбывал наказание за политическое преступление.

Пожалуй, достаточно о простом физическом обладании произведениями искусства. Проблема собственности в искусстве гораздо глубже. Рассмотрим репродукции произведений живописи. Не подлежит сомнению, что самое возвышенное художественное наслаждение обеспечивает лишь созерцание оригинала, но столь же верно и то, что общекультурный развитый вкус может появиться у человека, который никогда не видел оригиналов великих произведений, а бо́льшая часть эстетической ценности художественных творений передается высококачественными репродукциями. Схожим образом обстоит дело в музыке. Хотя при наслаждении музыкальным произведением слушатель обретает нечто очень важное, когда физически присутствует при исполнении, его готовность к восприятию этого исполнения будет значительно увеличена посредством слушания хороших записей данной композиции, и трудно сказать, какой из этих двух способов сулит больше полезного опыта.

С точки зрения собственности права на репродуцирование покрываются нашим авторским правом. Существуют и другие права, которые не охватывает копирайтное законодательство; эти права почти в равной степени затрагивают вопрос о способности любого человека эффективно владеть художественным творением. Здесь возникает проблема природы творческой оригинальности. Например, в эпоху Высокого Возрождения открытие художниками геометрической перспективы было новинкой, и художник обрел возможность доставлять большее наслаждение умелым применением этого элемента в своей работе. Альбрехт Дюрер, Леонардо да Винчи и их современники воплощали тот интерес, который ведущие артистические умы той эпохи проявляли к этому новому открытию. Поскольку понимание перспективы есть такое мастерство, которое, если им овладеть, быстро приводит к потере интереса к себе, в результате эта новинка, что в руках ее первопроходцев была великой, теперь доступна для любого сентиментального коммерческого художника, рисующего торговые календари.

Сказанное ранее, быть может, не стоит повторять вновь; информационную ценность картины или произведения литературы нельзя оценивать без знания о том, содержится ли в них нечто такое, что не было легкодоступным для публики в современных или более ранних работах. Лишь самостоятельная информация является хотя бы приближенно дополняющей. Производная информация второразрядного копировальщика вовсе не является независимой от сделанного ранее. Потому обиходные любовные истории, типовые детективные романы, приемлемые «истории успеха» из глянцевых журналов – все они подчиняются букве, но не духу авторского права. Нет такой формы авторского права, которая препятствовала бы тому, чтобы успех кинофильма привел к появлению множества худших кинокартин, эксплуатирующих низменные проявления общественного интереса к конкретной эмоциональной ситуации. Не существует и копирайта на математические идеи или на новые теории наподобие теории естественного отбора – в общем, ни на что, кроме идентичного воспроизведения тех же идей теми же самыми словами.

Повторюсь: обилие клише не является случайностью, оно внутренне присуще природе информации. Права собственности на информацию неизбежно страдают вследствие того неустранимого обстоятельства, что фрагмент информации для попадания в общий свод информации данного общества должен сообщать нечто, принципиально отличное от предыдущего общего запаса информации общества. Даже великие классические произведения искусства и литературы бо́льшую часть наглядной информационной ценности утратили из-за того простого факта, что общество познакомилось с их содержанием. Школьники не любят Шекспира потому, что его творчество видится им всего-навсего собранием знакомых цитат. Только когда изучение творчества такого автора проникает глубже уровня накопления поверхностных клише текущей эпохи, мы можем восстановить информационную rapport[63] и придать этому произведению новую литературную ценность.

С этой точки зрения любопытно отметить, что некоторые писатели и художники своими широкими исследованиями эстетических и интеллектуальных путей, открытых для конкретного поколения, оказывают едва ли не разрушительное воздействие на своих современников и последователей на протяжении многих лет. Художник наподобие Пикассо, творчество которого характеризуется многими периодами и фазами развития, заканчивает утверждением всех тех истин, что вертятся на кончике языка его эпохи, и в конечном счете стерилизирует оригинальность своих современников и младшего поколения.

Внутренне присущие товарной природе коммуникации ограничения едва ли воспринимаются обществом в целом. Обыватель считает, что Меценат[64] действовал исключительно ради покупки и собирания произведений искусства, а не ради поощрения их создания мастерами его времени. Почти точно так же обыватель верит, что возможно накапливать военные и научные технологии страны в статичных библиотеках и лабораториях – как возможно складывать оружие минувшей войны в арсеналах. Более того, он идет еще дальше и полагает, что информация, добытая в лабораториях его собственной страны, морально является собственностью этой страны и что использование данной информации другими государствами есть результат государственной измены, а также носит, в сущности, привкус воровства. Обыватель не в состоянии вообразить фрагмент информации, у которого нет владельца.

Мысль, что информация может накапливаться в изменяющемся мире без неуклонного и неизбежного снижения ее ценности является ложной – едва ли менее ложной, чем более правдоподобная претензия, будто после войны мы можем собрать существующее вооружение, заполнить стволы смазкой, накрыть сверху прорезиненными чехлами и не трогать это оружие до следующего повода. Вследствие изменений в военных технологиях стрелковое оружие хранится вполне сносно, зато танки уже не выдерживают складирования, а линкоры и подводные лодки вообще не подлежат хранению. Фактически эффективность оружия зависит конкретно от того, какое другое оружие ему противостоит в данный период времени, а также от концепции войны как таковой в данный период. В результате, как уже не однажды было доказано, создаются чрезмерные запасы оружия, которые, как представляется, стереотипируют военную политику по ложному пути, и потому налицо весьма благоприятная обстановка для возникновения новой катастрофы при свободе выбора именно тех инструментов, какие требуются для участия в ней.

С другой точки зрения, а именно с экономической, приведенное выше положение выглядит подозрительно верным, как свидетельствует пример Британии. Англия была первой страной, пережившей полномасштабную промышленную революцию; и от этого раннего периода она унаследовала узкоколейные железные дороги, большие капиталовложения своих бумагопрядильных фабрик в устаревшее оборудование и ограничения социальной системы; в совокупности все это привело к тому, что потребности наших дней обернулись общим критическим состоянием, которое возможно преодолеть только новой социальной и промышленной революцией. Причем все это происходит тогда, когда страны, индустриализировавшиеся позднее, могут наслаждаться использованием новейшего, более экономичного оборудования, создавать более адекватную систему железных дорог для транспортировки грузов в вагонах экономичного размера – и вообще жить в нынешнем, а не в прошлом столетии.

То, что верно для Англии, верно и для Новой Англии, которая обнаружила, что зачастую куда более дорого модернизировать промышленность, чем ликвидировать ее и создать взамен нечто новое. Если оставить в стороне трудности формулирования сравнительно строгого промышленного законодательства и формирования прогрессивной рабочей политики, одной из главных причин исчезновения текстильных фабрик в Новой Англии было то обстоятельство, что, прямо говоря, было решено порвать с вековыми традициями. Следовательно, даже в наиболее материальной сфере производство и безопасность в долгосрочной перспективе выступают плодами непрерывного изобретательства и развития.

Информация, скорее, связана с процессом, а не с накоплением и хранением. Та страна будет иметь наибольшую безопасность, чья информационная и научная ситуация соответствует потребностям, которые могут у нее возникнуть, – страна, где полностью осознано, что информация обладает важным значением как этап непрерывного процесса наблюдения за внешним миром, и где будут предприниматься эффективные действия, исходя из этого осознания. Иными словами, никакой объем научных исследований, тщательно занесенный в книги и журналы, а затем переданный в библиотеки со штампом «секретно», не сможет защитить нас сколько-нибудь продолжительное время в мире, где актуальный уровень информации постоянно повышается. Для разума нет «линии Мажино».

Повторюсь: жить – значит активно участвовать в непрерывном потоке влияний, идущих от внешнего мира, и действовать во внешнем мире, где мы представляем собой лишь преходящую ступень. Образно выражаясь, жить и понимать происходящее в мире – значит участвовать в непрерывном развитии знания и его беспрепятственном обмене. В любой нормальной ситуации гораздо более трудно и гораздо более важно обеспечить наличие у нас адекватного знания, нежели обеспечить отсутствие этих знаний у какого-то потенциального врага. Вся система военных исследовательских лабораторий строится по принципам, враждебным нашему собственному оптимальному использованию и развитию информации.

В ходе минувшей войны возникло интегральное уравнение того типа, за решение которого я до некоторой степени нес ответственность, причем не только в моей собственной работе, но и как минимум в двух совершенно друг с другом не связанных других проектах. Относительно одного я знал, что такое уравнение должно было появиться; что же касается другого проекта, даже беглое ознакомление с его содержанием дало бы мне возможность убедиться в том, что появление уравнения неизбежно. Поскольку три применения одной и той же идеи имели место в трех полностью различных военных проектах, которые принципиально различались уровнями секретности и выполнялись в различных местах, не было никакого способа, чтобы информация из любого из этих проектов проникла в другие. В итоге понадобилось совершить три одинаковых, независимых друг от друга открытия, чтобы получить результат, доступный для всех трех областей. Задержка составила от шести месяцев до года, а быть может, и значительно больше. Если рассуждать в денежном выражении, которое, конечно, не столь важно в условиях войны, эта задержка вылилась в немалое число человеко-лет при очень больших расходах. Врагу потребовалось бы пойти на существенные издержки при использовании этой работы, чтобы нанести нам такой же ущерб, какой нанесла необходимость выполнения изолированных друг от друга работ с нашей стороны. Напомню, что этот враг, не имеющий возможности участвовать в тех производственных совещаниях, которые происходят неофициально (даже при нашей организации секретности), не смог бы оценить и использовать наши результаты.

Время имеет важное значение во всех оценках стоимости информации. Например, код или шифр, содержащие значительное количество материала наивысшей степени секретности, являются не только замком, который трудно взломать, но и таким замком, который требует значительного времени для того, чтобы открыть его должным образом. Тактическая информация, полезная для боевых действий малых военных подразделений, почти наверняка устареет через час или два. Почти не важно, возможно ли дешифровать депешу через три часа, зато гораздо важнее, чтобы офицер, получивший сообщение, мог прочесть его примерно через две минуты. С другой стороны, обширный план боя слишком важен для того, чтобы полагаться на столь ограниченную систему секретности. Тем не менее если офицеру потребуется целый день на расшифровку такого плана, то эта задержка может оказаться куда более пагубной, чем любая утечка информации. Коды и шифры для всей военной кампании или для дипломатической переписки могли бы (и должны) быть еще менее легко дешифруемыми, но не существует кодов, которые нельзя взломать за конечный период времени и которые одновременно будут содержать значительный объем информации, а не малый набор отрывочных индивидуальных решений.

Обычный способ взлома шифра состоит в выявлении образца использования этого шифра, достаточно длинного для того, чтобы опытному шифровальщику стала очевидной закономерность кодирования. Вообще, должна присутствовать хотя бы минимальная степень повторения закономерностей, без которой не расшифровать и самую короткую депешу, не имеющую повторений. Впрочем, когда ряд сообщений зашифрован одним кодом, общим для всего комплекта, пускай даже разовое шифрование варьируется, возможно обнаружить общие признаки между разными депешами, способные привести к взлому шифра – сначала выясняется тип шифра, а затем устанавливается конкретное его применение.

Вероятно, в наибольшей степени величайшую изобретательность при раскрытии шифров можно отыскать не в анналах различных секретных служб, а в работах эпиграфиков. Всем известно, каким образом был расшифрован Розеттский камень, когда некоторые символы египетской версии сопоставлялись с именами царей из династии Птолемеев. Но один акт декодирования является, пожалуй, еще более значимым примером дешифровки. Этот величайший и единственный пример искусства декодирования – расшифровка секретов самой природы, что относится к сфере деятельности ученых.

Научное открытие заключается в интерпретации для наших собственных потребностей системы нашего обитания, которая создавалась совершенно без всякого намерения принести нам пользу. Отсюда вытекает, что с точки зрения соблюдения секретности и применения хитроумных кодовых систем менее всего пригодны для этих целей законы природы. Помимо возможности раскрыть секреты прямой атакой на изобретенные человеком или сохранившиеся в письменности средства засекречивания, всегда существует возможность атаковать главный среди всех кодов. Пожалуй, вряд ли возможно придумать какой-либо вторичный код, который было бы столь же трудно взломать, как естественный код атомных ядер.

Проблема декодирования заключается в том, что наиболее важной информацией, которой мы можем располагать, является знание, что сообщение у нас перед глазами не представляет собой тарабарщину. Обычный метод борьбы с дешифровкой состоит в объединении содержательного сообщения с сообщением, которое нельзя декодировать; второе сообщение есть ничего не значащий текст, простой набор символов. Подобным же образом, когда мы рассматриваем проблему природы, например проблему атомных реакций и атомных взрывов, крупнейший единичный фрагмент информации, доступный обнародованию, таков: атомные реакции и взрывы осуществимы. Когда ученый подступает к проблеме, которая, как он знает, разрешима, изменяется все его поведение: можно сказать, он преодолел приблизительно половину пути к решению.

С учетом этого будет вполне обоснованно заявить, что единственный секрет относительно атомной бомбы, который следовало бы хранить в тайне и который стал общеизвестным и был сообщен без малейшей задержки потенциальным врагам, состоит в возможности создания атомной бомбы. При рассмотрении проблемы таких масштабов стоит ученому миру узнать, что она разрешима, тогда интеллектуальные способности ученых и имеющееся в наличии лабораторное оборудование распределятся настолько широко, что псевдонезависимое осуществление этой задачи окажется делом всего нескольких лет в любой части мира.

В настоящее время в нашей стране бытует трогательная вера в то, что мы являемся исключительными обладателями ряда технологий, так называемых «ноу-хау», которые якобы гарантируют нам не только приоритет во всем инженерном и научном развитии и во всех главных изобретениях, но и, как уже говорилось, моральное право на этот приоритет. Разумеется, эти «ноу-хау» не имеют ничего общего с национальной принадлежностью тех ученых, которые работали над задачами наподобие создания атомной бомбы. Поистине невозможно было бы на длительный период обеспечить совместную работу таких ученых, как датчанин Бор, итальянец Ферми, венгр Силард[65] и многие другие, кто участвовал в этом проекте. Такая работа стала возможной благодаря ясному осознанию крайней необходимости и ощущению всеобщего возмущения, вызванного нацистской угрозой. Потребовалось бы нечто больше обыкновенной пропаганды, чтобы обеспечить совместную работу подобной группы на протяжении долгого срока перевооружения, на который, как не раз становилось очевидным, мы, похоже, обречены политикой Государственного департамента.

Безусловно, мы владеем самой передовой в мире техникой объединения усилий большого числа ученых и использования крупных сумм денег для реализации какого-либо отдельного проекта. Это обстоятельство не должно порождать у нас чрезмерного благодушия в отношении наших научных позиций, ведь в равной степени ясно, что мы растим поколение молодых людей, которые не в состоянии думать о научных проектах иначе, кроме как в терминах большого количества людей и больших денег. Умение, с каким французы и англичане выполняют немалый объем работы на аппаратуре, которую американский учитель средней школы снисходительно оценил как механизм, небрежно сляпанный из веревок и палок, наблюдается лишь у крайне малочисленной (и постоянно сокращающейся) группы молодых ученых. Современная популярность крупных лабораторий есть новая мода в науке. Некоторым из нас нравится думать, будто это явление никогда не устареет, ибо, когда будут исчерпаны научные идеи нашего поколения (или, по крайней мере, когда они станут приносить значительно меньший доход от своих интеллектуальных инвестиций), я далеко не уверен, что следующее поколение окажется способным к выдвижению колоссальных идей, на которых обычно основываются колоссальные проекты.

Ясное понимание идеи информации в применении к научной работе показывает, что простое сосуществование двух различных фрагментов информации обладает относительно малой ценностью, если только эти фрагменты нельзя эффективно объединить посредством какого-либо разума или структуры, которые смогут обогатить один фрагмент через другой. Эта схема прямо противоположна той организации, в которой каждый член коллектива действует в рамках заранее заданного направления и где стражи науки в дозоре доходят до границ «своей» территории, берут на караул, поворачиваются кругом и маршируют обратно, туда, откуда пришли. Контакты между двумя учеными весьма плодотворны и оживляют науку, но такое случается, лишь когда хотя бы одно человеческое существо, представляющее науку, сумело выйти достаточно далеко за пределы своих границ и обрело способность воспринимать идеи соседа для составления эффективного плана мышления. Естественной опорой организации такого типа видится план, где «орбита» движения каждого ученого задается размахом его интересов, а не заранее определенными обязанностями «часового».

Такие свободные человеческие организации действительно существуют, даже в Соединенных Штатах Америки, но сегодня они суть результат усилий немногих беспристрастных людей, а не плановая схема, навязываемая нам теми, кто воображает, будто знает, что для нас полезно. Впрочем, массам нашего научного населения не стоит винить своих назначенных кем-то и назначивших сами себя начальников в собственной бесполезности и в опасностях сегодняшнего дня. Именно широкая публика требует строжайшего соблюдения тайны от современной науки во всем, что может касаться ее военного использования. Это требование секретности, по сути, есть желание больной цивилизации не следить за ходом развития своей болезни. Пока мы продолжаем притворяться, что в мире все обстоит хорошо, значит, мы затыкаем уши, чтобы не слышать «вещанья предков – голоса войны»[66].

Это новое отношение широких масс к научным исследованиям олицетворяет революцию в науке, последствия которой важнее, чем осознает общество. Действительно, и сами властители современной науки не предвидят всех последствий происходящего. В прошлом направление исследований в основном определялось интересами отдельных ученых, а также диктовалось общим мышлением эпохи. В настоящее время наблюдается выраженная попытка направить научные исследования в целях общественной безопасности таким образом, чтобы все значимые исследования выполнялись по возможности во имя укрепления неприступного периметра научной обороны. Сегодня наука безлична, а результатом дальнейшего раздвижения ее границ будет не просто создание разнообразного оружия, которое возможно применить против потенциальных врагов, но также возникновение различных опасностей, связанных с этим оружием. Не исключено, что это обусловлено тем фактом, что данное оружие можно эффективнее применить против нас, чем против любого нашего врага, а указанные опасности подобны опасности радиоактивного заражения, которая неотделима от самого применения атомной бомбы. Ускорение темпов развития науки, которым мы обязаны нашим собственным активным и осуществляемым одновременно поискам разнообразных средств нападения на наших врагов и своей собственной защиты, порождает постоянно растущие потребности в осуществлении новых научных исследований. Например, сейчас всех беспокоят объединенные усилия лабораторий в Лос-Аламосе и Оук-Ридже; в годы войны мы опасались возможности использования атомной бомбы против населения Соединенных Штатов Америки нашими потенциальными врагами, а затем стали опасаться атомной радиации нашей новой отрасли промышленности. Не случись войны, эти опасности, вероятно, не привлекли бы внимания публики еще лет двадцать. В наших современных милитаристских рамках разума эти опасности вынудили нас озаботиться возможными мерами противодействия применению таких средств. Нашим врагом в данный момент может оказаться Россия, но еще более реальный враг – наше собственное отражение в мираже. Чтобы защитить себя от этого призрака, мы должны стремиться к новым научным достижениям, каждое из которых ужаснее предыдущего. Этой апокалиптической спирали нет конца.

Выше описывалась судебная тяжба как подлинная игра, в которой противники могут и вынуждены использовать все средства блефа и тем самым каждый вырабатывает такую линию поведения, которая исходит из предположения, что противник играет максимально удачно в данных обстоятельствах. То, что верно для малой войны в суде, верно и для войны до последнего вздоха в международных отношениях, принимает ли она кровавую форму стрельбы или более учтивую форму дипломатии.

Вся техника секретности, искажения информации и блефа ставит своей целью, чтобы одна сторона могла более эффективно, чем другая, использовать свои силы и средства коммуникации. В таком «милитаристском» применении информации одинаково важно сохранять собственные каналы связи и мешать другой стороне воспользоваться ее каналами связи. Всеохватывающая политика в вопросах секретности почти всегда должна подразумевать, помимо самой секретности, многие другие факторы.

Мы находимся в положении человека, у которого в жизни всего два желания. Во-первых, он хотел бы изобрести универсальный растворитель, способный справиться с любым твердым веществом; во-вторых, он хотел бы изобрести универсальный контейнер, способный удержать внутри любую жидкость. Что бы ни делал этот изобретатель, его ждет разочарование. Вдобавок, как я уже сказал, в случае, когда сбережение тайны является вопросом человеческой неприкосновенности, любой секрет фактически гарантирует себе неуязвимость, если его раскрытие зависит от трудностей самого научного открытия.

Выше отмечалось, что разглашение каких бы то ни было научных тайн есть лишь вопрос времени, что в нашей игре десятилетие выглядит длительным сроком и что в конечном счете отсутствует различие между вооружением себя и вооружением наших врагов. Потому каждое жуткое открытие только увеличивает наше подчинение необходимости совершать новые открытия. При условии, что наши лидеры не обретут новое осознание обстановки, это будет продолжаться и продолжаться, пока весь интеллектуальный потенциал страны не окажется отстранен от всякого возможного созидательного применения к разнообразным нуждам рода человеческого, старым и новым. Вследствие появления новых видов оружия неизбежно увеличится энтропия планеты, а в итоге все различия между холодом и жарой, добром и злом, человеком и материей исчезнут в раскаленном добела пламени новой звезды.

Подобно стаду гадаринских свиней[67], мы приняли в себя бесов нашего столетия, и азарт научной войны увлекает нас вверх тормашками в океан нашей собственной гибели. Или, может быть, мы вправе сказать, что среди джентльменов, которые взяли на себя труд быть нашими наставниками и которые руководят новой программой науки, многие суть всего лишь подмастерья чародеев, восхищенные произнесенным заклинанием, а последнее между тем породило бесовщину, которую сами они совершенно не способны прекратить. Даже новая психология рекламы и умения продавать становится в их руках способом стирания стыдливых угрызений совести работающих ученых и способом устранения тех преград, которые мешают этим ученым ринуться без оглядки в губительный водоворот.

Пусть эти мудрецы, призвавшие демонов ради своих личных целей, помнят, что в естественном ходе событий совесть, проданная единожды, может быть продана дважды. Лояльность к человечеству, которую можно погубить умелым распределением административных поощрений, сменится лояльностью к официальному начальству, существующей ровно до тех пор, пока упомянутые поощрения имеются в наличии. Вполне возможно, наступит такой день, когда этот факт сделается главнейшей потенциальной угрозой нашему обществу. В миг, когда некая другая держава, будь то фашистская или коммунистическая, сможет предложить бо́льшую награду, наши добрые друзья, что рвались нас защищать за предъявляемые к оплате счета, столь же стремительно бросятся нас покорять и истреблять. Пусть те, кто вызвал из бездны духов атомной войны, помнят, что – ради собственной безопасности, если не ради нас, – им не стоит дожидаться первых признаков успеха наших противников, дабы предать смерти тех, кого уже развратили!

В данной книге утверждается, что целостность каналов внутренней коммуникации жизненно важна для благополучия общества. Эта внутренняя коммуникация в настоящее время подвергается не только тем опасностям, которые существовали всегда, но также ряду новых и весьма серьезных угроз, порожденных исключительно нашим столетием. Одной из таких угроз является растущая сложность и удорожание коммуникаций.

Сто пятьдесят лет или даже пятьдесят лет назад – точность здесь не имеет принципиального значения – мир в целом и Америка в частности были наводнены разнообразными журнальчиками и прочими печатными изданиями, посредством которых почти любой человек мог высказаться публично. Редактор местного издания не был настолько, как сегодня, связан необходимостью публиковать рекламу и сплетни, он мог выражать – и часто действительно выражал – свое личное мнение не только о локальных, но и об общемировых событиях. В наши дни эта лицензия на выражение собственного мнения стала столь дорогостоящей из-за роста стоимости печати, бумаги и синдицированных услуг, что газетный бизнес превращается в искусство говорить как можно меньше все увеличивающемуся числу читателей.

Кинофильмы могут быть весьма дешевыми, если рассчитывать стоимость показа каждой картины каждому зрителю, но они чрезвычайно дороги в производстве, и лишь немногие из них оправдывают риск затрат (только если успех не обеспечен заранее). Антрепренера интересует не то обстоятельство, сможет ли картина возбудить интерес у значительного количества зрителей; его заботит, окажется ли она неприемлема лишь для столь немногих, чтобы он мог рассчитывать на беспрепятственную продажу прав показа кинотеатрам по всей территории страны.

Сказанное выше о газетах и кино в равной степени относится к радио, к телевидению и даже к книготорговле. Мы живем в такую эпоху, когда огромный объем информации на душу населения сталкивается с постоянно оскудевающим потоком общего объема коммуникаций. Все чаще и чаще нам приходится употреблять стандартизированные, безвредные и бессодержательные продукты, которые, подобно белому хлебу из пекарен, изготавливаются, скорее, из-за их товарных свойств, а не из-за пищевой ценности.

Вот в чем заключается фундаментальный внешний недостаток современной коммуникации – а параллельно ему развивается другой, подтачивающий коммуникацию изнутри. Речь о язве творческой ограниченности и слабости.

В былые времена молодой человек, желавший посвятить себя творчеству, мог либо броситься в пучину прямо с берега, либо подготовиться через общее образование, возможно, никак не связанное с теми конкретными задачами, за которые ему предстояло взяться в итоге и которые становились проверкой его способностей и вкуса. Теперь же эти каналы обучения (из подмастерьев в мастера) в значительной степени заилились. Наши начальная и средняя школы уделяют бо́льшее внимание формальной школьной дисциплине, нежели дисциплиной интеллектуальной, которая ориентирована на глубокое изучение предмета; немалая часть серьезной подготовки к научной или литературной деятельности перекладывается на различного рода высшие учебные заведения.

Между тем Голливуд обнаружил, что сама стандартизация продукции служит препятствием для естественного притока талантливых исполнителей с театральной сцены. Репертуарные театры почти прекратили свое существование, когда некоторые из них переделали в «фабрики» по производству талантов для Голливуда – и даже последние постепенно гибнут. В существенной степени наши молодые актеры вынуждены обучаться своему ремеслу не на сцене, а на университетских курсах актерского мастерства. Наши молодые писатели едва выдерживают конкуренцию с продукцией концернов; если они не добиваются успеха с первой попытки, им остается лишь идти на курсы при колледже, где, как считается, их научат писать. Потому нынешние ученые степени, в особенности степень доктора философии, долгое время признававшаяся легитимной характеристикой человека науки, все больше и больше становится образцом для интеллектуального обучения во всех областях.

Строго говоря, художник, писатель и ученый – все должны следовать побуждению творить, непреодолимому настолько, что, даже если им не платят за работу, они сами изъявляли готовность платить за возможность заниматься творчеством. Впрочем, мы переживаем такой период, когда форма массово вытесняет учебное содержание и когда налицо неуклонное движение к оскудению этого учебного содержания. Сегодня получение ученой степени рассматривается, скорее, как признак социального престижа и потому может восприниматься как ступенька карьеры в сфере культуры, а не плод реализации внутреннего творческого импульса.

При большом количестве полузрелых подмастерьев на рынке проблема предоставления им более или менее содержательных направлений работы приобрела чрезвычайно большое значение. Теоретически они сами должны находить себе собственные темы, но большой бизнес современного усовершенствованного образования не может функционировать при таком сравнительно малом давлении. Поэтому ранние этапы творческой работы, будь то в искусстве или в науке (которые на самом деле должны направляться огромным желанием учеников создать нечто новое и передать это новое всему миру), в настоящее время подчиняются формальным требованиям защиты докторских диссертаций или иных подобных ученических инструментов.

Некоторые мои друзья доказывали даже, что диссертация доктора философии должна быть крупнейшим научным трудом среди всех работ, выполненных конкретным человеком, и среди тех работ, которые он, быть может, когда-либо выполнит; поэтому за нее следует браться лишь тогда, когда человек будет вполне способен внятно изложить труд своей жизни. Я с этим не согласен. Все просто: если написание диссертации не является фактически столь уж колоссальным свершением, она призвана выражать хотя бы намерение заняться активной творческой работой. Одному Богу известно, сколько задач еще ожидает своего разрешения, сколько книг должно быть написано, сколько музыкальных произведений сочинено! Однако, за редкими исключениями, путь к этим достижениям пролегает через выполнение задач технического порядка, которые в девяти случаях из десяти не имеют внутренних побудительных причин для своего выполнения. Спаси нас небеса от первых романов, написанных только потому, что молодой человек помышляет о славе романиста, а не потому, что ему есть что сказать! И спаси нас небеса от математических исследований, правильных и элегантных, но лишенных, так сказать, души и тела. А больше всего упаси нас, Боже, от снобизма, который не только допускает возможность появления таких мелких и чисто механических работ, но и с поразительным высокомерием публично отрицает важность состязаний духа и идей, где бы таковые состязания ни проявлялись.

Иными словами, при коммуникации в отсутствие потребности в коммуникациях (то есть просто для того, чтобы кто-то мог повысить свой социальный и интеллектуальный престиж, став жрецом коммуникаций) качество и коммуникативная ценность сообщения падают, подобно свинцовой гире. Как если бы мы создавали машину по описанию Руба Голдберга[68], лишь чтобы показать, какие сложные операции могут быть выполнены устройством, очевидно совершенно непригодным для этого, а не чтобы сделать что-то полезное. В искусстве желание высказать новое и найти новые способы его выражения является источником всей жизни и интереса. При этом мы ежедневно сталкиваемся с примерами картин, авторы которых привязывают себя к новым канонам абстрактного искусства и не выказывают ни малейшего стремления использовать эти каноны для выражения новой, любопытной формы прекрасного, для ведения упорной борьбы против преобладающей тенденции к усредненности и банальности. Не все художники-педанты принадлежат к классицистам. Имеются и педантичные авангардисты. Никакая школа не обладает монополией на прекрасное. Красота, подобно порядку, встречается во многих уголках нашего мира, но только локально и временно, в противостоянии с Ниагарским водопадом возрастающей энтропии.

Пожалуй, я рассуждаю здесь чуть жарче, нежели следует, но моя горячность объяснима, особенно применительно к положению ученого-художника, а не просто художника, – ведь именно в науке я делал свои первые шаги. Подчас меня приводит в ярость и неизменно разочаровывает предпочтение, отдаваемое крупными школами обучения производному перед оригинальным, общепринятому и скудному, что можно дублировать во множестве экземпляров, перед новым и мощным, унылой строгости и ограниченности кругозора и метода перед универсальной новизной и красотой, где бы оно ни проявлялось. Более того, я протестую – не только, как уже делал не раз, против насилия над интеллектуальной оригинальностью вследствие затруднения способов коммуникации в современном мире, но и, еще громче, против того топора, что занесли над корнями оригинальности, потому что люди, избравшие своей карьерой коммуникации, очень часто не располагают ничем, что следовало бы сообщать другим.

В предыдущих главах этой книги речь шла преимущественно об изучении человека как коммуникативного организма. Впрочем, как мы уже видели, машина также может быть коммуникативным организмом. В этой главе я намерен рассмотреть ту область, где коммуникативные черты человека и машины переплетаются друг с другом, и постараюсь определить будущие направления развития машин, а также возможные последствия воздействия этого развития на человеческое общество.

В истории машина уже однажды вторгалась в человеческую культуру и оказала на нее громадное влияние. Это предыдущее воздействие машин известно как промышленная революция, и машины в ней использовались исключительно в качестве альтернативы человеческим мускулам. Чтобы исследовать текущий кризис, который мы назовем второй промышленной революцией, следует, вероятно, обсудить историю первого кризиса в качестве своего рода образца.

Первая промышленная революция коренится в умственном брожении XVIII столетия, когда научные практики Ньютона и Гюйгенса уже оформились, но находили себе применение, по сути, только в астрономии и едва выходили за эти пределы. При этом всем передовым ученым становилось очевидным, что новые практики сулят серьезные перемены в других науках. Первыми областями, возвестившими наступление ньютоновской эпохи, были навигация и изготовление часовых механизмов.

Навигация есть искусство, восходящее к незапамятным временам, однако до 1730-х годов она имела одну очевидную слабость. Определение широты никогда не являлось проблемой, даже для древних греков. Требовалось просто установить угловую высоту небесного полюса. Приближенно это можно сделать, приняв Полярную звезду за фактический небесный полюс, а точно определить широту возможно посредством дальнейших вычислений, установив местонахождение центра видимого кругового пути Полярной звезды. Зато определение долготы всегда было намного более трудной задачей. Без геодезического наблюдения эту проблему возможно решить лишь через сопоставление местного времени с каким-либо стандартным временем, например с гринвичским. Здесь необходимо либо выставить гринвичское время по хронометру, либо отыскать некие небесные часы, помимо солнца, способные заменить такой хронометр.

Прежде чем оба этих метода вошли в практику, мореходы испытывали значительные трудности. Обыкновенно корабли двигались вдоль берега, пока не достигали нужной широты. Затем прокладывался курс на восток или на запад вдоль параллели широты, до места остановки. За исключением приблизительного исчисления пути, мореход не мог сказать, как далеко корабль прошел по курсу, однако для него было чрезвычайно важно, чтобы корабль неожиданно не очутился вблизи опасного побережья. Подойдя к берегу, корабль шел дальше, пока не достигал места назначения. Разумеется, при таких обстоятельствах каждое плавание было во многом рискованной авантюрой. Тем не менее именно так совершались морские путешествия на протяжении многих столетий, именно так прокладывали курс Колумб, Серебряная флотилия и манильские галеоны[69].

Столь медленное и чреватое опасностями плавание не удовлетворяло адмиралтейства XVIII столетия. Во-первых, заморские интересы Англии и Франции, в отличие от заморских интересов Испании, затрагивали страны в высоких широтах, где преимущество прямого курса по дуге большой окружности в сравнении с курсом на восток или на запад вдоль параллели было несомненным. Во-вторых, две северные державы соперничали между собой за господство на море, и преимущество в искусстве кораблевождения имело важное значение. Неудивительно, что оба правительства предложили большое вознаграждение за нахождение способа точного определения долготы.

История борьбы за получение этой награды изобилует темными местами и не слишком поучительна. Далеко не одного талантливого человека лишили заслуженного триумфа, далеко не один обанкротился. В конечном счете награду присудили в обеих странах – за два совершенно различных достижения. Одним оказалось создание точного корабельного хронометра, то есть часов, достаточно хорошо сконструированных и отрегулированных для того, чтобы показывать на протяжении всего плавания верное время с отклонением в несколько секунд, причем в условиях, когда часы подвергаются постоянным сильным колебаниям из-за движения корабля. Другим достижением было построение надежных математических таблиц движения луны, позволявших штурманам использовать это небесное тело в качестве часов для контроля видимого движения солнца. Оба этих метода царили в навигации вплоть до недавних изобретений радио и радарной техники.

Соответственно ремесленный авангард промышленной революции состоял, с одной стороны, из часовых дел мастеров, которые использовали новую математику Ньютона при конструировании маятников и балансиров, и, с другой стороны, из мастеров-оптиков, главным образом изготовителей секстантов и телескопов. Эти две профессии имеют очень много общего. Обе подразумевают начертание точных кругов и точных прямых линий и градуирование их на градусы или на дюймы. Инструментами мастеров были токарные станки и делительные устройства. Эти механические инструменты тонкой работы стали предшественниками нашей современной машиностроительной индустрии.

Любопытно отметить, что каждый инструмент обладает своей родословной и ведет свое происхождение от тех орудий, которыми оно само было изготовлено. Генеалогия станка часовых дел мастера XVIII столетия тянется через ясно наблюдаемую историческую цепочку промежуточных орудий к большим револьверным станкам сегодняшнего дня. Последовательность промежуточных шагов, допускаю, могла бы быть короче, однако цепочка неизбежно должна обладать определенной минимальной длиной. При создании револьверного станка совершенно невозможно добиться этого голыми человеческими руками, без литья металла, без установки отливок для обработки и прежде всего без получения энергии, необходимой при обработке изделий. Для всего этого требовались машины, которые сами производились другими машинами, так что лишь благодаря череде последовательных ступеней можно прочертить линию к первоначальному ручному или ножному токарному станку XVIII столетия.

Потому вполне естественно, что людьми, которым предстояло совершать новые изобретения, были или часовых дел мастера, или изготовители научных приборов, – либо им приходилось обращаться за помощью к людям этих профессий. Например, Уатт был мастером по изготовлению научных приборов. Чтобы понять, почему даже такому человеку, как Уатт, пришлось дожидаться благоприятного момента, прежде чем он смог применить точность техники изготовления часов к более обширной задаче, следует вспомнить, как уже отмечалось выше, что мерой оценки пригодности поршня для цилиндра в то время служила тонкая шестипенсовая монета, которая должна была едва-едва помещаться между поршнем и цилиндром.

В этой связи развитие навигации и создание необходимых для нее приборов нужно рассматривать как первые ростки промышленной революции, взошедшие до ее начала. Сама промышленная революция началась с появления паровой машины. Первой формой паровой машины была грубая и требовательная к ресурсам машина Ньюкомена, которую применяли для откачки воды из шахт. В середине XVIII столетия предпринимались неудачные попытки использовать эту машину для производства энергии (посредством накачивания воды в приподнятый резервуар: падение воды, как считалось, будет вращать водяные колеса). Эти неуклюжие приспособления вышли из употребления с внедрением усовершенствованных паровых машин Уатта, которые уже с ранних пор стали применяться на фабриках, а не только для откачки воды из шахт. В конце XVIII века паровая машина прочно утвердилась в промышленности, и не за горами оказалось появление паровоза и речного парохода.

Первым местом, где сила пара получила практическое применение как замена одной из наиболее грубых форм труда человека или животного, стали шахты, где требовалось постоянно откачивать воду. В лучшем случае эту работу ранее выполнял тягловый скот – примитивные устройства приводились в движение лошадьми. В худшем же случае, как на серебряных рудниках Новой Испании, использовался труд рабов. Эта работа была бесконечной, а ее прерывание было чревато риском затопления шахты. Применение паровой машины, заменившей тяжелый рабский труд, следует признать, очевидно, значительным шагом вперед с точки зрения гуманности.

Впрочем, рабы не только откачивали воду из шахт; они также тянули вверх по течению рек груженые лодки. Вторым крупным триумфом паровой машины стало изобретение парохода, в особенности речного парохода. На море паровая машина на протяжении многих лет оставалась лишь сомнительной ценности дополнением к парусам, которые нес всякий морской пароход, а вот использование паровой машины при плаваниях по реке Миссисипи позволило открыть внутренние области нынешних Соединенных Штатов Америки. Подобно пароходу, паровоз впервые появился там, где теперь постепенно отмирает, – как средство транспортировки тяжелых грузов.

Следующей областью, где проявила себя промышленная революция – возможно, чуть позднее, чем в области тяжелого труда шахтеров, и одновременно с революцией на транспорте, – была текстильная промышленность. Эта промышленность к тому времени успела отстать в развитии. Даже до изобретения механического веретена и механического ткацкого станка условия работы прядильщиков и ткачей оставляли желать много лучшего. Объем продукции, которую они могли выпускать, категорически не удовлетворял спрос. Пожалуй, едва ли возможно представить, что переход к машине был способен ухудшить условия труда прядильщиков и ткачей, однако именно так и произошло.

Начало развития текстильного машиностроения восходит к периоду до появления паровой машины. Чулочный станок существовал в форме ручного устройства со времен королевы Елизаветы. Машинное прядение сперва стало необходимым для того, чтобы производить тканевую основу для ручных ткацких станков. Полная механизация текстильной промышленности, охватывающая как ткачество, так и прядение, случилась лишь в начале XIX столетия. Первые текстильные машины предназначались для ручных операций, хотя быстро произошло внедрение конной тяги и энергии воды. Отчасти за созданием машины Уатта, в отличие от машины Ньюкомена, стояло желание получать энергию для текстильной промышленности через вращение.

Текстильные фабрики послужили моделью почти для всего хода механизации промышленности. В социальном отношении они положили начало переселению работников из домов на фабрику и из деревни в город. Присутствовала эксплуатация детского и женского труда, причем в таких размерах и в столь жестокой форме, какие в настоящее время трудно представить (если забыть, конечно, о южноафриканских алмазных рудниках, игнорировать новую индустриализацию Индии и Китая и вообще не рассматривать условия крестьянского труда едва ли не в любой стране). В значительной степени эта эксплуатация была обусловлена тем фактом, что новые технологии всегда порождают новые обязанности, хотя регулирующий последние кодекс еще не успел сложиться. Впрочем, в развитии механизации была фаза, имевшая скорее техническое, нежели моральное значение. Под этим замечанием я имею в виду, что очень многие катастрофические последствия и фазы раннего периода промышленной революции были обусловлены не столько отсутствием какой-либо моральной чуткости или беззаконием со стороны правителей, сколько определенными техническими признаками, присущими первым инструментам индустриализации; дальнейшая история технического развития более или менее избавилась от этих признаков. Упомянутые технические детерминанты развития, направление которого приняла ранняя промышленная революция, заключались в самой природе первых источников паровой энергии и ее передачи. По современным меркам, паровая машина использовала топливо очень неэкономично, хотя это не столь важно, как могло бы показаться, если учесть тот факт, что первые паровые машины не имели себе конкурентов в виде более современных машин. Зато сами по себе они были намного более экономичными для работы в промышленных, а не в малых масштабах. В отличие от первичного движителя текстильные машины – ткацкий или прядильный станки – были сравнительно легкими и потребляли мало энергии. Поэтому было экономически выгодно собирать эти машины на крупных фабриках, где много веретен и шпинделей приводилось в движение одной паровой машиной.

В тот период времени единственным доступным средством передачи энергии была механика. Первым среди таких устройств выступала линия приводных валов, дополненная приводными ремнями и блоками. Даже в моем детстве типичная картинка с фабрики изображала огромный ангар с длинными линиями валов, подвешенных к стропилам, и блоками, которые соединялись ремнями с отдельными машинами. Такого рода фабрики существуют до сих пор, хотя во множестве случаев они вытесняются современными предприятиями, где каждая машина приводится в движение отдельным электромотором.

Действительно, эта вторая картинка типична для настоящего времени. Профессия монтажника (монтера) сегодня приобрела совершенно новую форму. Это важный факт, имеющий отношение ко всей истории изобретений. Именно монтажники и другие новые ремесленники машинного века могли сделать те изобретения, которые лежат в основе нашей патентной системы. Ныне механическое соединение машин влечет за собой очень серьезные трудности, которые непросто выразить какой-нибудь элементарной математическом формулой. Во-первых, длинные линии передаточных валов подлежат установке в точном соотношении, иначе придется использовать своеобразные способы соединения наподобие, например, универсальных шарниров или параллельных соединений, которые обладают известными допусками. Во-вторых, применение множества подшипников для таких валов ведет к очень высокому расходу энергии. В отдельной машине вращение и качание элементов подчиняется аналогичным требованиям устойчивости и необходимости сократить по возможности число подшипников для снижения расхода энергии и упрощения производства. Эти предписания нелегко выполнить на основе общих формул, они открывают блестящую возможность для изобретательства и новаторства былого, ремесленнического свойства.

Именно с учетом этого факта переход в инженерии от механических систем к электрическим имел столь важные последствия. Электрический мотор есть способ распределения энергии, который весьма удобен для конструирования в малых масштабах, а потому у каждой машины появился собственный мотор. Потери мощности при передаче в электропроводке фабрики сравнительно невелики, а эффективность самого мотора сравнительно высока. Соединение мотора с проводкой не обязательно должно быть жестким и не предусматривает множества деталей. До сих пор некие соображения транспортировки и удобства могут побуждать нас к следованию традиции устанавливать различные машины производственного процесса на одной фабрике, но необходимость подключения всех машин к общему источнику энергии больше не является серьезным основанием для географической близости их расположения. Иными словами, теперь мы в состоянии возвратиться к домашней работе там, где это будет уместно.

Не хочу настаивать на том, что трудности внедрения механической трансмиссии были единственной причиной появления таких ангарных фабрик и порожденной ими деморализации. На самом деле фабричная система возникла еще до машинной системы как средство установления дисциплины в совершенно недисциплинированное домашнее производство и как способ поддержания стандартов продукции. Правда, эти немеханизированные фабрики очень скоро были вытеснены механизированными; вероятно, все наиболее скверные социальные последствия скопления людей в городах и ухода населения из деревень связаны именно с машинными фабриками. Более того, будь в распоряжении с самого начала двигатель незначительной мощности на конной тяге и обладай он возможностью увеличить производительность труда человека, что работал на дому, вполне может быть, что значительная степень организованности и дисциплины, необходимых для успешного крупномасштабного производства, могла бы быть достигнута в таких «надомных» отраслях промышленности, как прядение и ткачество.

Возникни такое желание, сейчас каждый образец машины может включать в себя несколько моторов, и каждый из них подает энергию в нужном месте. Это изрядно облегчает задачу конструктора, освобождая его от необходимости придумывать механические приспособления, которые в противном случае ему пришлось бы изобретать. В электромеханических конструкциях сама проблема соединения частей редко вызывает большие трудности, не поддающиеся простому математическому формулированию и решению. На смену изобретателю системы передач пришел составитель электрических цепей. Это пример того, каким образом искусство изобретения обусловливается существующими техническими средствами.

В третьей четверти прошлого столетия, когда электромотор впервые получил применение в промышленности, считалось поначалу, что мотор – не более чем еще одно устройство для проведения текущих промышленных операций. Вероятно, никто не предвидел, что конечным следствием внедрения электромотора окажется появление новой концепции фабрики.

Другое великое электротехническое изобретение – электронная лампа – имеет аналогичную историю. До изобретения электронной лампы требовалось множество отдельных механизмов для регулирования системы большой мощности. Вдобавок большинство регулирующих устройств само потребляло значительный объем энергии. Имелись отдельные исключения, но лишь в специальных областях, например в управлении кораблями.

Помню, в далеком 1915 году я пересек океан на одном из старых кораблей компании «Эмерикен лайн». Дело происходило в переходный период, когда корабли еще несли паруса, а также отличались остроконечным носом с бушпритом. На палубе, ближе к корме, если смотреть с основной надстройки, располагался громадный двигатель, состоявший из четырех или пяти шестифутовых колес с ручками. Эти колеса предназначались для управления кораблем в случае выхода из строя автоматической рулевой машины. В шторм потребовалось бы десять или даже больше человек со всей их силой, чтобы удержать корабль на курсе.

Это был, разумеется, не повседневный способ управления кораблем, а аварийное приспособление – как выражались моряки, «запасный штурвал». Для обычного управления корабль располагал рулевым механизмом, который преобразовывал сравнительно малые усилия рулевого у штурвала в движение массивного руля. Тем самым, пускай даже на чисто механической основе, достигался некоторый прогресс в решении задачи увеличения приложенных усилий (или крутящих моментов). Впрочем, в те дни такое решение данной проблемы не распространялось на предельные различия в уровнях ввода и вывода и не получило воплощения в удобном универсальном типе устройства.

Наиболее гибким универсальным устройством для увеличения мощности малых уровней является вакуумная трубка, или электронная лампа. История электронной лампы интересна, однако слишком сложна, чтобы ее здесь обсуждать. Но любопытно отметить, что изобретение электронной лампы восходит к величайшему научному открытию Эдисона – вероятно, к тому единственному открытию, которое он не капитализировал в изобретение.

Эдисон заметил, что, когда электрод помещен внутрь электрической лампочки и обладает положительным электрическим потенциалом по отношению к нити накала, ток потечет, только если нить накала нагреть. Благодаря ряду изобретений, сделанных другими людьми, это привело к более эффективному, по сравнению с известными, способу регулирования больших токов малым напряжением. Такова основа современной радиопромышленности, но также это промышленный инструмент, получающий широкое применение в новых областях. Больше нет необходимости управлять процессами на высоких энергетических уровнях посредством механизмов, у которых важные детали управления работают на столь же высоких энергетических уровнях. Вполне возможно составить некий образец поведения (реагирования) даже на более низких уровнях, чем те, что обнаруживаются в обычных радиоустановках, и затем использовать комплекс усилительных ламп для управления такими тяжелыми машинами, как сталепрокатный стан. Работа по распознаванию и составлению таких образцов поведения производится в условиях, когда потери энергии незначительны, но все же конечное использование этого распознающего процесса выполняется на произвольно высоких энергетических уровнях.

Очевидно, что этому изобретению суждено принципиально изменить базовые условия производства таким же образом, как его изменили передача и распределение энергии посредством использования малых электрических моторов. Изучение образцов поведения переносится в специальную часть инструмента, где экономия энергии имеет крайне малое значение. Так мы лишаем большей части их ценности хитроумные приспособления и устройства, ранее применявшиеся для обеспечения того, чтобы механические соединения состояли из возможно меньшего числа элементов, а также устройства, используемые для уменьшения трения и потери движения. Конструирование машин, включающих в себя такие элементы, перешло из ведения квалифицированного ремесленника в мастерской в ведение лабораторного исследователя, причем последний имеет в своем распоряжении все доступные средства теории электрической цепи взамен механического изобретательства старого толка. Изобретения в былом смысле оказались вытесненными разумным использованием ряда законов природы. Расстояние от открытия законов природы к их применению сократилось в сотни раз.

Выше говорилось, что для понимания подлинного значения изобретения обычно требуется длительный период времени. Так, люди очень долго осознавали потенциал воздействия самолета на международные отношения и на условия человеческой жизни. Влияние атомной энергии на человечество и его будущее еще подлежит осмыслению, хотя многие наблюдатели настаивают на том, что это просто новое оружие, подобное всем предыдущим.

Таким же образом развивалась ситуация с электронной лампой. Вначале ее воспринимали просто как подсобный инструмент, дополняющий уже существующие технологии телефонной связи. Инженеры-электрики не сразу разглядели новые возможности ее применения, и на протяжении ряда лет электронные лампы считались всего-навсего специфическими элементами сети коммуникаций. Эти элементы соединялись с прочими, состоящими лишь из традиционных, так называемых пассивных элементов цепи – сопротивлениями, конденсаторами и индукторами. Только в годы войны инженеры стали достаточно широко использовать электронные лампы, подключая их там, где требовалось, как раньше они подключали пассивные элементы трех перечисленных видов.

Электронную лампу впервые использовали для замены ранее применяемых компонентов телефонных линий дальнего действия и беспроволочного телеграфа. Впрочем, быстро стало очевидным, что радиотелефония достигла статуса радиотелеграфа и возможно радиовещание. Пусть тот факт, что этот большой триумф изобретательской мысли в основном послужил на благо «мыльных опер» и легкой музыки[70], не скроет от нас блестящую работу изобретателей и величайшие цивилизационные возможности, извращенные, увы, общенациональными дикарскими плясками.

Хотя электронная лампа дебютировала в коммуникационной индустрии, на протяжении длительного времени пределы и масштабы этой индустрии полностью не осознавались. Да, случались спорадические внедрения электронной лампы и родственного ей изобретения – фотоэлемента – для изучения продуктов промышленности, например для регулирования толщины рулона, выходящего из бумагоделательной машины, или для проверки цвета консервированных ананасов. Эти применения не приводили к созданию новой, получившей разумное обоснование технологии и не ассоциировались в сознании инженеров с иными функциями электронной лампы.

Все изменилось в годы войны. Одним из немногих достижений этого великого конфликта оказалось ускоренное развитие изобретательства, стимулируемое насущными потребностями и неограниченным расходованием средств, а прежде всего – притоком свежей крови в сфере промышленных исследований. В начале войны нашей первейшей задачей было спасти Англию от сокрушительных атак с воздуха. Поэтому зенитная пушка стала одним из первых объектов наших научных военных исследований, особенно в сочетании с устройством отслеживания самолетов (радаром), которое использует ультравысокочастотные волны Герца. В радарах применялась та же самая технология, какой пользовалась существующая радиотехника, помимо изобретения собственных новых технологий. Потому было вполне естественно воспринимать радар как побочный плод теории коммуникаций.

Кроме обнаружения самолетов при помощи радара требовалось их сбивать. Отсюда возникла задача управления огнем. Скорость перемещения самолета сделала необходимым вычисление элементов траектории зенитных снарядов и придания самому устройству определения упреждения цели коммуникативных функций, которые прежде выполнялись человеческими существами. Так, задача управления огнем зенитной артиллерии привела к появлению нового поколения инженеров, знакомых с идеей коммуникации с машиной, а не с каким-либо человеком. В главе о языке мы уже упоминали другую область, где довольно давно эта идея была известна ограниченной группе инженеров, – область автоматизации управления гидроэлектростанциями.

В ходе периода, непосредственно предшествовавшего Второй мировой войне, были открыты новые способы применения электронной лампы, соединенной напрямую с машиной, а не с человеком-посредником. К их числу относилось более широкое применение электронных ламп в вычислительных устройствах. Концепция крупной вычислительной машины, предложенная в том числе Ванневаром Бушем, первоначально была чисто механической[71]. Взаимодействие осуществлялось роликовыми дисками, что сцеплялись друг с другом фрикционным способом, а чередование ввода и вывода между этими дисками возлагалось на классическую цепочку валов и шестеренок.

Основополагающая идея этих первых вычислительных машин гораздо старше работ Ванневара Буша. В известном отношении она восходит к изысканиям Чарльза Бэббиджа в начале прошлого столетия. Бэббидж выдвинул удивительно современно звучавшую мысль о создании вычислительной машины[72], однако те механические средства, которыми он располагал, намного отставали от его амбиций. Первая трудность, с которой он столкнулся и которую не смог преодолеть, заключалась в том, что для приведения в движение длинной цепи шестерней требовалась значительная энергия, вследствие этого выходная мощность и крутящий момент очень скоро ослабевали до такой степени, что уже не могли приводить в действие остальные части устройства. Буш учел эту трудность и справился с нею весьма изобретательно. Помимо электрических усилителей, зависимых от электронных ламп и аналогичных устройств, существует ряд механических усилителей крутящего момента, которые известны каждому, кто, например, знаком с устройством корабля и разгрузкой трюмов. В порту поднимают груз на стропах посредством барабана лебедки или грузового ворота. Таким способом прилагаемое механическое усилие увеличивается пропорционально коэффициенту, возрастающему чрезвычайно быстро в зависимости от угла охвата между канатом и вращающимся барабаном. Тем самым один человек способен управлять подъемом многотонного груза.

По сути, это устройство есть усилитель приложенного усилия, или крутящего момента. При помощи своей остроумной конструкции Буш поместил такие механические усилители между ступенями вычислительной машины и таким образом смог эффективно реализовать неосуществленную мечту Бэббиджа.

В ранний период работы Ванневара Буша, прежде чем на фабриках появились быстродействующие автоматические управляющие устройства, я заинтересовался проблемой дифференциального уравнения в частных производных. Исследования Буша опирались на обычные дифференциальные уравнения, где независимой переменной выступало время, и дублировали в своем временно́м ряду последовательность явлений, которые анализировались, пусть, возможно, при другой скорости. В дифференциальном уравнении в частных производных величины, которые занимают место параметра времени, развертываются в пространстве, и я сообщил Бушу, что, принимая во внимание технику развертки телевизионного изображения, которая быстро развивалась в тот период, нам следует воспользоваться подобной техникой для репрезентации множества переменных, скажем, переменных пространства, в отличие от единственной переменной времени. Сконструированная на этой основе вычислительная машина должна работать на чрезвычайно высокой скорости, что, на мой взгляд, исключает механические процессы и возвращает нас опять к электронным процессам. Более того, в такой машине все данные должны записываться, читаться и стираться со скоростью, сопоставимой с быстротой других операций машины; вдобавок машина должна содержать не только арифметический, но и логический механизм и уметь обрабатывать задачи программирования на сугубо логической и автоматической основе. Идея программирования на фабрике уже распространилась благодаря работам Тейлора и Гилбретов по хронометражу труда[73], поэтому ее реализацию вполне можно было доверить машине. Эта задача сулила немало трудностей в деталях, однако не подразумевала серьезных затруднений в целом. То есть уже в 1940 году я был убежден, что создание автоматической фабрики неизбежно, и сообщил об этом Ванневару Бушу. Последующее развитие автоматизации как до, так и после публикации первого издания этой книги убедило меня в том, что я был прав в своих суждениях и что это развитие станет одним из величайших факторов, определяющих социальную и техническую жизнь грядущего века, ключевым явлением второй промышленной революции.

В одном из своих ранних воплощений дифференциальный анализатор Буша выполнял все основные функции усилителя. Он использовал электричество только для того, чтобы питать энергией моторы, управляющие машиной в целом. Такой вид вычислительного механизма являлся промежуточным, если угодно, переходным. Очень скоро стало очевидным, что усилители электрической природы, соединенные проводами, а не валами, одновременно являются менее дорогостоящими и более гибкими в применении, чем механические усилители и соединения. Соответственно в позднейших вариантах машины Буша использовались электронно-ламповые устройства. Те же лампы применялись во всех последующих приборах, будь то, как их теперь называют, аналоговые машины, которые работают главным образом через замеры физических величин, или цифровые машины, что выполняют в основном счетные и прочие арифметические операции.

После войны развитие этих вычислительных машин значительно ускорилось. В обширной области вычислений они проявили себя гораздо более быстродействующими и точными, чем человек-вычислитель. Их скорость давным-давно достигла такого уровня, что какое-либо вмешательство человека-посредника в их работу исключается. Получается, что эти машины порождают ту же самую потребность в замене человеческих способностей машинными способностями, какую мы обнаруживаем в зенитном вычислителе. Части машины должны общаться друг с другом на соответствующем языке, не обращаясь к человеку и не слушая его, кроме как на начальной и на финальной стадиях процесса. Здесь перед нами опять-таки явление, внесшее свою лепту в общее одобрение распространения на машины представления о коммуникации.

В этом общении между частями машины часто необходимо фиксировать внимание на том, что уже было сказано. Тут вступает в действие принцип обратной связи, который мы обсуждали ранее и который старше своего воплощения в рулевом механизме корабля; фактически он так же стар, по крайней мере, как клапан, регулирующий скорость вращения вала в паровой машине Уатта. Этот регулирующий клапан препятствует ходу вала вразнос при удалении нагрузки. Если вал машины начинает стремительно вращаться, то шарики клапана поднимаются вверх от центробежного действия и тем самым поднимают рычаг, который частично уменьшает степень наполнения цилиндра паром. В результате стремление к возрастанию оборотов частично компенсируется стремлением к замедлению. В 1868 году Клерк Максвелл подверг этот метод регулировки тщательному математическому анализу.

Здесь обратная связь используется для регулирования скорости работы машины. В рулевом механизме корабля обратная связь регулирует положение руля. Человек у штурвала, используя цепи или гидравлическую трансмиссию, приводит в действие легкую передаточную систему, что, в свою очередь, приводит в движение одну из деталей в отделении рулевого механизма. Имеется устройство, которое отмечает расстояние между этой деталью и румпелем; это расстояние определяет поступление пара в каналы парового рулевого механизма или какое-либо аналогичное поступление электроэнергии в случае с электрическим рулевым приводом. Каковы бы ни были конкретные соединения, такое изменение поступления энергии всегда происходит таким образом, чтобы привести в соответствие румпель и деталь, пришедшую в движение от поворота штурвала. Как следствие, один человек у штурвала может с легкостью выполнять то, что лишь с трудом способна сделать целая команда на старом корабле с ручным управлением.

До сих пор мы приводили примеры процессов обратной связи преимущественно в механической форме. Впрочем, ряд операций той же структуры можно выполнить электрическими и даже электронными инструментами. Эти инструменты обещают стать в будущем стандартным методом проектирования устройств управления.

Тенденция к автоматизации заводов и машин существует давно. Если только не преследовать какую-то специальную цель, никто больше не помышляет о производстве болтов на обычном токарном станке, когда токарь вынужден наблюдать за движением резца и регулировать его вручную. В настоящее время производство болтов в больших количествах без серьезного вмешательства человека является обыденной задачей обыкновенного винторезного станка. Пускай этот станок не использует каким-то особым образом ни процесс обратной связи, ни электронную лампу, он достигает почти аналогичных результатов. Обратная связь и электронная лампа сделали возможным не спорадическое конструирование отдельных автоматических механизмов, а общую политику создания автоматических механизмов самых разнообразных типов. В этом отношении принципы работы таких устройств были подкреплены нашим теоретическим исследованием коммуникаций, которое полностью учитывает возможности общения между машиной и машиной. Именно данное стечение обстоятельств делает в настоящее время возможным новый век автоматики.

Текущее состояние промышленного оборудования опирается на всю совокупность результатов первой промышленной революции наряду со многими изобретениями, которые мы теперь рассматриваем как предшественников второй промышленной революции. Каковы могут быть точные границы между этими двумя революциями – об этом говорить пока рано. По своей потенциальной значимости электронная лампа безусловно относится к промышленной революции, отличающейся от той, что произошла в эпоху пара; но все же только сегодня подлинное значение изобретения электронной лампы понято в достаточной мере для того, чтобы посчитать нынешний век периодом новой, второй промышленной революции.

До сих пор мы говорили о текущем положении дел. Мы охватили лишь небольшую часть различных сторон предыдущей промышленной революции. Мы не упомянули ни о самолете, ни о бульдозере наряду с другими механическими орудиями строительства, ни об автомобиле, ни даже о десятой доле тех факторов, что превратили современную жизнь в нечто совершенно отличное от жизни в любой другой период. Впрочем, справедливо будет признать, что, за исключением определенного числа изолированных примеров, промышленная революция до настоящего времени шла только по линии вытеснения человека и животного в качестве источников энергии, не затрачивая в сколько-нибудь значительной степени другие человеческие функции. Лучшее, чего может добиться разнорабочий с лопатой, чтобы заработать себе на жизнь сегодня, – это действовать в качестве этакой уборочной машины, идущей вслед за бульдозером. В любых важных отношениях человек, у которого нет для продажи ничего, кроме физической силы, не может продать ничего, на что стоило бы потратить деньги.

Перейдем теперь к представлению о более полно автоматизированной эпохе. Например, попробуем вообразить, как будет выглядеть автомобильный завод будущего, в частности его сборочная линия, то есть та часть автомобильного завода, где живой труд используется в наибольшей степени. Прежде всего, последовательность операции будет контролироваться устройством наподобие современной быстродействующей вычислительной машины. В данной книге и в других своих работах я часто повторяю, что быстродействующая вычислительная машина есть в первую очередь машина логическая, которая сопоставляет различные предположения и выводит из этих сопоставлений некоторые следствия. Пожалуй, возможно свести всю математику к выполнению последовательности сугубо логических задач. Если такую репрезентацию математики загрузить в машину, подобное устройство будет вычислительной машиной в обычном смысле этого слова. Впрочем, такая вычислительная машина, кроме решения обычных математических задач, будет в состоянии решать логическую задачу распределения по каналам ряда инструкций по выполнению математических операций. Потому она будет содержать минимум один большой узел (современные быстродействующие вычислительные машины его действительно содержат), который является чисто логическим.

Инструкции такой машине – здесь я также опираюсь на уже принятую практику – передаются посредством процедуры, которую мы называем тейпингом. Отдаваемые машине приказы могут поступать через тейпинг, содержание которого составляется заблаговременно. Также возможно, что реальные контингенции, возникающие в ходе выполнения машиной своих задач, станут фиксироваться и заноситься как основа дальнейшего управления на новую контрольную ленту, создаваемую самой машиной, или видоизменять содержание старой контрольной ленты. Я уже объяснял, каким образом, по моему мнению, эти процессы связаны с обучением.

Можно счесть, что текущая высокая стоимость вычислительных машин исключает возможность их промышленного применения и что, более того, тонкость работы, необходимая при конструировании машин, и вариативность их функций не предусматривают методов массового производства при создании таких машин. Ни одно из этих утверждений не является правильным. Во-первых, большие вычислительные машины, используемые ныне для математических расчетов высшего порядка, стоят в пределах сотен тысяч долларов. Даже такая цена при надобности не помешает установить контролирующую машину на действительно крупном заводе, но следует отметить вот что: современные вычислительные машины развиваются настолько быстро, что практически каждая сконструированная машина представляет собой новую модель. Иными словами, значительная часть упомянутых очевидно непомерных затрат идет на оплату нового проекта и изготовления новых элементов, которые производятся высококвалифицированными работниками в самых дорогостоящих условиях труда. Следовательно, если будут зафиксированы модель и цена конкретной вычислительной машины и если данную модель начнут выпускать десятками штук, то весьма сомнительно, чтобы итоговая цена устройства поднялась выше суммы в десятки тысяч долларов. Аналогичная машина меньшей мощности, не пригодная для решения самых трудных вычислительных задач, но вполне пригодная для управления заводом, будет стоить, вероятно, не больше нескольких тысяч долларов при любых производствах умеренного масштаба.

Рассмотрим далее проблему массового производства вычислительных машин. Если единственной возможностью для массового производства являлось бы массовое производство отдельных образцов, то совершенно ясно, что достаточно длительное время нам приходилось бы уповать в лучшем случае на производство умеренного масштаба. Но в каждой машине, как правило, используются в основном одни и те же детали. Это в одинаковой степени касается и запоминающего устройства, и логического блока, и арифметического вычислителя. Значит, выпуск всего нескольких дюжин машин потенциально является массовым производством деталей и обладает экономическими преимуществами такого производства.

Да, может по-прежнему казаться, что строгость конструкции машины подразумевает также необходимость конструирования отдельной модели для каждой конкретной задачи. Это тоже заблуждение. Даже если допустить грубое сходство в типах математических и логических операций, которые выполняются математическими и логическими блоками машины, общий функционал задается тейпингом – во всяком случае, первоначальным тейпингом. Загрузка в машину инструкций является очень сложной задачей и требует усилий высококвалифицированного специалиста; но эту процедуру (по преимуществу) выполняют однократно – а затем только частично повторяют, когда модифицируют машину под новые производственные условия. Получается, что затраты на труд такого квалифицированного техника будут распределены на громадный объем результатов и не окажутся действительно важным фактором при использовании машины.

Вычислительная машина олицетворяет собой сердце автоматического завода, но никогда не подменит завод как таковой. С другой стороны, она получает подробные инструкции от элементов наподобие человеческих органов чувств, например от фотоэлементов, конденсоров для определения толщины рулона бумаги, термометров, датчиков концентрации водорода и от прочих подобных устройств, выпускаемых сегодня приборостроительными фирмами для ручного управления производственными процессами. Эти приборы уже могут дистанционно передавать свои показания посредством электрического сигнала. Чтобы они могли передавать информацию в автоматическую быстродействующую вычислительную машину, требуется лишь считывающее устройство, способное преобразовывать координаты или отметки на шкале в последовательность цифр. Такие устройства уже существуют, их принцип и конструкция не являются чем-то чрезмерно заумным. Проблема органа чувств не нова – и успела получить эффективное решение.

Помимо указанных органов чувств, система управления должна содержать эффекторы, то есть компоненты, которые взаимодействуют с внешним миром. Некоторые их типы уже нам знакомы – например, двигатели с распределительным клапаном, электрические муфты и так далее. Другие же придется изобретать, чтобы воспроизвести более точно функции человеческой руки, что движется в соответствии с картиной, воспринимаемой человеческим глазом. При механической обработке автомобильных рам вполне возможно обрабатывать металл до гладкой плоскости, которая послужит контрольной точкой. Рабочий инструмент, будь то сверло, клепальный молоток или что-либо другое, может подводиться в непосредственную близость к этим плоскостям посредством фотоэлектрического механизма, приводимого в действие, например, пятнами краски. Окончательная фиксация положения может останавливать инструмент у контрольной точки, тем самым устанавливая надежный контакт, причем не настолько плотный, чтобы вызвать разрушение поверхности. Вот лишь один способов выполнения такой работы. Любой квалифицированный инженер может придумать еще десяток других способов.

Конечно, мы предполагаем, что приборы, действующие как органы чувств, регистрируют не только первоначальное состояние работы, но и результаты всех предыдущих процессов. Поэтому машина может выполнять операции обратной связи – либо операции простого типа, уже вполне освоенные, либо те, что влекут за собой более сложные процедуры распознавания, регулируемые центральным управлением логического или математического блока. Иными словами, «целиковая» система будет соответствовать животному как целому – с органами чувств, эффекторами и проприоцепторами[74], не уподобляясь изолированному мозгу, эффективность и практический опыт которого зависят от нашего вмешательства, как в очень высокоскоростной вычислительной машине Темпы, которыми эти новые устройства будут, по-видимому, внедряться в промышленность, станут сильно варьироваться в различных отраслях. Автоматические машины, быть может не совсем похожие на описанные здесь, но выполняющие приблизительно те же самые функции, уже получили широкие применение в промышленности с непрерывным циклом производства, например на консервных заводах, на сталепрокатных станах и особенно на заводах, изготавливающих проволоку и луженую сталь. Также они используются на бумагоделательных фабриках, где тоже присутствует поточный метод. Другую область, в которой автоматы незаменимы, представляют собой такого рода производства, где живой труд слишком опасен для того, чтобы значительное число работников рисковали своими жизнями ради управления ими, и где авария почти наверняка окажется столь серьезной и дорогостоящей, что ее возможность нужно предусмотреть заранее, не полагаясь на поспешные суждения тех, кому довелось очутиться на предприятии в момент катастрофы. Если возможно заранее продумать соответствующую линию поведения, ее следует запрограммировать (тейпировать), и такой тейпинг будет управлять поведением машины в соответствии с показаниями приборов. Иными словами, подобные заводы должны работать в режиме, довольно сходном с режимом блокировки на железнодорожных семафорах. Указанный режим уже применяется на нефтеперегонных заводах, на многих других химических предприятиях и в обращении с теми опасными материалами, какие встречаются при эксплуатации атомной энергии.

Выше упоминалась сборочная линия как пример использования той же автоматизации. На сборочной линии, как на химическом заводе или на бумагоделательной фабрике с непрерывным циклом производства, требуется вести определенный статистический контроль за качеством продукции. Этот контроль зависит от точности выборки. В настоящее время Уолд[75] и другие исследователи разработали технику под названием статистический последовательный анализ: наблюдения проводятся не единовременно, а оказываются непрерывным процессом, который сопровождает производство. Следовательно, тот факт, что эта задача решается посредством настолько стандартизованного метода, вполне доступного статистику, который может не понимать лежащей в его основе логики, означает также, что мы вправе препоручить эту задачу вычислительной машине. Иначе говоря, за исключением высших уровней работы, машина может осуществлять рутинный статистический контроль и регулировать производственные процессы.

Как правило, на заводах применяют процедуры учета, совершенно независимые от производства, но, поскольку данные отчетности поступают из машины или со сборочной линии, их можно передавать напрямую вычислительной машине. Другие данные могут время от времени вводиться в вычислительную машину человеком-оператором, однако значительная часть канцелярской работы станет выполняться механически; лишь экстраординарные сведения, например внешняя корреспонденция, останутся в ведении людей. Впрочем, даже большую часть внешней корреспонденции можно получать на перфорированных картах или же переносить на перфокарты усилиями низкоквалифицированных работников. С этой ступени и далее все процессы могут выполняться машиной. Та же механизация может применяться к обычно остающейся вне стороннего внимания деятельности библиотеки (в значительной степени) и архива промышленного предприятия.

Иными словами, машина не отдает предпочтения ни физическому труду, ни труду «белых воротничков». Потому-то список возможных областей, в которые новая промышленная революция способна проникнуть, весьма обширен и охватывает всякий труд, где выполняются задачи низкого уровня, во многом так же, как вытесненный машиной в ходе предыдущей промышленной революции труд включал любые стороны человеческой энергии. Да, некоторые профессии, несомненно, новая промышленная революция не затронет потому, что применение новых управляющих машин не будет экономически оправданным в столь незначительных отраслях, не способных нести связанные с этим немалые капитальные расходы, или потому, что работа ряда специалистов настолько разнообразна, что понадобится отдельный тейпинг едва ли не для каждой операции. Не могу вообразить автоматическое оборудование типа принимающих решения устройств в бакалейных лавках или в авторемонтных мастерских[76], зато с легкостью представляю себе, как оно используется в оптовой торговле бакалейными товарами и на автозаводе. Сельскохозяйственный работник, пускай он начинает испытывать давление автоматических машин, тоже защищен от их полного господства вследствие размеров территории, которую он должен обрабатывать, вследствие вариативности посевов, переменчивости погодных условий и тому подобных обстоятельств, с которыми он сталкивается. Впрочем, даже здесь крупный фермер или владелец плантаций попадает во все большую зависимость от хлопкоуборочных машин и машин для выжигания трав – как фермер – производитель зерна уже давно зависит от жатки Маккормика[77]. Там, где могут быть использованы такие машины, некоторое использование машин, принимающих решения, вовсе не является невероятным.

Разумеется, внедрение этих новых устройств и сроки, в которые его можно ожидать, суть преимущественно экономические вопросы, в каковых я не являюсь специалистом. Если не случится каких-либо бурных политических потрясений или новой большой войны, то, по моим грубым прикидкам, новым машинам потребуется от десяти до двадцати лет, чтобы занять подобающее место. Война способна все изменить в мгновение ока. Вступи мы в войну с великой державой, например с Россией, это спровоцировало бы серьезную потребность в пехоте и предъявило бы соответствующие требования к нашим людским ресурсам, а потому нам, возможно, было бы крайне трудно поддерживать текущий уровень промышленного производства. В таких обстоятельствах замена человеческого труда другими способами вполне может оказаться вопросом жизни и смерти для государства. Мы уже настолько далеко ушли вперед в развитии унифицированной системы автоматических управляющих машин, насколько преуспели в развитии радарной техники в 1939 году. Насущные потребности «битвы за Англию» заставили обратить пристальное внимание на разработку радара, что привело к ускорению естественного развития данной области, которое иначе могло затянуться на десятилетия; в случае новой войны потребности замены труда, вероятно, могут оказать схожее воздействие. Технический персонал, будь то опытные радиолюбители, математики или физики, которые быстро превратились в квалифицированных инженеров-электриков, проектировавших радар, по-прежнему доступен и для аналогичной задачи проектирования автоматических машин. Вдобавок выросло новое талантливое поколение, которое обучали эти люди.

В таких условиях приблизительно двухлетний период, который понадобился для того, чтобы радар выступил на поле битвы с высокой степенью эффективности, будет, по всей видимости, превзойден темпами развития автоматических заводов. К исходу потенциальной войны «ноу-хау», необходимые для создания таких заводов, сделаются общедоступными. Возникнут даже значительные запасы произведенного по заказу правительства оборудования, которое, вероятно, будет продаваться или же выдаваться промышленникам. Если новой войны не избежать, мы увидим наступление века автоматизации во всей его красе менее чем через пять лет.

Я говорил о реальности и близости этой новой возможности. Чего нам ожидать от ее экономических и социальных последствий? Во-первых, можно ожидать резкого падения и окончательного исчезновения спроса на такого рода фабричный труд, который предусматривает исключительно однообразные, повторяемые операции. В долгосрочной перспективе ликвидация невыразимо скучных однообразных операций может принести пользу и послужить источником досуга, необходимого для всестороннего культурного развития человека. Но она способна также привести к тем малоценным и тривиальным результатам, как те, какие до сих пор мы в значительной степени получаем от радио и кино.

Так или иначе, промежуточный период внедрения этих новых инструментов, особенно если он наступит мгновенно, чего мы вправе ожидать в случае новой войны, приведет немедленно к переходному периоду критического смятения. Мы успели накопить достаточно опыта, который показывает, как именно «индустриалы» воспринимают новый промышленный потенциал. Вся их пропаганда сводится к тому, что автоматизацию нельзя трактовать как дело правительства, что ее следует отдать на откуп тем предпринимателям, которые пожелают вложить в нее деньги. Мы также знаем, что промышленники почти не ведают ограничений, когда нужно извлекать из отрасли всю прибыль, какую только можно извлечь, а затем предоставить обществу довольствоваться остатками. Так происходило в лесозаготовительной и горнодобывающей отраслях, и эта история частично относится к явлению, которое в одной из глав данной книги я назвал традиционной американской философией прогресса.

В подобных обстоятельствах промышленность будет насыщаться новыми инструментами лишь в той степени, в какой покажется, что они могут принести немедленную прибыль, – невзирая на тот ущерб, который они способны нанести в долгосрочной перспективе. Мы станем свидетелями процесса, параллельного той линии развития, в рамках которой использование атомной энергии для создания бомб поставило под угрозу весьма неотложные возможности перспективного использования атомной энергии в качестве замены нашим запасам нефти и угля, которые полностью истощатся через столетия, если не через десятилетия. Отмечу здесь, что производство атомных бомб не конкурирует с производством энергии.

Вспомним, что автоматическая машина, что бы мы ни думали об ощущениях, которые она может иметь или не иметь, есть точный экономический эквивалент рабского труда. Любой труд, конкурирующий с рабским, должен принимать экономические условия рабского труда. Совершенно очевидно, что в результате возникнет безработица, по сравнению с которой текущий спад производства и даже кризис 1930-х годов покажутся приятной шуткой. Этот кризис может уничтожить многие отрасли, быть может, даже те отрасли, которые воспользуются преимуществами новых возможностей. Впрочем, ничто в индустриальной традиции не помешает промышленнику получить гарантированную и быструю прибыль – и бежать, прежде чем крах затронет его лично.

Потому новая промышленная революция является обоюдоострым мечом. Она может послужить на благо человечества, но только в том случае, если человечество просуществует достаточно долго для того, чтобы вступить в период, когда такие блага станут возможными. Напротив, она может послужить для уничтожения человечества и, если ее не использовать разумно, может продвинуться очень далеко в этом направлении. Правда, на горизонте различимы признаки надежды. Со времени публикации первого издания этой книги мне довелось принять участие в двух крупных совещаниях с представителями деловых кругов, и я был рад увидеть со стороны подавляющего большинства присутствующих осознание социальной опасности новых технологий и понимание социальных обязательств менеджмента в отношении того, чтобы новые возможности использовались на благо человека, в интересах увеличения его досуга и обогащения его духовной жизни, а не просто для извлечения прибылей и поклонения машине как новому медному тельцу. Впереди лежит много опасностей, но корни добра прорастают, и я сейчас настроен далеко не так пессимистически, как в период публикации первого издания этой книги.

Я посвятил предыдущую главу проблеме промышленного и социального воздействия ряда управляющих машин, которые уже начинают демонстрировать важные возможности по замене человеческого труда машинным. Впрочем, существует множество проблем, связанных с автоматами, и эти проблемы не имеют никакого отношения к нашей фабричной системе, но служат для иллюстрации и выявления возможностей коммуникативных механизмов в целом или для полумедицинских целей протезирования и замены человеческих функций, утраченных или ослабленных у некоторых пострадавших лиц. Первая машина, которую мы обсудим, была спроектирована для теоретических целей как иллюстрация к работе, проделанной несколько лет назад мною и моими коллегами доктором Артуро Розенблютом и доктором Джулианом Байглоу. В этой работе мы предположили, что механизм произвольного действия обладает природой обратной связи, и, соответственно, искали в произвольной человеческой деятельности те черты расстройства, которые свойственны механизмам обратной связи при перегрузках.

Простейший тип расстройства проявляет себя в форме колебаний в процессе выбора цели и возникает только в случае активного, если угодно, сознательного действия. Это явление довольно близко к человеческому феномену, известному как целевое дрожание, например, когда пациент тянется за стаканом воды, его рука дрожит все сильнее и сильнее, и он не может поднять стакан.

У человека встречается и другой тип тремора, который в определенном отношении полностью противоположен целевому дрожанию. Он известен как болезнь Паркинсона и знаком всем нам в форме параличного дрожания у стариков. Здесь тремор проявляется даже во время отдыха; фактически, если болезнь не слишком сильна, – только во время отдыха. Когда пациент пытается выполнить какое-то действие, этот тремор прекращается настолько, что жертва болезни Паркинсона на ранней стадии заболевания может даже трудиться глазным хирургом.

Мы трое соотнесли паркинсоновский тремор с той стороной обратной связи, что слегка отличается от обратной связи, ориентированной на достижение цели. Чтобы успешно достигать цели, различные сочленения, прямо не связанные с целенаправленным движением, должны находиться в состоянии умеренного тонуса, или напряжения, дабы конечное целенаправленное сокращение мускулов должным образом поддерживалось. Для этого требуется механизм вторичной обратной связи, расположенный, как видится, не в мозжечке, который представляет собой центральный контролирующий орган механизма, чье расстройство вызывает целевое дрожание. Такой второй род обратной связи известен как постуральная обратная связь.

Математически можно показать, что в обоих случаях тремора обратная связь чрезвычайно велика. Если обратиться к рассмотрению обратной связи, имеющей важное значение в случае болезни Паркинсона, оказывается, что произвольная обратная связь, регулирующая основное движение, действует в направлении, противоположном постуральной обратной связи, когда речь идет о движении органов, регулируемых этой постуральной обратной связью. Поэтому наличие цели обыкновенно вызывает ослабление чрезмерного усиления постуральной обратной связи и вполне может опустить ее показатели ниже уровня тремора. Теоретически все это нам было известно очень хорошо, но до недавнего времени мы не ставили перед собой задачу построить рабочую модель процесса. Однако в дальнейшем возникла потребность создать демонстрационное устройство, способное действовать в соответствии с нашей теорией.

Профессор Дж. Б. Уиснер, сотрудник лаборатории электроники Массачусетского технологического института, обсудил со мной возможность конструирования фототропической машины – или машины с простой и фиксированной, заранее заданной целью; части этой машины должны быть в достаточной степени регулируемы для демонстрации основных проявлений произвольной обратной связи и того явления, которое мы только что охарактеризовали как постуральную обратную связь, а также их расстройств. По нашему предложению мистер Генри Синглтон взялся за конструирование такой машины и довел идею до блестящего и успешного завершения. Эта машина имеет два основных режима деятельности: в одном она, так сказать, позитивно фототропична, когда машина движется к источнику света, а в другом негативно фототропична, когда отступает от света. Мы назвали машину в ее двух соответствующих функциях «мотыльком» и «клопом». Она состоит из маленькой трехколесной тележки с мотором-толкателем на задней оси. Передним колесом служит ролик, управляемый рычагом. Тележка несет пару ориентированных вперед фотоэлементов, один из которых отвечает за левый квадрант, а другой – за правый. Эти фотоэлементы являются противоположными концами условного мостика. Выход от моста, обратимый, что важно, соединен с регулируемым усилителем. После усилителя сигнал поступает к сервомотору, который регулирует положение единственного контакта с потенциометром. Другой же контакт тоже регулируется своим сервомотором, который, кроме того, приводит в движение рычаг, управляющий передним роликом. Выход потенциометра, представляющий собой разницу между положением двух сервомоторов, проходит через второй регулируемый усилитель ко второму сервомотору, тем самым управляя рычагом у переднего ролика.

В зависимости от направления выхода мостика этот прибор направляется либо к квадранту с более сильным светом, либо от него. В любом случае он автоматически стремится к самобалансировке. Налицо обратная связь, зависящая от источника света и идущая от света к фотоэлектрическим элементам, а далее к рулевому управлению, посредством которого она окончательно определяет направление собственного движения и изменение угла падения света.

Такая обратная связь стремится реализовать возможность позитивного либо негативного фототропизма. Она служит аналогом произвольной обратной связи, поскольку в человеке мы наблюдаем, что произвольное действие, по сути, есть выбор между двумя формами тропизма. Когда эта обратная связь перегружается вследствие возрастания усиления, маленькая тележка, «мотылек» или «клоп», в зависимости от направления тропизма будет двигаться к свету или откатываться от него колебательными движениями, причем колебания будут возрастать. Перед нами близкая аналогия целевому дрожанию, которое связано с повреждением мозжечка.

Механизм, управляющий положением рычага-руля, содержит вторую обратную связь, которую можно рассматривать как постуральную. Эта обратная связь идет от потенциометра ко второму мотору и обратно к потенциометру, ее нулевое положение определяется выходом первой обратной связи. Если происходит перегрузка, рычаг-руль испытывает дрожание второго рода. Такое дрожание происходит при отсутствии света, то есть когда машине не задана цель. Теоретически это следствие того обстоятельства, что, насколько используется второй механизм, действие первого механизма противоречит его обратной связи и стремится уменьшить ее величину. Это явление в применении к человеку выражается в описанной нами болезни Паркинсона.

Недавно я получил письмо от доктора Грея Уолтера, сотрудника неврологического института в английском Бристоле; доктор интересовался нашими «мотыльком» и «клопом» и сообщил мне о собственном механизме, который отличался от моего тем, что имел предопределенную, но варьируемую цель. Цитируя Уолтера: «Мы включили в конструкцию другие признаки, помимо отрицательной обратной связи, которые придали устройству исследовательское и этическое отношение к миру, а также сугубо фототропическое отношение». Возможность такого изменения образца поведения рассматривается мною в главе, посвященной обучению, и изложенные в ней взгляды имеют непосредственное отношение к машине Уолтера, хотя в настоящее время я не знаю, какими именно способами он добился от своей машины такого типа поведения.

«Мотылек» и дальнейшее развитие фототропической машины доктором Уолтером выглядят на первый взгляд упражнениями в виртуозности или, самое большее, техническими комментариями к философскому тексту. Но в известном смысле они показали свою практическую полезность. Военно-медицинская служба Соединенных Штатов сфотографировала поведение «мотылька», чтобы сопоставить эти снимки с фотографиями действительных случаев нервного тремора в помощь обучению военных врачей-неврологов.

Второй класс машин, над которыми мы также работали, обладает гораздо более прямой и чрезвычайно важной медицинской ценностью. Эти машины можно использовать для компенсации увечий или недостаточной развитости органов чувств, а также для придания новой и потенциально опасной силы уже здоровым органам. Помощь машины может распространяться на создание лучших искусственных конечностей, на приборы, помогающие слепому читать обычные тексты через преобразование визуальных знаков в слуховые, и на другие подобные вспомогательные средства для оповещения о надвигающейся опасности и для обеспечения свободы передвижения. В частности, мы можем использовать машину для помощи совершенно глухим. Вспомогательные средства этого последнего класса сконструировать, по-видимому, проще всего – частично вследствие того, что телефонная технология лучше всего изучена и является наиболее знакомой технологией коммуникаций, а частично вследствие того, что потеря слуха есть в подавляющем числе ситуаций утрата единственной способности – способности к свободному участию в человеческом общении; отчасти же простота конструирования может объясняться тем, что передаваемую речью полезную информацию допустимо сжать до столь узкого диапазона, что она не выйдет за пределы передаточной способности чувства осязания.

Некоторое время назад профессор Уиснер поведал мне, что его интересует возможность создания устройства, помогающего совершенно глухим, и он рад был бы услышать мое мнение по данному вопросу. Я изложил свою точку зрения, и выяснилось, что мы во многом придерживаемся схожего мнения. Мы знали о работе, проделанной в лабораториях компании «Белл телефон» над зрительным восприятием речи, и о том, что она опирается на более ранние опыты с «Вокодером»[78]. Нам было известно, что работа над «Вокодером» позволила разработать более передовой, чем все предыдущие, метод измерения объема информации, которую необходимо передать для того, чтобы речь была понятной. Зато мы чувствовали, что зрительно воспринимаемая речь имеет два недостатка: ее, очевидно, нелегко воспроизвести в портативной форме и она предъявляет слишком высокие требования к органу зрения, который для глухих сравнительно важнее, чем для остальных людей. Беглые расчеты показывали, что принцип, использованный в приборе зрительного восприятия речи, можно перенести на чувство осязания; такова, как мы решили, должна быть основа нашего устройства.

Очень скоро после начала исследований мы обнаружили, что специалисты компании «Белл телефон» также рассматривали возможность осязательного восприятия звука и перечислили этот способ среди прочих в своей патентной заявке. Исследователи «Белл» любезно сообщили нам, что не проводили никаких экспериментальных проверок в этой области и что мы вправе продолжать наши попытки. Поэтому мы обратились за помощью в проектировании и создании устройства к мистеру Леону Ливайну, выпускнику Массачусетского технологического института. Мы предвидели, что проблема обучения будет составлять немалую часть работы, необходимой для доведения нашего изобретения до практического применения, и здесь нам помогли советы доктора Александера Бавеласа с факультета психологии МТИ.

Задача интерпретации речи через другое чувство, кроме слуха, например через осязание, может быть объяснена следующим образом с точки зрения языка. Как мы говорили, можно грубо выделить в языке три уровня и два промежуточных перевода – между внешним миром и субъективным восприятием информации. Первый уровень образуют акустические символы, физически воспринимаемые как вибрации воздуха; второй, или фонетический, уровень охватывает различные явления во внутреннем ухе и связанных с ним частях нервной системы; третий, или семантический, уровень репрезентирует передачу этих символов смысловому опыту.

У глухого в наличии первый и третий уровни, а вот второй отсутствует. Впрочем, вполне можно представить, что возможно заменить второй уровень таким, который обходит слух и использует, например, чувство осязания. Здесь перевод между первым уровнем и новым вторым осуществляется не заложенным в нас физиологическим нервным аппаратом, а искусственной, созданной человеком системой. Перевод между новым вторым уровнем и третьим прямо недоступен нашему наблюдению, но репрезентирует возникновение новой системы привычек и реакций наподобие той, что вырабатывается, когда мы учимся управлять автомобилем. Текущее состояние нашего устройства таково: перевод с первого на новый второй уровень практически полностью контролируется, хотя сохраняются отдельные технические трудности, которые предстоит еще преодолеть. Мы проводим исследования процесса обучения, то есть перехода со второго уровня на третий; по нашему мнению, результаты выглядят весьма обнадеживающими. Лучший результат, которого мы пока добились, состоит в том, что при изученном словарном запасе в двенадцать простых слов восемьдесят случайных повторов принесли всего шесть ошибок.

В нашей работе всегда приходится помнить о ряде обстоятельств. Первым из них, как уже говорилось, является тот факт, что слух – не просто коммуникативное чувство, а такое чувство, которое находит свое главное применение в установлении en rapport с другими индивидуумами. Еще слух представляет собой чувство, соответствующее некоторой коммуникативной деятельности с нашей стороны, а именно деятельности речи. Использование слуха в других отношениях также имеет важное значение (например, восприятие звуков природы и наслаждение музыкой), но это не настолько важно, чтобы мы рассматривали человека как социально глухого, если он участвует в обычном общении между людьми посредством речи и не использует слух для иных целей. Иными словами, слух обладает тем свойством, что, если избавиться от всех прочих функций слуха, кроме участия в речевой коммуникации, мы все равно будем испытывать некоторые минимальные неудобства.

Для протезирования органов чувств мы должны рассматривать весь речевой процесс как нечто цельное. Насколько это важно, сразу становится понятно, когда мы берем в качестве примера речь глухонемого. Для большинства глухонемых обучение чтению движений губ не является ни невозможным, ни чрезмерно трудным, и такой человек может достичь вполне удовлетворительного результата в умении воспринимать речевые сигналы от других. При этом (за очень небольшим исключением, которое является результатом наилучшего обучения в последние годы) подавляющее большинство глухонемых могут научиться использовать свои губы и рот для издавания звуков, но делают это с гротескной и грубой интонацией, которая олицетворяет весьма неэффективную форму отправки сообщения.

Трудность заключается в том, что для этих людей акт разговора как бы разорван на две совершенно отдельные части. Очень просто имитировать подобную ситуацию для нормального человека, если дать ему телефонную систему связи с другим лицом при условии, что он не будет слышать собственную речь в ходе беседы. Сконструировать такую передающую систему с отключенным микрофоном совсем не сложно, и такие системы действительно изучались телефонными компаниями, но были отвергнуты потому, что они вызывают испуг и раздражение вследствие того, что человек не знает, в частности, в какой степени его голос передается линией. Людям, которые пользовались системой этого рода, всегда приходилось кричать во весь голос, чтобы удостовериться, что их сообщение услышано на другом конце линии.

Вернемся теперь к обычной речи. Мы видим, что процессы речи и слуха у типичного человека никогда не разделяются, но само внимание речи через слух обусловлено тем обстоятельством, что каждый индивидуум слышит себя самого. Для получения лучших результатов недостаточно, чтобы человек слышал себя с большими перерывами и заполнял эти промежутки воспоминаниями. Хорошее качество речи достигается только тогда, когда речь подвергается постоянному отслеживанию и самокритике. Любой вспомогательный аппарат для совершенно глухих должен учитывать этот факт; пускай фактически он может ориентироваться на другие органы чувств, например на осязание, а не на отсутствующий слух, такой аппарат должен иметь сходство с электрическими слуховыми аппаратами наших дней по своей портативности и стойкости к износу.

Дальнейшая теория протезирования органа слуха зависит от объема информации, эффективно используемой при слушании. Самый грубый подсчет этого объема позволяет оценить максимум, который возможно передать через диапазон звука частотой в 10 000 герц и диапазон амплитуды в 80 децибелов. Впрочем, такая коммуникационная нагрузка, характеризуя максимум полезной деятельности уха, на самом деле слишком велика для того, чтобы репрезентировать полезную информацию, передаваемую речью на практике. Во-первых, речь в телефоне очевидно не предусматривает передачу звуков выше частоты 3000 герц, и амплитуды не больше 5–10 децибелов; но даже здесь, пускай отсутствует преувеличение диапазона передаваемых уху звуков, мы сильно преувеличиваем диапазон используемых ухом и мозгом звуков для воспроизведения членораздельной речи.

Уже отмечалось, что лучшей работой в области оценки объема звуковой информации можно признать опыты с «Вокодером» в лабораториях компании «Белл телефон». На этом примере можно продемонстрировать, что если человеческую речь надлежащим образом разложить не более чем на пять частотных полос и если эти полосы разложены так, что воспринимается только их оболочка (внешняя форма), а также если они используются для модулирования совершенно произвольных звуков в пределах своего диапазона частоты, тогда, если эти звуки в конце концов сложить, первоначальная речь опознается как речь, притом почти наверняка как речь конкретного лица. Тем не менее возможный объем переданной информации, использованный или неиспользованный, сокращается до десятой или сотой доли имевшейся в наличии первоначальной информации.

Проводя различие между использованной и неиспользованной информацией в речи, мы тем самым различаем максимальную кодирующую мощность речи, воспринятой ухом, и максимальную мощность, поступающую через каскадную сеть последовательных «ступеней» уха и мозга. Первая мощность имеет отношение только к передаче речи через воздух и через промежуточные приборы наподобие телефона; последним в этой цепочке оказывается само ухо, а не какое-либо «устройство» в мозгу, используемое для понимания речи. Вторая мощность является характеристикой всего комплекса «воздух – телефон – ухо – мозг». Да, возможны более тонкие градации модуляций, которые не проникают сквозь данную всеохватывающую передаточную систему узкой полосы частот; объем потерянной информации, передаваемой этими оттенками, трудно оценить, но, предположительно, он сравнительно невелик. В этом суть идеи «Вокодера». Предыдущие технические оценки информации были неполными, так как они игнорировали конечный элемент цепочки от звуковых колебаний воздуха к мозгу.

Обращаясь к другим чувствам глухого, мы должны осознавать, что, за исключением зрения, все другие чувства уступают в качестве восприятия слуху и передают меньше информации за единицу времени. Единственный способ, которым мы можем заставить менее совершенное чувство, например осязание, работать с максимальной эффективностью, состоит в том, чтобы посылать через него не всю информацию, которую мы получаем через слух, а отредактированную порцию звуковых комбинаций, пригодную для понимания речи. Иными словами, мы заменяем часть функции, выполняемой обычно корой головного мозга после получения звука, фильтруя нашу информацию до того, как она проходит через тактильные рецепторы. Так мы передаем часть функции коры головного мозга искусственной внешней коре. Способ, каким мы осуществляем это устройство, о котором идет речь, заключается в разделении частотных полос речи, как в «Вокодере», и последующей передаче этих различных «выявленных» полос к пространственно разделенным областям осязания (уже после того, как они были использованы для модулирования колебаний с частотой, легко воспринимаемой кожей). Например, пять частотных полос можно соответственно послать к большому пальцу и четырем другим пальцам одной руки.

Отсюда вытекают основные принципы аппарата, необходимые для восприятия внятной речи через звуковые колебания, электрически преобразованные в осязание. Мы уже достаточно продвинулись вперед на этом пути и знаем, что образцы значительного количества слов существенно отличаются друг от друга и существенно одинаковы у ряда говорящих, чтобы их можно было распознать без большой речевой тренировки. Исходя из этого, главным направлением исследования должно стать более тщательное обучение глухонемых распознаванию и воспроизведению звуков. С технической точки зрения перед нами возникают серьезные проблемы, связанные с портативностью устройства и сокращением расхода потребляемой им энергии без нанесения ущерба его свойствам. Эти вопросы пока находятся в стадии обсуждения. Я не хочу сеять ложные, в особенности преждевременные надежды среди людей, страдающих от этого физического недостатка, и их друзей, однако думаю, что могу с уверенностью сказать: шансы на успех далеко не минимальны.

Со времени публикации первого издания данной книги появились новые специальные приборы, проясняющие положения теории коммуникаций и разработанные другими учеными. Я уже упоминал в одной из предыдущих глав о гомеостате (приборе для регистрации гомеостазиса) доктора Эшби и о подобных в определенном смысле машинах доктора Грея Уолтера. Теперь же позвольте остановиться на некоторых более ранних творениях доктора Уолтера, в какой-то степени схожих с моим «мотыльком», но созданных для иной цели. В этих фототропических машинах каждый отдельный прибор имеет источник света и, следовательно, может воздействовать на другие приборы. В итоге ряд этих приборов, приведенных в действие одновременно, обнаруживает стремление к группированию и к взаимным реакциям, которые большинство зоопсихологов посчитали бы социальным поведением, будь эти приборы воплощенными в плоти и крови, а не в меди и стали. Перед нами заря новой науки механического поведения, пускай сейчас почти вся она – дело будущего.

Последние два года здесь, в МТИ, обстоятельства затрудняли работу по созданию «слышащей» перчатки, хотя возможность ее разработки все еще существует. Между тем теория (но не детали конструкции) привела к модификациям устройства, которые позволяют слепому проходить по лабиринту улиц и зданий. Этим исследованием в основном занимался доктор Клиффорд М. Уитчер, сам слепой от рождения, выдающийся авторитет и специалист в области оптики, электротехники и других областях, необходимых для такой работы.

Большие надежды подает протезный аппарат, который фактически еще не разрабатывался и не подвергался окончательному критическому рассмотрению; это искусственное легкое, где приведение в действие двигателя дыхания зависит от электрических или механических сигналов, идущих от ослабленных, но не разрушенных дыхательных мускулов пациента. В этом случае нормальная обратная связь в спинном мозге и мозговом стволе здорового человека будет использована даже для паралитиков с целью обеспечить контроль за дыханием. Можно надеяться, что так называемое железное легкое перестанет быть тюрьмой, в которой пациент забывает, как дышать, и сделается средством тренировки для поддержания активности остаточных способностей дыхания; возможно даже, что это легкое разовьет указанные способности до такой степени, что пациент сможет дышать самостоятельно и освободится от механизмов, на которые вынужден полагаться.

До сих пор мы рассматривали машины, которые, в той мере, в какой это касается широкой публики, видятся, как можно судить, либо оторванными от непосредственных человеческих усилий творениями сугубо теоретической науки, либо определенно полезными вспомогательными средствами для инвалидов. Далее мы перейдем к другому классу машин, наделенных специфическими и весьма зловещими возможностями. Довольно любопытно, что к этому классу принадлежат в том числе автоматы, играющие в шахматы.

Некоторое время тому назад я предложил способ, каким можно было бы использовать современную вычислительную машину для разыгрывания шахматных партий – хотя бы на таком уровне, который можно признать удовлетворительным. В своем исследовании я опирался на идеи с длинной, скажем так, родословной. Эдгар По рассказывал о мошеннической шахматной машине Мельцеля[79] и раскрывал ее секрет: ею управлял сидевший внутри безногий калека. Впрочем, машина, которую имел в виду я, была настоящим автоматом и использовала последние достижения в области вычислительных машин. Просто сделать машину, которая будет играть в шахматы по стандартным правилам на элементарном уровне; безнадежно пытаться сделать машину, которая играла бы в шахматы хорошо, поскольку такая машина потребует слишком многих комбинаций[80]. Профессор Института передовых исследований в Принстоне Джон фон Нейман подробно обсуждал эту трудность. Но возможно, пусть и непросто, создать машину, способную нашими стараниями на наилучшие возможные действия на ограниченное число ходов вперед, например на два хода; в итоге эта машина будет добиваться в партии положения, наиболее благоприятного для себя, в соответствии с некоторым более или менее простым методом оценки положения.

Современные высокоскоростные вычислительные машины могут быть запрограммированы действовать в качестве шахматных, вдобавок можно сконструировать усовершенствованную машину – по заоблачной цене, если мы предпочтем специализированное устройство. Быстродействия современных вычислительных машин достаточно для того, чтобы они могли оценивать каждую возможность на два хода вперед в допустимое по правилам игры время на один ход. Число комбинаций возрастает едва ли не в геометрической прогрессии. Очевидно, что различие между игрой с просчетом шансов на два и на три хода вперед поистине фундаментально. А вот предусмотреть ход всей партии, приблизительно пятьдесят ходов, не стоит и мечтать в пределах любого возможного времени. Тем не менее существа с длительным сроком жизни, как показал фон Нейман, способны на подобное; тщательно разыгрываемая обеими сторонами партия приведет к заранее предрешенному исходу, всегда либо к победе белых, либо к победе черных, или, что наиболее вероятно, всегда к ничьей.

Мистер Клод Шеннон из компании «Белл телефон» предложил проект машины того же типа, как и задуманная мною двухходовая машина, но значительно усовершенствованный. Начнем с того, что в его варианте оценка окончательного положения после двух ходов учитывала поправку на количество фигур на доске, на взаимную защиту фигур, а также ряда фигур и на шах и мат. Далее, если после двух ходов позиция оказывалась неопределенной – вследствие угрозы шаха, потенциальной угрозы важной фигуре или вследствие «вилки», угрозы сразу двум фигурам, – механический игрок автоматически делал еще ход или два, чтобы стабилизировать позицию. Насколько это затягивает игру (ведь на каждый ход отводится время сверх полагающегося по правилам лимита), я сказать не могу и не уверен, что мы можем добиться очень многого в этом направлении, не попадая в цейтнот при современных скоростях.

Хочется согласиться с предположением Шеннона, что такая машина играла бы в шахматы на уровне крепкого любителя и даже, возможно, на уровне мастера. Ее манера не отличалась бы фантазией и была бы довольно скучной, зато машина действовала бы намного увереннее любого игрока-человека. Как указывает Шеннон, возможно добавить к функциям машины элемент случайности, чтобы устранить шанс постоянных поражений чисто систематическим способом при выполнении заданной жесткой последовательности ходов. Эту случайность можно заложить в оценку окончательной позиции после двух ходов.

Машина разыгрывала бы гамбиты и, возможно, эндшпили, подобно игроку-человеку, на основе запаса сведений о стандартных гамбитах и эндшпилях. Усовершенствованная машина накапливала бы на лентах каждую партию, которую ей довелось сыграть, и дополняла бы описанные выше процессы поиском по всему массиву прошлых партий, имеющих отношение к данной партии; коротко говоря, она прибегала бы к обучению. Да, мы видели, что можно конструировать обучаемые машины, но техника проектирования и применения таких машин еще далека от совершенства. Пока не приспела пора пожинать плоды разработки шахматной машины на принципах обучаемости, но не исключено, что эта пора довольно близка.

Шахматная машина, способная к обучению, могла бы продемонстрировать разнообразие вариантов игры в зависимости от уровня игроков, против которых ей выпало бы выступать. Лучшим способом создания машины-мастера будет, вероятно, выставлять против нее большое число опытных игроков-людей. С другой стороны, хорошо спроектированную машину довольно просто более или менее испортить необдуманным подбором оппонентов. Вспомним лошадь, что теряет свои качества, когда на ней позволяют ездить плохим седокам.

В обучаемых машинах следует различать то, что машина способна усвоить, и то, что она усвоить не в состоянии. Можно сконструировать машину либо со статистическим предпочтением определенного типа поведения, которое при этом будет допускать возможность другого поведения, либо же с конкретными характеристиками, которые будут жестко и неизменно заданы. Первый вариант режима работы машины назовем предпочтением, а второй – ограничением. Например, если правила обычной игры в шахматы не введены в шахматную машину в качестве ограничения и если машине придана способность обучаться, такая машина может незаметно превратиться из шахматной в такую, которая станет выполнять совершенно иные задачи. С другой стороны, шахматная машина, в которую правила игры заложены в качестве ограничения, остается все-таки обучаемой машиной применительно к тактике и стратегии шахматной игры.

Читатель может поинтересоваться, почему мы вообще занялись этими шахматными машинами. Разве они не представляют собой всего-навсего очередную безобидную забаву, посредством которой эксперты-конструкторы стремятся доказать миру свои умения и надеются поразить и изумить всех своими достижениям? Будучи честным человеком, я не могу отрицать, что доля хвастовства и нарциссизма таким экспертам присуща – во всяком случае, мне самому. Но, как мы вскоре увидим, это не единственный фактор, который, кстати сказать, не имеет большого значение для читателя-неспециалиста.

Мистер Шеннон привел несколько причин, почему его исследования могут быть важнее простого конструирования диковинок, интересных лишь тем, кто играет в шахматы. Среди этих причин он отмечает, что подобная машина может стать первым шагом к созданию машины, способной оценивать военные ситуации и определять наилучшие действия на любом конкретном этапе таких ситуаций. Пусть никто не думает, будто он говорит несерьезно. Замечательная книга фон Неймана и Моргенштерна «Теория игр»[81] оказала сильное влияние на мир и не осталась незамеченной в Вашингтоне. Когда мистер Шеннон рассуждает о развитии военной тактики, он не болтает попусту, а высказывает мнение о насущной и опасной контингенции.

В хорошо известной парижской газете «Монд» от 28 декабря 1948 года некий доминиканский монах отец Дюбарль опубликовал очень проницательную рецензию на мою книгу «Кибернетика». Приведу отрывок его суждений, содержащий оценку ряда ужасных последствий применения шахматной машины, «воспитанной» в военной среде и облекшейся в доспех.

В главе IV я ссылался на очень интересную работу, недавно проделанную доктором Бенуа Мандельбротом в Париже и профессором Гарвардского университета Якобсоном[84], по изучению различных языковых явлений, включая сюда, среди прочего, обсуждение оптимального распределения длины слов. В данной главе я не намереваюсь вдаваться в подробности их исследований, но, скорее, попытаюсь развить следствия ряда философских предположений, высказанных этими двумя авторами.

Они считают, что коммуникация есть игра, ведущаяся совместно говорящим и слушающим против сил беспорядка, воплощенных в обычных трудностях коммуникации и в стараниях некоторых предполагаемых личностей помешать коммуникации. Собственно говоря, теория игр фон Неймана, о которой необходимо помнить в этой связи, рассматривает одну команду, которая сознательно пытается передать сообщение, а другая команда прибегает к любой стратегии, чтобы помешать передаче сигнала. В строгой теории игр фон Неймана это означает, что говорящий и слушающий сотрудничают, исходя из предположения, что ставящий помехи контрагент использует наилучшую политику для того, чтобы внести путаницу – опять-таки в допущении, что говорящий и слушающий до настоящего момента применяли наилучшую стратегию и так далее.

Если изъясняться проще, команда коммуникантов и силы, производящие помехи, вправе использовать технологию блефа, чтобы запутать друг друга; эта технология вообще используется с целью помешать другой стороне действовать на основе точного знания технологии другой стороны. Обе стороны, следовательно, станут блефовать: «постановщики помех» ради того, чтобы адаптироваться к новой практике коммуникации, разработанной коммуникантами, а коммуниканты – ради того, чтобы перехитрить любые действия «постановщиков помех». В этом отношении применительно к научному методу имеет важнейшее значение фраза Альберта Эйнштейна, которую я цитировал в одной из предыдущих глав: «Der Herr Gott ist raffjniert, aber boshaft ist er nicht» («Бог коварен, но не злонамерен»).

Это фраза – далеко не констатация общего места, а весьма глубокое замечание, характеризующее положение ученого. Раскрытие тайн природы требует мощной и тщательно проработанной техники, но мы можем ожидать хотя бы того, что при взаимодействии с неживой природой любой возможный наш шаг вперед не будет означать целенаправленного изменения стратегии природы, которая преследует цель обмануть нас и сорвать наши планы. Что касается живой природы, из этого правила возможны некоторые исключения и ограничения, поскольку проявления истерии часто вызываются перед аудиторией с намерением, нередко неосознаваемым, мистифицировать эту аудиторию. С другой стороны, пускай нам видится, что мы справились с вирусной инфекцией, этот вирус способен мутировать и обнаружить свойства, которые, как кажется, проявились у него вследствие сознательного намерения вернуть нас туда, с чего все начиналось.

Эти прихотливые колебания природы, сколь бы они ни досаждали врачу-практику и исследователю биологии, к счастью, не относятся к числу тех трудностей, которые стоят перед физиком. Природа играет честно, и если после подъема на одну горную гряду физик видит перед собой на горизонте другую, она появилась там вовсе не предумышленно, не для того, чтобы свести на нет усилия, им предпринятые.

На первый взгляд может показаться, что даже при отсутствии сознательного и преднамеренного вмешательства природы ученый-исследователь должен действовать наверняка и всегда действует так, чтобы даже предумышляющая и обманчивая природа не помешала ему приобретать и передавать информацию наиболее оптимальным образом. Эта точка зрения необоснованна. Коммуникация в целом и научное исследование в частности требуют больших усилий, пускай эти усилия плодотворны, а борьба с привидениями, которых нет и в помине, вызывает пустую трату сил, каковые следует беречь. Нельзя осуществлять коммуникацию или вести научную жизнь, боксируя с призраками. Опыт в достаточной степени убеждает работающего физика в том, что любая мысль о природе, которую не только трудно объяснить, но которая сама будто бы активно противодействует этому объяснению, лишена оснований применительно к его прошлой работе; поэтому, чтобы эффективно заниматься наукой, он должен быть наивен, даже сознательно наивен, допуская, что имеет дело с честным Богом, и должен задавать свои вопросы миру как честный человек.

Выходит, что naivete[85] ученого, будучи профессиональной адаптацией, не является профессиональным недостатком. Человек, который воспринимает науку с точки зрения офицера уголовной полиции, потратит бо́льшую часть своего времени на раскрытие интриги, которых ему никогда не подстраивали, будет искать подозреваемых, всей душой согласных отвечать на прямые вопросы, и вообще играть в модную игру в полицейских и разбойников, что ведется ныне в рамках официальной и военной науки. У меня нет ни малейших сомнений в том, что нынешнее «детективное» состояние умов руководителей в научной сфере является одной из главных причин бесплодности столь значительного количества сегодняшних научных трудов.

Отсюда, почти как из посылок силлогизма, следует вывод, что нет других профессий, кроме профессии сыщика, которая может сделать и действительно делает человека непригодным к выполнению эффективной научной работы, побуждая его подозревать природу в обмане и заставляя поступать нечистоплотно в отношениях с природой и в формулировке вопросов к ней. Солдата обучают воспринимать жизнь как конфликт между человеком и человеком, но даже он не столь привержен этой точке зрения, как член воинствующей религиозной организации, будь то воин креста или серпа и молота. Здесь наличие фундаментального пропагандистского исходного условия гораздо важнее конкретного характера пропаганды. Не имеет значения, какова именно военная организация, в ряды которой вступают; это может быть организация Игнатия Лойолы или Ленина. Главное, чтобы член этой организации считал, что правота его убеждений более важна, чем отстаивание своей свободы и даже его профессиональной naivete. Он непригоден для возвышенных битв науки, какова бы ни была его преданность, пока эта преданность является абсолютной. В настоящее время, когда почти каждая правящая сила, будь она правой или левой, требует от ученого конформизма, а не открытости ума, легко понять, насколько наука уже пострадала и каких дальнейших унижений и помех можно ожидать для нее в будущем.

Я уже указывал, что дьявол, с которым сражается ученый, есть дьявол путаницы, а не сознательного злого умысла. Та точка зрения, что природа проявляет свою энтропийную склонность, является августинской, а не манихейской. Неспособность природы к агрессивной политике с осознанной целью победить ученого означает, что ее злые дела суть результат слабости характера ученого, а не действий какой-то конкретной злой силы, присущей природе, равной или подчиненной принципам порядка во Вселенной. Эти локальные и имеющие временное бытие принципы, вероятно, не слишком-то отличаются от того, что религиозный человек подразумевает под Богом. В августинском понимании все черное в мире негативно и представляет собой просто отсутствие белого, тогда как для манихейцев белое и черное принадлежат к двум противоположным армиям, что встали на поле боя лицом друг к другу. Имеется легкая эмоциональная нотка манихейства во всех крестовых походах, всех джихадах и всех войнах коммунизма против дьявола капитализма.

Хранить верность августинской точке зрения всегда было затруднительно. При малейших волнениях она тяготеет к превращению в замаскированное манихейство. Эмоциональная растерянность августинианства проявляется в дилемме Мильтона в «Потерянном рае». Если дьявол есть лишь Божье творение и принадлежит миру, где Бог всемогущ, а сам он призван только подчеркивать некоторые теневые стороны жизни, то великая битва между падшими ангелами и небесными силами становится примерно такой же интересной, как схватка борцов-профессионалов. Если же поэма Мильтона должна обладать бо́льшим достоинством, чем одно из упомянутых шоу с криками и рыками, дьяволу нужно дать шанс на победу, хотя бы в его собственной оценке, даже пускай это будет всего-навсего внешний шанс. Слова дьявола в «Потерянном рае» показывают, что он осознает всемогущество Бога и безнадежность борьбы с Ним, но его действия говорят, что он, по меньшей мере эмоционально, воспринимает эту борьбу как безнадежное, но не совершенно бесполезное отстаивание прав своих сторонников и самого себя. Даже дьявол святого Августина должен следить за собой, иначе он обратится в дьявола манихейцев.

Любой религиозный орден, построенный по военному образцу, подвержен тому же соблазну впасть в манихейскую ересь. Он уподобляет силы, с которыми борется, независимой армии, обреченной на поражение, но та способна, хотя бы предположительно, выиграть войну и стать правящей силой. По этой причине такой орден или организация внутренне непригодны для поощрения августинской точки зрения среди ученых; более того, такой орден не ставит интеллектуальную честность достаточно высоко на своей шкале добродетелей. Против коварного врага, который сам прибегает к обману, военные хитрости допустимы. Потому религиозный военный орден фактически вынужден придавать важное значение повиновению, признанию веры и всем ограничениям, которые калечат ученого.

Верно, что никто не может говорить от имени церкви, кроме самой церкви, однако верно и то, что люди вне церкви могут и даже должны иметь собственное мнение об этой организации и ее притязаниях. Равно верно, что коммунизм как интеллектуальная сила есть в основном именно то, чем считают его коммунисты, но их утверждения для нас наделены обязывающим свойством только в вопросах определения идеала, а не как описание специфической организации или движения, в соответствии с которым мы можем действовать.

Кажется, собственные взгляды Маркса были августинскими, и для него зло заключалось скорее в недостатке совершенства, не было автономной силой, выступающей против добра. При этом коммунизм складывался в атмосфере битв и конфликтов, с общей тенденцией, как видится, превратить конечный гегелевский синтез, которому соответствует августинское отношение ко злу, в будущее, что имеет если не бесконечно далекое, то, как минимум, очень отдаленное отношение к происходящему в настоящее время.

В настоящее время в вопросах практического поведения лагерь коммунизма и многие представители лагеря церкви занимают определенно манихейскую позицию. Я уже отмечал, что манихейство отрицательно сказывается на развитии науки. Как ни странно, это связано с тем, что оно дурно сказывается на самой вере. Если неизвестно, относится ли наблюдаемое явление к деяниям божества или проискам дьявола, шатаются самые устои нашей веры. Только при таких условиях можно совершать важный осознанный выбор между Богом и сатаной, и этот выбор может привести к служению дьяволу или, иначе говоря, к колдовству. Более того, лишь в ситуации, когда колдовство действительно возможно, разворачивается охота за ведьмами как сознательная деятельность. Не случайно в России были Берии, а у нас – Маккарти.

Я сказал, что наука невозможна без веры. Под этим я не имею в виду, что вера, от которой зависит наука, является по своей природе религиозной или влечет за собой принятие каких-либо догм обычных религиозных верований; просто без веры в то, что природа подчинена законам, не может быть науки. Никакие факты не докажут, что природа подчинена законам. Насколько нам известно, мир уже в следующий миг может уподобиться игре в крокет из «Алисы в Стране чудес», где шарами служили живые ежики, которые убегали с поля, воротами выступали солдаты, маршировавшие по приказу на другую сторону площадки, а правила игры менялись то и дело по деспотическим указам Червонной Королевы. Именно к подобному миру должен приспосабливаться ученый в тоталитарных странах, будь то в правых или левых. Марксистская королева и вправду весьма деспотична, а фашистская королева вполне может с нею посоперничать.

Сказанное выше о необходимости веры в науке одинаково годится для чисто причинного мира и для мира, где властвует вероятность. Никакое число сугубо объективных и не связанных между собой наблюдений не покажет обоснованность концепции вероятности. Иными словами, законы индукции в логике нельзя вывести индуктивно. Логика Бэкона, индуктивная логика есть, скорее, нечто такое, на основании чего мы можем действовать, а не то, что можно доказать; действовать в соответствии с нею – значит утверждать торжество веры. Как раз в этой связи я должен отметить, что изречение Эйнштейна о прямоте Бога само является символом веры. Наука есть способ жизни, который расцветает только тогда, когда люди свободны верить. Вера, которой мы следуем по приказу извне, не является верой, и общество, попадающее в зависимость от подобной псевдоверы, в конечном счете обречено на гибель вследствие паралича, вызванного отсутствием в нем здоровой и растущей науки.

Занятный орган – человеческий мозг. Он управляет всеми ощущениями тела, а сам является совершенно нечувствительным, даже если резать его ножом. Можно умереть от легкого сотрясения, а можно пережить пробитый ломом череп без последствий, отделавшись разве что испорченным настроением. Нынче стало модно совать в мозг иголки и электроды в качестве метода врачевания разного рода депрессивных расстройств. Дурное это дело, совсем я его не одобряю. Подобные эксперименты порой заканчиваются сумасшествием пациента и почти всегда имеют непредсказуемое воздействие на его характер и способность принимать взвешенные решения.

К примеру, был в Чикаго один малый, занимался продажами в страховой компании и добился на этом поприще немалых успехов, да вот беда, временами у него бывали такие приступы депрессии, что коллеги всерьез гадали, в дверь он выйдет в конце рабочего дня или в окно. Руководство умоляло его пойти на операцию. И наконец он согласился. После удаления небольшого фрагмента префронтальной коры талантливый продажник стал продажником гениальным. В компании он побил все рекорды за время ее существования, и в знак признательности его сделали вице-президентом. Не учли одного – человек с префронтальной лоботомией в анамнезе, как правило, не силен в игре в наперстки. Едва обсуждаемый субъект перешел со знакомого ему поля продаж в мир крупных финансов, коллапс случился и с ним, и с вверенной ему компанией. Нет уж, лично я никому не позволю ковыряться в тонкой механике моей головы.

И тут мне как раз вспоминается произошедший на днях случай. Я принадлежу к небольшому кружку ученых, который имеет обыкновение раз в месяц собираться в закрытом кабинете маленького ресторанчика. Официальным поводом для встречи всегда является какая-нибудь научная публикация, но истинная причина кроется в том, что мы просто очень любим поболтать о самых разных вещах и предаемся этому занятию со всей разнузданностью. Педантам с тонкой нервной организацией на наших собраниях не место: высмеиваем друг дружку мы подчас беспощадно, а кому не нравится – так мы никого не держим. Сам я представляю собой нечто среднее между инженером и математиком, но бо́льшая часть моих товарищей подвизаются в медицине. А уж когда медики собираются кучей и начинают разглагольствовать на профессиональные темы… горе бедным нашим официанткам! Не стану утверждать, что свет электрических ламп становится синим, а в воздухе пахнет серой, но общую идею вы, думаю, уловили.

Доктор Уотерман среди нас пользуется большим уважением. Хотя он возглавляет государственную психиатрическую больницу, с виду его можно принять за процветающего владельца гастрономической лавки. Добродушный, толстый, приземистый, с усами как у моржа и ни намека на тщеславие. Обычно он приводит с собой какое-нибудь недоразумение – в этот раз его сопровождал высокий желтушный тип; имени его я не запомнил. У меня сложилось впечатление, что этот человек тоже из медицинских кругов, однако в его манере держаться чувствовалась некоторая скованность – такую иной раз можно наблюдать у геологов или инженеров, проведших долгое время вдали от цивилизации, где-нибудь в горах Кореи или в джунглях Борнео. В ней смешиваются неловкость от потери привычки находиться в человеческом обществе, излишняя застенчивость и гипертрофированная самокритичность. В самом деле, многим из этих ребят в первозданной глуши приходилось делать такие вещи, которые человеку цивилизованному трудно себе простить.

Уж и не помню, как речь зашла о фронтальной лоботомии – вроде кто-то из инженеров задал вопрос о целесообразности этой процедуры для своего душевнобольного дальнего родственника. У каждого из присутствующих было мнение на этот счет; некоторые высказались за, однако большинство, включая нейрохирургов, были настроены категорически против.

А дальше разговор перешел на автомобильные аварии и черепно-мозговые травмы у детей. Тема не самая аппетитная даже по меркам принятых в медицинской сфере бесед. Дискуссия разгорелась жаркая, мало кто слушал и замечал кого бы то ни было, кроме себя и своего непосредственного оппонента. И вдруг раздался грохот. Мы разом обернулись и увидели, что приятель Уотермана лежит на полу без сознания. На лбу у него выступили бисеринки пота. Уотерман присел рядом с ним и проверил пульс.

– Вряд ли что-то серьезное, – успокоил он нас. – Это пациент из нашей клиники, человек он весьма спокойный и воспитанный, вот я и решил, что ему полезно было бы немного развеяться. Страдает амнезией, мы и имени его не знаем. Наверное, зря я… Ладно, давайте вынесем бедолагу. Прерывать собрание нет необходимости.

Уотерман позвонил в больницу и велел прислать автомобиль, а кто-то из наших медиков поговорил с владельцем ресторана. Тот хоть сперва и растерялся, но потом велел нести пострадавшего в служебное помещение. А пациент наш тем временем стал понемногу приходить в себя. Было очевидно, что он находится в состоянии эмоционального возбуждения. Он бормотал что-то нечленораздельное, разобрать удавалось лишь отдельные слова – «банда», «маленький Пол», «Марта», «авария».

Уотерман принес из гардероба свою сумку и ввел пациенту успокоительное – вероятно, барбитурат. Вроде бы помогло. Вскоре пациент открыл глаза. Голос его окреп, и речь стала вполне связной.

Уотерман – хороший врач и не мог упустить такой возможности.

– Это мой шанс, – обратился он к нам. – Может, теперь что-то расскажет… Полиция подобрала беднягу на улице полтора месяца назад. Не смогли добиться даже имени и привезли к нам. Пока известно лишь, что он был врачом, ну и нетрудно догадаться, что побывал в каких-то передрягах. Мы не особенно настаивали с расспросами, дали ему время набраться сил, но раз уж теперь у него развязался язык, надо действовать!

Удивительное зрелище – возвращение к человеку утраченной памяти. Уотерман – профессионал в своем деле, наблюдать за его работой было удовольствием. Новая личность возникла на наших глазах, как появляется из-под воды подцепленный баграми утопленник. Я просто наблюдал, сам же Уотерман непрерывно фиксировал процесс в маленьком черном блокноте. Далее я привожу диалог по его записям.

У всякого своя Мексика. Для кого-то это рыбная ловля в Акапулько и традиционная фотография с лучшим трофеем. Турист гордится величиной пойманной рыбы, а рыба, вероятно, – ростом и весом поймавшего ее американца. Для кого-то Мексика – это обязательные солнечные ванны на лужайках Куэрнаваки. Полагаю, все эти люди по будним дням становятся преуспевающими фабрикантами из Мехико или знаменитыми врачами, но я видел их только в окружении чад и домочадцев, одетыми в купальные костюмы из набивного ситца. Я слыхал даже, что есть некоторое количество смельчаков, поднимавшихся на вулкан Попокатепетль, и чуть меньшее количество спустившихся с него обратно, однако не стану утверждать наверняка, ибо не видел таковых своими глазами.

Лично у меня Мексика совсем иная. Это очень строгое и серьезное здание, водопроводные трубы в котором размечены тремя разными цветами, а в лабораториях чуешь запах, характерный для научных лабораторий в любой точке земного шара. Моя Мексика – это совместная работа с моим другом-физиологом. Имени его я не называю по ряду причин, которые вскоре станут вам очевидными. Моя Мексика – это группа умных и образованных молодых энтузиастов разных национальностей, которые не прочь иногда пошутить друг над другом, прилежно и упорно двигая химию, физиологию и множество других наук. А еще это Себастьян.

Себастьян служит у нас уборщиком. И боже упаси меня предположить, что он обыкновенный уборщик. О нет, наш Себастьян всем уборщикам уборщик. Когда я впервые его увидел, он располагал весьма пышной манерой изъясняться и такими же пышными усами. Увы, ныне от этих усов остались лишь воспоминания, хотя есть у меня основания заподозрить, что они вовсе не канули в Лету, а были украдены одним из наших юных химиков. Почти уверен, что они мелькали на ком-то в коридоре.

Так вот, когда мы познакомились, Себастьян умел пышно изъясняться лишь на одном языке. Замечу, когда очередная научная статья обсуждалась в лаборатории перед отправкой в печать, первым делом задавался вопрос: «А сказал бы так Себастьян?» С тех пор прошло много времени, и в этих стенах побывало немало иностранных ученых – преимущественно из Северной Америки. Английский сделался в лаборатории вторым языком, и Себастьян уже наловчился строить на нем формулировки не менее рафинированные, чем на испанском. Он крайне высокого мнения о международной науке и говорит о ее представителях с большим пиететом.

То есть взглядов Себастьян придерживается интернациональных, но его никак не назовешь безродным космополитом. Он мексиканец до мозга костей и, как положено мексиканцу, весьма набожен. В маленьком чуланчике, где хранятся метлы, у него оборудован алтарь, на манер тех, что мексиканские шоферы устраивают у себя под лобовым стеклом. Стоит ли говорить, что святой, которому он возносит молитвы, – это именно святой Себастьян? Конечно, на алтаре у него найдется и изображение святой Девы Гваделупской – напомню, речь все-таки идет об истинном мексиканце, – однако главная фигура, разумеется, это пронзенный стрелами римский легионер со страдальческим лицом, что вполне понятно, учитывая обстоятельства.

Теперь же я перейду к изложению одного печального события, которое имело место несколько лет назад и чуть не погубило наше небольшое, но преуспевающее заведение.

Все началось с того, что шефу пришла в голову фантазия заглянуть не куда-нибудь, а в государственный ломбард. На вопрос «зачем» ответа я дать не могу, это находится за пределами моего понимания. Вероятно, не обошлось без влияния американских подружек его супруги, уверенных, что ломбард – кладезь всякого рода колониальных украшений. В числе выставленных на продажу лотов был набор разномастных скобяных изделий – совершенно никому не нужных и потому отдаваемых за бесценок. А в лаборатории, надо сказать, таким штукам всегда найдется применение – тут прикрутить, там зажать; словом, когда шеф увидел эту кучу металла за полпесо, он счел ее выгодным приобретением.

В куче был преимущественно хлам вроде рамок для фотокарточек, огрызков меди и дешевой бижутерии, но шеф положил глаз на железные пруты. Как раз такие были нужны ему для сборки нового осциллографа. Осциллограф этот расположили ровно напротив двери в чуланчик, который Себастьян использует для хранения своих рабочих принадлежностей и отправления культа.

Атрибутом идеального ученого является совершенная беспристрастность суждений, однако на протяжении всей своей карьеры – а это более сорока лет на трех континентах – я идеального ученого не встречал. Меньшее из желаний, кои движут человеком науки, – получить результат, пригодный для публикации. Но главное из желаний – доказать, что профессор такой-то из Патагонского университета с последним своим заявлением сел в лужу.

Как бы я ни восхищался своим мексиканским коллегой, не могу не признать, что и ему эта человеческая слабость присуща в полной мере. О нет, он любит позлорадствовать не меньше любого другого человека, а за долгую и успешную научную карьеру поводов для злорадства у него было предостаточно.

Незадолго до событий, которые я намереваюсь описать, профессор Хальбвиц – прежде работавший в Шпицбурге, но после вынужденного отъезда с родины принятый в Патагонский университет – опубликовал работу о нервной проводимости. Ряд ее положений вызвали у моего друга резкое несогласие. И оспаривать их он начал с того, что в патагонском эксперименте использовался усилитель немецкого производства, который не выдерживает никакой критики по сравнению с применявшимся у нас американским аппаратом.

Действительно, несовпадение результатов, полученных у них и у нас, было совершенно очевидно. Также он выразил сомнение в качестве применявшихся Хальбвицем электродов. Надо заметить, что «плохие» и «поляризованные» электроды были и остаются излюбленным аргументом в спорах электрофизиологов.

Вскоре уже вся лаборатория знала, что битва между шефом и герром профессором Хальбвицем развернулась не на жизнь, а на смерть. Самые циничные из наших молодых коллег делали ставки на исход, причем ставки немалые – очевидно, потому, что шеф чаще всего выходил в таких случаях победителем. Однако Себастьян наш, как человек степенный и благородный, не мог выражать чувства по поводу происходящего столь примитивным и недостойным путем. Шеф, вверенный попечению Себастьяна, шеф, являвшийся национальным достоянием Мексики, шеф, к которому Себастьян не раз приглашал цирюльника и чистильщика ботинок прямо в кабинет – к немалому его, шефа, смущению, – так вот, этот шеф не мог быть не прав и вместе с тем, вопреки всякой логике, остро нуждался в помощи небес для доказательства своей правоты. Не мне рассуждать о красноречии, с каким Себастьян взывал к своему святому – где уж с моими скромными лингвистическими способностями отдать должное красотам его испанского. Так или иначе, результаты истовых молитв не заставили себя ждать. Мексиканские электроды работали превосходно, американские усилители функционировали так, что целая комиссия Эдисонов не нашла бы, к чему придраться. Работа шла гладко, и герр Хальбвиц, казалось, уже был обречен низвергнуться обратно в надмирную тьму, откуда и явился.

Увы, как бы ни были убедительны получаемые нашей лабораторией результаты, они не имели никакого эффекта на поток публикаций из Патагонии. Герр профессор Хальбвиц штамповал одну статью за другой, упорствуя в своих совершенно бездоказательных утверждениях. Противостояние растянулось на долгие месяцы и наконец привлекло внимание наших коллег из нью-йоркского Института Морганбильта. У шефа там был старый друг, доктор Шлималь, и он вызвался повторить наш эксперимент. Мы пребывали в полной уверенности, что наши результаты полностью подтвердятся, однако вскоре получили из Нью-Йорка весьма неожиданное письмо. Доктор Шлималь, рассыпаясь в извинениях, писал, что не смог воспроизвести наших показателей, вероятно, ошибочно поняв условия нашего эксперимента, и его результаты совпадают с теми, что фигурируют в патагонских публикациях. Подробное письмо с нашей стороны ничуть не улучшило ситуацию – выяснилось, что Шлималь с самого начала все верно понял и действительно повторил наш эксперимент. Положение было чудовищным. К тому моменту противостояние двух ученых уже перешло на личности. В аргентинской газете вышла статья о тлетворном влиянии Северной Америки на мексиканскую науку и о том, что государственной задачей Аргентины должно стать утверждение своего превосходства во всех сферах интеллектуальной деятельности. За ней последовала довольно шовинистическая статья в «Вестнике американской медицинской ассоциации», содержащая пренебрежительную оценку всех успехов латиноамериканских стран на научном поприще.

А мы продолжали получать те же результаты. Нервы у шефа натягивались все сильнее. И не избежать бы взрыва, если бы не удачное стечение обстоятельств: как раз в этот момент другой наш эксперимент в совершенно иной области увенчался успехом, и это спасло репутацию лаборатории. И все же по сей день имя профессора Хальбвица здесь стараются не упоминать, слишком уж это унизительно.

Тогда у нас не было ни намека на понимание, как все это могло произойти. А потом вскрылся любопытный факт. Шеф заглянул в ту самую приобретенную в ломбарде коробку со скобяным ломом, намереваясь перебрать содержимое и выкинуть ее к чертям, и вдруг обнаружил на дне пожелтевший листок, завалившийся меж двух металлических пластин.

Из написанного на листке следовало, что коробка принадлежала мексиканскому священнику и заключает в себе то, что он извлек из развалин одной из ранних церквей. Церковь была посвящена святому Себастьяну, и священник предполагал – без доказательств, но и не совсем без оснований, – что эти предметы являются реликвиями и среди них могут быть даже фрагменты тех самых стрел, от которых святой принял мученическую смерть.

Не могу знать, как именно орудия казни святого Себастьяна приобрели чудесную силу, но у нас есть Животворящий Крест как прототип, а реликвиями бывают самые разные вещи… Иисус Навин в свое время остановил солнце, и это, конечно, было чудо особо крупного размера, но ведь в рамках науки бывают чудеса и поменьше. Скажем прямо, чтобы нарушить ход научного эксперимента, чудо потребно микроскопическое, а наш-то проводился в непосредственной близости от стрел святого Себастьяна и взывающего к нему набожного мексиканца… В конце концов, едва ли римского легионера взволновали бы нужды современной науки, а вот горячие мольбы простой души могли вызвать у него понимание.

Гипотеза, конечно, неподтвержденная, однако я заметил, что с тех пор шеф явно избегает применения в работе любых материалов из источников, имеющих малейшее отношение к церкви. Не могу сказать, что он стал более религиозен, скорее, он очень раздосадован. А еще в прошлом году к нам в лаборанты хотел поступить юноша по имени Себастьян – и получил от ворот поворот. Подозреваю, что отказ не был связан с его профессиональными навыками.

Так или иначе, мораль сей краткой истории – если в ней вообще есть мораль – будет такова: пусть человек веры и человек науки не вмешиваются в дела друг друга, а лучше остаются при своих. Меж тем Себастьян-уборщик живет и процветает и, видимо от довольства собой, снова взялся отращивать роскошные усы.