Блогер Даня Удав (до блогерства Даниил Перепелкин) стоял перед зеркалом, разглядывая свое лицо, и обдумывал, какой ролик «запилить», чтобы нарастить количество своих подписчиков.

Месяца три назад Даня снял на телефон, как его песик Джинджер, истошно лая, убегал от шмеля. Видео получилось настолько комичным, что Даня за считаные часы набрал около десяти тысяч подписчиков и неожиданно стал знаменитостью. В тот же день он окончательно понял, что рожден, чтобы быть звездой. Пафосно? Ну а какие еще мысли могут быть в наше время у восемнадцатилетнего парня, на которого в один прекрасный день обрушилась аудитория в десять тысяч человек?

Но эйфория вскоре прошла, когда новоявленный блогер с ужасом понял, что своих верных подписчиков нужно «кормить» качественным контентом, и чем чаще, тем лучше. Дни шли, а Даня не знал, что ему снимать и какие посты писать. Верный пес Джинджер поскучнел. Он не дурачился, не убегал от мух, не танцевал (да, за кадром Даня пытался научить пса танцевать на задних лапах). В общем, Джинджер вел себя абсолютно по-свински. Хотя родился собакой.

Обидевшись на пса, которому до звезды страхи хозяина, Даня на свою скромную зарплату официанта купил квадрокоптер, чтобы вести модные нынче съемки с высоты птичьего полета. Но все равно лайков под постами заметно поубавилось, подписчики не так активно комментировали видеоролики. Даня был близок к отчаянию.

И вот однажды, стоя перед зеркалом и выдавливая болезненный прыщ на подбородке, Даня услышал, как его старенький айфон зазвонил. Номер был неизвестный. Парень протянул руку к смартфону и небрежно ответил:

— Але.

Из трубки донесся мелодичный женский голос:

— Привет, Даня.

— Хай, — протянул он, косясь в зеркало.

По подбородку стекала тонюсенькая струйка крови из ранки. Даня поморщился — наверняка останется шрам. Он взял ватную палочку и приложил ее кончик к развороченному прыщу.

В трубке что-то прошуршало, потом голос деловито сказал:

— Есть к тебе дельце, которое принесет славу и деньги. Интересно?

Ватная палочка выскользнула из пальцев. Данино сердце заколотилось. Наконец-то ему позвонили рекламодатели! Сейчас эта милфа с красивым голосом предложит ему сотрудничество! Даня знал, что успех к блогеру приходит тогда, когда звонят солидные компании и за деньги просят прорекламировать на его странице их продукты. Но радость показывать не нужно. Радость — это по-детски. Поэтому Даня отодвинул телефон в сторону, вдохнул воздуха в легкие и только после этого снова прижал смартфон к уху и как можно спокойнее сказал:

— Весь внимание.

— Нужно будет снимать контент. Я видела в твоем блоге, что ты снимаешь с квадрокоптера. Он же все еще есть у тебя? — Услышав Данино «ага», незнакомка продолжила: — Отлично! Надо будет вести съемку с квадрокоптера в реальном времени и транслировать ее в сеть. Платим пятьсот долларов за два часа работы. Справишься?

У Дани перехватило дыхание. Пятьсот баксов!

— С‐справлюсь, — еле выдохнул блогер.

Вся важность слетела с него, как перья с подбитой куропатки.

— Прелестно! Тогда еще кое-что…

Незнакомка рассказала, что нужно делать Дане, после чего на свой счет он получил аванс.

Тем же утром, только чуть раньше, двадцатисемилетняя сотрудница музея Марина Цаплина и ее тридцатилетний муж Антон сидели за столом и пили чай. Уютно пахло свежими булочками и топленым маслом. Лучи летнего солнца заливали стены квартиры янтарным сиянием и скользили по лицам молодых людей.

Квартира была взята в ипотеку и еще пустовала, но сердца супругов переполняли радость и гордость. Наконец-то это случилось! После двух лет скитаний по чужим углам, после неудачной попытки попросить муниципальное жилье у власти Цаплины стали обладателями собственной квартиры! И пусть от цифр по переплате глаза лезли на лоб, своя квартира этого стоила. Ну, так, по крайней мере, казалось Антону.

Карие глаза Марины проскользили по бледным дешевым обоям и задержались на одинокой лампочке на потолке.

— Слушай, — задумчиво начала она, сделав глоток чая, — обои надо поменять. Что-нибудь повеселее бы.

Антон бросил взгляд на стены. Ему было все равно, какие обои на них, главное — стены теперь свои, родные. Однако ремонт в новой квартире — это классика. Все пары должны пройти через это. Антон усмехнулся.

— «Повеселее» — это какие? Как в красной комнате?

Марина оторвалась наконец от обоев, которые прямо сейчас была готова сорвать, и непонимающе посмотрела на мужа.

— Что за красная комната?

Муж хохотнул.

— Дорогая, несложно догадаться! Это же классика: красные обои, плетки…

Марина закатила глаза, поняв, что он имеет в виду.

— Блин, Цаплин!

— Ладно, ладно, молчу.

Антон взял булочку, ловко разломил ее напополам и на обе половинки намазал масло. Готовый бутерброд он положил на тарелку ближе к жене и взял целую булку. Марина на автомате забрала приготовленный бутерброд и принялась есть.

— А здесь надо новые полы постелить, — с набитым ртом сказала она.

Антон неопределенно пожал плечами.

Покончив с завтраком, он нежно провел ладонью по лицу жены, задержав взгляд на темной родинке на ее щеке. Он безумно любил эту родинку. Потом положил руку на плечо Марины и таинственным голосом сказал:

— Маринка-корзинка, а у меня хорошая новость…

Марина саркастически выгнула бровь.

— Ты совесть нашел?

— Лучше, милая. Намного лучше.

В карих глазах мужчины блеснул огонек. Антон улыбался одними губами, пряча свою новость, и молчал. Глядя на его хитрое лицо, Марина прищурилась. Всегда он так! Зная ее нетерпеливый характер, кинет интригу и молчит! Потеряв терпение, девушка больно ущипнула мужчину.

— Ну говори уже!

— Ай! — Антон отпрянул от жены. — Ладно, слушай. Твоего бессовестного мужа наконец-то повысили до замглавы администрации Октябрьского района.

Звучит это, конечно, куда солиднее, чем есть на самом деле. Администрация Октябрьского района, одного из четырех в городе Большое Брюхо, занимается мелкими делами: на своем участке следит за дорогами, контролирует покраску деревьев и заборов, выявляет нежелательные элементы общества и проводит с ними профилактические беседы. Но главная обязанность администрации заключается в том, чтобы ежемесячно собирать платежи с каждого жителя и перечислять их в городскую администрацию, самую главную из всех большебрюховских администраций.

Какие же платежи собирают с людей? В Большом Брюхе особый налог — на пользование благами города. Словом, если человек утром встал, умылся и пошел на работу по асфальтированной дороге, затем сел в автобус и с комфортом доехал до места службы, то он обязан заплатить налог, потому что ему не пришлось идти через темный дикий лес и ехать в повозке, трясясь и отбивая зад на необустроенной дороге. Родители школьников платят за то, что учатся их дети в современных классах, а не в сараях. Пожилые люди платят за то, что в работающих поликлиниках им выписывают рецепты на лекарства, а работающие аптеки эти лекарства отпускают. Таким образом, налог платят все: и пенсионеры, и работающий класс, и даже школьники. Налог этот придумал и внедрил губернатор области Александр Михайлович Приплясов, и он очень гордится этим новшеством. Надо ли говорить, что «сборщиков налога» народ не любит? Деньги им порой швыряют в лицо, и иногда в спину сборщикам сыплются проклятия.

До недавнего времени Антон был таким же сборщиком, и он искренне не понимал, почему же люди его ненавидят. Ведь он выполняет нужную работу, а люди, считал он, просто не осознают, что этими налогами создают хорошее будущее своим детям. Иногда, конечно, и в его душе возникали сомнения. Он мог посчитать, сколько платит каждая улица, каждый квартал, но куда потом уходят эти бешеные суммы, было непонятно. Поэтому Антон старался не думать об этом, заглушал ростки сомнений мечтами о прекрасном будущем с горячо любимой супругой Мариной. На новой же должности он освобождался от ежемесячных хождений по квартирам.

С театральным вскриком «аллилуйя!» Марина воздела руки к небу. Она потянулась к нему, чтобы обнять, и зацепила локтем чашку с чаем. Антон схватил чашку, но поздно — темная чайная жидкость мгновенно впиталась в светло-розовую скатерть.

— Ну вот, теперь еще и скатерть покупать! — воскликнул он, впрочем, без злобы.

Он попытался усадить Марину к себе на колени, однако та проворно увернулась и потянула мужа к себе.

— Ну, ты теперь богач, можешь себе позволить.

Марина положила руки ему на плечи, и он горячо зашептал:

— Я же говорил тебе, все у нас будет как надо. Каких-то тридцать лет, — здесь он снова засмеялся, — всего тридцать лет, и мы рассчитаемся за квартиру. А ты родишь мне троих детей.

— Да хоть десять!

Антон захохотал.

— А как мы их прокормим?

— Все равно.

Марина потянулась к мужу и нежно поцеловала его в губы.

— М‐м-м, а чего тогда ждать? Сострогаем прямо сейчас первенца, — интимно прошептал Антон и, легко подхватив Марину на руки, понес ее в спальню, в которой кроме надувного матраса больше ничего не было.

То счастливое утро осталось для них памятным надолго, потому что через несколько минут супруги узнали новость, которая изменила их жизнь. Пока они предавались акту любви, эта новость, опубликованная на странице одного чудака, проникла в телефоны супругов и терпеливо ждала их внимания.

Первым ее увидел Антон, когда они с Мариной, расслабленные и счастливые, лежали в постели. Он взял свой телефон и стал листать ленту.

— Ничего себе! Смотри, что Купцов выложил! — воскликнул он и показал жене экран телефона. Марина прочла:

«Не секрет, что жизнь простого рабочего человека стала сложнее. Да, цены на питание растут, проценты по ипотеке взлетают, подобно ракетам, в космос, а заработная плата тем временем ползет в гору, как старая черепаха. Поэтому, серьезно обдумав положение моих дорогих земляков, жителей нашего славного доброго городка Большое Брюхо, я принял следующее решение, которое может изменить жизнь тысячи людей.

5 июля в 18:00 МСК в гостинице „Биг Лайф“ я, Илья Купцов, намерен осуществить лично мною придуманные АНТИКРИЗИСНЫЕ МЕРЫ — я сброшу с шестого этажа два миллиона долларов. Акция эта — единоразовая и предназначена для простых жителей города Большое Брюхо!

Приходите все, зовите своих любимых, друзей, родственников! Изменим наше будущее вместе!»

Внизу под постом было фото картины, написанной акварелью. На картине изображена площадь, на которой стоят десятки людей. Под их ногами лежат сброшенные оковы, а руки тянутся куда-то вверх. Внизу красными буквами выведено название: «Дыхание свободы».

Пока Марина читала и рассматривала фото, Антон встал с постели и, потирая подбородок, стал ходить по комнате.

— Розыгрыш, — резюмировала Марина — несмотря на детское любопытство, в ее характере также удивительным образом уживались трезвый ум и холодный рассудок. — Или ради хайпа он это устраивает. В любом случае не будет нормальный человек выбрасывать такие деньги на ветер.

Но Антон словно не слышал жену. Высокий, худощавый, с темными глазами, он сейчас был похож на взволнованного хищника, почувствовавшего голод. Марина оперлась локтем на подушку и нежно улыбнулась.

— Антош? Ну ты поверил, что ли, котенок?

Мужчина остановился посреди комнаты, поставив одну руку на бедро. Его глаза лихорадочно блестели. Покачав головой, он сказал:

— Знаешь, о чем я думаю? Я думаю, что это аморально. Этот пост.

— Почему?

Антон развел руками.

— Если это правда и Купцов хочет скинуть деньги с балкона, то это не благотворительность. Это кость собакам. Так нельзя с людьми. А если это неправда и он просто хочет разыграть всех, то он еще бόльшая свинья. Для чего это все? — Антон кивнул на телефон.

Марина подняла глаза к потолку и задумчиво проговорила:

— Кто же знает, какие цели он преследует…

Антон снова покачал головой, подошел к окну и, положив руки на подоконник, замер. Он помнил Илью мальчишкой. Тот младше Антона лет на пять, поэтому дружбу с ним Цаплин не водил.

Илья Купцов родился в Большом Брюхе. Его отец занимал руководящую должность в администрации города, был достаточно влиятельным человеком, но потом резко пропал, прихватив с собой несколько миллионов бюджетных рублей. Эти деньги, по слухам, предназначались на строительство жилья для бывших работников заводов и пенсионеров — так называемые «жилищные» деньги. Скандал тогда был оглушительный. Приезжали люди с проверкой, вели допросы.

Илья с матерью, пережив предательство Купцова-старшего, уехали в Москву, и долгое время о них ничего не было известно. Но буквально около года назад Илья появился в соцсетях. В интернете он позиционировал себя как успешного бизнесмена. Фотографии из офиса в «Москва-Сити», с отдыха на заграничных курортах — везде Илья Купцов счастливо улыбался и смотрел искренними голубыми глазами. Может быть, этой своей акцией разбогатевший Илья решил вернуть награбленные отцом деньги? Совесть проснулась?

— Может, он действительно хочет помочь людям? — нерешительно сказал Антон, обернувшись.

— Возможно, — отозвалась Марина. — Но все равно это как-то… унизительно.

— Что унизительно?

— Стоять под окнами и ждать, когда Купцов начнет бросать деньги.

— Да, ты права. Это унизительно.

Антон вспомнил всех тех людей, к которым он приходил за уплатой налога. Вспомнил брезгливое выражение их лиц. Их можно понять. Зарплаты в Большом Брюхе крошечные, градообразующих предприятий нет, безработных — как собак нерезаных, а еще он, Илья, заявлялся на порог: здрасьте, мол, выворачивайте карманы! Он бы хотел сказать людям, что этот налог призван изменить будущее, как твердило начальство Антона на собраниях, и нужно лишь немного подождать, но стоило только заикнуться об этом, как в него летели обидные слова. И теперь он представил, как все эти люди, которые еле-еле сводят концы с концами, стоят под балконом, задрав головы вверх, и послушно ждут, когда на них посыплются доллары. Антон стиснул челюсти. Это ужасно.

Он сделал очередной круг по комнате и остановился напротив безмятежно раскинувшейся на простынях супруги. Глядя на нее сверху вниз, он решительно сказал:

— Вот что: нельзя позволить людям пойти туда.

Марина снова приподнялась на подушках. Муж выглядел непривычно серьезным.

— И что ты сделаешь?

Антон пожал плечами.

— Не знаю, надо подумать.

Марина сперва хотела пошутить, что им следует взять метлы и лопаты, чтобы притвориться дворниками, и пятого июля пойти к этой гостинице и этими метлами начать прогонять каждого, кто подойдет туда, но, натолкнувшись на странный огонек в глазах мужа, она передумала и теперь внутренне радовалась, что не сказала свою глупую шутку.

Муж выглядел встревоженным и смущенным, словно эта новость за считаные секунды нарушила в нем привычный жизненный ритм.

— Только прошу тебя: что бы ты ни задумал, будь осторожен, — сказала она.

Вскоре Марина встала с постели, приняла душ, а после надела легкое платье, накрасила губы, поцеловала Антона и выпорхнула из ипотечной квартиры. Сегодня у нее было много дел.

Большое Брюхо получило свое название благодаря знаменитому человеку, основавшему этот городок в семнадцатом веке. Купец Петр Петрович Большебрюхов, родившийся в Москве, но всегда стремившийся к тишине и уюту, в молодости ушел из родного города в поисках такого уголка на земле, где можно было бы основать обитель своей мечты.

Трехнедельные поиски привели купца в живописное место на берегу широкой реки. Подобно Петру Великому, Петр Петрович, как император, стоял в окружении верных друзей и лицезрел живописную степь и холмы синеватых гор. «Здесь!» — понял Большебрюхов. Так возник городок Большое Брюхо.

Петр Петрович был человеком с богатым внутренним миром и на протяжении своей жизни любил собирать раритетные вещи. К шестидесяти годам он собрал внушительную коллекцию всевозможных монгольских и китайских украшений, предметов быта людей Средневековья, а также картины известных и неизвестных художников.

— Ах, какая красота! — повторял Петр Петрович всякий раз, когда входил в свой просторный и богато убранный кабинет, где все его сокровища хранились на бесчисленных полках длинных шкафов из резного дерева. — Какое чудо человеческой мысли! — дрожащим голосом вскрикивал он, глядя на темные полотна, висящие на стенах.

Всякий раз Петр Петрович смахивал слезу, бегущую по его пухлой щеке. Таким он оставался до конца своих дней.

Однажды зимним утром купец Большебрюхов, лежа на мягком диване и созерцая картину неизвестного художника Колокольчикова, отдал свою утонченную душу Богу. А как только прошли пышные поминки, два сына почившего купца перерезали друг другу глотки за право наследовать сокровища отца. Да-да, сыновья Большебрюхова тоже выросли людьми с утонченным вкусом, но, к сожалению, это-то их и погубило.

Так как они умертвили друг друга в отчаянной схватке, все, что собирал купец долгие годы, досталось властям городка. Надо отдать должное людям, они открыли музей имени Петра Большебрюхова, и все его красивые и редкие вещицы стали в этом музее экспонатами. Кроме двух ржавых ножей, которыми были убиты сыновья Большебрюхова, здесь хранятся чудные украшения начала четырнадцатого и середины пятнадцатого веков. Это, по сути, безделушки, сделанные из серебра, меди и бронзы. Некоторые украшения — из золота, но этого драгоценного металла там в таком ничтожном количестве, что они не представляют особой материальной ценности.

Картины известных художников при перевозке таинственным образом пропали, остались только работы неизвестного Колокольчикова. Картины эти поначалу собирались оставить на чердаке, однако работники музея рассудили так: коли картинами обладал сам Большебрюхов, значит, в них что-то есть такое, что прятать от глаз народа непростительно. Одно только имя Большебрюхова делает картины Колокольчикова немного ценными. Поговаривали, что картин этого художника было шесть, четыре из них хранятся в музее, а оставшиеся две исчезли.

На трех полотнах изображена сельская жизнь, природа, от них веет спокойствием и уютной тишиной. Лишь одна из картин, под названием «Правда», выделяется на фоне других. На полотне — бородатый мужчина с письменами в руках, одетый в длинный черный плащ. Его окружают люди, вооруженные почему-то зелеными яблоками и ярко-красными помидорами. Почему же создается впечатление, что люди вооружены едой? Все из-за их застывших поз и хмурых взглядов, обращенных на человека с письменами. Кто-то целится в человека яблоком, чей-то помидор уже летит прямо ему в голову. Словом, видно, что люди на картине относятся к бородатому с неприязнью. Странная это работа и противоречивая. Те, кто видел ее, говорили, что вместо фруктов и овощей у людей должны быть в руках вилы и топоры. Какому здравомыслящему человеку придет в голову вооружиться яблоком? Кто-то говорил, что люди на картине изначально не знали, что им хочет рассказать бородатый человек, потому пришли с помидорами и яблоками, чтобы полакомиться ими во время лекции, и то, что он рассказал, им не понравилось. Еще один вопрос, который задавали ценители искусства: что же сказал бородатый? Предположения сыпались как из рога изобилия. В общем, картина все время вызывала споры и даже ссоры между особенно взрывными ценителями искусства. Работникам музея эти ссоры не нравились, и вскоре «Правда» от греха подальше была отправлена на чердак, где тихо покрывается пылью вот уже несколько лет.

Кроме музея городок славится буйной зеленью, разросшейся не только в немногочисленных парках, но и на восточной окраине города, в зданиях разрушенных заводов и авиационных ангаров, в которых ржавеют и догнивают советское оборудование, всевозможные двигатели внутреннего сгорания и старые самолеты. Цветущая зелень выгодно скрывает на земле битое стекло от бутылок, а пожелтевшие прошлогодние травы стелются по земле и служат чем-то вроде мягких подушек, которые используют подряхлевшие и серые на вид люди, периодически приходящие сюда. Они приходят, садятся на траву и сонными глазами смотрят на выбитые окна зданий.

Но есть в городе не только повальная дремота, сковывающая людей. Есть и одна страсть — неимоверная жажда местных жителей пить чай в любое время года. Чай здесь пьют везде — в крохотных квартирках, в кафе и барах. Если по всей России стоят маленькие кофе-бары, то в городе Большое Брюхо — чай-бары. Чай пьют и зеленый, и черный, и китайский, и английский. Любой уважающий себя житель Большого Брюха имеет на своей кухне не менее десяти сортов чая. Небольшая часть городских жителей, у которых имеются деньги, проводят свои вечера в знаменитых «Чайных Приплясовой» — заведениях, принадлежащих дочери губернатора области.

И еще одна особенность города заключается в том, что несколько лет назад губернатор области Александр Михайлович Приплясов велел расселить весь частный сектор по многоэтажкам, поскольку, по его мнению, «деревянные уродцы портят облик города». А чтобы жители активнее покупали квартиры в многоэтажках, Приплясов запретил выдавать лесобилеты на вырубку леса, а также приостановил все поставки угля в город.

Двадцать восьмого июня на одной из тихих и сонных городских улиц молодой мужчина по имени Витя и по прозвищу Кипиш прочел новость о том, что через неделю Илья Купцов «раздарит» два миллиона долларов всем желающим. Витя пришел в сильное душевное волнение.

Впрочем, это волнение с ним случалось всякий раз, стоило ему услышать что-то из ряда вон выходящее, потому-то его и прозвали Кипишем.

За свои неполные тридцать лет Витя много раз задумывал и осуществлял самые разные предприятия. В детстве он жил с матерью и с дедушкой-инвалидом. Денег вечно не хватало, поэтому Витя вырезал фигурки из дерева и продавал их в школе. После обеда он толкался на рынке, пытаясь всучить потенциальным покупателям книги из внушительной библиотеки дедушки. А в восьмом классе он стал собирать велосипеды. Детали Витя искал на свалках, из-за чего вечно попадал в поле зрения полиции, тогда еще милиции. Как-то раз, осенью, у какого-то ребенка в школе пропал велосипед. Обвинение сразу пало на плохо одетого мальчишку, который в то время всем предлагал подержанный велик. Конечно же, никто не поверил, что Витя сам собирает транспорт, и он был поставлен на учет. А когда ему исполнилось шестнадцать лет, кто-то дерзко ограбил продуктовый магазин, и все сразу вспомнили о подозрительном юноше. Настоящих грабителей так и не нашли, и ограбление магазина было повешено на Витю. Сколько слез выплакал он в детской колонии, сжимая до боли кулаки и вспоминая милиционера, который без разбирательств безжалостно вынес ему приговор!

— Ну где искать-то их? — говорил следователь. — Ни следов, ни отпечатков. Вон этого пакуйте, все равно он уже засветился.

Когда Витя вышел из тюрьмы, дедушка к тому времени уже умер, а мать слегка тронулась умом. Ярость за годы в тюрьме притупилась, обида ушла на дно сердца. Витя понял, что ничего он не сделает с сильными мира сего и лучше для него будет просто жить дальше. Но он уже не был таким пылким, романтичным и творческим ребенком, он был просто бывшим осужденным, пытающимся найти средства, чтобы выжить.

Вот и сейчас, узнав, что в городе пройдут «антикризисные меры» Купцова, Витя ослеп от идей, которые стали вспыхивать в его голове, одна безумнее другой. Видел он себя уже с автоматом в руках, а рядом с ним — целая группа его личных бойцов. Вот он, Витя, стоит в камуфляжной форме, на щупленьком его теле — бронежилет, плечо приятно оттягивает тяжелый автомат. Витя поднимает руку и жестом указывает бойцам «вперед», а те, аки ястребы, тихо и решительно проскальзывают к двери номера гостиницы, в котором находится Илья Купцов, миллионер и благодетель, и замирают перед ней, выставив вперед автоматы. Витя подходит к двери, одним пинком вышибает ее и подходит к ошарашенному миллионеру. «Я забираю деньги! — властным тоном говорит Витя. — Сопротивляться не советую!» Купцов спешно соглашается и пятится к балкону, а Витя лениво кивает бойцам: «Забирайте». Затем Витя видел себя в вертолете, ожидавшем его на крыше гостиницы, Большое Брюхо с высоты птичьего полета, а вот он уже летит с огромной суммой прямо на Мальдивы…

Витя настолько поверил в свои мечты, что не заметил, как начал искать на «Авито» объявления, где можно купить оружие и нанять вертолет, но вовремя опомнился — все-таки годы, проведенные в тюрьме, научили его кое-чему. Главное, когда задумываешь какое-то предприятие, — не кипишуй!

Витя посмотрел на себя в зеркало, придирчиво оглядел свое рябоватое лицо, маленькие зеленые глаза, редкие пепельные волосы и худые плечи.

— Хорошо, — сказал он отражению в зеркале.

Что означало это «хорошо», непонятно.

Он включил воду и ополоснул лицо, намочил голову и постарался пригладить давно не мытые волосы. Однако получилось еще хуже. Капли воды стекали по волосам и сероватой коже и падали на впалую, словно чахоточную грудь.

— Хорошо, — решительно повторил Кипиш.

Вытерев лицо полотенцем, мужчина заварил себе крепкий чай и стал думать. Через несколько минут раздумий он взял телефон и позвонил своим корешам Натюрморту и Кроту.

Натюрмортом парня прозвали за его тягу ко всему красивому, в особенности из-за его страсти к выращиванию цветов. Дима Натюрморт был утонченным высоким блондином. Он носил очки, движения его были плавными, как у танцора, а речь — мягкой и тихой, как у библиотекаря. По нему никак нельзя было сказать, что он отмотал срок за дерзкое ограбление. А Паша Крот, напротив, был крепким, приземистым, с руками как у борца, немногословным и серьезным парнем, который почему-то постоянно недоверчиво щурился. И с Кротом, и с Натюрмортом Витя Кипиш познакомился в тюрьме.

Крот и Натюрморт пришли через час после звонка Вити, деловито прошли по небольшому помещению и сели на продавленный диван. Солнечные лучи, наглые и любопытные, били в распахнутое окно и, как кошки, лежали на полу.

Кипиш встал перед друзьями и прочистил горло, всем видом показывая, что он хочет сообщить нечто чрезвычайно важное и торжественное. Парни на диване напряженно смотрели на своего кореша, внутренне приготовившись к его речи, но тот, вопреки их ожиданиям, всего лишь коротко сказал:

— Пацаны, есть дело.

Сказал, значит, и стоит, с ноги на ногу переминается. Натюрморт и Крот еще некоторое время подождали, скажет ли еще что-то Кипиш, но тот твердо следовал своей установке «не кипишевать», учился самообладанию. Натюрморт поднес тонкую руку к подбородку, потер его. Между бровей легла изящная морщинка, изобличающая в мужчине склонность к поэтическим мыслям.

— Кипиш, а можно чуть-чуть поподробнее? — мягко подтолкнул его Натюрморт.

Реденькие брови Кипиша прыгнули вверх, ноги сами заходили по стертому линолеуму.

— Купцов Илья — знаете такого? Богатенький Буратино, вроде поднял бабло на нефти, какие-то дела у него в Москве, но не суть. Короче, через неделю он лавэ будет раздавать.

— Много? — деловито спросил Крот, щурясь от солнца.

Витя выпучил глаза и развел руки в стороны, изображая очень много денег.

— Нам до гроба хватит. Два лимона зеленых.

— Удивительно, — протянул Крот.

Не выдержав, он встал с дивана, шагнул к окну и одним резким движением задернул штору. Комната сразу стала золотистой и уютной.

Натюрморт наморщил красивый лоб, изящно смахнул с него светлую прядь и изрек:

— В Африке люди мочу коровью пьют — вот это удивительно. А то, что Кипиш сейчас сказал, — полная лажа.

Витя насмешливо блеснул золотым зубом, глядя на друзей.

— Что, не верите? — Он вынул из заднего кармана джинсов телефон и сунул его друзьям под нос. — Читайте.

Наблюдая за друзьями, Витя продолжал усмехаться. Когда Натюрморт поднял на него глаза, Кипиш увидел в них загоревшийся хищный огонек.

— Что ты предлагаешь? — спросил кореш.

— Предлагаю забрать эти деньги. Все, до цента.

Натюрморт присвистнул. Лицо Крота оставалось непроницаемым, лишь на его лбу выступали капельки пота.

— Забрать прямо в номере, — продолжал Витя. — Чтоб Илья не успел сбросить их с балкона.

Крот покачал головой и прищурился.

— Не прокатит, — мрачно сказал он. — Охраны будет больше, чем пальцев у тебя на всех конечностях.

Натюрморт широко улыбнулся, обнажая хорошие зубы, и повернул голову к зашторенному окну.

— Эх, что мы за существа такие… — в голос сказал он.

Кипиш и Крот непонимающе посмотрели на него. Натюрморт хохотнул.

— Зимой по солнцу тоскуем, а летом прячемся от него. Сволочи, одним словом. Форменные сволочи… Надо подумать. Выпить ароматного чайку и основательно подумать.

Трое друзей отправились в любимый чайный бар, заказали три чашки, попросили ароматных пампушек и, расположившись на диване, стали думать, как забрать у Ильи Купцова два миллиона долларов так, чтобы никто не пострадал. Долго они обсуждали, гадали, как лучше ограбить Купцова. Натюрморт предложил переодеться в горничных, зайти в номер под предлогом уборки и тремя пылесосами высосать все деньги. Крот заявил, что в горничную переодеваться не станет — мол, не по-пацански это, — и сказал, что лучше всего ограбить Купцова, когда тот будет ехать из аэропорта. Правда, придется перекрыть дорогу двумя внедорожниками. Однако выяснилось, что ни у кого из присутствующих нет внедорожника. Натюрморт попытался снова пропихнуть идею с горничными, но Крот решительно махнул рукой: «Нет».

Они так оживленно дискутировали, что совсем не замечали, как за соседним столиком к их разговору прислушивается темноволосая девушка в черных очках. Она медленно ела морковный пирог и пила чай с имбирем и лимоном. Витя Кипиш даже не догадывался, что эта девушка живет в том же доме, что и он, только этажом выше, и так же, как и он, состоит в общедомовом чате.

Три друга, так ничего и не придумав, договорились продолжить мозговой штурм на следующий день. Когда Натюрморт, Крот и Кипиш разошлись по домам, у последнего зазвонил телефон. Витя взглянул на экран и нахмурился — номер был неизвестный.

— Але?

— Привет, Витя, — раздался в трубке женский голос.

— Привет. Кто это?

— Неважно. Слышал, что Купцов хочет сбросить деньги?

Витя напрягся.

— Ну слышал.

— Есть дело к тебе, — спокойно сказала девушка. — Приходи завтра вечером к мосту — кое-что найдешь там, где в детстве свои сокровища прятал.

— Кто это?

— Доброжелательница.

Кипиш не то чтобы испугался, но то, что неизвестная женщина знает, где он прятал в детстве свое небогатое имущество, насторожило, потому что никто этого не знал. Ну, так, по крайней мере, думал Витя Кипиш.

…Ночь выдалась лунной, нежной и теплой. Витя шел к мосту и думал о том, как было бы прекрасно сейчас прогуляться с девушкой. Голос анонимной доброжелательницы был приятным, мелодичным. Наверное, обладательница этого голоса очень красива. Витя чувствовал себя как в каком-то романтическом фильме, и ему ничуть не было страшно.

Дойдя до моста, он остановился. Разбитая пустынная дорога тянулась в темноту ночи. Автомобилей не было. Да и кто из жителей города будет ездить в такой час? В тишине слышалось легкое бормотание Мертвой реки — той самой, возле которой Витя в детстве проводил много времени, воображая себя пиратом и разбойником.

Спрыгнув под мост, он едва не наступил в темную воду. Несколько лет назад был скандал, связанный с этой речушкой. Маленький химический завод, который работает и по сей день, сбросил в нее отходы, отчего вода в реке приобрела розоватый оттенок. Красивый был цвет, но люди, испившие из этой реки, стали заболевать странной болезнью — горло покрывалось волдырями и болячками, и лишь через несколько дней они исчезали. Власти города запретили брать воду из реки. Несколько дней на поверхность воды брюхом вверх всплывала погибшая рыба, а потом она и вовсе пропала. С тех пор никакой живности в Мертвой реке больше не наблюдается. Воду привозят из другой реки, протекающей в сорока километрах от города.

Витя отодвинул небольшой валун, закрывающий тесный вход в небольшую норку. Было темно. Пахло сыростью, камнем и чем-то вроде машинного масла. Он включил на телефоне фонарик и посветил внутрь. На земле лежал непонятный белый сверток. Витя осторожно развернул его. Внутри оказались три пистолета, пачка патронов и маленький серебристый ключик. Кипиш присвистнул.

Громко зазвонил телефон.

— Але?

— Нашел?

— Что это?

— Это мой подарок тебе. Взамен я хочу двадцать процентов от тех денег, которые вы заберете. Идет?

— А ключ?

— Черный ход в гостинице.

— Кто ты?

— Я же сказала: доброжелательница… и твой личный информатор.

Витя аж зарделся. Личный информатор!

— Пятнадцать, — выдохнул он.

— Что пятнадцать?

— Процентов. Пятнадцать, — грубовато пояснил он.

Излишне грубовато. В общем-то, этой приятной девушке он мог бы отдать двадцать процентов, ему совсем не было жалко, но отчего-то в эту лунную, в эту таинственную ночь у Мертвой реки захотелось поторговаться, как бандиту из фильма, почувствовать себя, как в кино.

Сердце Вити замерло. Девушка на том конце помолчала, потом усмехнулась.

— А ты неглуп. Это похвально… Договорились. Делайте все тихо.

— Договорились, — деловито повторил Кипиш и, позабыв, что лежит в темной норе, дернул головой, лихо отбрасывая челку, и тут же треснулся о бетон. — Ох!

— Аккуратнее, — засмеялась на том конце девушка и отключилась.

Витя Кипиш, дрожа от пронзившего душу радостного волнения, прижал сверток к груди и потрусил к себе домой. В его груди все клокотало от нетерпения и легкого страха. Наконец-то! Он, Витя Кипиш, пойдет на главное дело своей жизни, которое принесет ему огромные деньги!

Но даже не это главное было в ту ночь, а то, что в Витю поверила таинственная незнакомка. Вот отчего дрожало его сердце. Вот отчего страх перед «делом» практически не ощущался.

Губернатор области Александр Михайлович Приплясов, человек внушительный не только по должности, но и по своей физической комплекции, был крайне удивлен решением Ильи Купцова сбросить два миллиона долларов с балкона шестого этажа гостиницы «Биг Лайф». Развалившись в своем любимом кожаном кресле, он возмущался, размахивая руками, и при каждом взмахе его кресло жалобно скрипело.

— Как же это?! — кричал губернатор. — Это же дикость какая-то! Бросать деньги, словно мусор! А главное, кому? Кому, я спрашиваю?! Нет, ну я, конечно, понимаю, будут приличные люди, врачи и учителя будут, но ведь и маргиналы придут! Они, что ли, достойны такого благородия?! Дикость натуральная! Можно ведь цивилизованно помочь — отдать властям! А мы уж сами распределим туда, куда помощь требуется. Вот, например, скамейки надо в центральном парке поставить, надо здание Дома культуры покрасить, надо это… как его… Последнее пристанище… тьфу ты, улицу Гагарина отремонтировать! Правильно ведь, Пал Палыч? Надо же нам дома в божеский вид привести?

Раскрасневшийся Александр Михайлович схватил стакан с водой, стоявший на столе, и сделал несколько шумных глотков. Про Последнее пристанище он неслучайно оговорился, но об этом месте чуть позже.

Пал Палыч, мэр Большого Брюха, сухонький бледный старик, сидел по правую сторону длинного лакированного стола и смотрел на столешницу. Услышав свое имя, он растерянно кивнул: «Надо». Но, по правде говоря, Пал Палыч вообще был далек от мыслей о Купцове и его намерениях осчастливить город своими деньгами. Он пришел сказать, что хочет уволиться с поста и уехать в деревню, поскольку уже несколько месяцев страдал неоперабельным раком желудка и хотел остаток жизни провести на своей малой родине. Но Приплясов все не давал ему сказать.

— Так и я о том же! — Приплясов со стуком поставил опустевший стакан и тяжело поднялся с кресла. — Ну придут эти учителя и врачи, ну получат по тыще долларов на рыло, и что? Куда они их потратят-то? Они же таких денег сроду не видели. Они же все спустят в первый же день. А мне вот надо церковь отреставрировать! Кто об этом подумает? Эта интеллигенция? Они все только о своих желудках думают!

Александр Михайлович стал беспокойно ходить по кабинету. На его круглом лице лежала гримаса растерянности и искреннего негодования.

— Как тут не думать, — слабо откликнулся Пал Палыч. — Зарплата у населения едва покрывает прожиточный минимум.

Приплясов остановился и удивленно посмотрел на старика. Рот губернатора возмущенно искривился, губы задрожали.

— Я, что ли, виноват?! — воскликнул он. — Дотационный край! И так каждый месяц в Москву езжу с протянутой рукой! А там, знаешь ли, уважаемый Пал Палыч, за каждую копейку спрашивают!

Пал Палыч едва заметно ухмыльнулся. Каждый в администрации города Большое Брюхо знал, что Приплясов в Москву мотается, чтоб контролировать строительство своего замка. На что, спрашивается, строил себе хоромы губернатор? Ежу понятно, что не на зарплату.

Приплясов подозрительно свел брови к переносице, глядя на старика.

— Что это вы, Пал Палыч, улыбаетесь? Я что-то смешное сказал?

Ухмылка тут же пропала, и вместо нее в уголке рта Пал Палыча легла скорбная морщинка.

— Нет, Александр Михайлович, ничего смешного в создавшемся положении я не вижу. Более того, это все очень-очень страшно.

В кабинете повисла неловкая тишина, и фраза «это все очень-очень страшно», немая и невидимая, повисла над длинным лакированным столом, а потом ее спугнул грубый голос губернатора.

— «Антикризисные меры»! — процитировал название грядущей акции Купцова Приплясов. — Вообще, откуда такие деньги у этого голодранца? Это что же, хитропопый папаша заныкал и оставил ему в наследство, получается? Точно помню, не было у него… — Приплясов осекся, побарабанил пальцами по столу и завелся по новой, вдруг заволновался, ловко оттянул узел красного галстука на не менее красной шее. — Это что же… это он намекает, что в моем городе кризис? Так, что ли, получается? А если… если привлечь этого Купцова за клевету? За очернение власти? Конфисковать эти деньги? Это же легко!

Глаза Приплясова хищно загорелись, но тут же погасли.

— Нет, так не пойдет. Что же я… А вот что! — Приплясов рванул к столу, поднял телефонную трубку и рявкнул: — Танюша! Отыщи номер Ильи Купцова… Ага, того самого… Что?.. Есть уже? Откуда?

Оказалось, что месяц назад, по словам Танюши, Купцов звонил в приемную губернатора по какой-то мелочи, вроде спрашивал про документы на землю. Секретарша Татьяна удивилась и велела ему звонить в департамент жилфонда. Тогда Купцов настойчиво просил записать его номер — вот Таня и записала.

— Умница, Танюша, — похвалил секретаршу Приплясов. — А теперь соедини меня с ним.

Он бросил трубку, затем сунул руки в карманы брюк и торжествующе посмотрел на мэра, похожего на сморщенный засохший гриб.

— Мы вот щас Купцова отговорим, Пал Палыч.

Пал Палыч кивнул:

— Да-да.

Через минуту на стационарном телефоне раздался щелчок, и женский голос сказал:

— Александр Михайлович, Купцов на связи.

Приплясов снова снял трубку и поднес ее к уху. На лице его нарисовалась дежурная улыбка.

— Илья, здравствуй, дорогой, это губернатор Александр Михайлович!.. Ага, это я. Как ты, дорогой мой?.. Ха-ха!.. Я вот по какому поводу звоню. Илья, дорогой мой мальчик, до меня вести дошли, что ты хочешь провести акцию в моем городе… Не врут, значит? А я-то подумал, что ты бы оповестил власти, согласовал бы все со мной, а то у нас несанкционированные акции… Не успел?.. Хотел сегодня позвонить? Да что ты! Конечно, ничего страшного! Я все необходимые справки выпишу, а как же! Но скопление народа в одном месте — надо разрешение… Что юрист твой сказал?.. А‐а. Ну, знаешь, все равно в обход власти нельзя ходить. Дружески советую тебе на будущее, ха-ха! Вот что, Илья: коли хочешь помочь городу — у нас тут оборудование надо купить в больницу, центральный парк облагородить… В общем, хозяйство большое. Может, ты нам эти деньги отдашь? А то народ наш несознательный, проест-пропьет помощь-то. А если властям поможешь, так мы пристроим деньги так, что они десятилетиями пользу будут приносить… А?.. Решил уже? Ну, ты подумай, подумай, Илья…

Пал Палыч, прищурившись, с интересом следил за Приплясовым. Ему пришла в голову интересная мысль, что на лице губернатора отразились все четыре сезона природы. Багровые пятна на пухлых щеках намекали на жаркое лето, капельки пота на лоснящемся лбу напоминали мокрую осень, фальшивая улыбка на губах была обманчива, как весна, а холод в глазах Приплясова говорил о суровой зиме.

— Тут налоговая уже интересуется, — продолжал губернатор, не замечая пристального внимания мэра. — Говорит, получится незаконное обогащение граждан — как с них налоги-то брать? Непонятно ведь, кому перепадут деньги и в каком размере, как-то сложно с ней все, с налоговой. Как бы они потом тебе счет не выставили за всех. А так нам бы деньги передал, мы бы перед налоговой отчитались — и никаких проблем… Что?.. Юрист все сделает? А, ну да. Но ты же понимаешь, я о тебе думаю! Мы же с твоим отцом друзьями были. А так поступок, конечно, благородный… Ну хорошо. Передумаешь — позвони, я быстро все устрою. Давай, дорогой, пока! — Багровый и взвинченный Приплясов со стуком бросил трубку и, дав волю чувствам, стукнул по столу. — Ты погляди, какой проныра! Все-то он уже знает, все-то ему юрист оформит! Тьфу! Ну, ничего, ничего. И не таких прогибали, способ-то изыщется…

В его глазах зажглись зловещие огоньки.

— Александр Михайлович… — робко подал голос Пал Палыч.

— А?

Приплясов аж подпрыгнул — он совсем забыл про присутствующего в кабинете мэра. Пал Палыч кашлянул и сказал наконец, зачем он сегодня явился к губернатору.

— Увольняюсь я.

— Ха! Насмешил. С такой должности, как твоя, Пал Палыч, не увольняются. Только если кто сверху решит. — И Александр Михайлович весело хохотнул.

Но мэр не оценил шутки. Он положил костлявые руки на стол, задумчиво рассматривая пергаментную кожу.

— Рак у меня обнаружили. Жить осталось полгода. Оставшееся время хочу посвятить молитвам и семье.

— Так лечиться же надо, Палыч…

— Какое… — отмахнулся Пал Палыч. — Мне уже семьдесят. Пожил свое. Покоя хочу.

— М‐да-а, удивил ты меня, Пал Палыч. Не было печали. — Приплясов сел в кресло. — Ну хорошо. Насчет преемника что думаешь?

Если бы Приплясов смотрел в эту секунду на Пал Палыча, он заметил бы, как тот вздрогнул. Но Приплясов смотрел на свои пальцы, похожие на сосиски, унизанные золотыми перстнями.

— Сын у меня… — дрогнувшим голосом сказал Пал Палыч.

Приплясов кинул свои «сосиски» на столешницу и осуждающе посмотрел на старика.

— Ну какой сын? А что на это в Москве скажут? Там не поймут, знаешь ли. Сын!.. Заместитель у тебя покладистый, неглупый — его и поставим.

Пал Палыч поднял мертвый взгляд на губернатора, пожевал губами.

— Неглупый, — согласился он, медленно поднялся и, не прощаясь, вышел из кабинета.

Приплясов шумно задышал. «Странный старик, — подумал он. — Мало того, что я его продвинул в мэры, так он еще рожу кривит. Неблагодарный».

Но вскоре он забыл об этой неприятной ситуации, потому что в голове прочно засела идея, как заработать на благотворительной акции Купцова.

В солнечный понедельник тридцатого июня из двухэтажного барака на окраине города вышли два пенсионера.

Вообще, это улица Гагарина, но неофициально квартал прозвали Последним пристанищем, поскольку за бараками протекает Мертвая речка, а на другом берегу виднеются кресты и гранитные памятники городского кладбища. Обитатели Последнего пристанища, в общем-то, не ропщут против тихих соседей, не страдают суеверными страхами и давно отпустили из душ иллюзорную надежду на бессмертие. Неудивительно, ведь все жильцы этих бараков — пожилые люди.

Если немного отойти от барака, из которого вышли два пенсионера, то станет заметно, что правый угол ветхого здания накренился и окна первого этажа визуально ниже окон с левого торца. И нельзя не заметить, как выкрашен барак — стены его покрыты неестественно яркой оранжевой краской, а наличники окон — синей и салатовой. Глядя на эти «детсадовские» цвета, становится понятно, что жильцы любят свой дом и делают все возможное для уюта. Но все равно барак выглядит как древний старик, нелепо наряженный в веселый костюм клоуна.

Далеко вперед тянутся такие же бараки. Возле них, прислонившись к стенам, дремлют старики, вышедшие на улицу погреть свои кости. За последним бараком начинается пустырь, сплошь усеянный хлипкими деревянными сараями. А за пустырем — город. Словом, создается впечатление, что обитатели этих домов, люди преклонных лет, и сами дома доживают свой век вдали от посторонних глаз.

Пенсионеры Федор Милентьевич и Аграфена Антиповна двинулись вверх по улице, минули Последнее пристанище и бодро потрусили по вытоптанной тропинке вдоль пустыря. Рыжая трава густо стелилась по земле, изредка сквозь нее проглядывали редкие зеленые травинки. Недалеко от тропы смотрели черными глазницами окон сгнившие и покосившиеся сараи. Оттуда доносились громкие голоса, смех и плач. Федор Милентьевич и Аграфена Антиповна, даже не видя обладателей этих голосов, знали, что не стоит привлекать их внимание, и старались идти как можно быстрее.

Миновав пустырь, запыхавшиеся старики наконец вышли на асфальтированную дорогу, по которой изредка проносятся автомобили.

Утро понедельника у губернатора Александра Михайловича выдалось противоречивым. Ему позвонил из Москвы подрядчик и обрадовал, сказав, что замок почти достроен. Приплясов возликовал. Но, как потом оказалось, ликование его было преждевременным.

Давно он мечтал о собственном замке в Подмосковье и о саде, в котором он будет гулять, когда выйдет на пенсию. Первый купленный гектар рассчитывался как раз на замок и сад. Однако подрядчик, который на утверждении проекта божился, что территории хватит не только на все это, но еще и на гараж и на домик для прислуги, теперь, заикаясь, сообщил, что надо бы для сада докупить еще гектар земли. А лучше два.

Губернатор помрачнел. Гектар земли в Подмосковье стоит как сто квартир в Большом Брюхе. Где взять такие деньги?.. Хотя если подумать… Можно, например, увеличить налог на пользование благами города. Скажем, на двадцать процентов. А что? Александр Михайлович асфальт новый положил в центре? Положил. Громоотводы поставил на зданиях школы? Поставил. Так что он заботится о населении, придраться не к чему!

Повеселевший Александр Михайлович схватил ручку и листок бумаги и стал набрасывать приказ о повышении налога, но тут в дверь поскреблись, и в кабинет заглянула секретарша Татьяна.

— Александр Михайлович, к вам пришли из общества пенсионеров.

Приплясов в сердцах швырнул ручку на стол.

— Не было печали! А этим-то что нужно?

Татьяна развела руками.

— Сказали, что по личному вопросу.

Приплясов хмыкнул и, сердито пошевелив усами, проворчал:

— Ха, они все так говорят… Ну, пусть заходят.

Едва Татьяна закрыла дверь, Александр Михайлович тяжело поднялся с кресла и попытался застегнуть пиджак. Но его любопытный полный живот, обтянутый белоснежной рубашкой, воспротивился этому, так что Приплясов остался стоять в расстегнутом пиджаке, дав возможность огромному животу смотреть коричневым пупком в растянутую дыру между застегнутыми пуговицами.

В кабинет вошли высокий старик в очках и пожилая дородная дама, оба в старомодных спортивных костюмах. Пожилая дама держала под мышкой палки для скандинавской ходьбы. Вежливо раскланявшись перед пришедшими пенсионерами, Приплясов дежурно улыбнулся и радушно протянул руки.

— Здравствуйте, здравствуйте, дорогие мои!

Подкатившись к старику и горячо пожав его костлявую ладонь, губернатор поклонился пожилой даме. Старики поочередно представились.

— Ну проходите, присаживайтесь. Таня! — Махнув маячащей за спинами пенсионеров секретарше, он приказал: — Чаю гостям!

— Что вы, какой чай? Жара на улице… — запротестовала пожилая дама.

Приплясов рассмеялся.

— Слышали, как бедуины от жары спасаются? Чаем!

Федор Милентьевич огладил рукой спинку стула из красного дерева, отодвинул его, сел и добродушно сказал:

— За таким столом да на таком удобном стуле и чаю испить в удовольствие. Мы, большебрюховцы, — как бедуины, чай у нас пить полагается хоть в жару, хоть в стужу.

Аграфена Антиповна фыркнула.

— Федор Милентьевич, вы ошибаетесь. Важно, не за каким столом, а важно — с кем. — С этими словами она с хитрой улыбкой взглянула на Приплясова и мягко добавила: — Напридумывали себе традиций, теперь весь город — чайное брюхо. Вон даже на пустыре так чая напились, что плачут.

Приплясов притворно захихикал, глядя на улыбающееся лицо женщины, на ее лучистые морщинки у глаз. Змея старая. Поддевает его, Приплясова. Видите ли, чай с ним пить для нее не честь. На бомжей на пустыре намекает. Ну, погоди!

Когда пенсионеры наконец расселись, а Татьяна принесла фарфоровый чайник и кружки на подносе, Приплясов, заняв свое любимое губернаторское кресло, сцепил руки и начал:

— Ну, уважаемые Федор Антипыч и Аграфена Милентьевна, чем обязан вашему визиту?

Старик кашлянул и поправил губернатора:

— Федор Милентьевич и Аграфена Антиповна.

— Ой, прошу прощения.

Аграфена Антиповна снисходительно улыбнулась и нарочито мягко проговорила:

— Да не стоит. Имена жителей Последнего пристанища легко из головы вылетают.

Приплясов почувствовал легкое покалывание в руках из-за желания схватить вредную старуху за горло.

Федор Милентьевич крякнул, снял очки и протер их серым носовым платочком. Только после этого ритуала он заговорил:

— Вот с чем мы пожаловали к вам, Александр Михайлович. Мы знаем, что вы человек занятой, потому не будем отнимать у вас много времени, постараемся быть краткими. Нашему обществу пенсионеров города Большое Брюхо стало известно, что молодой человек Илья Купцов выказал желание помочь населению города. Желание это, безусловно, благородное и являет собой достойный пример для подрастающего поколения, для нас, интеллигентных людей, для…

Приплясов кивал, терпеливо слушая тихий трескучий голос, и все ждал, когда появится слово «однако» или «но», потому что годы государственной службы научили его, что все сказанное до «но» и «однако» — всего лишь прелюдия.

— Если бы каждый бизнесмен так поступал, то, я смею предполагать, люди были бы добрее друг к другу, научились бы уважать наших бизнесменов. А то ведь девяностые научили опасаться их… — продолжал вещать Федор Милентьевич, сосредоточенно глядя на свое отражение на лакированной поверхности стола.

Казалось, что он совсем забыл про присутствующих людей в этом кабинете и общался с собственной персоной.

— Кхм… Федор Милентьевич, покороче, — бесцеремонно встряла в заунывную речь коллеги по старости Аграфена Антиповна.

— А? — Федор Милентьевич поднял голову и растерянно взглянул на нее, затем перевел сонный взгляд на губернатора и, кажется, очнулся. — Прошу прощения, годы работы в университете наложили свой отпечаток, — виновато улыбнулся он. — Так вот, Александр Михайлович, наше уважаемое общество пенсионеров посчитало решение Ильи Купцова опрометчивым. У нас много заслуженных работников нашего города, которые никогда не бывали на море, не получали путевок в санатории. Да и у многих пенсионеров жилье никуда не годится, а все хотят оставить что-нибудь в наследство детям и внукам. Эти люди вкалывали, десятки лет работали, а годы, сами понимаете, никого не щадят. К тому же мы люди пожилые и считаем ниже своего достоинства стоять под окнами и ловить деньги. Поэтому мы проголосовали и единогласно решили, что Купцову лучше отдать всю сумму обществу пенсионеров.

Договорив свою речь, Федор Милентьевич водрузил очки обратно на нос и сложил на груди руки, выражая тем самым твердую позицию в отношении обсуждаемого вопроса.

Приплясов крякнул от удовольствия. Как только пришли эти люди, он сразу же понял для чего. Но вот два миллиона долларов на… сколько пенсионеров живет в городе? Кажется, около пятисот. Это же получается… Приплясов на секунду взглянул в потолок, пытаясь посчитать в уме, сколько Купцовских денег придется на одну пенсионерскую душу. Получилось по четыре тысячи долларов на человека. Александр Михайлович даже с неким уважением взглянул на Федора Милентьевича и Аграфену Антиповну. Какие наглые старики!

— Я понял вас, Федор Милентьевич, только вот чего вы от меня хотите? — наконец спросил губернатор.

— Ну как же! Чтобы вы посодействовали нам в этом вопросе, оказали влияние на Купцова.

— Влияние на Купцова? Каким образом?

— Донесите до него, что из-за кражи его отцом тех «жилищных» денег мы вынуждены…

Приплясов усмехнулся. Это где же их такой наглости научили?

— Я понял вас, — с легкой улыбкой сказал он.

Тут вмешалась Аграфена Антиповна:

— Мы полагаем, что пенсионеры достойны получить эти деньги. Подумайте: если эти деньги отдать пенсионерам, потратить на улучшение жилищных условий, на строительство новых домов для них… Такое положение вещей выгоднее для города, нежели если все жители похватают под балконом эти деньги и потратят их на свои мелкие нужды — на одежду, которая и года не прослужит, на эти их безделушки…

Прирожденные ораторы Федор Милентьевич и Аграфена Антиповна, конечно же, не знали, что Приплясов никакого влияния на Купцова оказать не может. Но, как хороший руководитель и хозяин не только города, но и области, Александр Михайлович не мог показаться им бессильным. Поэтому он сказал:

— Конечно, я поговорю с Ильей Купцовым, постараюсь оказать вам содействие в вашем вопросе. Но вы должны помнить, что это его деньги и он вправе распоряжаться ими так, как считает нужным. Давить на него с моей стороны было бы некрасиво.

— Конечно, конечно, — закивал Федор Милентьевич. — Но вы постарайтесь. Если Купцов согласится передать деньги обществу пенсионеров Большого Брюха, мы, конечно же, и властям нашим любимым поможем.

На последних словах старик многозначительно посмотрел на Александра Михайловича. Несколько секунд мужчины смотрели друг на друга, а потом Приплясов, хитро прищурившись, спросил:

— Напомните, где вы трудились, Федор Милентьевич?

Старик поправил очки и с достоинством сказал:

— Мы с Аграфеной Антиповной трудились в университете. Я преподавал экономику, а она — литературу. А живем мы…

— Я знаю, где вы живете! — перебил его Приплясов — про Последнее пристанище в последние дни он слышал уж слишком часто. — Я постараюсь помочь вам. Сделаю все, что смогу.

Когда пенсионеры ушли, Приплясов подошел к тому месту, где сидела Аграфена Антиповна, и брезгливо заглянул в ее чашку. Чай остался нетронутым.

Выйдя из здания администрации, Аграфена Антиповна вопросительно посмотрела на Федора Милентьевича. Тот, шедший следом, остановился, взглянул на ясное небо и покачал головой:

— Он нам не поможет.

Аграфена Антиповна взяла старика под руку и энергично сказала:

— Значит, будем действовать сами!

В отличие от мужа, старушка была в приподнятом настроении, потому что в кабинете Приплясова ей удалось сделать то, о чем ее кое-кто попросил. Но до поры до времени это останется маленькой тайной Аграфены Антиповны.

Когда майор Игорь Степанович Обухов узнал о грядущей грандиозной денежной акции, которую собирается устроить Илья Купцов, он, естественно, не поверил. Два миллиона долларов из окна? Это каким дураком надо быть?

— Ну вот, — растерянно развел руками лейтенант Максим Подшибейко, — так и написано: пятого июля в гостинице «Биг Лайф». Все уже в курсе. Игорь Степанович, неужели вы не верите в благотворительность?

Подшибейко был еще очень молод, поэтому верил всему, что находил в интернете. Однажды он, насмотревшись роликов на «Ютьюбе», на голубом глазу утверждал, что Земля на самом деле квадратная.

— Я верю в благотворительность. Только вот она другая, Подшибейко. Благотворительность — это когда деньги перечисляют в детские дома, строят церкви. А это вот… — Обухов покрутил рукой перед лицом лейтенанта, — балаган. Цирк. И что-то здесь явно нечисто. Тем более отец этого «благотворителя» обчистил городской бюджет, помни об этом. Так что у этого Ильи тоже рыльце в пушку.

Десять лет назад, когда исчез Матвей Купцов с бюджетными, так называемыми жилищными деньгами, старший лейтенант Обухов стоял в кабинете полковника Круторогова и с жаром говорил ему, что нужно ехать в Москву вслед за женой Матвея. Он был уверен, что рано или поздно Купцов-старший, где бы он ни был, выйдет на связь со своей семьей. И к этому времени полиция должна быть готова схватить его. Но Круторогов сказал, что делом Купцова занимаются серьезные люди, а ему, Обухову, нужно вспомнить, что его работа заключается в том, чтобы выезжать на вызовы, а не совать нос куда не следует, иначе его можно и лишиться.

Игорь намек понял. Усердно работал, выезжал на вызовы, занимался мелкими кражами и старался не спрашивать про «то дело». Но однажды все-таки спросил, как продвигается расследование по делу Купцова и что слышно о нем. Круторогов тогда ему, как маленькому, сказал:

— Я уже говорил, Игорь, это очень щекотливая ситуация. Ну городской бюджет ведь сворован! Этим занимаются специально приставленные государством люди. Ты в это дело не лезь, не твоего ума это. Я тебе вот что скажу: у меня большие связи. Этот город — мой, я здесь хозяин. Хозяин должен поддерживать порядок. А для этого мне нужны хорошие люди, умные менты. Вот ты хороший человек и умный мент и, я думаю, продвинешься по карьерной лестнице. Но вот когда лезешь, куда тебя не просят, ты меня разочаровываешь. А я не люблю, когда меня разочаровывают. Ты уже сделай выводы, Обухов. В последний раз тебе говорю. Если из отдела тебя попрут, например, за нарушение субординации или за превышение полномочий, куда ты пойдешь?

Стиснув зубы, Обухов стоял навытяжку. Страшно было от того, как спокойно и уверенно вещал Круторогов, как будто и вправду этот город — его. И отдел — его, и, если он захочет, Игоря легко отправят на улицу. Существовали ли в реальности эти специально приставленные государством люди или Круторогов сознательно, по какой-то только ему известной причине спустил дело Купцова на тормозах? Игорь заставил себя не думать об этом ради своего будущего и будущего своих детей.

Но вот, спустя десять лет, фамилия Купцова снова оказалась на слуху. Только теперь сын задумал какую-то свою подозрительную акцию.

Обухов побарабанил пальцами по столу и приказал:

— Вот что, Подшибейко. Нарой-ка мне информацию об этом Илье Купцове. Чем сейчас занимается.

— Слушаюсь! — по-молодецки рявкнул Подшибейко и, развернувшись кругом, пошел рыть информацию.

Обухов Игорь был трудоголиком. Он не любил, когда в его городе происходят беспорядки. Он пресекал их довольно быстро, имел чутье на незаконные дела и гордился своей способностью раскрывать все кражи и ограбления, а также предупреждать их. Так внушительно он общался с местной гопотой, что парни свои темные дела практически свели на нет. Криминальные авторитеты в городе ушли в подполье, алкоголики почти перевелись или обитали на пустыре близ Последнего пристанища. В общем и целом город выглядел тихим и благопристойным благодаря майору Обухову. Его сонные жители могли спокойно жить в своем сомнамбулическом ритме и ничего не бояться.

Может быть, как часто подозревал сам майор, работал он на износ, чтобы заглушить скребущее чувство вины. Вины за то, что малодушно испугался тогда за себя, за семью и не стал больше задавать вопросы о деле Купцова.

Был Обухов еще не стар, сорок четыре года всего, моложав, женат, имел троих детей и в последние годы, изничтожив всю преступность, откровенно скучал на рабочем месте. А тут Купцов со своей странной акцией.

Отдав приказ лейтенанту, Обухов отправился в гостиницу «Биг Лайф».

Передний фасад шестиэтажной гостиницы «Биг Лайф» выходит на площадь Восстания. За площадью — проезжая часть, а далее — торговый центр. Справа гостиница упиралась в высокий забор, за которым шла стройка. Слева — снова проезжая часть. В общем, площадь маленькая и с большим трудом может поместить пять тысяч жителей городка Большое Брюхо. И это странно. Если Купцов хотел помочь населению, ему стоило выбрать место пошире, чтобы народ не толкался. Скажем, возле трехэтажной гостиницы «Белая мгла». Там достаточно большая пустая площадь, вот там бы все поместились. А тут…

Обухов поднял глаза вверх, пересчитал этажи. Шесть. На шестом этаже маленькие балконы. Значит, будет сбрасывать с балкона. Как корм собакам. А здесь, внизу, будет натуральная давка.

С невеселыми мыслями Обухов вошел в просторный холл гостиницы и направился к стойке регистрации. В отеле было пустынно и тихо, его шаги гулко раздавались по помещению. Отчаянно зевавшая девушка за стойкой встала со стула и поприветствовала мужчину.

— Добрый день!

— Здравствуйте, — очаровательно улыбнулся Обухов. — Как у вас тут тихо! Люблю, когда никто не шумит.

Девушка скривилась и простодушно сказала:

— У нас всегда так, даже летом. Если заселитесь к нам, никто вас не побеспокоит.

Обухов положил руки на стойку.

— Прям совсем мало народу?

— Ага.

Неудивительно. Большое Брюхо никогда не славилось обилием туристов. И зачем здесь такая большая гостиница?

— А сколько номеров у вас?

— Вообще шестьдесят два, но действующих только девять. Больше к нам и не заезжают.

— Я могу забронировать номер на эту субботу?

Девушка встрепенулась, ожила.

— Ой, нет, простите, — с сожалением в голосе сказала она. — На эту субботу все забронировано.

Обухов удивленно поднял брови.

— Все шестьдесят два номера?

Девушка смутилась.

— Понимаете, все номера забронировал Илья Купцов.

— Ах вот оно что…

Обухов задумался. Неужели Купцов действительно собирается сбрасывать деньги? А даже если и так, то почему здесь? Почему бы просто не отдать их на благотворительность?

Девушка виновато улыбнулась и развела руками.

— Мне очень жаль. Все звонят, хотят именно на субботу номера, но Илья…

— Ничего страшного, — махнул рукой Обухов. — Я могу посмотреть номер, из которого Илья будет сбрасывать деньги?

Чтобы избежать отказа, он вытащил свое удостоверение из нагрудного кармана рубашки и показал его администратору.

Номер 60 представляет собой комнату порядка двадцати квадратных метров. Красные обои местами стерты, мебель старая, в ванной комнате журчит вода в унитазе. Словом, это далеко не люкс. Почему Купцов выбрал такой захудалый номер? Обухов повернулся к стоящей в дверях девушке и спросил:

— А кто хозяин этого заведения?

— Москвичи. Они давно уже выставили его на продажу, только никто брать не хочет, — просто ответила она.

Обухов подошел к балкону, с трудом открыл скрипящую дверь и вышел наружу. Оглядев площадь с высоты, он перегнулся через перила балкона и зачем-то посмотрел на окна пятого этажа. Странно, если швырять отсюда деньги, то ни одна купюра не долетит до конца площади. Ну, только если ветер попутный поспособствует. «В субботу здесь точно будет давка», — с нарастающей тревогой убедился Обухов.

Осмотрев номер, он снова повернулся к администратору и спросил, есть ли в здании еще какие-нибудь помещения, кроме номеров и хозкомнат. Девушка сказала, что еще есть подвал, но туда никто не ходит, там хранится старая мебель.

Осмотрев подвал и не обнаружив ничего подозрительного, Обухов попрощался, вышел на улицу и еще раз с тревогой оглядел площадь. На шестом этаже, под самым основанием крыши, виднелся большой билборд, на котором когда-то крутили рекламу. Работал ли вообще этот билборд? Рекламу здесь не крутили, если Обухову не изменяла память, уже года два, потому что рекламировать-то в Большом Брюхе особо нечего. Ну, разве что чайные Приплясовой. Или охранное агентство Круторогова.

Игорь покрутился на месте, оглядел соседнюю улицу и пошел в отдел.

В кабинете он застал Подшибейко, который с сосредоточенно-глуповатой рожицей сидел перед компьютером. Обухов спросил:

— Ну что? Нарыл что-нибудь?

Молодой лейтенант вздрогнул и проморгался, словно все это время он спал с открытыми глазами.

— А?.. Да, у Ильи Матвеевича Купцова две фирмы в Москве и две автозаправки. В собственности у него дом в Подмосковье. Он богат, Игорь Степанович.

Обухов поморщился.

— Запроси Москву, надо проверить эти фирмы и заправки.

Подшибейко снова усиленно захлопал глазами.

— А как? А разрешение?

— Ну так воспользуйся. Скажи, что мы запрашиваем проверку, придумай что-нибудь, скажи, что Купцов как свидетель у нас проходит. Думай, Подшибейко! Проявляй креативность!

— Слушаюсь! — рявкнул Подшибейко, а сам весь скривился внутри.

Не нравилась ему эта подозрительность Обухова, неприятно было осознание, что нужно искать у такого человека, как Илья Купцов, какие-то темные стороны. Зачем? Человек хочет помочь людям, а он, Подшибейко, в его имущество свой нос сует. Неприятно это было, воротило от этого. И от Обухова воротило.

Про имущество Купцова он вычитал у него на странице в соцсети, потому что наивно полагал, что Купцов врать не станет. Теперь же надо официально Москву запрашивать.

Подшибейко по привычке зашел на страницу Ильи Купцова и встрепенулся — тот несколько минут назад выложил короткий пост: «Друзья! Вы уже чувствуете дыхание перемен?))» По традиции под постом было фото картины, нарисованной акварелью. На картине изображен бледный мертвец, восстающий из красного гроба. Работа неизвестного художника называется «Правда разбудит мертвеца». «Вот это креативность!» — восхитился Максим Подшибейко и поставил лайк.

Конечно же, Максим Подшибейко, очарованный Ильей Купцовым, совсем не заметил в этой картине никакого подвоха. А подвох был.

В западной части города, в еловом лесу, спрятался гостевой комплекс «Таежник». Кроме гостевых домиков здесь есть бильярд, сауна и ресторан. Густые темно-зеленые ветви деревьев, как и металлический забор вокруг, надежно скрывают комплекс от посторонних глаз. У ворот дежурит охрана. Клиентура «Таежника» — специфическая. Здесь отдыхают чиновники, бизнесмены и ослепительные девушки, приехавшие на день-другой из соседних городов.

К комплексу подкатил черный «Мерседес», и один из охранников тут же бросился открывать ворота. Автомобиль, въехав на территорию, остановился у дверей ресторана. Вышел водитель, открыл заднюю дверь Александру Михайловичу Приплясову. Приплясов глубоко вдохнул душистый еловый дух и заспешил в ресторан.

В зале ресторана у панорамного окна сидел Круторогов Юрий Викторович. На его немолодом лице выделялись квадратная челюсть и крупный нос. В маленьких, по-медвежьи посаженных глазах горел тусклый недобрый огонек. По комплекции этот человек был Ильей Муромцем, а по должности — начальником большебрюховской полиции. Нахмурившись, Круторогов глядел в окно, за которым бледнели под его суровым взглядом светло-розовые пионы, и не видел, как в зале появился его старый друг Александр Приплясов.

— Ха-ха! Вот он, одинокий мечтатель! — засмеялся губернатор.

Круторогов повернул голову, широко улыбнулся и басовито сказал:

— А, Михалыч… Здо`рово. — Окинув цепким взглядом бегемотоподобное тело губернатора, он цокнул языком и добавил: — Раздобрел ты с нашей последней встречи.

Приплясов хохотнул, погладил себя по объемному животу и скользнул взглядом по тяжелым плечам Круторогова.

— Ну а ты все из качалки не выходишь? Побереги сердце-то, Юра.

— Ты за мое сердце не переживай… Садись, Саша. Коньячку или водочки? Чтоб не ржавела лодочка.

Круторогов поднял руку вверх, жестом призывая официанта. Парень в накрахмаленной белой рубашке неслышно возник возле стола и сделал приветливое, как у стюардессы, лицо.

— Чего желаете, господа?

Приплясов тяжело уселся. Стул под ним панически скрипнул, и на мгновение лицо официанта стало испуганным. Но стул выдержал.

— Господа желают, чтоб лодочка не заржавела, ха-ха! — Приплясов скользнул глазами по золотому бейджику официанта. — Знаешь, как это сделать, Даниил?

Официант растерялся и хотел уже признаться, что не имеет никакого понятия, какие средства используются для профилактики ржавчины в водном транспорте, но вовремя сообразил, что вопрос с подвохом.

— Полагаю, нужен чай? — робко отозвался он.

Приплясов захохотал.

— Ишь ты, соображает! Ну давай, рассказывай, что у тебя есть под чай.

Перед Приплясовым аккуратно легла раскрытая папка-карта меню, и елейный голос официанта полился ручейком:

— Могу предложить вам говяжий стейк, также есть превосходная оленина под брусничным соусом, сугудай из байкальского омуля, стейк из лосося под сливочным соусом, конечно же, белужья икра, салат из чернослива, оладьи из печени трески…

— Чернослив с оладьями себе оставь, — поморщился Приплясов. — Неси оленину, икру, макароны. Пирог с рыбой у вас тут был — есть? Вот его неси. Стейк из лосося под сливочным соусом… И блины.

— Блины с ветчиной и сыром подать?

— Да.

Официант повернулся к Круторогову.

— А вы чего желаете?

Круторогов, сосредоточенно глядя перед собой, принялся загибать пальцы и перечислять:

— Отобедаем сегодня, значит, стейком. Чуть-чуть поджарьте, понял, да? Чтоб с кровью был. Потом сугудай и картошку. Сильно ее не отваривайте, пусть чуть-чуть сырая будет, и зелень сверху. Лук репчатый есть?

Круторогов воткнул свои глаза в парня. Тот поспешно кивнул.

— Есть.

— Лук, значит, почистить. Сырой. Две головки. Одну головку чеснока чуть-чуть отварите, вот прям просто кипятком обдать, а то вонять будет.

Слушая по-хозяйски развалившегося Круторогова, Приплясов качал головой и тихо посмеивался.

— Ты как на рынке, Юра.

— И хлеба принеси. Белого, — закончил Круторогов.

Официант Даниил, он же блогер Даня Удав, кивнул и умчался передавать заказ на кухню, а начальник полиции посмотрел на ухмыляющегося Приплясова и назидательно сказал:

— Трапезничать, Саша, надо с толком, с пользой для организма. Ты знаешь, сколько полезных веществ в луке? Для давления хорошо, сосудов. Лук и паразитов травит в кишечнике.

— Боже упаси, Юра! Какие паразиты?!

— А мясо мы едим полусырое — думаешь, там паразитов нет?

— Да не-е-ет, — скривился Приплясов, на миг представивший паразитов в своем организме.

— А вот и да, Саша.

Сначала на столе появились сухарики, хлеб, чай и салат из свежих овощей. Официант бесшумно ставил стаканы, графин и тяжелые тарелки, никоим образом не привлекая внимания гостей, спорящих о паразитах.

Когда пришло время основного блюда, Приплясов и Круторогов, как по команде, прервали беседу и принялись за еду. На тарелке Юрия Викторовича лежал внушительный кусок говядины, под которым расползалось красно-коричневое кровавое пятно. Щедро полив мясо кетчупом, мужчина четким движением ножа отсек от мяса крупный кусок и отправил его в рот. По мощному подбородку потекла струйка кровавой жижи. Александр Михайлович бросил взгляд на друга, увидел кровавый подбородок и невольно представил, что у Круторогова во рту не говяжье мясо, а человеческая рука.

Проглотив плохо прожеванный кусок, Круторогов взял белую луковицу и вонзился в нее крупными зубами. Плод хрустнул. Луковый сок брызнул во все стороны и попал Приплясову на лицо. Вытираясь салфеткой, Приплясов представил, как Крутороговские паразиты в панике прыгают кто куда. «Ужас», — подумал Приплясов, опустил глаза в свою тарелку, жадно облизнулся и воткнул вилку в месиво из оленины, залитой алым брусничным соусом.

— Ну, как твой замок? Закончил стройку? — спросил Круторогов, когда расправился с говядиной.

— Потихоньку, потихоньку. Хочу разбить сад, а для этого еще пару гектаров земли надо докупить. А как твое поместье?

Поместье Круторогова, о котором спросил Приплясов, находилось в пятидесяти километрах от города Большое Брюхо. Это было настоящее поместье. Когда Круторогов приезжал туда, все его работники — двадцать человек — немедленно облачались в одежды восемнадцатого века. Все мужчины должны были носить бороды и обязательно лапти, женщины должны были одеваться в крестьянские безразмерные платья и заплетать косы. Так велел хозяин. Чтобы все было как в старину. При поместье имелась конюшня, в которой содержались девять арабских скакунов, гордость Круторогова.

— Поместье… — повторил с набитым ртом Круторогов, прожевал картофелину и запил ее темно-янтарным чаем из пузатого стакана. — А что поместье? Все одно: мужики конюшню убирают, бабы — в огородах. — Юрий кинул вилку в опустевшую тарелку, и та обиженно звякнула. — Знаешь, надоело все. Я недавно смотрел фильм про Федора Конюхова — слыхал про него? Это который океан на лодке пересек. Так вот, смотрю — и знаешь, так мне захотелось в море! Вот этого вот: плывешь ты навстречу неизвестности, а вокруг только вода, ветер и чайки кричат. Белоснежные чайки. А? Красота же?

Круторогов одухотворенно посмотрел на Приплясова сияющими глазами, в которых плескалось море. Губернатор отложил вилку, промокнул жирные губы белоснежной салфеткой, зачем-то взглянул на то место, где салфетка соприкасалась с его губами, и лишь после этого с усмешкой сказал:

— Чайки-то — ха-ха! — те еще проглотки! Знаешь, почему они так жалобно кричат? Кушать потому что хотят. А в лодке ты недолго продержишься. Не смотри на этого Конюхова, у него особый склад ума. Ты другой. Ты без своих холопов и поесть нормально не сможешь, ха-ха!

Приплясов смолк, увидев, как море в глазах его друга превратилось в грозный океан, а лицо стало каменным.

— А я с собой пару холопов возьму. Для чаек. И яхту куплю. С палубой, — мрачно проговорил начальник полиции. — Зачем звал, выкладывай.

— Купцова помнишь? — мгновенно отреагировал Приплясов.

— Ха! — ухмыльнулся Круторогов.

По этому презрительному «ха!» было понятно, что он помнит названного человека.

— Сынок его Илья в эту субботу сбросит два миллиона долларов с балкона.

Круторогов кашлянул от неожиданности. Верхняя губа его презрительно поползла вверх.

— Чего-о? Откуда у этого холопа деньги?

— Не знаю, Юра. Но информация проверенная. Я сам с ним разговаривал.

На лице начальника полиции застыла гримаса удивления и возмущения. Чуйка его подсказывала, что в этом объявлении Купцова все не так просто, как кажется, и есть какой-то подвох. Только в чем этот подвох?

Однако деньги… Черт возьми, это же два миллиона долларов! Такие деньги на дороге не валяются. С Крутороговым произошла типичная ситуация — горячее желание наживы вмиг затуманило способность к критическому мышлению.

— Ты сказал, что с балкона сбросит. С какого балкона? — нетерпеливо спросил Круторогов.

— Здесь. У нас. В гостинице на углу площади Восстания.

— А кто ему разрешил?

— У него все согласовано.

— А это мы еще посмотрим.

В голосе Круторогова послышались нотки угрозы. Приплясов мотнул головой и серьезно сказал:

— Не посмотрим, Юра, а возьмем все до копеечки. То есть до цента.

Юрий Викторович секунду смотрел на Приплясова своими маленькими глазками, а затем разразился смехом.

— Ха-ха-ха! Узнаю тебя, Саша! Молоде-ец! — Он одобрительно покивал, глядя на самодовольное лицо губернатора. — Как думаешь провернуть?

— Ну, по своей линии я ничего не могу сделать — все у него согласовано, юрист там хитросделанный, придраться не к чему. А вот по твоей линии, может, что и придумаем.

Круторогов поскреб тяжелый подбородок.

— Слушай, а мне ляма зеленых на яхту хватит. А тебе на землю.

Приплясов утвердительно кивнул. Юрий Викторович вдруг спросил:

— А что у него с сопровождением?

— Я так думаю, будут его люди.

Круторогов отрицательно мотнул головой. В его голове стал стремительно созревать план.

— Этого нам не надо. Его должны сопровождать наши люди. Вот что, Саша: я парочку своих ребят выделю, а ты сделай так, чтоб он как можно меньше своих людей привез. Скажи, что полиция заинтересована в том, чтобы мероприятие прошло без эксцессов, поэтому готова сопроводить его. Вот так. Предложение это не может быть отклонено, поскольку за порядок в городе отвечаю я. Вот. Так и сделаем. Пусть он попробует вякнуть что-то против. Мы у него все заберем, а сам он в мрачные казематы тюрьмы отправится, уж я это устрою.

Приплясов одобрительно пошевелил усами.

— Мрачные казематы, — повторил он. — Да-а, Юра, всегда знал, что ты умный мужик.

Не обратив внимания на комплимент, Круторогов задумчиво добавил:

— Я еще вот о чем подумал: надо выставить забор перед площадью и впускать людей только по пропускам.

— Это как?

— Ай, Саша, фу таким тугодумом быть! — покачал головой Круторогов. — Как билеты на концерт. Людей будет много, а значит, нужны ВИП‐места. Всегда на мероприятиях есть ВИПы, и эти ВИПы всегда готовы платить. Поставим, значит, забор, вход — по оплаченным билетам. Внутри будут стоять столики с прохладительным чаем.

Приплясов захохотал.

— Ха-ха-ха! Какие ВИПы?! Кроме нас с тобой да пары человек из налоговой, одни голодранцы остались! Чем они заплатят? — Он сделал маленький глоток из пузатого стакана, покатал жидкость на языке, проглотил и, прищурившись, сказал: — Хотя… почему бы и нет? С паршивой овцы хоть шерсти клок… Тц, ну ты гений, Юра! Вот за это я тебя уважаю!

Подозрительные глазки Круторогова вперились в жизнерадостное круглое лицо друга.

— И все же, Саша, меня смущает эта акция Купцова-младшего. Думаешь, он догадался, что это мы его отца прикончили?

Губернатор снова рассмеялся.

— Кто? Илья? Он же пацаном совсем был. К тому же он такой же блаженный, как папка. Не парься, Юра. Мы и с него все стрясем, а если придется, вслед за отцом отправим.

Круторогов холодно произнес:

— Заметь, Саша, всю грязную работу делаю я, а не мы.

— Ну, дорогой! — развел руками Приплясов. — Тебе по долгу службы писано грязную работу делать. Но если бы не я, Юра… — здесь губернатор ткнул пальцем в Круторогова, — ты бы тех бабок «жилищных» так и не увидел. Так что мы с тобой как ниточка с иголочкой. Помни об этом.

Юрию Викторовичу нечем было возразить на этот аргумент, поэтому он по-акульи улыбнулся и просто предупреждающе покачал указательным пальцем.

Антон Цаплин, бывший сборщик налога на пользование благами города, сидел в кабинете и крутил в руке шариковую ручку.

Час назад его вызвало к себе начальство в лице главы администрации Октябрьского района Куцевой Нины Николаевны. Когда Антон вошел, она сидела за столом и, несмотря на духоту, кутала свое худое маленькое тело в теплый оренбургский платок. Сухонькие старушечьи губы сморщенной гармошкой запечатали рот. Блестящие мышьи глазки метнули в Цаплина невидимые копья. Рот старухи разжался, и оттуда вылетело скрипучее:

— А, вы…

— Доброе утро, Нина Николаевна, — вежливо поздоровался Антон, подошел к столу и сел напротив главы.

Перед женщиной лежал лист бумаги с мелким напечатанным текстом. Внизу бумаги синела печать. Нина Николаевна проигнорировала приветствие и сморщенной птичьей лапкой придвинула лист к Антону.

— Читай. Приказ.

Он взял в руки приказ, прочел и почувствовал, как сердце гулко заколотилось от дурных предчувствий. В бумаге было написано, что всем кадрам, уполномоченным собирать налог на пользование благами города, приказано собрать людей и уведомить их о том, что с седьмого июля сего года сумма налога повышается на двадцать процентов. Антон с внезапно охватившей его брезгливостью отложил лист и потер переносицу. Куцева сказала:

— С завтрашнего дня я ухожу в отпуск. Поеду в теплые страны косточки прогревать. — Часто моргая и теребя руками края своего платка, она нетерпеливо посмотрела в окно, словно за ним уже виднелись пальмы и пляжи теплых стран. — А ты проведи собрание и зачитай людям приказ.

Антон хотел возразить, что он совершенно не знает, как это сделать, поскольку он все время занимался только сбором этого налога, но дальновидная и опытная чиновница опередила его. Не глядя на своего зама, она сухо проговорила:

— Это одна из твоих обязанностей на новой должности — доносить до населения изменения, поправки и так далее, работать с претензиями и возражениями.

Тогда Антон все понял. Повышение, которое он недавно получил, оказалось не чем иным, как надувательством. Старая кошелка Нина Николаевна просто спихнула на него свои самые неприятные обязанности. Ей было все равно, что он чувствует, и он не мог возражать ей. И даже не потому, что это несправедливо, а потому, что черствая и бездушная чиновница Нина Николаевна Куцева уже отсутствовала в этом городе, да и в этом мире. Не физически, конечно. Одной ногой она была где-то за границей, второй — в могиле.

Как рассказать людям о повышении налога так аккуратно, чтобы избежать волны недовольства? Юлить? Выкручиваться? Простой народ этой новости не обрадуется, а это значит, что теперь сборщикам налогов придется ходить по квартирам в шлемах.

После похода к Нине Николаевне он долго сидел в своем новом кабинете, глядя в одну точку и с удивлением ощущая, как впервые в жизни холодная волна ненависти накрыла его сердце. С юных лет он мечтал приносить пользу, быть нужным человеком, поэтому пошел учиться на социального работника. Думал, что после института станет помогать людям. И чего он в итоге добился? Только должности, из-за которой его возненавидят все соседи. Успехом это не назовешь, как ни старайся.

И главное, Антон понимал, что с этой работы ему некуда уйти. Совсем… Хотя кого он обманывает? Он может пойти работать дворником или грузчиком. Но для чего тогда он пять лет учился в институте? Чтобы всю жизнь мести дворы или таскать на спине мешки?

Антон стиснул зубы и сжал кулаки. Если раньше где-то в глубине души он чувствовал, что в его жизни что-то идет не так, что-то он делает неправильно, но что именно — он не понимал, то теперь парень с ясностью осознал, что все это время он, сам того не осознавая, был на стороне зла, несправедливости, на стороне алчных хозяев города. И пора делать выбор: либо он переходит на сторону простых людей, либо остается там же, откуда начал.

Остаток дня Антон провел за разбором пухлых папок с документами, пытаясь высчитать, сколько денег собрали с народа за все годы. Результаты его ошарашили.

Когда пробило семь вечера, Антон отправился домой.

Он шел по улице, погрузившись в свои невеселые думы. Мрачно посмотрев по сторонам, перешел через дорогу. Остановился, посмотрел на вывеску на магазине и усмехнулся. Он знал, кому принадлежит этот магазинчик. Как же он раньше не замечал, что все в этом городе принадлежит двум семьям?

Чуть поодаль слышался женский голос, говорящий в громкоговоритель. Антон подошел ближе и увидел темноволосую девушку с рупором в руках. У ее ног лежала фанерная коробка с надписью: «Помощь людям, оставшимся без жилья».

— Друзья, не проходите мимо. Пожалуйста, помогите собрать деньги для жителей пустыря. У них нет продуктов и воды, — спокойно говорила девушка.

Почти каждый, кто проходил мимо, кидал в коробку деньги. Девушка благодарила и снова спокойным тоном повторяла:

— Пожалуйста, помогите собрать деньги для жителей пустыря…

Антон тоже вынул из кошелька несколько купюр и сунул их в отверстие коробки.

Метров через пятьдесят показалась вывеска «Чайная Приплясовой». Стеклянные двери открылись, и оттуда выкатился губернатор в сопровождении двух шкафоподобных охранников. Александр Михайлович остановился, завидев девушку, с интересом послушал, что она говорит, затем разразился смехом и что-то сказал охранникам, показывая на девушку пальцем. Один из охранников быстрым шагом подошел к ней и грубо сказал:

— Здесь нельзя стоять! Уходите! Иначе я заберу это! — И охранник носком ботинка поддел коробку.

Девушка обернулась, увидела Приплясова и поняла, что охранник не шутит. Без слов она опустилась на корточки, взяла коробку, сверху положила громкоговоритель и двинулась по улице.

В квартиру Антон зашел с таким мрачным лицом, что Марина, в этот момент напевавшая песенку, замолчала. Она подошла к мужу, тот молча обнял ее. Так, молча, они простояли несколько секунд, пока Марина не спросила:

— Милый, что-то случилось?

Антон поморщился и с усталой улыбкой отстранился.

— Все хорошо.

С этими словами он направился в ванную, оставив жену в недоумении.

А уже из ванной вышел совсем разъяренным.

— Ты это видела?!

Он сунул ей в руку смартфон и, заложив ладони за голову, стал ходить по кухне. На экране Марина увидела заголовок статьи, источник которой — группа «Безопасность в Большом Брюхе».

«В целях безопасности охранная служба города Большое Брюхо информирует: чтобы присутствовать на площади перед гостиницей „Биг Лайф“ 5 июля 2025 года, всем гражданам следует приобрести пропуск».

Далее следовала инструкция, где и как приобрести этот пропуск.

Приобрести! Вот что разозлило Антона.

— Они нас за скот принимают! — дрожащим от гнева голосом кричал он.

— Кто? — выдохнула Марина, хотя поняла кто.

Антон развел руками.

— Да все они! Купцов, наши власти, эта охранная служба! Еще и этот налог! — Антона окончательно прорвало. — Со следующего месяца платить надо будет на двадцать процентов больше! А я посчитал сегодня, сколько денег за все эти годы содрали с нас! Ты не представляешь, какие там суммы! Это же наглый грабеж! Грабеж населения! Какой же я идиот! Наивный дурак!

Антон выругался, подошел к окну и оперся о подоконник. Внизу зажигались фонари, улица была пустынной, лишь горстка юнцов гоготала на детской площадке.

— Ты не виноват. Не кори себя.

Он почувствовал, как на плечи легли теплые руки его жены.

— Я столько лет ходил и собирал этот налог, как дурак. Я думал, что эти деньги тратятся на наш город, но оказалось, что они просто исчезают. Такие суммы, Марина… Это неправильно. Так не должно быть. Никто не должен так жить. Они поставили нас на колени, все эти Приплясовы и Купцовы.

Антон говорил и смотрел вниз на молодых людей, смеющихся и беззаботных. Что их ждет в этом городе? Какими эти юноши и девушки станут через десять лет? Будут ли они так же беззаботно смеяться, как сейчас?

На качелях сидела девушка, рядом с ней стоял темноволосый парень. Наклонив к ней голову, он что-то с жаром рассказывал. Эта картина показалась Антону знакомой, и вдруг он кое-что вспомнил.

Десять лет назад Антон пришел к Марине домой. Она давно ему нравилась, и он в тот вечер хотел поговорить с ней. В руках у него был букет роз, а в сердце — серьезные намерения. Он позвонил в дверь на девятом этаже. Вышла мама Марины, окинула Антона подозрительным взглядом и сказала, что дочь ушла в магазин. Смущенный Антон вышел на общий балкон, намереваясь дождаться девушку. Марина тогда носила красную синтепоновую куртку, и поэтому он увидел ее еще на соседней улице. Смеркалось. Марина шла в сопровождении какого-то парня. Парень шел, неся в руке белый пакет, на голову его был накинут капюшон толстовки, поэтому невозможно было разглядеть, кто это. Не дойдя до дома, Марина остановилась, сопровождавший ее парень — тоже. Они немного постояли, о чем-то разговаривая, потом парень приобнял ее, отдал пакет и двинулся в обратном направлении. В этом жесте не было ничего плохого, так, обнимаясь, прощаются многие друзья, но Антон почувствовал укол в сердце и необъяснимую тревогу.

Антон не спросил, кто в тот вечер провожал Марину, поскольку тогда только начал ухаживать за ней, а она не торопилась отвечать ему взаимностью. Его вопрос был бы неуместен. А когда через полгода она наконец согласилась стать его девушкой, смысла спрашивать, кто тот парень, провожавший ее в тот осенний вечер, уже не было.

Но однажды Антон все-таки спросил. Марина пожала плечами и ответила, что не помнит, возможно, просто приятель. И Антону засело это в голову. Так засело, что, когда он злился или раздражался, эта сцена вновь и вновь возникала перед его глазами: она в красной куртке и он, незнакомец в капюшоне.

Вот и сейчас воспоминания снова нахлынули. Антон чувствовал, что тогда, десять лет назад, он что-то упустил. Что-то недопонял. Не поворачиваясь к супруге, он как можно более будничным тоном спросил:

— Марина, скажи мне: тогда, десять лет назад… кто тебя провожал?

Тепло соскользнуло с его плеч, и по тому месту, где только что лежали руки жены, прошел холодок. Антон обернулся. Марина отошла от него, присела на надувной матрас и покачала головой.

— Я ведь тебе уже говорила, я не помню. Наверное, кто-то из приятелей. Я тогда в спортзал ходила вечерами, может, с кем-то по пути было.

Антон болезненно поморщился, снова почувствовав укол в груди, и отвернулся к окну. Он помнил, что в тот далекий вечер она шла из магазина, а не из спортзала. Значит, она опять солгала. Она помнила, с кем шла, но не хотела говорить своему мужу. Антон почувствовал, как закипает изнутри. Усмехнувшись, он передразнил жену:

— Кто-то из приятелей! Так много у тебя было приятелей, что ты не можешь вспомнить, кто из них провожал тебя?

— Тебе не кажется, что ты перегибаешь палку? — услышал он ледяной тон Марины.

Он хотел обернуться и сказать ей, что она лгунья и что-то от него скрывает, но усилием воли заставил себя промолчать. Ведь сейчас она с ним, разве нет? Какой смысл бередить прошлое? Только слабые и глупые мужчины живут прошлым, а значит, он слаб и глуп.

Конечно, глуп. Столько лет работал на хозяев области, собирал чертов налог, и ему ни разу не хватило ума сесть и серьезно подумать обо всем этом. Слабый глупый человек, который долгие годы из-за собственной слабости лгал себе, что все прекрасно. А теперь еще и обвиняет свою жену во лжи.

«Ты жалок, Антон. Жалок. Даже если у нее было что-то с тем парнем, это было задолго до того, как она решила встречаться с тобой. Так что формально она тебе не изменяла, так что похорони эти воспоминания и никогда больше их не откапывай!»

Отругав самого себя, Антон сделал глубокий вдох, стараясь успокоиться, затем повернулся к жене, подошел к ней и сел рядом. Положив руку ей на колено, он тихо сказал:

— Извини меня. Я сегодня сам не свой.

Марина накрыла его ладонь своей и ответила:

— Я люблю тебя, и ты делаешь мне больно своим недоверием. Помни об этом, когда злишься.

Антон торопливо кивнул и повторил:

— Извини.

Новости о повышении налога и о платных пропусках на площадь Восстания, так неудачно обнародованные в одно и то же время, внесли смуту в душу не только Антона Цаплина, но и в души тысячи большебрюховцев. Впервые за много лет по городу прокатилась первая волна недовольства. Со всех уголков города только и слышалось: «Это что же, нас обчистить решили?», «Мне интересно, куда же наши налоги уходят», «Подняли на двадцать процентов? Мне теперь почку продать?», «Какое право имеют брать деньги за то, что мы хотим прийти на площадь?», «Платные пропуска? Да пусть они себе в задницу эти пропуска засунут!» Даже старожилы не помнили, чтобы столько людей одновременно были недовольны переменами в городе.

Сам город словно накалился, воздух стал горячим и упругим, казалось, что в нем невидимыми змеями плавают сгустки злой энергии, поражающие людей. С пораженных мгновенно слетала сонная одурь, в которой они пребывали долгое время. В глазах людей все чаще замечалась небывалая ясность, а в лицах — азартное и злое возбуждение. Легкое беспокойство с угрожающей скоростью перерастало в народный гнев.

Даже в Последнем пристанище, в этом царстве старости, многолетнее спокойствие, отдающее смертью, было нарушено и закипела жизнь. На лавочках у бараков пенсионеры больше не дремали, а вели оживленные беседы. По кварталу пополз слух, что скоро всех переселят в новые квартиры, а само Последнее пристанище отдадут людям без места жительства, которые сейчас обитали на пустыре. Некоторые особо восприимчивые старики даже принимались вытряхивать свои шкафы и собирать в чемоданы поеденные молью вещи. Активисты Аграфена Антиповна и Федор Милентьевич приходили к ним, говорили, что пока рано, квартир еще нет, помогали засунуть тряпье обратно в недра шкафов, успокаивали. Стариков помоложе они созывали на собрания, на которых долго и обстоятельно рассказывали о том, почему нужно идти и просить Купцова Илью отдать деньги им. Все пенсионеры без исключения соглашались. Кто-то — потому что разделял точку зрения активистов, а кто-то просто устал сидеть на одном месте, и душа требовала движения. Словом, Последнее пристанище готовилось к своему последнему маршу.

В городе люди ходили по улицам, и если раньше они не обращали внимания на вывески, то сейчас связывали невидимые глазу ниточки. И все чаще и чаще спрашивали себя: почему они раньше не замечали очевидного? Почему в этом городе все принадлежит нескольким людям? Почему все время нужно платить, платить и платить, ничего не получая взамен? Эти вопросы, раньше не приходившие им в головы, теперь стали трендовым явлением. И если какой-то человек не разделял общего недовольства, то он тут же становился объектом подозрения — не с «этими» ли он заодно?

В ночь с четверга на пятницу впервые за много лет неизвестные разбили панорамные окна нескольких магазинов и чайных Приплясовой. С губернаторской дочкой случился такой удар, что всю пятницу она записывала сторис в социальных сетях со слезами на глазах.

— Папа! Чернь охренела! Прими меры! — вопила в тот день она в кабинете Александра Михайловича Приплясова так громко, что в приемной секретарша Таня испуганно втягивала голову в плечи.

— Доча, успокойся, дядя Юра всех поймает и отправит в колонию, — мягко увещевал ее Приплясов.

Под «дядей Юрой» он имел в виду начальника полиции Круторогова, но тому было не до магазинов Приплясовой. Вернее, не только до них. По городу шли волнения, и он весь свой охранный отряд и часть полицейских отправил патрулировать улицы — надо было поддерживать порядок.

Образ Ильи Купцова вызывал противоречивые эмоции у людей. Кто-то все чаще стал вспоминать его отца, укравшего «жилищные» деньги. Илья теперь был просто обязан отдать эти деньги. Тут и там стали возникать стихийные митинги, на которых звучали такие фразы, как «Илья обязан покрыть преступление своего отца». Кто-то слепо верил, что деньги Купцова достанутся тем, кто придет на площадь.

Но платные пропуска так или иначе волновали всех. «Власти не должны продавать пропуска! Это наш город!» — слышалось на стихийных митингах.

В пятницу на одном из таких стихийных митингов был замечен Антон Цаплин. Он не пошел на работу. Он стоял в окружении нескольких человек и с жаром кричал:

— Верхушка Большого Брюха поставила нас на колени! Этот налог на пользование благами города действует только у нас, такого больше нет нигде в мире, понимаете? Мы платим за то, что уже оплачено с нашего подоходного налога, с транспортного и имущественного налогов! А этим налогом на пользование благами города нас просто грабят! И я думаю, что Купцов с ними заодно! Да, он с ними заодно! Вспомните его отца, который украл «жилищные» деньги! Все они из одной шайки! Но теперь им и этого мало! Теперь нас хотят унизить! Хотят, чтобы мы пришли на площадь Восстания и ждали подачки! Ждали, как собаки ждут, когда им кинут кости! Спросите себя и ответьте: мы собаки или мы люди? А эти пропуска? Вы слышали про пропуска? Это унижение вдвойне! Это неприкрытая циничность нашей верхушки!

— Игнорировать надо! — раздался в толпе недовольный мужской голос.

— Да, да! Игнорировать и не идти на площадь! — раздался другой голос.

И тут же кто-то весело крикнул:

— Не ходите, нам больше достанется!

— Хитрый жук!

Цаплин увидел в числе своих слушателей знакомое лицо. Человек выглядел слегка потрепанным, неряшливым, сильно худым, но яркие зеленые глаза на сером лице светились азартом. Мужчина переминался с ноги на ногу, постоянно делал какие-то едва уловимые движения, словно стоять на одном месте ему было сложно. Но кто этот человек, Антон не мог вспомнить.

— Послушайте! — подняв ладони, призывая к порядку, продолжал Антон. — Если мы позволим издеваться над собой, то дальше будет только хуже! Мы не должны идти к Купцову с протянутой рукой!

Антон с надеждой заглядывал в лица людей. Он хотел, чтобы его услышали. Но не бывает так, чтобы все думали одинаково. Несколько мужчин и женщин усмехались и качали головами.

— Ишь, как ловко он все связал, и налоги, и миллионы Купцова. Не хочешь — не ходи! Зачем других отговаривать? Агитатор, блин…

— Ага, он нас отговорит, а сам пойдет и заберет наши деньги!

— Так он сборщик налога! Сам людей обирает, так еще и смуту наводит!

— Не слушайте его, он против нас!

Цаплин растерянно смотрел на разгоряченных людей, открывал рот, чтобы сказать, что он с ними и за них, но злые крики становились все громче. Кто-то дернул его за ворот рубашки:

— Иди отсюда, сборщик налога!

Антон обернулся, и в эту секунду кто-то сзади с силой толкнул его в спину.

— Вы чего?..

В следующую секунду Антон получил от кого-то удар по лицу.

— Вот тебе, поганый сборщик!

Горячо хлынуло из носа. Антон машинально вытер его рукавом своей белой рубашки. Алая кровь впиталась в ткань. В эту секунду беспокойный человек с зелеными глазами, расталкивая людей, приблизился к Антону и, выставив вперед ладони, словно ограждая Цаплина от ударов, закричал:

— Эй, народ! А ну, не драться! Это же Антошка Цаплин, наш дворовый парень! Такой же, как все!

Приглядевшись, Антон наконец узнал человека. Витя Кипиш. В детском саду они часто играли вместе, в школе учились до девятого класса, но с тех пор, как Витю посадили, он больше его не видел.

— Здорόво.

Антон протянул руку Кипишу. Витя с готовностью пожал его ладонь.

— Здоровей видали.

Антону было странно смотреть на Витю. Время и тюрьма изменили его друга детства, и Антон даже стеснялся своего здорового тела, своей неискалеченной жизни.

— Ты как?

— Да бодрячком! — позитивно воскликнул Кипиш. — Жизни радуюсь, свободой наслаждаюсь. Сам как?

— Да вот…

Тут он увидел, как из-за поворота вынырнула горстка людей в форме — один из патрулей Круторогова. Витя проследил за взглядом Антона, дернул его за локоть и коротко скомандовал:

— Расходимся!

— Зачем? У нас же мирное собрание, — не понял Антон.

— Вот балбес! — Витя сильнее дернул его за руку, толкая в противоположную от отряда сторону. — Сейчас они тебе покажут «мирное собрание». Если поймают, такой срок влепят! Стариком откинешься.

Послышались свист и злой крик:

— А ну, всем стоять на месте!

И прежде чем патрульный отряд с ходьбы перешел на бег, Витя крикнул ничего не понимающей толпе:

— Разбегаемся в разные стороны! Щас всех заметут!

Люди не хотели, чтобы их замели, поэтому бросились врассыпную. Антон побежал было за самой большой группой, но Витя удержал его и перенаправил в другую сторону. Два друга детства кинулись в ближайший переулок. Патруль рассыпался, не зная, кого догонять. На это и рассчитывал Витя Кипиш, потому что всех бы, наверное, не арестовали, но те люди, которые толкали Антона, точно бы сдали его как организатора митинга.

В переулке Витя и Антон оглянулись, увидели, что за ними нет погони, и пошли шагом.

Тенькнул телефон Антона. Пришла сухая и бездушная, как гравий, эсэмэска от Куцевой, в которой сообщалось, что «такой неблагонадежный элемент, как А. Цаплин, не может работать в администрации, поэтому с сегодняшнего дня он уволен, а так как проработал всего ничего, на зарплату может не рассчитывать». Антон рассмеялся. Ему было все равно. Он свой выбор сделал. Огорчало только, что люди так недоверчиво отнеслись к нему, а некоторые и агрессивно. Он дотронулся до носа, убедился, что кровь больше не идет, и посмотрел на испачканный рукав.

— Все понимаю, только драться-то зачем? — вслух задался вопросом Антон.

Витя хохотнул. Весело взглянув на Антона, он покачал головой и сказал:

— Ты это… как-то неправильно базарил на митинге. — Встретив недоуменный взгляд Цаплина, он принялся жестикулировать, словно сам себе помогал подбирать слова: — Ты вот, Антоха, про Купцова говоришь, что не надо идти к нему, то да се, а только людей злишь. Потому что многие надеются.

— На что надеются?

— Ну-у-у… — Витя на секунду задумался, подняв глаза к небу. — Это как в лотерее. Все ждут джекпот. Врубаешься? Каждый хочет выиграть. Всем до звезды, подачка это или еще что-то. Потому что у каждого в этом городе свои трудности, а трудности надо решать. У меня, например, работы нет — бывших зэков никуда не берут. У других есть работа, а все равно лавэ не хватает. Поэтому все хотят пойти на площадь. Не говори людям, чтобы они туда не ходили, лажа это. Лучше базарь про перемены. Так сказать, смести фокус внимания с Купцова на проблемы людей, которые надо решить. Разуй глаза, Антоха, весь город на ушах! Народ проснулся, и самое время возглавить его! Не тупи!

Кипиш резко остановился и повернулся всем корпусом к Антону. Его зеленые глаза горели азартом.

— Возглавить? — растерялся Антон. — Я не думал об этом…

Витя усмехнулся.

— А о чем ты думал? С какой целью ты это все замутил?

— Да я просто хотел, чтоб люди увидели, кто есть кто…

— Ля, ты наивный! Ну показал ты людям, кто есть кто, а дальше что? Есть пути решения?

Антон пожал плечами. Витя покачал головой, вздохнул и снисходительно, как ребенку, сказал:

— Цель у тебя должна быть. Вот решил ты митинг провести, сказал, мол, вот этот человек — редиска, а вон тот — жох. И что прикажешь делать людям с этой информацией? Куда идти? Ты должен сразу точки над «i» расставить, объяснить свою позицию: я, мол, хочу стать, например… ну, например, представителем народа, во! И я буду бороться с этими нехорошими редисками! Тогда люди подумают: «Ага, он шарит! Он понимает, что надо делать! Значит, может помочь. Мы ему окажем содействие!» Так надо двигаться, Антоха.

Антон слушал Витю и постепенно осознавал, что тот прав. Призывать людей игнорировать мероприятие Купцова было глупо. Людям нужно другое, им нужна надежда, что город изменится, сама жизнь изменится. И если Антон хочет приносить пользу, то сейчас самое время заявить об этом. Витя еще полчаса учил Антона, что нужно говорить народу, затем толкнул его в плечо.

— Идем в центр. Попробуешь еще раз побазарить с людьми.

Когда они пришли на центральную улицу и Антон снова решился провести митинг, он заговорил о другом. Он говорил, что власти затянули на горле народа петлю и сейчас необходимо показать этой самой власти, кто на самом деле хозяин города. А хозяин города — народ. Антон кричал, смотрел в глаза людям, а те с жадностью внимали его словам. Они соглашались, кивали в ответ, и вот кто-то первый выкрикнул:

— Долой губернатора!

Затем тут и там послышались крики: «Идемте к администрации! Скажем губернатору, чтобы тот уходил!», «Антон Цаплин, представляй наши интересы!» Антона словно опалило огнем народной любви. Витя Кипиш стоял рядом и поддакивал:

— Правильно! Идем в администрацию!

И народ во главе с Антоном Цаплиным и Витей Кипишем — вчерашним сборщиком налога и бывшим зэком — пошел к администрации. К шествию присоединялись другие люди, и толпа нарастала как снежный ком.

Приплясов заметно занервничал, глядя на то, как начали один за другим вспыхивать стихийные митинги. Одни кричали: «Долой налог!» Другие: «Нет пропускам на площадь Восстания!» В четверг Александр Михайлович увидел плакат, на котором было написано: «Губернатор, уходи!» А на следующий день люди вплотную подошли к зданию городской администрации.

В этот же день в кабинете губернатора области Александра Приплясова сидел Круторогов Юрий Викторович. Место он занял прямо в губернаторском кресле, пока Приплясов, как энергичный мячик, наворачивал круги по кабинету. Приплясов нервничал. Лицо его, раскрасневшееся, как помидор, выражало смесь досады и негодования. Он вызвал к себе Круторогова сразу, как увидел под окнами толпу с плакатами.

— Это какими ублюдками надо быть, чтоб вот так костерить меня?! Неблагодарные! Что я им плохого сделал?! Чего они разорались?! — неистовствовал Приплясов, прислушиваясь к звукам на улице.

— Ты тупой, Саша? — пророкотал Юрий Викторович, буравя Приплясова внимательными медвежьими глазками. — Ты же знал про пропуска — зачем налог повысил в такое неспокойное время? Мне ли тебе рассказывать, что два жеребца в табуне не приживаются? Постепенно надо было. Один жеребец полтабуна покрыл — можно второго выпускать. А если одновременно выпустить, то они не только кобылиц не покроют, так еще друг друга покалечат.

Приплясов поморщился и нервно махнул рукой.

— Что ты мне своими жеребцами?! — взвился он. — Налог этот я еще раньше повысил, чем ты эти пропуска придумал! Что мне, отменить его надо было? Показать свою неуверенность перед этим… табуном?

— Ты в окно глянь, Саша! Я‐то пойду, наведу порядок, человек сто показательно арестую, остальные сами разойдутся. Но вот тебе надо, чтоб я сто человек посадил?

Приплясов снова нервно махнул рукой, призывая Круторогова замолчать. Юрий Викторович откинулся на спинку губернаторского кресла и стал раскачиваться, не спуская глаз с Приплясова.

В эту секунду резкий порыв ветра качнул бежевые жалюзи на окнах кабинета, занося в помещение звуки восставшего города. Большое Брюхо раскачивало из стороны в сторону, и Приплясов обостренным чутьем чиновника начинал понимать, каков потенциал невиданной ранее народной силы. И это пугало.

— Отменим пропуска, — после некоторого раздумья сказал Приплясов.

— А че не налог? — издевательским тоном протянул Круторогов.

— Ты сам знаешь, Юра, что налог нельзя отменить! — рявкнул в ответ Приплясов. — Пойдем поговорим с ними, что ли…

Круторогов и Приплясов вышли к народу. Сначала выступил Круторогов. Он сказал, что, если народ не прекратит беспорядки, он, Круторогов, будет вынужден применить военную силу. Народ было зароптал, но тут выступил Приплясов с заявлением, что пропуска пятого июля на площадь Восстания отменены. Однако для того, чтобы пройти на площадь, людям придется сдать телефоны и оружие, если таковое найдется. Люди радостно загудели, почувствовав маленькую победу.

— А что же с налогом? — спросил высокий мужчина в белой рубашке, рукав которой был вымазан кровью. — Мы считаем налог незаконным и хотим, чтобы его отменили!

— Да, да! Отменить налог! — выкрикнули из толпы.

— Этого не будет, — холодно сказал Приплясов.

Снова раздался недобрый шум человеческих голосов, только теперь он был похож на гул растревоженных ос. Приплясов инстинктивно втянул голову в плечи и скользнул в спасительные двери администрации. Круторогов удивленно посмотрел вслед убегающему губернатору и, повернувшись к людям, спокойно пророкотал:

— В последний раз предупреждаю: расходитесь по домам, иначе всех арестуем!

Напротив него, рядом с высоким мужчиной с испачканным рукавом, стоял щуплый невысокий человек с нездоровым цветом лица и буравил начальника полиции зелеными глазами. Круторогов метнул в него холодный взгляд. Его профессиональное чутье подсказало, что человек с зелеными глазами не меньше десяти лет просидел в тюрьме. Но угрозы, по мнению Круторогова, этот заморыш не представлял, поэтому медвежьи глаза Круторогова не задержались на этом человеке, а поползли по толпе, ощупывая каждого.

Но Витя Кипиш, ибо это был он, не мог отвести глаз от Круторогова. Этот равнодушный тон, эти мертвые глаза и уверенность в своих силах… Он до мельчайших подробней вспомнил, как этот человек много лет назад с таким же спокойным равнодушием пророкотал: «Вон этого пакуйте, все равно он уже засветился». И сейчас он даже не вспомнил его. Не вспомнил Витю, которому просто так загубил жизнь просто потому, что ему было лень искать настоящих грабителей. Потому что ему было без разницы, кого посадить. Просто потому, что… Витины руки дрожали от гнева. Боль, давно похороненная в сердце, снова проснулась, заворочалась в груди. Он еле сдержал себя, чтобы не выкрикнуть что-нибудь злое, чтобы этот человек снова посмотрел на него и вспомнил. Витя сдержался. Ни в коем случае нельзя кипишевать. Нельзя.

«Я еще доберусь до тебя», — мысленно пообещал Круторогову Витя.

В третьем часу дня, когда в городе Большое Брюхо из уст Круторогова прозвучало «расходитесь по домам, иначе всех арестуем», из Последнего пристанища вдоль пустыря длинной вереницей потянулись пенсионеры. Многие из них были в инвалидных креслах, обезноженных товарищей везли еще ходячие. Странное это было зрелище, словно где-то неподалеку открыли склеп и оттуда нескончаемым потоком шли дряхлые полумертвецы.

Во главе процессии шли Аграфена Антиповна и Федор Милентьевич. И в тот момент, когда люди, пришедшие вместе с Антоном Цаплиным, неохотно начали расходиться, именно эти два пенсионера-активиста появились возле здания администрации. Антон ахнул, увидев, как растет толпа старейших жителей Большого Брюха. Город огласили скрип колес инвалидных кресел, шарканье слабых ног по горячему асфальту и хриплый старческий кашель. Повсюду виднелись белые, как снег, головы и скрюченные старостью фигуры. Это была настоящая армия стариков.

Наконец звуки старости стихли, армия стариков замерла. Последнее пристанище в полном составе стояло перед городской администрацией. Аграфена Антиповна подняла громкоговоритель и, кашлянув, громко, но вежливо сказала:

— Уважаемый Александр Михайлович! Мы, пенсионеры города Большое Брюхо, просим вашей аудиенции! Пожалуйста, спуститесь к нам! Нам нужно поговорить с вами!

Приплясов разинул рот, когда услышал громкоговоритель. Он посеменил к окну и, увидев внизу пенсионеров, всплеснул руками.

— Господи! Ну а этим дряхлым революционерам-то что нужно?!

Из толпы «дряхлых революционеров» отделился Федор Милентьевич. Он подошел к охраннику и что-то ему сказал. Тот кивнул, вошел в здание и через несколько минут постучал в дверь кабинета.

— Александр Михайлович, там…

— Да вижу я, вижу! — заорал Приплясов.

Он за этот день наворачивал уже сотый круг по кабинету, обильно потел и старался придумать, что делать. Но перед глазами почему-то все время стояла жареная курочка. В животе губернатора звучно заурчало, и было непонятно, это от голода или от страха.

Круторогов вздохнул, встал с кресла и не спеша прошел к окну.

— Ну тут, Саша, как-нибудь сам, — сказал он. — Уж со стариками-то без меня разберешься?

Приплясов метнул на насмешливое Крутороговское лицо злой взгляд и стиснул зубы. Шутка начальника полиции взбодрила его, и Александр Михайлович решительно двинулся к дверям.

— Ни пуха тебе! — крикнул ему вслед Круторогов.

Ничего Приплясову не оставалось, как во второй раз за день выйти к людям, что само по себе было уникальным явлением. Раньше Приплясов никогда не общался с народом, за исключением больших праздников.

— Мы требуем, чтобы Илья Купцов вернул деньги, которые украл его отец. И эти деньги необходимо отдать пенсионерам, — сказала Аграфена Антиповна, как только Приплясов в сопровождении двух громил появился на улице.

«А харя не треснет?» — злобно подумал губернатор.

Снова некстати в голове возник образ шипящей на сковороде курочки. Приплясов судорожно сглотнул слюну.

— Я здесь при чем? — как можно спокойнее ответил он Аграфене Антиповне, но голос все равно дрогнул. — Требуйте у Ильи. Это его деньги, и он вправе самостоятельно распоряжаться ими.

Аграфена Антиповна сделала шаг к Приплясову, и охранники тут же закрыли его своими телами, словно старушка могла что-то ему сделать. Аграфена Антиповна усмехнулась.

— Не бойтесь, мальчики, я никого не трону. — Переведя глаза на Приплясова, она твердо сказала: — Тогда дайте номер его телефона.

— У меня нет его, — соврал тот.

Нет, не собирался он давать старикам номер Купцова. Иначе тот вообще не явится со своими деньгами и еще и вправду вздумает отдать все два миллиона пенсионерам.

— Вы нас обманываете? — наивно спросил Федор Милентьевич.

— Конечно, обманывает, Федор Милентьевич! — захохотала Аграфена Антиповна. — Человек, которому нечего скрывать, не будет прятаться за другими людьми.

«Ах ты, старая коза!» — чуть не крикнул Александр Михайлович, пожалев, что не задушил эту наглую старуху тогда, когда угощал ее чаем в своем кабинете. Ничего они не ценят, неблагодарные!

— Осторожнее, Аграфена Антиповна… — прошипел он.

Старушка засмеялась ему прямо в лицо.

— Глядите-ка! Имя мое наконец выучили!.. Ну так что, Александр Михайлович? Поглядите: сотни людей пожилого возраста прошли несколько километров, чтобы встретиться с вами. Пришли, чтобы вы помогли разобраться с нашей проблемой, которая тянется уже десять лет. В конце концов, это ведь ваша обязанность.

— Повторяю еще раз: я не могу требовать деньги у Ильи, это незаконно. Ничем не могу помочь вам, — сквозь зубы процедил Приплясов, чувствуя, как багровеет его лицо.

— Дайте номер его телефона, — упрямо сказала Аграфена.

— Нет у меня номера! — взорвался губернатор.

Гневно махнув рукой, он отвернулся и покатился в здание. И снова ему показалось, что позади него рой ос.

День у Приплясова выдался на редкость паршивым, и в довершение ко всему вечером, когда Александр Михайлович сел ужинать, у Ильи Купцова на странице появился новый пост.

«Друзья! Я вижу, что процесс санации нашего города идет полным ходом.

Знаете, что такое санация города? Это меры, призванные улучшить положение горожан. Приходите завтра на встречу со мной — будет еще веселее».

Здесь Приплясов нахмурился. Санация? На что это Купцов намекает?

И вдруг внимание губернатора привлекла фотография к посту. На фото была картина, изображающая человека с письменами. Вокруг него стоят люди, в руках они держат яблоки и помидоры. Внизу картины красными буквами выведено название: «Правда».

Правда в том, что Купцов-старший никогда не крал «жилищные» деньги, и Купцов-младший это знал. Теперь Приплясов это четко понимал. Как и то, что пост этот выложен только для него, Приплясова. Холод, как скользкая змея, пробрался в сердце Александра Михайловича, и оно заныло от дурных предчувствий. Приплясов с силой нажал на кнопку блокировки смартфона и швырнул его на стол.

Кухарка подала ужин. Разрывая зубами жареную курицу, Александр Михайлович смотрел в одну точку. Под черепом ползала холодная как лед мысль: «Надо заткнуть Купцова».

Если пятница для Александра Михайловича Приплясова из-за стресса выдалась днем повышенного потоотделения, то для майора Игоря Обухова она стала днем жарких открытий.

Третий день кряду майор просматривал в социальной сети профиль Ильи Купцова и чувствовал, что что-то не так с его страницей. От ярких фотографий рябило в глазах, от льстивых комментариев под этими фотографиями сводило скулы. На третий день наблюдения Обухов понял, что ему не нравится. В профиле Ильи были три странные вещи.

Во-первых, активность пользователя. Илья заходил в сеть один раз в день и, как правило, в одно и то же время — в 11 часов утра. Ну, возможно, человек он занятой и соцсетям уделяет мало времени. Предположим, это так.

Во-вторых, фотографии. На всех фотографиях — на островах Таиланда, в многолюдном Китае, в ночном Нью-Йорке — везде Купцов один. Сложно было поверить в то, что у такого мужчины нет девушки. Скрывает свою личную жизнь? Ну допустим. Не все выставляют отношения напоказ.

Но третья вещь в профиле Ильи Купцова, пожалуй, самая странная: все фотографии загружались на страницу по графику. Илья публиковал по несколько фотографий каждый месяц первого числа. Почему?

Игорь Обухов мало разбирался в соцсетях. На свою страницу в интернете он заходил, только чтобы почитать три сообщества: «Новости Большого Брюха», «Автомобиль и ты» и «Заядлый рыболов». Из всех трех сообществ самыми скучными были «Новости Большого Брюха», в которых четко и по расписанию публиковались прогноз погоды на неделю и итоги бесконечных заседаний местных депутатов. Поэтому, чтобы понять, как ведет соцсети обычный человек, он зашел на страницу своей дочери и посмотрел, с какой периодичностью та выкладывает фотографии. Никакого порядка, хаос полнейший. То же самое было на странице его сына. Игорь подумал, что строгий график ведения соцсетей присущ только людям старшего поколения, поэтому посмотрел профиль своей жены. Однако и у нее на странице чувствовался живой человеческий беспорядок, спонтанность.

Игоря осенило. Ну конечно! Несмотря на обилие фотографий и на пусть и короткую, но ежедневную активность, профиль Ильи Купцова выглядел, как бы парадоксально это ни звучало, мертвым. Словно человек вел страницу вынужденно, по какому-то расписанию. Так ведут «Новости Большого Брюха». Если человеку не нравится вести соцсети, то что же заставляет его заходить в них каждый день? Дань времени?

Игорь придирчиво прочитал два последних поста Ильи. Он всматривался в каждое слово, как будто от его взгляда они расплавятся и под ними обнаружится совсем другой текст, настоящий. Увеличивал фотографии под этими постами, пытаясь вникнуть в смысл названий картин. «Дыхание свободы». «Правда разбудит мертвеца». Безусловно, наличие этих странных фотографий под постами имеет какой-то подтекст. Но какой?

Буквы поплыли перед глазами, в виске застучало. Обухов нажал кнопку блокировки телефона. «Мама дорогая, как люди часами и сутками сидят в телефонах?» — подумал он, чувствуя нарастающую боль под черепом.

Кстати, о мамах. Отец Купцова пропал из виду много лет назад, но где его мать? Чем она сейчас занимается? Как вообще ее зовут? Имя матери, скорее всего, можно найти в архиве, в деле вора Матвея Купцова.

Обухов понял, что пора снова открыть папку с делом Купцова-старшего. Круторогов за то, что Игорь сует нос «не в свои дела», теперь ничего не сможет сделать ему. Не посмеет, потому что Игорь Обухов за эти годы зарекомендовал себя как хороший полицейский, получил московские награды.

И тем не менее лучше было Круторогову пока ничего не знать.

Обухов отправился в архив. Как он и предполагал, дело Матвея Купцова закрыли ровно через месяц после того, как тот пропал с деньгами. Что странно, никаких документов о том, что дело передано «специальным людям», как говорил Круторогов, не было. Значит, тот все-таки что-то скрывал. Нашлось лишь несколько листков, на которых написано, что «Купцов Матвей такого-то числа скрылся с деньгами в неизвестном направлении. При обыске в его квартире ничего не обнаружено». Все! Никаких проверок, доказательств, банковских счетов и так далее, никаких мер по поимке. Неслыханный бардак. Если Москва узнает, то полетят головы.

Как и подозревал Обухов, Круторогов был заодно с Матвеем Купцовым. Наверняка тот отвалил ему приличную сумму из украденных «жилищных» денег. Иначе на что Круторогов построил свое поместье?

Из документов Обухов также выяснил, что жену Матвея Купцова зовут Анна Витальевна, в девичестве Колокольчикова.

Колокольчикова… Очень знакомая фамилия. Где он ее мог слышать?

Обухов вернул документы архивариусу и двинулся в свой кабинет. Там он застал Подшибейко.

— Из Москвы ничего не приходило?

— Нет, товарищ майор, — ответил Подшибейко. — Знаете, товарищ майор, скоро суббота. Мы можем пойти в гостиницу и поговорить с Ильей.

— Можем, — кивнул Игорь.

Он подошел к своему столу, сел и разблокировал телефон. На экране появилась лучезарная улыбка Ильи Купцова — Обухов забыл закрыть его страницу в интернете. Игорь хотел нажать кнопку «Назад», но задержал взгляд на фотографии.

Илья очень походил на своего отца, Матвея Купцова. Обухов помнил его. Те же глаза, тот же нос. Вот только улыбка… Улыбка, наверное, от матери.

— Подшибейко!

Обухов положил телефон на стол и посмотрел на лейтенанта. Тот оторвался от компьютера.

— А?

— Фамилия Колокольчикова тебе ни о чем не говорит?

Подшибейко оживился:

— Конечно, говорит, товарищ майор!

— Да?

Майор не мог не заметить оживления лейтенанта, поэтому немного напрягся. Сейчас этот сопляк скажет, что Колокольчикова — какая-то известная блогерша или стримерша, или кто там еще сейчас популярен у молодежи. Лицо Подшибейко стало отвратительно удивленным, в его глазах запрыгали чертики. И эти насмешливые глаза как будто говорили: «Лол, товарищ майор, совсем от жизни ты отстал! Колокольчикову каждый уважающий себя чувак знает!»

Но Подшибейко сказал другое:

— Колокольчиков был художником. Его картины у нас в музее висят.

— Точно! — воскликнул Обухов.

Художник! Интересно, Анна Колокольчикова — его однофамилица или какая-нибудь праправнучка? Наверное, это можно выяснить в музее.

Перед тем как отправиться в музей, Обухов спросил:

— Слушай, Подшибейко, насчет соцсетей. Можно ли узнать адрес человека через интернет?

— Вы имеете в виду по странице пользователя?

Обухов кивнул.

— Ага.

— Ну, можно узнать, в каком районе он живет, можно по айпи вычислить.

Игорь глупо уставился на лейтенанта.

— По айпи?

Подшибейко хохотнул и снисходительно сказал:

— Игорь Степанович, ну это типа такой же адрес, только электронный.

Обухов разозлился, но ни один мускул на его лице не дрогнул. Надо как-то осваивать интернет, не хватало еще, чтобы этот зеленый лейтенант посмеивался над ним.

— Выясни адрес Купцова. По айпи, — коротко сказал майор и, взглянув на гору бумаг на столе Подшибейко, раздраженно добавил: — И прибери этот бардак. Устроил мне тут свинарник на рабочем месте!

Ухмылка с лица Подшибейко мгновенно сползла. Лейтенант хотел сказать, что все эти бумаги лежат здесь исключительно по делу, но Обухов уже вышел из кабинета.

В музее имени купца Большебрюхова царили пустота и прохлада. Стук каблучков экскурсовода Надежды, хрупкой светловолосой женщины с нервным выражением лица, разносился по залу.

— Все документы мы храним в специальном зале, но даже без них я могу сказать, что Анна Купцова — действительно праправнучка художника Колокольчикова! — радостно заявила Надежда, как только Обухов спросил про возможное родство Колокольчикова и Купцовой. — Вот, взгляните. — Надежда остановилась возле двух картин. — Здесь представлены его работы. Меланхоличный «Закат» и вполне классическая работа «Утро в лесу», характерная для пейзажистов того времени. Знаете, Колокольчиков не был революционером в жанре, скорее учился, а вот до формирования собственного стиля, к сожалению, не дожил. От туберкулеза скончался.

— Это все его работы? — спросил Игорь, разглядывая «Утро в лесу».

— Всего сохранились четыре работы. Две — здесь, одна картина, к сожалению, пришла в негодность, и еще одна у нас хранится на чердаке.

Обухов повернулся к женщине.

— Почему на чердаке?

Надежда поправила очки в золотой оправе и нервно рассмеялась:

— Вы знаете, работа под названием «Правда» всегда вызывала споры.

Теперь пришел черед смеяться Обухову.

— И поэтому вы ее засунули на чердак?

Надежда хитро взглянула на майора и поманила его рукой.

— Идемте.

Они вышли из зала. По дороге Обухов спросил, являются ли Купцовы законными наследниками полотен Колокольчикова, на что Надежда ответила:

— Да, являются. Но Купцовы никогда не претендовали на работы своего предка.

Взобравшись по крутой лестнице, Обухов и экскурсовод Надежда оказались перед черной дверью с огромным замком, напоминающей вход в комнату, в которой Дориан Грей хранил свой портрет. Обухову на миг представилось, что за дверью их ждет страшная живая картина. Женщина повозилась со связкой ключей, нашла нужный, провернула его в замке и наконец с трудом открыла скрипящую дверь.

В темном помещении пахло пылью и старостью. Обухов прошел по каморке и, обернувшись, посмотрел на пол. Пыль лежала толстым слоем, на том месте, где он только что прошел, были отчетливо видны его следы. Сколько же здесь не убирали?

Однако «Правды» на чердаке не оказалось.

— Как же так?.. — растерялась Надежда. — Она была здесь…

— Когда вы ее в последний раз видели?

— Ну… года два назад точно была.

Года два назад… Обухов подавил тяжелый вздох.

— И куда же она пропала? И, главное, когда?

Выходило, что картины Колокольчикова давно нет на этом чердаке. Кому она понадобилась? Могли ли сотрудники унести ее к себе домой? Этот вопрос он задал экскурсоводу. Но Надежда уверенно замахала руками.

— Нет, никто не уносил, у нас это запрещено.

Обухов попросил Надежду собрать всех сотрудников. Оказалось, в музее работают всего пять человек: два экскурсовода — сама Надежда и изящная темноглазая брюнетка Марина Цаплина, — престарелый директор Анатолий Кондратьевич Кондратьев, охранник Василий и уборщица Тамара, пожилая востроглазая женщина. Когда все собрались, майор Игорь Обухов задал первый вопрос:

— Представляет ли пропавшая картина какую-то ценность?

Директор Кондратьев, кряхтя, поднялся со своего места.

— Картина «Правда» является объектом культурного наследия и достоянием Большого Брюха, — коротко, но емко ответил он.

Обухов усмехнулся.

— Почему же тогда она лежала на чердаке, а не висела в зале?

— Я вам уже говорила, — встряла экскурсовод Надежда, нервно поправляя очки, — по ее поводу возникало много споров.

— Хорошо, это ваше решение как профессионалов. Во сколько можно оценить картину? В материальном смысле.

— Я вам говорила! — снова поднялась Надежда. — У Колокольчикова не было своего сформированного стиля, поэтому его картины, скажем так, не пользуются спросом.

— Значит, продать ее было нельзя? — уточнил Обухов у Надежды.

— Вряд ли, — ответила та.

— То есть воровать ее смысла не было. Хорошо. А кто выступил инициатором того, чтобы отправить картину на чердак?

Прежде чем Надежда сказала «Марина Цаплина», темноглазая брюнетка подняла руку, как в школе:

— Я.

Обухов пристально посмотрел на молодую женщину. На вид ей было лет тридцать. Лицо открытое, глаза смотрели с насмешкой. Она совсем не походила на свою коллегу Надежду.

— Почему?

На губах женщины заиграла улыбка.

— Это мое решение как профессионала, — подчеркнуто спокойно сказала она.

— Ладно, — смирился Обухов, понимая, что разговор идет не совсем в правильном русле. — Когда в последний раз вы видели картину?

— Два года назад! — выкрикнула активистка Надежда.

Директор Кондратьев снова попытался встать.

— Не вставайте, пожалуйста, — хотел остановить его Обухов, но старик все равно поднялся.

— Картина была на месте в июне прошлого года, — сказал он. — Проводилась генеральная уборка всего помещения музея. Мы с Тамарочкой вместе там прибирали. Картина была.

Уборщица Тамарочка все подтвердила. Значит, пропало полотно не раньше июня прошлого года. В том же месяце проводилась последняя уборка на чердаке. Обухов отметил, что следы на пыльном полу виднелись четко, а это значит, что последние два-три месяца никто на чердак не ходил, иначе были бы видны и другие следы. Не мог же человек, укравший картину, замести следы пылью.

Но если картина не представляет собой никакой ценности, зачем же ее красть? Обухов решил пойти иным путем.

— Скажите, кто-нибудь покидал город с июня прошлого года?

Сдержанно рассмеялся немолодой охранник Василий.

— Я к сестре ездил в соседний город. А это запрещено?

— Не запрещено.

— Марина наша ездила в Москву на конференцию! — радостно протараторила Надежда.

Марина метнула в нее злой взгляд, и это не осталось незамеченным Обуховым.

— Что за конференция? — напрямую спросил он у Марины.

И снова ни один мускул не дрогнул на ее лице, лишь глаза метали молнии.

— Двадцатый съезд музейных работников под названием «Музей и проблемы культурных коммуникаций», — отчеканила красавица.

— Признайтесь, это вы вывезли картину Колокольчикова? — брякнул Обухов, глядя женщине в глаза.

Он спросил просто потому, что было интересно, как Марина отреагирует, но она внезапно расхохоталась, обнажив белые зубы.

— Конечно, я, — сказала она таким тоном, как будто всем и так это известно, и, глядя на майора повеселевшими глазами, холодно добавила: — Поздравляю, вы раскрыли преступление.

Обухов не обратил внимания на издевку, усмехнулся и, повернувшись к директору, сказал:

— Анатолий Кондратьевич, так как пропажа обнаружена только сейчас, вы можете обратиться в полицию и написать заявление. Когда начнется официальное расследование… — Обухов сделал паузу, медленно перевел взгляд на Марину и договорил: —…будет не так смешно.

Марина смерила его ледяным взглядом, в котором отчетливо читалась неприязнь. А Обухов, как говорится, взял Марину на карандаш. Из всех работников музея только она показалась ему подозрительной.

Анатолий Кондратьевич изъявил желание прийти в полицию после выходных, и Обухов попрощался с музейными работниками и вернулся в отдел.

В отделе, еще не зная, что будет делать, Игорь снова стал просматривать страницу Ильи Купцова. Что-то он должен был найти, какую-то деталь, которая развеет сомнения и докажет, что Купцов — мошенник. А в том, что Илья — мошенник, Обухов не сомневался. Надо было только найти эту деталь.

Илья Купцов был в сети четыре часа назад. Все как по расписанию. К последнему посту добавилось несколько сотен комментариев.

Дверь открылась — с обеда вернулся лейтенант Подшибейко, — и Игорь отложил телефон. Поднявшись со стула, он стал ходить по кабинету, заложив руки за спину.

— Итак, Подшибейко, что мы имеем. Илья Купцов, сын вора Матвея Купцова, приезжает в эту субботу, чтобы провести свою сомнительную акцию. Почему сомнительную? Потому что благотворительность так не делается, Подшибейко. Здесь явно какой-то другой умысел, пока мы не знаем какой. Дальше. В музее имени Большебрюхова пропала картина художника Колокольчикова. Когда пропала, неизвестно. Предположительно, больше трех месяцев назад, но не раньше июня прошлого года. И этот Колокольчиков — предок Анны Купцовой, матери Ильи. То есть все его картины, по сути, принадлежат им. Ценности никакой не имеют. Кто украл полотно и зачем? Непонятно. Дальше. У меня есть подозрения, что даже свою страницу в интернете Илья ведет вынужденно, подчиняясь какому-то плану. Возможно, чтобы пустить пыль в глаза незадачливым пользователям. Возможно, потому что у него нет никаких денег… Что ты так смотришь на меня, Подшибейко? Все его фирмы нужно проверить. Кстати, пришел ответ из Москвы?

Подшибейко мотнул головой.

— Нет еще.

— Хорошо, ждем. Ты проверил адрес?

— Адрес?.. А, сейчас позвоню разрабу. — Подшибейко увидел непонимающий взгляд Обухова и пояснил: — Ну, программисту знакомому.

Он взял телефон, и Обухов увидел новенький пластиковый чехол. На нем был нарисован тигр с разинутой пастью, а в пасть летел зеленый человеческий череп. Игорь усмехнулся — пацан еще этот Подшибейко.

— Хай! Ты пробил страницу, которую я тебе утром выслал? — спросил у невидимого собеседника лейтенант.

Несколько секунд он слушал ответ, глаза его постепенно округлялись.

— Ты уверен?! Точно?! — рявкнул Подшибейко.

Затем он поблагодарил своего знакомого и отключился. Растерянно взглянув на Обухова, лейтенант сказал:

— Товарищ майор, телефон, с которого Купцов выходит в интернет, находится здесь, в Большом Брюхе.

Глаза майора загорелись, лицо осветила торжествующая улыбка.

— Вот, Подшибейко! Говорил я тебе, что-то нечисто с этим Купцовым, а ты не верил! Теперь наша задача — понять, что он задумал.

Уже вечером, когда на странице Купцова появился новый пост с пропавшей картиной «Правда», пазл в голове майора Игоря Обухова окончательно сложился. У Ильи есть сообщник. Тот, кто выкрал «Правду» из музея и отвез ему. Но как Илья, будучи в Москве, умудрился засветиться со своим телефоном здесь, в Большом Брюхе? Живет здесь тайно? Но к чему эти трюки, если он хочет безвозмездно озолотить население? Может быть, все его «послания» в соцсети предназначены одному человеку, который точно знает, как расшифровать их? Может быть, вместе они готовят… покушение на кого-то? Обухов похолодел. Ну конечно! Иначе для чего это все?

Поздним вечером пришел ответ из Москвы на запрос лейтенанта Подшибейко, где сейчас Илья Купцов и чем он занимается. Ответ этот шокировал Обухова и заставил его усомниться в собственных умозаключениях. Да что там усомниться — все доводы полетели к чертям!

После того как Приплясов вышел к пенсионерам, разругался с ними и скрылся в здании администрации, бойцы из патруля Круторогова попросили жителей Последнего пристанища разойтись по своим домам. Армия стариков зароптала, замахала тростями и костылями, заскрипели колеса инвалидных колясок, словно старики собирались разогнаться и наехать на бойцов. Парни в шлемах и бронежилетах отступили на шаг и выставили перед собой резиновые дубинки.

— Трусы! — закричали пенсионеры. — Вы должны защищать нас, своих дедушек и бабушек, а не этих нахлебников и воров!

Никто уже не стеснялся называть Приплясова вором, хотя прямых доказательств воровства губернатора не было.

Те жители Большого Брюха, что были помоложе, понимали, что стариков пока не трогают из-за их возраста, но остальным следует опасаться, поэтому многие стояли в стороне и наблюдали, а остальные от греха подальше разошлись кто куда.

С Антоном остались только несколько человек, включая Витю Кипиша. Антон посмотрел на оставшихся и сказал, что городу нужны перемены, но эти перемены невозможны, если население само их не хочет. Люди вяло покивали и с опаской посмотрели по сторонам, и Антон упавшим сердцем понял, что никто не разделяет его мысли, но и не знает, как уйти. Всем было неловко.

— Посмотрите на стариков! Они ничего не боятся! Пойдемте поддержим их! — с жаром воскликнул Антон, указывая пальцем на разъяренных пенсионеров.

— Конечно, они ничего не боятся! — выкрикнул мужчина в красной бейсболке. — Им ведь нечего терять! А у нас семьи, дети. Меня посадят — кто моих детей кормить будет?

— Да-да, вот именно, — сказала женщина, стоящая с ним рядом, и добавила: — Ты, конечно, молодец, Антон, но сейчас не время смуту наводить.

Антон чертыхнулся и закричал:

— А когда будет подходящее время?! Когда вы состаритесь?! Или когда с голоду сдохнете?! Или когда налог станет совсем неподъемным?!

Никто ему не ответил. Люди упрямо молчали и смотрели на Антона уже как-то не по-доброму.

— Пойдем отсюда, — наконец сказал мужчина в бейсболке и потянул женщину.

За этой парой двинулись еще несколько человек, и в итоге на пустынной улице остались только Антон Цаплин, Витя Кипиш и темноволосая девушка, которая собирала материальную помощь для жителей пустыря возле чайной Приплясовой. У девушки были резкие черты лица, быстрые глаза смотрели с настороженностью и недоверием. Во всем ее образе чувствовалась стремительность, и она даже чем-то была похожа на Витю. Витя стоял рядом с ней и что-то тихо говорил. Девушка бросала на Антона взгляды, полные сомнения, и по этим взглядам Антон понял, что речь идет о нем.

— Зря я тут распинался, — с досадой сказал Антон. — Никому ничего не нужно. Все боятся.

Витя поглядел на армию пенсионеров, которые в эту минуту кричали: «Долой губернатора!» Он встал спиной к Антону и снова вполголоса что-то сказал девушке. Антон увидел, как та закатила глаза и скрестила руки на груди. После этого она с капризным выражением лица подошла к Антону и сказала:

— Привет. Я Эмма. Витя сказал, что ты его друг.

Антон давно не дружил с Витей, но, поглядев в его выжидающие глаза, кивнул:

— Друг.

Витино лицо расслабилось — по всей видимости, ему было важно произвести впечатление на девушку, и желательно хорошее.

— Тот мужчина был прав, к старикам нам нельзя — заметут. А знаешь, кому еще терять нечего?

— Жителям пустыря? — предположил Антон, памятуя о том, для кого Эмма собирала деньги.

Она кивнула.

— Именно. Им нужен такой лидер, как ты.

— С чего вы решили, что я лидер? — усмехнулся Цаплин.

Эмма саркастически выгнула бровь и кивнула в сторону Вити.

— Это он так сказал. И еще — что ты много лет борешься за справедливость в этом городе. Это так?

Антон скривился. Да уж, хорош борец за справедливость, который собирает проклятый налог.

И Витя тоже молодец, наврал с три короба.

Витя стоял чуть позади Эммы и в эту секунду отчаянно маячил, мол, подтверди.

— Ну, типа того, — выдавил из себя Антон и тут же устыдился своего вранья.

Витя радостно вскинул реденькие брови и переступил с ноги на ногу. Все это он проделал почти одновременно.

— Надо познакомить Антона с Коляном, — робко сказал он, словно спрашивая разрешения у Эммы.

Эмма пожала плечами, мол, это твой друг — тебе решать, и Витя взглянул на Антона.

— Антоха, ты давно был на пустыре?

— Ну, может быть, в детстве.

Витя Кипиш мотнул головой.

— Идем, познакомишься с Коляном. Он тебе придаст вдохновения.

Кто такой Колян? Какой-нибудь лидер жителей пустыря?

Эмма пошла первая, Витя двинулся за ней. Антону ничего не оставалось, кроме как примкнуть к шествию.

— Что за Колян? — спросил Антон.

Витя не стал вдаваться в подробности, лишь бросил через плечо:

— Увидишь.

Перед тем как идти на пустырь, они зашли в магазин, и Эмма набрала пакет продуктов. Пакет она передала Вите. Тот схватил его с таким благодарным видом, будто все покупки предназначались ему.

Они миновали улицу, по практически пустой трассе вышли на окраину города. Через несколько минут сошли с асфальтированной дороги и двинулись гуськом по извилистой протоптанной тропинке. И вот, позади остался город, впереди показалось поле.

— Знаешь, кто живет на пустыре? — не оборачиваясь, спросила Эмма.

— Бомжи и алкоголики, — не думая, предположил Антон.

— Так, да не так! — весело откликнулся Витя.

Он вообще вел себя странно: то бросал на Эмму робкие взгляды и молчал, то становился излишне веселым. Антон понял, что Витя просто влюблен в Эмму.

Витя обернулся и сказал:

— На пустыре обитают те, чье жилье снесли, а на квартиру денег нет. Это гетто, Антоха. Как в фильме «Район номер 9», видал?

— Видал.

Стали видны покосившиеся сараи. Возле этих сараев можно было разглядеть лавки, коробки, ведра, тазы, какой-то хлам, натянутые между столбами веревки, на которых сушится белье. Возле некоторых сараев сидели мрачные типы и недобрыми глазами встречали троицу.

— Ты же в курсе, что Приплясов не разрешает строить дома? Бзик у него на частный сектор, — сказала Эмма. — А вон Филимоновна!

Эмма помахала рукой женщине, стоящей чуть левее от тропы. Филимоновне на вид было лет сорок пять. Седые волосы были собраны в хвост. Серое лицо не выражало никаких эмоций, но глаза потеплели, когда Эмма подошла к ней и обняла.

— Здравствуйте, — сказала Филимоновна, посмотрев на Витю и Антона. — Проходите.

В маленьком сарае было мрачно и душно, но в то же время пахло сыростью. Единственное крошечное окошечко едва пропускало свет. У стены стояла панцирная кровать.

На кровати сидел худой светловолосый мальчонка лет десяти и с любопытством смотрел на гостей большими голубыми глазами. На нем были застиранный растянутый свитер, спортивные шорты и шерстяные носки. Руки мальчик держал у живота под свитером. Худые кривые ноги двумя плетями свисали с кровати. Антона обожгла догадка: мальчик — неходячий.

Антон отвел глаза и, чтобы не смотреть на мальчика, стал разглядывать помещение. Рядом с кроватью стояли крошечный столик, покрытый бежевой клеенкой, и два деревянных стула. У другой стены стояли картонные коробки, в некоторых лежали белье, книги и посуда. На земляном полу блестела батарея стеклянных банок. Одни были пусты, в других виднелись соленья. Посреди сарая как-то некстати стояла печка-буржуйка. «Не поставили к стене из-за угрозы пожара», — понял Антон. Куда бы Цаплин ни посмотрел, из всех щелей сквозило нищетой. На дощатой стене возле входа висело вырезанное из какого-то журнала изображение иконы Божьей Матери. Здесь же, на маленькой самодельной полочке, стоял огарок свечи. Антон вмиг представил, как Филимоновна зажигает эту свечу, складывает ладони и начинает молиться изображению иконы. Сердце неприятно екнуло.

На буржуйке стояли закопченный чайник и сковородка, накрытая крышкой, в которой, судя по скворчанию и запаху, готовился картофель. Антон непроизвольно сглотнул. Хозяйка сарая подняла черную крышечку на чайнике, убедилась, что вода в нем горячая, и принялась расставлять на столе кружки.

Тяжелый взгляд Филимоновны иногда останавливался на Цаплине, но она ни о чем не спрашивала, ни кто он такой, ни зачем он здесь. Словно знала, что Эмма не приведет посторонних в ее жилье.

Эмма обняла мальчишку, поцеловала его в голову и принялась выкладывать купленные продукты на стол.

Антону стало нечем дышать. Такой бедности он никогда не видел и не думал, что люди могут так жить. Он знал о пустыре, но всегда думал, что там живут бомжи, как во всех городах. Да это, по сути, и были бомжи. Но ребенок… Он-то в чем виноват?

Витя Кипиш подошел к кровати и протянул ладонь мальчику.

— Здоро`во, Колян! Как жизнь молодая?

Что? Антон удивленно посмотрел на мальчишку. Тот самый Колян, который его должен вдохновить?

Колян высунул тонкую ладошку из-под свитера и пожал Витину руку.

— Здоро`во, — тоненьким голоском сказал мальчик.

— Как жизнь-то? — с улыбкой повторил Витя.

— Нормально.

Витя потрепал Колю по голове и, чтобы не мешать женщинам, снова встал у входа рядом с застывшим Антоном.

Нарочито весело о чем-то расспрашивая мальчика, Эмма вытащила из пакета «Сникерс» и сунула батончик ему в руку. Мальчик стал разворачивать упаковку. Антону даже показалось, что в сарае стало чуть темнее, как только мальчик опустил свои яркие глаза.

Воспользовавшись тем, что Эмма занята мальчишкой, Антон шепнул Вите:

— Зачем мы здесь?

Витя вполголоса рассказал о том, как Эмма обедала в чайной Приплясовой и раздумывала, где достать денег для Филимоновны и ее сына. Тут она совершенно случайно услышала за спиной разговор троих друзей, Вити Кипиша, Димы Натюрморта и Паши Крота. Мужчины, почти не таясь, обсуждали, как ограбить Купцова. Эмма узнала в Вите соседа снизу (бывшего зэка по умолчанию знали все в доме), и тогда у нее родился план обеспечить мужчин оружием, а взамен попросить двадцать процентов от общей суммы. Найти номер телефона Вити не составило труда, он был в общедомовом чате.

— Короче. Стволы у нас есть. Я тогда не знал, что свою долю она хочет отдать им. — Большим пальцем Витя ткнул себе за плечо, указывая на Филимоновну и мальчишку. — Хорошо, что она сказала. Я решил тоже свои бабки отдать Коляну — ему нужнее. Но для дела нам не хватает еще одного человека.

Антон со злостью прошептал:

— Для ограбления?! Вы совсем, что ли, сдурели?! Я на ограбление не подписывался!

Эмма перестала шуршать пакетами и, прислушавшись к разговору, обернулась.

— А что не так? — с вызовом спросила она. — Посмотри на них. Им нужна помощь. Купцов отдаст эти деньги, живой или мертвый, и мы купим квартиру Филимоновне. Это будет справедливо. Ты же тоже за справедливость? Витя тебе доверяет, и я поверила. Хочешь сказать, зря?

Антону показалось, что Эмма говорит слишком громко, а глаза Коляна, снова поднятые на Антона, словно осветили его лицо, как яркая лампа в комнате для допроса. Антон серьезно посмотрел на Витю.

— Вы хотите убить Купцова?

— А что, жалко тебе его? Ты забыл, что сделал его отец? — усмехнулась Эмма.

— Но не убивать же человека! — воскликнул Антон.

— Да не нервничай, никто его не собирается валить, — нахмурился Витя. — Так, напугать только… Нас трое будет, нужен четвертый, чтоб на шухере постоял. Пойдешь с нами?

Антон замотал головой.

— Это незаконно. Вы не имеете права грабить Купцова.

Эмма вдруг хлопнула себя по лбу.

— Точно! Ну, раз незаконно, тогда не будем ничего делать. Законопослушный гражданин не разрешает. Может, вообще нас полиции сдаст.

— Да не собираюсь я никого сдавать… — обиделся Антон.

Эмма сделала шаг к Цаплину, уперла руки в бока и зашипела так, чтобы мальчик на кровати ее не слышал, но Антон думал, что слышит:

— А законно, по-твоему, что больной ребенок в двадцать первом веке живет в сарае и никому нет дела до него? Законно, я тебя спрашиваю?

— Это плохо, но…

— Что «но»?

Эмма взглядом сверлила дырку во лбу Антона.

— Нельзя же так… — неуверенно сказал он.

Глаза его против воли сами побежали по тесному сараю, по каждому предмету в нем и натолкнулись на Коляна, меланхолично жующего «Сникерс». Голубые пронзительные глаза мальчика в эту секунду заглянули в душу Антона и словно спросили: «А как тогда можно?»

— Забудь об этом разговоре. Уходи, — холодно процедила Эмма и, одарив Антона презрительным взглядом, вернулась к столу, за которым кроткая Филимоновна уже разливала чай по кружкам.

В сарае повисла тишина. Лицо Вити вдруг поскучнело. Он задумчиво поскреб затылок и сел рядом с мальчишкой. Антон почувствовал, как краска заливает его щеки. Он не смог больше выдерживать взгляд этих детских пронзительных глаз и, не говоря ни слова, выскочил на улицу и полной грудью вдохнул вечерний воздух.

Теплый ветерок нежно прикоснулся к разгоряченной коже, ласковой невидимой рукой потрепал волосы. Стало чуть легче. Антон дышал и смотрел вдаль.

Здесь, на пустыре, он вдруг очень отчетливо ощутил себя на отшибе всего мира. Дальше только Последнее пристанище, Мертвая река и кладбище. Там только забвение и смерть. Но еще дальше, за горами, садилось солнце, и его прощальные огненные лучи лежали на крышах сараев, на местных ржаво-зеленых полях. Антону вдруг подумалось, что солнце перед заходом всегда отдает последнее тепло сюда. Этим брошенным всеми людям. Отдает Коляну. А он, Антон, ничего не может дать этому мальчику. А сам ведь всегда хотел приносить людям пользу — получается, врал самому себе? Как только он увидел реального человека, которому больше всего нужны помощь и поддержка, так сразу же сделал ноги. «Вон, даже Витя Кипиш, которому живется хуже, чем тебе, без раздумий согласился достать деньги для мальчика. Трус ты, Антон. Трус и лицемер. Сделай хоть что-нибудь полезное в этой жизни!» Острый стыд хлестал Антона, будто мокрой тряпкой по лицу, жег нутро.

И Цаплин, немного постояв снаружи, скрепя сердце вернулся в сарай Филимоновны.

— Я согласен.

Витя, сидевший на кровати рядом с мальчиком, поднял большой палец вверх и сказал:

— Ништяк!

Эмма по-доброму усмехнулась:

— Ну и прекрасно! Больше ломался… Давай к столу, а то с этими митингами, наверное, не обедал?

Антон почувствовал, как засосало в желудке. Он ведь и правда с утра ничего не ел. На маленьком столе уже стояли открытая сковородка с дымящейся жареной картошкой и вскрытые банки с рыбными консервами, и еще Эмма резала колбасу.

Филимоновна впервые за вечер кротко улыбнулась Антону.

— Ребята, коробки с книгами поставьте и садитесь.

Женщина зажгла свечу, поставила ее на блюдце и села рядом с сыном, Эмма и Витя разместились на стульях, а Антон сел на коробку с книгами. За столом Витя со смехом рассказал Филимоновне и Коляну про то, как сегодня Антон получил по носу и как за ними погнался патруль Круторогова. Рассказывал он в красках, не стесняясь в выражениях, и Колян заливался заразительным смехом. За столом с нехитрой едой витала атмосфера какого-то теплого, щемящего сердце доверия, сплоченности и уюта.

Витя то и дело бросал на Эмму жаркие взгляды, но девушка, кажется, этого не замечала. Антону стало интересно, как эти двое нашли друг друга.

— А как вы познакомились? — спросил он.

— Да я же говорил! — воскликнул Витя. — Она в чате нашла мой номер, а живет, оказывается, этажом выше. А я и не видел ее ни разу.

Эмма усмехнулась, бросила на Витю загадочный взгляд и сказала:

— Мы знакомы уже лет двадцать.

Витя изумленно открыл рот. Глядя на него с насмешкой в глазах, Эмма грубовато сказала:

— Память у тебя короткая, Крюков. Помнишь, в четвертом классе ты мне показывал, где свои сокровища хранишь? М? Ну девочка с короткой стрижкой! Я это.

Кипиш растерянно мотнул головой. Лицо его приняло выражение мучительной работы головного мозга. Наконец мужчина просиял.

— У тебя еще самокат был такой… зеленый!

— Наконец-то, — усмехнулась Эмма.

Витя звучно хлопнул себя по лбу.

— Во дурак! А я-то думаю, откуда ты про мой тайник на реке знаешь! А это ты, оказывается!

Он одарил Эмму таким нежным взглядом, будто хотел расплавить ее, как восковую свечу. А Эмма, усмехаясь, покачала головой.

— Я в третьем тогда учился, — пояснил Витя Антону. — Мы с Эммой пару раз вместе играли, и я ей показал, где у реки прячу игрушки. Она мне нравилась.

Здесь Витя покраснел и закашлялся. Эмма продолжила за него:

— Потом мы с родителями переехали в соседний город, а полгода назад я вернулась. Пару раз мы с ним столкнулись во дворе, но он не узнал меня. А я вот его сразу узнала. И когда Купцов свой пост выложил, поняла, кто мне поможет.

Она снова посмотрела на Витю. Тот с готовностью кивнул:

— Конечно, помогу.

Домой Антон вернулся в двенадцатом часу ночи и, открыв дверь в квартиру, тут же был сражен холодной красотой супруги, стоящей в прихожей, скрестив на груди руки и поджав губы.

— Цаплин, где ты был? Почему телефон выключен? Чья это кровь? — засыпала она его вопросами, оглядывая с ног до головы.

Антон глянул на рукав испачканной рубашки и достал из кармана смартфон. Батарея давно села.

— Не волнуйся, милая. Давай сядем. Мне нужно рассказать тебе кое-что.

И Антон рассказал про митинг, про Витю Кипиша, про пустырь и женщину с ребенком-инвалидом.

Про то, что он завтра собирается с Витей на ограбление Купцова, он благоразумно промолчал.

Пятого июля все большебрюховцы были радостно-обеспокоенными, глаза людей горели азартом в предвкушении вечера. Легкий мандраж, с утра покатившийся по домам города, ближе к вечеру превратился в тревожный гул. Казалось, что весь город вибрирует. Сегодня все, у кого был не выходной, работали из рук вон плохо, работа не шла. В больницах пациенты так и не дождались дневных лекарств, потому что медсестры и врачи сидели в комнатах отдыха и оживленно обсуждали предстоящий вечер. В нескольких магазинах ввиду рассеянности обсчитались продавцы. Дворники торопливо сметали песок в совки, оставляя фантики и окурки. Пенсионеры высыпали на улицы, самые активные из них вели наблюдение за площадью перед гостиницей. Даже подростки в этот день встали раньше обычного и стали подозрительно задумчивыми. Город был не на шутку взбудоражен. Если в течение недели на площадь собирались пойти около трех тысяч человек, то в субботний день количество желающих стало намного больше и достигло почти ста процентов населения. Из разных углов то и дело стреляли молниями горящие алчным огнем взгляды. Кое-кто спорил, куда выгоднее вложить доллары и какое предприятие принесет дивиденды.

Чайные бары Приплясовой были забиты. Работники этих баров утверждали, что сроду не видели такого количества посетителей. Люди приходили большими группами, заказывали чай, сидели и ждали вечера. Никто не торопился домой.

Но среди этих людей не было завсегдатаев чайных баров Вити Кипиша, Димы Натюрморта и Паши Крота. Эти трое заканчивали последние приготовления к вечеру.

На диване Кипиша поблескивали три пистолета. Черные колготки в пятьдесят ден, которые три товарища собирались использовать вместо масок, лежали тут же, еще не распакованные. Колготки приобрел Дима Натюрморт, он сказал, что летом нежелательно натягивать на лицо плотную маску. Закупорка пор на такой жаре чревата выступлением прыщей и другими неприятными последствиями для кожи. Паша Крот наотрез отказался натягивать на лицо колготки, он считал, что мужчине такое не к лицу. Он пошарил по гардеробным шкафам Кипиша и нашел старую, покрытую катышками белую шапку, в которой тут же вырезал ножницами прорези для глаз, носа и рта. Витя Кипиш разозлился на товарища, поскольку это была его любимая шапка, однако, вспомнив, что они идут на крупное дело, понял, что скоро он сможет купить себе хоть сто таких шапок. Слава богу, серьезная ссора друзей миновала.

Согласно плану, к шести часам вечера они должны заявиться в гостиницу так дерзко и нагло, чтобы сбить с толку охранников. До этого времени они будут сидеть в машине и вести наблюдение. Все трое должны войти в гостиницу через черный ход. Дима Натюрморт преодолеет коридор на первом этаже и пойдет в холл. Его задача — напугать служащих гостиницы и никого не впустить внутрь. Тем временем Витя Кипиш и Паша Крот должны подняться на шестой этаж, обезвредить охранников Купцова, забрать деньги и уйти тем же путем, через черную лестницу. Внизу в машине их будет ждать Антон Цаплин. План простой, а потому, по прогнозу троих друзей, должен быть эффективным.

В четвертом часу вечера, когда тысячи людей еще сидели в чайных, четверо мужчин в это время находились в старенькой «девятке» Паши Крота, припаркованной возле магазина. За рулем был Антон Цаплин. Вечером в пятницу Витя попросил его не говорить Паше Кроту и Диме Натюрморту о том, что свою долю он хочет отдать Филимоновне.

Пашу и Диму Витя убедил, что им нужен четвертый, водитель, который будет следить за черным ходом в гостиницу, чтобы никто не вошел, пока трое друзей будут внутри. Мужчины согласились и пообещали, что каждый со своей доли отстегнет Антону Цаплину десять процентов.

Через дорогу располагалась гостиница «Биг Лайф», парадный вход ее был как на ладони. В 16:30 к гостинице подкатил «Лэнд Крузер». Из машины вышли двое людей в черном (скорее всего, охранники), темноволосый парень в солнцезащитных очках, кремовой рубашке и белых брюках, по виду пижон, и еще один человек, с крашеными в блонд кудрями, одетый в розовую футболку и шорты. Охранники открыли багажник и, вынув оттуда два черных баула и черный длинный кейс, похожий на футляр для музыкального инструмента, брутально глянули по сторонам и понесли свою ношу в гостиницу. Мажор и крашеный, о чем-то оживленно переговариваясь, двинулись следом.

— Вот они, денежки, — облизнув губы, прошептал Дима Натюрморт.

Витя Кипиш, который сидел на заднем сиденье и жадно разглядывал приехавших, спросил:

— А кто из них Илья Купцов?

— Кажется, тот, который в очках, — откликнулся Антон Цаплин.

— А что в кейсе у них? Скрипка, что ли? — подал голос Паша Крот.

— Да какая скрипка? Винтовка это. Этот гаврик засядет на крыше и будет наблюдать через оптику за площадью. Если кто-то дернется — сразу вальнет, — с видом знатока объяснил Витя. — Подготовился Илюша, молоде-ец. — Витя щелкнул языком и хлопнул по плечу Антона. — Но ты не трухай, Антоха, все будет в ажуре. Значит так. Заходим по черной лестнице. Натюрморт, ты пойдешь в лобби. Никого не впускай на шестой этаж. Мы с Кротом оглушим охранников, заберем лавэ и уйдем так же, как и пришли, по черной лестнице. Ты, Антоха, на стреме. Если кто сюда сунется, сразу звони мне. Машину не глуши, а то она у Крота капризная.

Но легок план на устах, гораздо сложнее в исполнении. Друзья не учли, что, кроме них, в городе Большое Брюхо есть и другие охотники за деньгами Купцова, гораздо опаснее их самих.

К 17:00 на площади Восстания уже начали собираться люди. Железный забор, возведенный Крутороговым, надежно охранялся бравыми парнями с автоматами в руках. Личный состав его охранного агентства пока никого не впускал за ограждение.

Тихо жужжа, над площадью летал квадрокоптер Дани Удава. К его трансляции в соцсети подключались сотни людей из других городов и стран, и Даня, видя растущее количество пользователей на своей странице, едва сдерживал восторженный крик.

Толпа на площади Восстания начинала роптать. Кто-то сообразительный попытался всучить охране пять тысяч рублей, из-за чего спровоцировал в рядах бойцов издевательский гогот. Парень недоуменно открыл рот, и кто-то, сжалившись над недотепой, сказал:

— Телефон в контейнер, только после это пройдешь.

Толпа стала еще больше возмущаться. С телефонами люди всегда расстаются с неохотой. Видя нарастающее негодование, бравые парни один за другим демонстративно передернули затворы на автоматах. Люди чуть-чуть поутихли. Площадь гудела, как потревоженный улей. Казалось, если вытянуть руку и сжать ладонь в кулак, то непременно почувствуешь под пальцами бьющую волну невидимого напряжения.

К 17:30 на балкон шестого этажа гостиницы «Биг Лайф» двое мужчин в костюмах вытащили два сабвуфера и принялись настраивать звук. Что-то громко прошуршало из динамиков, и люди дрогнули, инстинктивно подаваясь вперед. Телефоны летели в пластиковые контейнеры, люди входили в самодельные ворота и старались встать как можно ближе к стенам гостиницы.

На балконе мелькнул светловолосый мужчина, поставил микрофон, и площадь огласило осторожное «раз-раз». Позади светловолосого появился темноволосый парень в очках, и среди людей пронеслось радостное «глядите, это же Илья Купцов!». Темноволосый что-то сказал светловолосому на ухо и тут же скрылся в номере. Из сабвуфера тем временем полилась мелодия.

Толпа на площади Восстания все нарастала. Некоторые мужчины вместо того, чтобы занять место под окнами гостиницы, стали прорываться к ее главному входу. Кем-то двигал инстинкт наживы, а кто-то просто хотел побить Купцова, но все они возле входа столкнулись с препятствием в виде парней с оружием из охранного агентства Круторогова.

— Вход запрещен, — сдержанно сказали обороняющие вход бойцы и на всякий случай передернули затворы своих автоматов.

Это немного охладило пыл наступающих.

Монотонно сигналя, к входу гостиницы подъезжал черный «Мерседес». За ним ехал УАЗ «Патриот». Люди неохотно расступались. «Мерседес» остановился практически у крыльца, и из него выскочили двое мужчин в костюмах и черных очках. «Патриот» встал позади «Мерседеса» и выпустил на асфальт несколько экипированных под завязку мужчин.

— Элита приехала, — проворчал кто-то в толпе.

Охранники, глядя по сторонам, открыли задние двери «Мерседеса». Из автомобиля вылезли двое мужчин. Один — полный, мячеобразный, второй — высокий, широкоплечий амбал. Оба в дорогих костюмах.

— Полиция и администрация города! — рявкнул губернатор Приплясов, ибо это был он.

Рядом с ним стоял начальник полиции Круторогов.

Трое бойцов, охраняющих вход гостиницы, с готовностью отступили от дверей. Приплясов и его компания двинулись вперед, а Круторогов, обернувшись, оглядел толпу мужчин и приказал бойцам:

— Никого не впускать. Держать оборону.

Он знал, что действует законно. В любом случае он мог сказать, что защищал Купцова от разъяренных людей.

Очутившись в просторном холле, Приплясов и Круторогов двинулись к лестнице, не обращая внимания на девушку за стойкой регистрации. В эту секунду со стороны лестницы показался человек со скрытым колготками лицом и с пистолетом в руках. Приплясов и процессия невольно остановились, удивленно глядя на него. Этим человеком с колготками на голове был Дима Натюрморт.

— Уважаемые гости, дабы избежать ненужных жертв, нижайше прошу вас всех лечь на пол, — вежливо сказал Дима, лениво покачивая пистолетом.

Администраторша тихо заскулила и благоразумно сползла под стойку регистрации. Круторогов перевел тяжелый взгляд на охранников. Те сразу все поняли и профессиональным движением синхронно вынули пистолеты и направили оружие на Диму Натюрморта.

— Оу, — выдохнул Дима и сделал шаг назад.

Через секунду он уже спрятался за выступом стены.

— Это что за цирк? — недовольно проворчал Круторогов и строго взглянул на парней.

Те мгновенно все поняли и стали подкрадываться к выступу стены, за которой прятался Натюрморт.

— Господа! — донеслось оттуда. — Я не хочу жертв, поэтому предупреждаю вас: если вы подойдете ближе чем на два метра, я буду вынужден стрелять!

Парни замерли, потом резко прыгнули за выступ, и оттуда послышалась возня, словно там подрались кошки. Натюрморта схватили, забрали пистолет, и через несколько мгновений, обескураженный и растерянный, он сидел в холле на диванчике, стыдливо сведя колени. Вся процессия во главе с Крутороговым и Приплясовым не мешкая двинулась наверх.

Витя Кипиш еще не знал, что план их уже развалился. Он стоял на шестом этаже за дверью, ведущей в коридор. В другом конце коридора есть еще одна лестница, ведущая в холл гостиницы. По ней в эту секунду поднимались Приплясов и Круторогов. В Витин затылок тяжело дышал Паша Крот. Со стороны улицы доносились музыка, льющаяся из сабвуферов, и чей-то голос. Стены искажали и приглушали звуки, потому казалось, что человек громко говорит в микрофон: «Бу-бу-бу!»

Двое охранников, которые приехали на «Лэнд Крузере» и которые заносили в гостиницу баулы и кейс, стояли возле шестидесятого номера, прислонившись к стене, и вполголоса разговаривали и посмеивались.

— Я говорю: как только она допоет и выйдет за кулисы, сразу на голову ей куртку — и все! Можно спокойно вести в машину, никто не поймет. Так нет же, она разоралась: «Какая, блин, куртка?! Я с фанатами хочу пообщаться!» Ну окей, общайся, только не жалуйся потом, что кто-то за сиську опять схватил, — тихо ругался первый охранник.

Второй энергично кивал.

— Вот-вот, так и работай с ними! Нифига не слушают, а виноваты потом мы. Саня Крокс правильно говорит: надо к бизнесменам идти. Там люди серьезные, да и платят хорошо. Не то что эти… звезды недоделанные.

— Ага. Чтоб тебя вместо бизнесмена твоего подстрелили? Лучше уж «этих звезд недоделанных» сопровождать.

Голоса охранников в пустом коридоре были хорошо слышны. Так же хорошо, как и звук открывающейся двери. Парни в костюмах замолчали и посмотрели на дверь, из-за которой выглянул Витя Кипиш с колготками на лице и с пистолетом в руках.

— Что за ерунда? Я на это не подписывался. У меня даже пистолета нет, — произнес первый охранник.

Оба они синхронно подняли руки вверх, тем самым давая понять, что сопротивляться не собираются. Витя радостно наставил на них ствол пистолета.

— Идите отсюда!

Охранники снова переглянулись, не зная, что предпринять.

— А ну, пошли вон! — крикнул как можно злее Витя.

Парни одновременно вздрогнули и стали пятиться на выход. Никакие это были не охранники, а так, набранные по объявлению шабашники. Витя обрадовался тому, как легко все складывается, и двинулся по коридору.

Позади него, возле дверей черного хода, стоял Крот, не решаясь высунуться. Не в силах больше терпеть жару, Паша стянул с себя шапку и с отвращением швырнул ее на пол. На красном лице парня вращались дикие глаза, широкая грудь часто вздымалась, мокрые волосы торчали в разные стороны. Со стороны брутальный Паша Крот сейчас был похож на рассерженного ежика, выпустившего иголки.

Приплясов тяжело дышал, взбираясь по ступенькам. Круторогов шел молча, насупленный и чем-то рассерженный. Впереди него шли два бойца. Еще двое замыкали шествие.

В пролете между пятым и шестым этажами показались два бледных шабашника. Бойцы Круторогова мигом наставили на них автоматы. Глаза шабашников полезли на лоб, руки, как по команде, взлетели вверх.

Тем временем пенсионеры во главе с Аграфеной Антиповной и Федором Милентьевичем шли к парадному входу гостиницы. Растолкав мужчин, которые толпились тут же, они встали перед бойцами, охраняющими вход. Бойцы Круторогова замешкались, увидев перед собой толпу стариков. Автоматы на эту толпу поднять смелости не хватило.

— Мы требуем аудиенции с Ильей Купцовым! — громко и строго сказала Аграфена Антиповна.

Бойцы переглянулись и… отступили. Аграфена Антиповна победно посмотрела на Федора Милентьевича и первой ступила на крыльцо.

Приплясов остановился на лестнице и прислушался.

— Что там за шум?

Они с Крутороговым уже дошли до шестого этажа, и один из бойцов начальника полиции выглянул в коридор шестого этажа и увидел спину убегающего Вити, который не успел зайти в шестидесятый номер, потому что Паша Крот отчего-то отказался идти туда и Витя потерял время, пока уговаривал его.

— Там кто-то прячется, — сказал боец.

— Устранить, — коротко приказал Круторогов.

Парень кивнул и шагнул в коридор, но Паша Крот с перепугу, увидев бойца в полной экипировке, пальнул в него. Парень упал. Несмотря на то что он был в бронежилете, все равно ему было больно, судя по тому, как он заверещал.

— Безголовый идиот! — рявкнул Круторогов.

Он бесстрашно выглянул в коридор, схватил верещащего парня одной рукой и затянул его в безопасное место.

Шум внизу становился все громче, кто-то брал штурмом лестницу.

— Идите вниз и не давайте никому сюда подняться! — велел Круторогов бойцам. — И этого заберите!

Парни схватили бойца за подмышки и, толкаясь, бросились вниз. Все основные силы Круторогов оставил на улице, чтобы охраняли ограждение. И это была его фатальная ошибка.

Круторогов горящими глазами смотрел в коридор. Дверь в шестидесятый номер была в десяти метрах. Два миллиона долларов были в десяти метрах, и они, Круторогов и Приплясов, не могли добраться до них! Что за идиотизм?!

Круторогов, пылая гневом, вышел в опустевший коридор. Там остались только Приплясов и Круторогов с одной стороны и Паша с Витей — с другой.

Витя никого не хотел убивать, это все Паша. Паша пришил того парня в костюме, но тот верещал, как пришибленная коза, и от этого верещания Вите стало спокойно. Орет — значит, жив.

Витя никого не хотел убивать, но тут в тридцати метрах он увидел его. Того самого полицейского, который пятнадцать лет назад вынес ему приговор. «Этого пакуйте, все равно он уже засветился», — прозвучал в голове голос. Ужасно знакомый голос. Квадратная челюсть, ненависть в глазах к нему, Вите, и к таким, как Витя. Все годы, проведенные в тюрьме, пронеслись перед глазами. Обида, похороненная на дне сердца, воскресла, затрепетала внутри, поднимаясь наверх. Ползла по грудине и глотке, пока не доползла до глаз. В голове Вити все затуманилось, он поднял свой пистолет и выстрелил.

Круторогов подпрыгнул, как буйвол, которого в живот ужалила оса, схватился за ногу и заорал. Затем, разведя руки в стороны, он с ревом раненого медведя бросился по коридору. Немой ужас застыл в глазах Вити Кипиша. Он снова выстрелил и попал во вторую ногу Круторогова. Начальник полиции рухнул на пол, но, как разъяренный зверь, продолжал ползти по коридору. Глаза налились кровью, казалось, что из ощерившегося рта вот-вот начнет капать слюна.

Приплясов нервно хохотнул, уставившись на ползущего, как аллигатор, товарища. Одна секунда, две… Медленное осознание робко постучало по черепу Приплясова и затем накрыло его ярким светом. Круторогов ранен! А в нескольких метрах два миллиона долларов, которые могут достаться только ему, Приплясову! Александр Михайлович задрожал от возбуждения, стрельнул хищными глазами на дверь шестидесятого номера, затем на дверь в конце коридора. Там еще были бандиты. Галстук его сбился набок, рубашка расползлась-таки под внушительным брюхом, мокрые волосы топорщились в стороны. Приплясов вынул из кармана пиджака маленький револьвер, передернул затвор и, прицелившись, нажал на курок. Пуля вонзилась в дверь, за которой прятались бандиты.

Витя испуганно подпрыгнул, когда услышал шлепок. Он выглянул в коридор и, прежде чем Паша Крот оттащил его за шиворот, увидел разгневанного колобка с пистолетом в руках, катящегося в их сторону.

— Да ну… пошли отсюда, — буркнул Паша.

— Нет! Мы должны забрать деньги!

— Хочешь — оставайся. Я пошел.

Не мешкая, Паша Крот бросился вниз по лестнице. Витя остался стоять, прижимаясь к стене возле двери. «Деньги — для Филимоновны и ее сына!» — хотел закричать он вслед убегающему Кроту, но крик вышел слабым и жалким. Витя надеялся, что Паша Крот сжалится над мальчиком и несчастной женщиной и вернется, но почти сразу же он понял, что слишком поздно решил рассказать про Филимоновну. Конечно же, Крот сейчас ничего не поймет.

Тем временем по коридору бежал Приплясов, словно исполин. Топот ног становился все ближе. Страх холодной рукой сжал Витино горло, руки задрожали. «Коле нужны эти деньги!» — билась в Витиной голове упрямая мысль.

Перед глазами его стоял ужасно худой мальчик с яркими голубыми глазами. В одну секунду в Витиной голове пронеслась вся его полуголодная жизнь, тюрьма и несправедливость. Витя словно увидел самого себя в Коле и мгновенно понял, почему так хочет достать для этого мальчика деньги: потому что решил таким образом восстановить справедливость.

Уже ничего не боясь, Витя Кипиш поставил палец на спусковой крючок пистолета, рванул дверь на себя и прямо перед собой увидел по-звериному злые глаза губернатора Приплясова.

— Хах! Бандюган паршивый! — презрительно рявкнул Приплясов.

Глаза его торжествующе горели, в них не было ни капли страха, как не бывает его у настоящих безумцев. Поэтому, застыв, Витя зачарованно уставился в эти нечеловеческие глаза. Какой-то тонкий нерв под его кожей звенел от напряжения и безмолвно просил совершить крошечное движение глазами. Когда Витя понял его, он опустил глаза на уровень объемного живота Приплясова и увидел черное дуло пистолета. Приплясов нажал на спусковой крючок. И прежде, чем Витя услышал выстрел, что-то жгучее, злое, как оса, вонзилось в грудь, разрывая ткани и ломая ребра. Витя почему-то сразу понял, что это конец. И, падая на пол, он успел лишь с обидой подумать: «Эх вы, я же для Коли…»

Антон нервно кусал ногти, не спуская глаз с металлической двери черного хода. Он слышал музыку, гремящую на площади, и несколько глухих хлопков и не мог понять, это выстрелы или что-то другое.

Но вот дверь распахнулась, и на улицу выскочил Паша Крот. Стремглав он понесся к машине, распахнул дверь и прыгнул на сиденье рядом с Антоном.

— Валим отсюда! — рявкнул он.

— Э‐э-э… А где остальные? — спросил Антон, глядя на дверь за Пашиной головой.

Паша глянул на Антона бешеными глазами и истерично заорал:

— Да какая разница?! Там они, внутри! Я не хочу участвовать в этом! Поехали, я сказал! Это моя машина!

Паша Крот больше не производил впечатление немногословного брутального качка. Теперь это был обыкновенный напуганный до ужаса человек. Антон вцепился руками в руль и, глядя перед собой, угрюмо сказал:

— Так нельзя. Надо подождать мужиков. Уговор.

— Плевал я на ваш уговор!.. Выходи!

Держа в одной руке пистолет, другой Паша попытался вытолкнуть Антона из машины. Завязалась борьба.

— Успокойся! Никуда ты не поедешь! Будем ждать! — пропыхтел Антон, одной рукой держась за руль, другой — отбиваясь от Паши.

Вскоре тот перестал толкаться и просто навел пистолет на Антона.

— Пошел вон.

Антон понял, что против оружия у него нет приема, поэтому, стукнув по рулю ладонью, вышел из машины и от души хлопнул дверью. Крот тут же перепрыгнул на водительское место и дал по газам.

Сначала Антон хотел войти в гостиницу. Он уже открыл дверь, но услышал несколько голосов и топот людей, сбегающих по лестнице. Поняв, что Витю, скорее всего, схватили, Антон бросился бежать.

После того как Приплясов убил Витю Кипиша, он повернулся к лежащему Круторогову. Глаза его горели недобрым огоньком. «Никто не узнает, что это я его. Тут были бандиты. Все это видели», — лихорадочно думал обезумевший губернатор, чуть наклонив голову и с интересом глядя на старого друга, который пытался подняться на ноги.

Круторогов бросил взгляд на Приплясова, и недоброе предчувствие затрепыхалось в его груди, как птичка. Тот смотрел на него, как охотник смотрит на раненого лося, раздумывая, куда лучше стрельнуть, в голову или в сердце.

— Эй… Ты чего? — просипел Круторогов.

Приплясов не ответил. Высунув кончик языка, он прицелился и нажал на спусковой крючок. Шестой выстрел, прозвучавший в гостинице, отправил Круторогова на тот свет. Александр Михайлович хохотнул и даже подпрыгнул от охватившего его безумия.

Нахмурившись, губернатор покатился к лестнице, по которой минуту назад взобрался вместе с Крутороговым. Кто-то быстро поднимался наверх, по всей видимости, бойцы Круторогова. Еще раз взглянув на труп начальника полиции, Приплясов кинулся навстречу бойцам и, прежде чем те что-то увидели, закричал:

— Скорее! Бандиты убили Круторогова! Одного я ликвидировал, второй убежал!

Двое бойцов остановились как вкопанные перед лежащим телом начальника.

— Чего вы встали? Они же сбегут! — заревел Приплясов, указывая пистолетом на дверь, ведущую к черному ходу.

Бойцы отмерли, обошли тело Круторогова и побежали. Приплясов повернулся к двери номера и облизнулся, как зверь: «Два миллиона тут! Они мои!»

Пинком ноги он открыл незапертую дверь шестидесятого номера. В глаза сразу бросилась кровать с двумя лежащими на ней черными объемными сумками. За дверью балкона маячили спины двух человек. Из-за музыки они не слышали, как кто-то вошел в номер.

По лицу Приплясова градом катился пот, дыхание стало тяжелым и шумным. Он шагнул к кровати, положил пистолет на покрывало и дрожащими руками потянулся к сумкам. «Вот они, мои дорогие!» — с любовью подумал Александр Михайлович, ощупывая плотную ткань первой сумки. Сумка была чуть-чуть приоткрыта, и мужчина, высунув язык от напряжения, осторожно потянул металлический замочек…

Но выражение лица его вдруг стало растерянным. На дне лежали какие-то блестящие тряпки, коробка с обувью, два микрофона и черные толстые провода, предназначенные для колонок и сабвуферов.

— Не понял… — прохрипел Приплясов.

Он потянулся ко второй сумке и выудил из нее рубашку с блестящими пуговицами. Отшвырнул. Пиджак тоже полетел на пол. Затем под руку ему попался светодиодный шар. Глупо уставившись на него, Приплясов повертел его в руке и с силой швырнул в стену. С трудом он сообразил, что в баулах — вещи артистов, выступающих на балконе.

— Это что за?.. А где?.. — Приплясов схватил свой пистолет и направился к балкону. — А где?..

Он задыхался, тяжело переставлял ноги. Наконец дар речи вернулся к нему, и он заорал:

— А где мои деньги?!

Затрещала хлипкая дверь, лопнуло стекло. Певец Тони и скрипач Николай, которого Антон ошибочно принял за Илью Купцова, оглянулись и недоуменно посмотрели на взъерошенного пухляка. А пухляк, абсолютно сошедший с ума, одной рукой схватил певца за белоснежную майку и пистолетом ткнул ему в лицо.

— Где деньги, мать твою?! — прорычал Приплясов, брызжа слюной в лицо опешившему Тони.

Скрипач Николай опустил скрипку и испуганно прижался к кованым прутьям ограждения балкона.

— Говори, засранец, иначе я тебе мозги вышибу!

Тони всегда пел вживую, фонограмму он принципиально не использовал, поэтому микрофон его был включен. «Где деньги, мать твою?! Говори, засранец, иначе я тебе мозги вышибу!» — разнеслось по площади. Толпа, все как один, выпучив глаза, наблюдала за разыгравшейся сценой на балконе.

— Кто это? — спросил кто-то.

— Не иначе как Приплясов! — зашептались тут и там. — Это же губернатор!

Но Приплясов, казалось, не замечал ничего вокруг. Он видел только бедного Тони перед собой и отсутствие денег. Тони, не выпуская микрофон из рук, поднял руки вверх и закричал тоненьким голоском:

— Какие деньги? Я не знаю!

— Я убью тебя! — глухо прорычал Приплясов.

Сотни людей внизу ахнули, еще тысячи, которые в эту минуту смотрели прямой эфир Дани Удава, тоже ахнули и принялись кидать ссылку на эфир своим друзьям. Чей-то женский голос внизу крикнул в громкоговоритель:

— Губернатор, отойдите от людей!

Эти слова прозвучали громче, чем льющаяся из сабвуфера музыка, и словно выдернули Приплясова из его безумия. Он отпустил Тони, недоуменно оглядел площадь, даже перегнулся через перила, насколько позволил ему его живот, и в толпе увидел этот громкоговоритель, а затем и девушку, держащую его в руке. Приглядевшись, он понял, что это та самая девушка, которая собирала помощь возле чайной его дочери. Та, над которой он тогда посмеялся и которую велел прогнать. Приплясов медленно поднял свой пистолет и прицелился в нее. Люди внизу переполошились, закричали и бросились кто куда. Лишь эта девушка с громкоговорителем в руках не сдвинулась с места.

И тут кто-то ударил сзади Приплясова по голове. Губернатор выронил пистолет и начал оседать. Мешком картошки он тяжело свалился на пол. Над ним стояла Аграфена Антиповна со скрипкой в руках, которую секунду назад она вырвала у испуганного музыканта.

— Чего стоите, мальчики? Давайте, вяжите его, пока он не очнулся! — весело сказала старушка.

Вдруг на стене гостиницы загорелся экран. Сначала он был бело-голубого цвета, затем появился молодой мужчина с курчавыми темными волосами и аккуратными бакенбардами, ужасно худой и совсем-совсем не похожий на того счастливого человека в соцсетях. Но, без сомнения, это был Илья Купцов. Толпа непонимающе зашепталась.

— Дорогие мои земляки! — раздался мужской голос, усиленный динамиком. — Меня зовут Илья Купцов. Прежде чем я скажу вам самое главное, я бы хотел кое в чем признаться вам. Я любил свой город. Очень сильно любил. В детстве я даже сочинил стихотворение про него. Поэтому покинуть его было для меня очень болезненно. Я очень сильно переживал в чужом для меня городе, скучал по этим местам. Но вернуться сюда стало невозможно… Наш город — необычный. В нас столько позитива и жизнелюбия, что хватило бы на весь мир. Когда я был маленьким, мне казалось, что город состоит из улыбок и счастья. Мне казалось, что мы живем в сказке, и я думал, что сказка эта всегда будет со мной. Но когда вырос, я стал понимать, что сказка тускнеет, блекнет. Все не так, как кажется. Улыбчивый человек может быть абсолютно несчастным, а у доброй женщины, которая продает на улице чудесные пирожки, нет собственного жилья. Мы, большебрюховцы, все очень добрые и улыбчивые, мы привыкли отвечать добром на зло и не замечать плохого. Но не кажется ли вам, дорогие земляки, что плохие люди давно и бессовестно пользуются нашей добротой, нашей врожденной неконфликтностью и добропорядочностью? Задумайтесь: не кажется ли вам, что чем больше мы улыбаемся, тем сильнее на нашей шее затягивают петлю?

Толпа людей слушала спокойную и немного грустную речь Ильи. Все согласно кивали в такт его словам, грустно улыбались, хмурились, но никто не произносил ни слова.

— Я сын Матвея Купцова, — продолжал говорить Илья, — того самого человека, которого обвинили в хищении бюджетных денег.

Люди в толпе стали переглядываться. Кто-то желчно усмехнулся, мол, помнит кошка, чье мясо съела.

— Кто-то помнит, как наша семья уехала в Москву, и все думают, что там мы нашли свое место, работу, дом. Но на самом деле это не так. На самом деле моего отца просто убили. Дело было сфабриковано, мой отец не был ни в чем виноват. Те «жилищные» деньги он никогда не крал. Это сделал губернатор области Александр Михайлович Приплясов, и у меня есть доказательства его вины. Земляки, вас нагло обманули, а я хочу показать вам, кто ваш настоящий враг. Да, я не отрицаю, что в первую очередь мне важно очистить имя моего отца, Матвея Купцова, но, кроме этого, мне хочется сделать что-то хорошее для моего города, для моей малой родины. Я решил показать вам истинное положение вещей. Я знаю точно, что вы пришли сюда в надежде поправить свои дела, и знаю, что вы уже готовы. Вы проснулись, мои добрые земляки! И точно понимаете, что нашему городу нужна санация, нужны перемены… В этот день я бы очень хотел быть с вами, но, к сожалению, это невозможно. Болезнь вытягивает из меня последние соки. Сегодня третье июня две тысячи двадцать четвертого года. Я доживаю свои последние дни в хосписе. Мне осталось жить считаные дни.

Площадь ошарашенно загудела.

— Нет, я не хочу вызывать у вас жалость, это просто факт обо мне. Если вы смотрите это видео, значит, я уже давно мертв. Я понимаю, что сейчас вы в недоумении. Вы спрашиваете себя и друг друга, зачем это все. «Для чего он это сделал?» Вы пришли за деньгами. Я знаю, каждого из вас сюда привела нужда. Но я вынужден разочаровать вас: никаких денег нет. Простите за то, что обманул ваши ожидания, но было необходимо, чтобы вы пришли на встречу со мной и из моих уст услышали правду о моем отце, о том, что он ни в чем не виноват. Настоящий виновник до сих пор улыбается вам в глаза. И это гораздо важнее денег. Важнее всего — очистить наш город от таких людей, как Приплясов. Мои помощники собрали доказательства его вины и его возможных сообщников. Чтобы не быть голословным, сейчас я покажу вам кое-что. Вы увидите доказательства и узнаете факты.

Илья замолчал. Затем он пропал с экрана, и еще некоторое время люди просто молча смотрели вверх, не в силах осознать происходящее. А те, кто уже осознал, не понимали, как реагировать на новость.

Экран снова загорелся. Из динамиков полились голоса двух мужчин, смех и звон посуды. На видео отчетливо были видны Приплясов и Круторогов, обедающие в ресторане «Таежник».

— Ай, Саша, фу таким тугодумом быть! — покачал головой Круторогов. — Как билеты на концерт. Людей будет много, а значит, нужны ВИП‐места. ВсегданамероприятияхестьВИПы, иэтиВИПывсегдаготовыплатить. Поставим, значит, забор, вход — пооплаченнымбилетам. Внутрибудутстоятьстоликиспрохладительнымчаем.

Приплясов захохотал.

— Ха-ха-ха! Какие ВИПы?! Кроме нас с тобой да пары человек из налоговой, одни голодранцы остались! Чем они заплатят? — Он сделал маленький глоток из пузатого стакана, покатал жидкость на языке, проглотил и, прищурившись, сказал: — Хотя… почему бы и нет? С паршивой овцы хоть шерсти клок… Тц, ну ты гений, Юра! Вот за это я тебя уважаю!

Подозрительные глазки Круторогова вперились в жизнерадостное круглое лицо друга.

— И все же, Саша, меня смущает эта акция Купцова-младшего. Думаешь, он догадался, что это мы его отца прикончили?

Губернатор снова рассмеялся.

— Кто? Илья? Он же пацаном совсем был. К тому же он такой же блаженный, как папка. Не парься, Юра. Мы и с него все стрясем, а если придется, вслед за отцом отправим.

Круторогов холодно произнес:

— Заметь, Саша, всю грязную работу делаю я, а не мы.

— Ну, дорогой! — развел руками Приплясов. — Тебе по долгу службы писано грязную работу делать. Но если бы не я, Юра… — здесь губернатор ткнул пальцем в Круторогова, — ты бы тех бабок «жилищных» так и не увидел. Так что мы с тобой как ниточка с иголочкой. Помни об этом.

Люди ошарашенно смотрели вверх. Видео исчезло, и вместо него на экране снова появился Илья Купцов.

— Пришло время для антикризисных мер. Пора избавиться от преступников, которые захватили наш с вами город. Пожалуйста, друзья, земляки! Еще раз прошу у вас прощения за свой обман и еще раз повторяю: иначе было нельзя.

О том, что Илья мертв уже как год, а его мать Анна Купцова скончалась пять лет назад, Обухов и Подшибейко узнали прошлым вечером. Тогда Обухов решил: чтобы понять, кто и для чего задумал акцию с фейковыми миллионами, надо дождаться самой акции. Теперь все сложилось в его голове. Эта акция была спланирована Ильей ради того, чтобы вывести на чистую воду Приплясова и Круторогова.

А раз Илья мертв, значит, кто-то другой воплотил его план в жизнь. И значит, этот «кто-то» сейчас находится в гостинице и транслирует запись.

В пятницу вечером Обухов дал нагоняй Подшибейко за то, что тот искал всю важную информацию об имуществе Купцова в соцсетях, поэтому Подшибейко сейчас выглядел немного смущенным. Обухов оторвал взгляд от экрана и повернулся к стоящим тут же оперативникам.

— Подшибейко, ты с бойцами берешь Круторогова и Приплясова. А мне кое-что нужно проверить.

Обухов взглянул на растерянные лица оперативников. Тех пробрала оторопь, ведь еще никогда им не приходилось арестовывать начальство.

— Выполнять! — твердо приказал Обухов. — Давайте, парни, вы видели все собственными глазами. Не думайте о том, что это ваше начальство, думайте о том… — здесь Обухов указал пальцем на экран, — что они натворили.

Но оперативники медлили. Тогда Обухов вздохнул и сказал:

— Ладно, за мной.

Он первым побежал к входу в гостиницу. Нельзя медлить! Сейчас нужно действовать решительно!

Внутри Обухов приказал Подшибейко обыскать подвал, и если там кто-то будет, то задержать его. А сам побежал наверх.

В коридоре шестого этажа толпились пенсионеры. Труп Круторогова лежал на животе. Чуть дальше на спине, раскинув руки, лежал Витя Кипиш. Кто-то догадался снять с его головы колготки, и теперь бледное лицо его казалось совсем юным, совсем еще мальчишеским. Обухов оставил оперативников в коридоре и пошел в шестидесятый номер.

А в этом номере в эту самую минуту на полу рычал Приплясов, пытаясь освободиться от веревок, сковывающих его тело. Тут же были и два музыканта. Бледные и растерянные, они сидели на кровати и испуганно косились на губернатора. Минуту назад они попытались выйти из номера, но, увидев два трупа в коридоре, передумали и решили дождаться полиции.

Аграфена Антиповна и Федор Милентьевич стояли возле балкона. Федор Милентьевич был удивлен, что Ильи Купцова здесь нет, как нет и двух миллионов долларов, а Аграфена Антиповна с сияющим лицом говорила ему:

— Ну не переживайте вы так, Федор Милентьевич! Зачем нам эти деньги? Гораздо благороднее было вон этого схватить. — Она кивнула на Приплясова. — Уж как я ему жучок под стол клеила!.. Прямо сейчас меня можно брать в тайные агенты!

Голос ее дрогнул от радости, в глазах скакнули чертики.

— Жучок? Тайные агенты? — не понял Федор Милентьевич.

— Ага, — гордо кивнула старушка. — Меня попросили сделать доброе дело — установить прослушку в его кабинете.

Старик возмущенно воззрился на супругу.

— Аграфена Антиповна, почему же вы мне ничего не сказали?!

— Это была тайная операция. Я не могла. Не имела права.

— Но я ведь ваш супруг! — сердился Федор Милентьевич.

— Вот заладил! — воскликнула она и важно сказала: — Я же объясняю тебе, старый хрыч: нельзя мне было рассказывать! О таких делах не положено трепаться!

Старик снова начал возмущаться, дескать, почему ему, родному супругу, жена ничего не сказала, но тут дверь распахнулась, и на пороге предстал майор Обухов. Аграфена Антиповна шикнула на Федора и с улыбкой обратилась к майору:

— Доброго дня! Вы из полиции?

— Добрый день, да. Майор Игорь Степанович Обухов.

Аграфена Антиповна жестом пригласила Обухова на балкон.

— Пожалуйста, проходите, дорогой Игорь Степанович. Вот, тут у нас опасный элемент. Я лично обезвредила его. Вот он, лежит готовенький. Принимайте работу!

Рассерженный Федор Милентьевич проворчал:

— Ага. Дайте орден ей, да побольше. Пусть на грудь себе повесит.

— И повешу! — с вызовом сказала Аграфена. — Вам завидно?

Обухов, не обращая внимания на перепалку стариков, подошел к балкону, посмотрел на Приплясова и повернулся к музыкантам.

— Господа, не расходитесь. Нужно будет дать показания.

Позже музыканты признаются, что им позвонила девушка и предложила выступить в Большом Брюхе. Она перевела им гонорар, оплатила авиабилеты. С заказчицей они никогда не встречались и абсолютно не задавались вопросом, кто такой Илья Купцов, с номера которого были переведены им деньги.

Зазвонил телефон. Обухов взял трубку и услышал голос дежурного:

— Товарищ майор, тут некий Павел Кротов хочет дать показания по делу Ильи Купцова.

— Хорошо, проводите в комнату для допроса. Сейчас подойдут. Подшибейко! — Игорь посмотрел на лейтенанта, который, по своему обыкновению, сидел, уткнувшись в компьютер. — Пойди в допросную. Там сейчас человека приведут. Нужно опросить.

— Есть! — по-молодецки гаркнул Подшибейко.

Приплясов, который безвольной тушей сидел перед Обуховым, подпрыгнул на стуле и испуганно взглянул на крикуна. Подшибейко взял стопку белой бумаги и ручку и покинул кабинет.

Обухов посмотрел на Приплясова.

— Продолжим, Александр Михайлович. Вы утверждаете, что говорили с Купцовым по телефону, — мягко проговорил майор.

Приплясов на секунду задумался, потом кивнул:

— Говорил.

— Купцова не было в гостинице и быть не могло, потому что он умер еще в прошлом году.

Приплясов кивнул, затем нахмурился. Казалось, что слова Обухова доходят до его мозга с некоторой задержкой.

— Кто тогда говорил со мной? — растерянно спросил он, непонимающе глядя на майора осоловевшими глазами.

Обухов откинулся на спинку стула и развел руками.

— Пока точно не известно. Номер Купцова уже проверяется техническими специалистами. Я полагаю, что вы говорили с роботом.

— С каким еще роботом?

Обухов пожал плечами и нагнулся к лежащим перед ним бумагам. Взял карандаш, что-то подчеркнул.

— Зачем вы убили Юрия Викторовича Круторогова?

— Нет, это не я! Его бандиты завалили! — мгновенно оживился Приплясов.

— Александр Михайлович, почему вы отпираетесь? В Круторогова произвели три выстрела. Виктор Крюков, он же Витя Кипиш, стрелял по ногам. Не мог же Крюков два раза промахнуться с такого близкого расстояния! Значит, у него не было намерения убить его, скорее он его хотел остановить. А вы стреляли сверху вниз. Об этом свидетельствует рана на теле Круторогова. Из вашего же пистолета был застрелен Виктор Крюков. Александр Михайлович, все факты говорят против вас.

Приплясов снова сник, опустил потускневшие глаза на свои руки, которые сковывали наручники. Пухлые щеки одрябли и свисали, как у бульдога. Несколько ночей в СИЗО сильно сказались на экс-губернаторе. Помолчав несколько секунд, он вдруг всхлипнул и по-детски невинно произнес:

— Я ничего не помню.

Обухов положил карандаш на стол и скрестил на груди руки. Он понимал, что экс-губернатор разыгрывает сцену, старается закосить под невменяемого.

— Вы знаете, я арестовал ваши счета, — как бы между прочим сказал майор и отметил про себя, что ресницы Приплясова задрожали. — В том числе и заграничные.

Обухов попал прямо в яблочко. Приплясов поднял голову. Вмиг все его растерянность и заторможенность слетели с него, как вода с мокрой собаки, которая отряхнулась. В его глазах загорелся яркий злой огонек.

— То есть как это арестовал? По какому праву? Ты… вошь! Ха-ха! Врешь! Кто тебе даст счета?

Приплясов затрясся от злости, пухлые руки сжались в кулаки. Эмоции сомнения и злости так быстро сменяли друг друга на его лице, что оно кривилось, как у Аластора Грюма из «Гарри Поттера». Обухов молчал, с легкой улыбкой глядя на экс-губернатора. И эта легкая молчаливая улыбка сводила того с ума.

— Ты знаешь, кто я такой? Знаешь, кто у меня друзья? Ты кем возомнил себя? Да я тебя… как… — Приплясов поднял кулаки и жестом показал, как ломает ими Обухова. — Хребет тебе одной рукой перешибу!

— Арест можно снять, — терпеливо сказал Обухов.

Приплясов прищурился, недоверчиво глядя на майора.

— Ха-ха, это хорошо! И как же?

Лицо Приплясова просияло.

— А‐а-а! Сделку предлагаешь?

— Верно, Александр Михайлович, сделку.

Приплясов снова нервно хохотнул и придвинулся к столу, выставляя ухо.

— Ну-ка, ну-ка!

Майор Обухов несколько секунд смотрел на него, затем четко произнес:

— Где Круторогов спрятал труп Матвея Купцова?

— Ха!

Приплясов отпрянул, в его глазах мелькнул испуг.

— Я знаю, что Купцова-старшего убил Круторогов. Где он спрятал тело?

Обухов специально так сформулировал вопрос, будто покойный Круторогов один причастен к убийству Матвея Купцова. Для Приплясова такая формулировка должна была восприниматься легче. Обухов был прав.

— Это Круторогов его убил, да! — радостно закивал экс-губернатор. — Я ему говорил: «Не надо!» Но Круторогову что? Он власть тут был. Законник. Он и меня грозился убить, если я кому-то скажу, — нагло врал Приплясов. — Я поэтому и молчал столько лет.

— Где. Те. Ло? — по слогам спросил Обухов.

— Я не знаю.

Обухов развел руками и с притворным сожалением сказал:

— Тогда сделка не получится.

— Да чтоб тебя! — выругался Приплясов.

Он нервно покусал ус, о чем-то напряженно думая, затем снова придвинулся к Обухову и, вращая глазами, сказал:

— Ладно, я согласен. Я скажу, где тело. А вы снимете с меня все обвинения. Все!

Убийство двух человек в гостинице не сойдет убийце с рук, неужели он этого не понимает? Судя по всему, он действительно надеется уйти от правосудия. Вот это вера!

— Что ж…

Обухов неопределенно покачал головой, но Приплясов понял этот жест как согласие и, обдавая майора горячим дыханием, затараторил:

— Круторогов говорил, что закопал Купцова у Мертвой реки, там, где мост. Рядом. И сверху камень большой. Вот.

Взгляд Приплясова повеселел.

— Хах! Если, конечно, за это время кости не смыла река, то Матвейка еще там.

— У Мертвой реки, значит?

— У реки, у реки… Ну что? Сегодня меня отпустишь?

Майор помедлил, глядя в выжидающие глаза Приплясова, и спросил:

— Зачем вы убили Купцова?

— Я? Я не убивал его! Это Круторогов, я же говорю! — закричал Приплясов.

Он заерзал на стуле, словно сидел на раскаленной плите. Резкий запах прелого немытого тела ударил в ноздри Обухова. Игорь встал, подошел к окну и открыл его нараспашку. Он чувствовал, как Приплясов смотрит на него, ждет. Повернувшись к экс-губернатору, Обухов спросил:

— Те самые «жилищные» деньги вы поделили пополам с Крутороговым?

Приплясов болезненно поморщился. Кажется, до него наконец стало доходить, что дело его плохо.

— Ну дураком был, признаюсь. Да и Купцов этот дурачок блаженный, сам во всем виноват. Я же ему сказал: «Матвей, давай тебе немного и мне немного. Старики эти… ну построим мы им дом подешевле, никто же не заметит. Главное что? — Приплясов стал загибать пальцы на руке. — Первое: тепло. Второе: вода в трубах. Третье: сортир в квартире. Ну что им надо еще?» Так нет! Этот дурачок кричать начал, мол, воровать нехорошо! А кто воровать-то собирался? Я чуть-чуть хотел. Так, чтоб было на что за границу съездить да девок пощупать. Воровство ли это? Компенсация за наш нелегкий труд, вот что это! Несговорчивый Купцов оказался. Потом мне пришлось сказать Круторогову, а тот знаешь как вопросы решал? — Приплясов поднял руки в наручниках и показал ими на заплывшую жиром шею. — Чирк по горлу, и все! Нет больше Матвейки-дурака! Пришлось мне Круторогову эти деньги отдать.

— Прям все Круторогову отдали? — усмехнулся Обухов.

— Да не все, конечно. Че ты ерничаешь, майор? Ты бы отказался? Ха-ха! Никто бы не отказался от таких денег… А хочешь, я тебе заплачу? А? Заживешь хоть по-человечески!

Обухов подошел к столу, сел, сцепил руки в замок и, помолчав, тихо сказал:

— Вас, Александр Михайлович, никакие деньги уже не спасут.

В дверь постучали, и, не дожидаясь приглашения, в кабинет вошли двое хмурых мужчин в гражданской одежде. Они почти синхронно вытащили красные корочки, и один из них, который постарше, заговорил:

— Игорь Степанович Обухов?

Майор кивнул.

— Здравствуйте. Подполковник ФСБ России Лев Евгеньевич Темников. С этого дня следствие по делу Приплясова будем вести мы.

— Я вас ждал, — снова кивнул Обухов.

Приплясов вдруг растерялся, губы его затряслись, казалось, что он вот-вот расплачется.

— Как же? А сделка?

Он с надеждой посмотрел на Обухова, а тот удивленно приподнял бровь.

— Какая сделка, Александр Михайлович? Я с преступниками сделок не заключаю.

— Ах ты…

Темников кивнул своему спутнику. Тот сделал шаг к Приплясову и попросил его подняться. Приплясов толкнул мужчину и заорал:

— Не имеете права! Вы знаете, кто я такой?! Где мой адвокат?!

Пришлось позвать дежурного. Вдвоем они силком вывели орущего Приплясова, и, как только за ними закрылась дверь, Темников сказал:

— В ближайшее время передайте всю доказательную базу и заключения экспертов. И еще, Игорь Степанович: завтра приезжает генерал-майор. Будет внутренняя проверка в вашем Большом Брюхе. — Темников бегло оглядел кабинет, словно проверка будет именно здесь. — В основном, конечно, по Круторогову и Приплясову, но… В общем, будьте готовы. И еще готовьтесь к награде. Вы хорошо поработали.

— Понял, товарищ подполковник.

Темников крепко пожал ладонь майора Обухова и направился к выходу.

Обухов стоял через дорогу от главного входа в музей имени Большебрюхова. Часы показывали 18:00. Из музея вышла та, кого он ждал, — Марина Цаплина. В легком платье и с распущенными волосами она выглядела легкой, как нимфа, и никак по этой хрупкой женщине нельзя было сказать, что она хитрый и жестокий манипулятор.

Марина посмотрела по сторонам и стала переходить через дорогу. Уже на середине она увидела Игоря Обухова и слегка замедлила шаг. Взгляд ее стал настороженным.

— Добрый вечер, Марина, — улыбнулся Обухов. — Позвольте проводить вас до дома.

Марина ответила очаровательной улыбкой.

— Здравствуйте, Игорь Степанович. Спасибо, но не стоит.

Она ступила на тротуар и двинулась вдоль дороги. Обухов пошел рядом.

— Почему же? Боитесь, что муж приревнует?

— Может, и боюсь, — кокетливо ответила она.

— Хм… Интересно, что он скажет, когда узнает, что это вы провернули махинацию с именем Купцова.

Марина остановилась и ледяным взглядом окатила мужчину.

— С чего вы так решили?

Майор пожал плечами.

— Несложно было догадаться. Вы увезли «Правду» Купцову, верно? И вы же выходили в интернет с его страницы. Вас было легко вычислить. И выходили вы из этой локации. — Обухов указал на музей, который остался позади. — Раз Купцов мертв, значит, все, что произошло три дня назад, — ваша заслуга.

В том, что она именно из этого района выходила в сеть, он был уверен на сто процентов, поскольку активность страницы Купцова всегда происходила в одиннадцать часов дня, а Марина в это время была на работе. Да, Обухов постарался вникнуть в то, что рассказал ему Подшибейко о соцсетях.

Марина оглянулась, посмотрела на кирпичное здание музея и медленно повернулась обратно к Обухову. Губы ее были плотно сжаты, во взгляде сквозил холод. Игорь приложил руку к сердцу и сказал:

— Слушайте, я не собираюсь арестовывать вас, клянусь. Давайте поговорим. Мне просто нужно знать все: отчего, почему и зачем, понимаете?

Марина еще немного помолчала, раздумывая, разговаривать с майором или нет.

— Мой муж ничего не должен знать, — наконец сказала она.

— Договорились, — кивнул Обухов. — Я могила. Пойдемте в парк, посидим на лавочке.

Марина купила фруктовый чай, и они пошли в парк, где Марина поведала Обухову длинную историю.

Год назад на Марину вышел Илья Купцов. Он написал ей, сказал, что ему нужна ее помощь и она должна приехать в Москву в ближайшие дни. Марина, конечно же, возмутилась, напомнила Илье, что они, по сути, никто друг другу. «Приезжай как друг. У меня никого не осталось в Большом Брюхе, кроме тебя», — написал Илья. Марина сказала, что они никогда не были друзьями, но Илья настаивал, и в конце концов она согласилась.

Перед самым ее отъездом Илья попросил ее забрать из музея и привезти ему картину Колокольчикова «Правда». Марина поразмыслила. Картина принадлежала семье Купцовых, и, в общем-то, она не совершит ничего плохого, если просто привезет владельцу его вещь. Она забрала картину из музея и под предлогом конференции поехала в Москву.

Марина ожидала чего угодно, но только не увидеть Илью в таком состоянии. Она вообще не была готова к такой встрече. Первое, что ее смутило, — по адресу, который Илья указал, располагался хоспис. Когда она приехала туда, ее проводили в палату, в которой на кровати лежал совершенно незнакомый мужчина. Ужасно худой и изможденный Илья доживал свои последние дни. Четвертая стадия рака.

Илья рассказал Марине, что где-то три месяца назад в больнице он встретил мэра Большого Брюха Пал Палыча, и тот рассказал, что ему в руки случайно попались документы, свидетельствующие о том, что те самые «жилищные» деньги были переведены на офшорные счета. Поначалу Пал Палыч подумал, что эти счета принадлежат вору Матвею Купцову, однако решил перепроверить. Пал Палыч нанял детектива, который в результате кропотливого труда выяснил, что эти счета открыты на имя Приплясова Александра Михайловича. Сопоставив полученные данные, Пал Палыч понял, что Матвей Купцов никогда не крал эти деньги, а значит, ему незачем было покидать Большое Брюхо. Пал Палыч предположил, что Купцова-старшего просто подставили. Однако, кроме этих документов, больше никаких доказательств не было. На тот момент Пал Палыч еще был градоначальником, поэтому сказал Илье:

— Если ты найдешь доказательства вины Приплясова, я отдам тебе документы. Сейчас мы ничего не можем сделать. А ты, если начнешь просто так обвинять Приплясова, подставишь меня. Такую фигуру нельзя свалить несколькими бумажками. Нужны железные доказательства и неоспоримые факты.

Три месяца Илья разрабатывал план, как вывести Приплясова на чистую воду. Он понимал, что у него мало времени, что, по прогнозу врачей, жить ему осталось всего несколько месяцев. Правильно ли сделал Пал Палыч, что обрушил на умирающего молодого человека правду, это уже другой вопрос.

Придумав план, Илья понял, что один он не справится, да и попросту не успеет, поэтому нашел контакты Марины Цаплиной и позвал ее. Он продал свою комнату в Москве и полученные деньги отдал Марине на расходы, подробно расписав ей план.

Прежде всего Марина должна была вести страницу Ильи и внушать всем, что у него все прекрасно и дела идут лучше некуда. Через год ей следовало объявить о денежной акции, на которую обязательно клюнет Приплясов. Объявить она должна была только за неделю до предполагаемой акции, чтобы никто не успел понять, что Илья мертв.

Как только Марина выложила первый пост, она сразу же установила слежку за Приплясовым. Илья был уверен, что где-нибудь он обязательно проговорится. Жучки были установлены в его кабинете находчивой пенсионеркой Аграфеной Антиповной. Камера была и у официанта Дани Удава, который обслуживал столик Приплясова и Круторогова в «Таежнике», и он же поставил жучок под столешницу.

Илья хотел, чтобы Приплясов занервничал, поэтому к последним трем постам надо было добавить фотографии картин. Есть такая поговорка: на воре шапка горит. Илья предполагал, что, увидев картины с загадочными названиями, Приплясов, если он виновен в смерти Матвея Купцова, воспримет эти картины как намеки на то, что Илья все знает, и тогда начнет нервничать. А, как известно, нервничающий человек способен наделать много ошибок. Прогнозы Ильи сбылись.

Также Илья понимал: чтобы свалить такого большого политика, как Приплясов, нужен общественный резонанс. Но чтобы люди проснулись, должен быть сильный стимул. Этим стимулом стали несуществующие два миллиона долларов, которые взбудоражили население Большого Брюха.

Илья отдал свою сим-карту Марине, показал приложение, которое будет имитировать его голос, и сказал, что за месяц до фиктивной акции Марина обязательно должна будет позвонить через это приложение в администрацию Приплясова и под любым предлогом оставить там номер Купцова. Нужно было, чтобы ни у кого не возникло сомнений, что Илья жив.

Далее гостиница. Гостиницу — точнее, площадь Восстания — Илья выбрал как символ борьбы.

С этого дня Марина жила по расписанию. В одиннадцать утра, когда она была на работе и Антон не видел, чем занимается жена, она заходила в соцсеть со страницы Ильи Купцова и читала все сообщения. Ежемесячно она выкладывала отфотошопленные фотографии, создавая для Ильи другую реальность.

Иногда она следила за Приплясовым: где он бывает, где обедает, куда ездит, и выяснила, что чаще всего тот отдыхает в «Таежнике». Следующим шагом было найти человека, который работает в ресторане, и склонить его на свою сторону. Так она вышла на блогера Даню Удава.

С Аграфеной Антиповной она была знакома еще с института, та была ее преподавателем, потому с ней вообще не возникло никаких сложностей. Старушка с энтузиазмом согласилась помочь Марине. Задачей Аграфены Антиповны было поставить жучок в кабинете Приплясова, а также вывести его на эмоции, поэтому, ловко управляя мужем Федором Милентьевичем, старушка всех пенсионеров Последнего пристанища агитировала пойти на абордаж администрации области.

Масла в огонь подлил и ничего не подозревающий Антон, муж Марины.

Два миллиона долларов, которые нужно просто забрать, бастующие пенсионеры, обезумевшее население, требующее отменить налог на пользование благами города, загадочные картины — все это нервировало весельчака Приплясова и наконец довело его до ручки. Ненависть к Купцову-младшему, который, как подумал Приплясов, играет с ним, довела его так, что он думал лишь об одном: убить наглеца и забрать его деньги. Однако рядом оказался еще один алчный и беспринципный человек — начальник полиции Круторогов, с которым Приплясов давно вел темные дела.

В плане Купцова Круторогов не был учтен, поэтому в гостинице все пошло совсем не так, как рассчитывал Илья. Он хотел лишь, чтобы Приплясов поверил в то, что два миллиона долларов существуют, пришел лично за этими деньгами, и там, на глазах всего населения Большого Брюха, его бы разоблачили.

На случай, если бы слежка за Приплясовым не сработала, если бы Марине не удалось собрать доказательства его причастности к смерти Купцова-старшего, существовал план Б. Тогда на билборде гостиницы «Биг Лайф» Марина показала бы финансовые документы, которые передал ей Пал Палыч. Тысячи свидетелей благодаря прямой трансляции блогера Дани Удава — общественность не смогла бы проигнорировать странные счета Приплясова и движение на этих счетах «жилищных» денег, тех самых, воровство которых повесили десять лет назад на Купцова-старшего.

Но первоначальный план сработал. Приплясов и Круторогов, не зная, что за ними следят, фактически признались в убийстве десятилетней давности. Это большая удача. Поэтому Марина приберегла документы, переданные ей Пал Палычем, на тот случай, если за ней придет полиция.

Почему же Пал Палыч передал документы Марине? Ведь изначально он сказал Илье, что отдаст папку с бумагами только в том случае, если Илья найдет неопровержимые доказательства вины Приплясова. Что же подвигло или вынудило его забыть это условие? Все дело в том, что Пал Палыч очень надеялся посадить на место мэра Большого Брюха своего сына, однако решительный и опрометчивый отказ тогда еще действующего губернатора Приплясова разозлил его. Поэтому Пал Палыч отдал документы Марине.

Другим побочным эффектом плана Ильи Купцова стали Эмма, Витя Кипиш и его друзья. Они не знали, что никаких денег нет, и каждый из них, движимый своей целью, сильно рисковал своей жизнью. Для Вити Кипиша все закончилось плохо…

Игорь Обухов смотрел на Марину. Его череп сверлили вопросы. Почему Марина пошла на это? Почему помогала Илье Купцову? Не лучше ли ей было послать его куда подальше и спокойно жить дальше?

— Вы были влюблены в Купцова? — резко спросил Обухов.

— С чего вы взяли? — усмехнулась Марина.

— Женщины идут на риск только в двух случаях: любовь или месть. Ваш случай, полагаю, первый.

Марина помедлила, затем повторила:

— Мой муж ничего не должен знать.

— Я же обещал, я могила, — снова заверил ее Обухов.

Все началось десять лет назад, когда Марине было семнадцать. Ей нравился Илюша Купцов, высокий, красивый, спортивный парень. Среди сверстников он выделялся живым мышлением и широким кругозором. И Илья стал оказывать знаки внимания девушке.

Однажды вечером она пошла в магазин и там встретила Купцова. Тот улыбнулся и вызвался проводить Марину до дома. Осень. Вечер. Они прошли через парк, затем вышли к дороге. Илья нес пакет Марины и рассказывал о том, что после школы хочет поступить на факультет международных отношений, мечтает стать дипломатом. Марина с уважением смотрела на него. В Большом Брюхе, как и везде, все мальчики хотят стать бизнесменами. «Бизнесмен» — звучит расплывчато, но мальчишкам нравится представлять себя на «Мерседесах» и в костюмах. А Илья был конкретен: он хочет стать дипломатом, в идеале — работать в посольстве. И Марина тоже была конкретна: она хотела быть историком.

У подъезда Илья притянул Марину к себе и обнял ее за шею.

— Ты мне нравишься… Нет, я серьезно! Чего ты смеешься?

Илья ей тоже нравился, потому она рассмеялась. Нелогично. Странно. Лицо ее горело, и она смеялась. И Илья улыбался.

Это была их последняя встреча. Марина все ждала, что он предложит ей стать его девушкой, но он не предложил. Помялся, взглянул на подъезд и сказал:

— Ладно, пока. Увидимся.

Марина даже немного по-девичьи обиделась на него, но вместе с тем была на седьмом небе от счастья. Она была уверена, что Илья в ближайшее время предложит ей встречаться.

Но этого не произошло. Разгорелся скандал с Купцовым-старшим, после чего Илья с матерью спешно уехали из города. Первое время Марина ждала весточки от него. В этот период за ней начал ухаживать Антон Цаплин. Он несколько раз предлагал ей встречаться, но она ждала Купцова. Через полгода Марина поняла, что Илья забыл про нее, и она решила забыть его. Ее первая любовь, едва проклюнувшись, завяла, поникла.

Она стала встречаться с Антоном Цаплиным и через некоторое время вышла за него замуж. Но Илья был ее первой любовью. Любовью, которая не успела расцвести. Поэтому Марина чувствовала потребность навсегда закрыть эту страницу. И поэтому она поехала в Москву.

Там, в хосписе, она держалась из последних сил, глядя на человека, который буквально на глазах таял и угасал. Держалась, потому что понимала: сейчас, когда у Ильи не осталось времени, ему не нужны ее слезы и жалость, ему нужны ее ясный ум и трезвый рассудок. Но когда вечером Марина попрощалась с Ильей и вышла на улицу, она села на первую попавшуюся лавочку и разрыдалась. Она плакала от охватившей ее жалости к Илье, от боли за него. Плакала, листая потрепанный блокнот Ильи, в котором был расписан весь его план.

На первой странице, как в детективной книжке, было выведено название: «Санация Большого Брюха». От этого названия веяло по-детски напускной серьезностью. И дальше, на последующих страницах, пестрящих схематичными рисунками и скрупулезными записями, Марина почувствовала, что это и есть детектив. Детектив без пяти минут мертвеца, всем сердцем желающего добиться справедливости. Она вытерла слезы и поклялась себе, что исполнит последнюю волю умирающего.

— Понимаете меня? — Марина посмотрела на Обухова. — Я не могла поступить иначе. Он боялся смерти только потому, что она могла отнять у него возможность очистить имя его отца. Он был готов на все. Как я могла отказать?

Обухов почесал бровь.

— Да уж. Мертвец, готовый на все… — задумчиво протянул он. — Нет, я не смеюсь. Мне жаль Илью, как и вам… Приплясов, кстати, признался, где тело Матвея Купцова. В ближайшее время его похоронят по-человечески. Так что воля Ильи исполнена. — Помолчав, он снова посмотрел на женщину и сказал: — Марина, в гостинице убили одного грабителя. С ним были три сообщника. Имена всех известны. Вы знали, что ваш муж участвовал в вооруженном нападении?

Марина резко повернулась к нему.

— Антон? Нет, я не знала…

— Павел Кротов, он же Крот, все рассказал. Крот не захотел участвовать в ограблении, поэтому сбежал, а потом оформил явку с повинной.

Марина молчала. Она поняла, что Антону грозят серьезные неприятности.

— Что для вас важнее: посадить несостоявшихся грабителей или Приплясова? — осторожно спросила она.

— Мне важно наказать всех виновных, — не задумываясь ответил Обухов.

— И моего мужа?

Обухов поскреб щеку и вздохнул.

— Марина, я повторяю: ваш муж участвовал в попытке вооруженного ограбления.

Цаплина помолчала и затем твердо сказала:

— Но денег-то не было, значит, сложно назвать это ограблением. И вообще, Игорь Степанович, там такая катавасия творилась, что… Я вам говорила, у меня есть документы, подтверждающие причастность Приплясова к «жилищным» деньгам.

Обухов наморщил лоб.

— Документы от Пал Палыча.

Марина кивнула.

— Да. Я могу передать их вам. Взамен вы мне должны гарантировать, что наши с мужем имена в деле фигурировать не будут, — твердо потребовала она и, помолчав, с усмешкой добавила: — Хотя бы только потому, что я сделала за вас всю вашу работу.

Обухов хохотнул. Эта женщина, пусть и по составленному мертвецом плану, раскрыла преступление десятилетней давности и вывела на чистую воду не только Приплясова, но и Круторогова, чье злоупотребление властью Обухов столько лет старался «не замечать». Да, она права. Хоть и осознание этого не было приятным для Игоря Обухова.

— Хорошо, — кивнул он, — сделаю все, что смогу.

Так как время уже перевалило за половину седьмого и Марина знала, что Антон дома, она настояла на том, что принесет документы утром к себе на работу, а Обухов их заберет оттуда. На этом они распрощались.

Марина шла по улице с необыкновенной легкостью на душе, словно посетила сеанс психолога. Весь год она жила с грузом в душе и несколько раз порывалась рассказать все Антону, однако всякий раз ее что-то удерживало. Может быть, поэтому Обухову она выложила все как на духу. А Антон… ну, она ведь имеет право на свои маленькие секреты?

В квартире вкусно пахло едой. Антон вышел в прихожую в фартуке, надетом поверх рубашки. Марина бросила сумочку, скинула туфли и спросила:

— Чем это у нас пахнет?

Антон хитро улыбнулся и пошмыгал носом.

— Какие предположения?

Он заключил в объятия жену и уткнулся носом в ее макушку.

— Макароны по-флотски?

Антон сделал вид, что задумался.

— М-м-м, нет. Не угадала. Попытка номер два.

— Суп?

— Любимая, ну что такое? Опять мимо!

Марина ткнула кулачком в бок Антону.

— Да говори уже!

— Ладно, ладно. Паста у нас на ужин… Маринка-корзинка, а у меня для тебя новость…

Марина, зная, что Антон может кинуть интригу и молчать, строго посмотрела на него и сказала:

— Так, давай, выкладывай сразу. Не вздумай играть со мной.

Она думала, что Антон сейчас снова начнет тянуть, но тот тепло улыбнулся и сказал:

— Я нашел новую работу в городской администрации. Буду курировать расселение жителей пустыря по новым квартирам.

Марина потянулась к губам мужа, поцеловала его и уткнулась ему в грудь. Пусть у них есть секреты друг от друга, она любила его. И сейчас любила еще сильнее, чем прежде.

— Горжусь тобой, — сказала она.

Он крепче обнял ее и подумал, что ему досталась лучшая из женщин.

Спустя несколько дней Антон Цаплин стоял возле подъезда многоквартирного дома и с нетерпением поглядывал на часы. Наконец со стороны дороги к дому свернула белая «газель».

Автомобиль остановился. Из него вышел водитель. Антон быстрым шагом подошел к нему, поздоровался. Водитель открыл дверь салона. Колян сидел рядом с Филимоновной, и Антону снова показалось, что глаза мальчика освещают все вокруг. Антон протянул ему ладонь.

— Привет, Коль.

— Здрасьте! — заулыбался мальчик.

Водитель прыгнул в салон и подкатил к выходу инвалидную коляску. После того как она была спущена, Антон взял на руки Колю и осторожно пересадил его. Следом за сыном из машины неуклюже выбралась Филимоновна. Потерянная улыбка на ее лице делала женщину моложе.

Последней из машины вылезла встревоженная Эмма. Она подошла к Антону и тихо спросила:

— Ну что? Какой этаж?

— Первый, — улыбнулся Антон.

— Фу-ух, слава богу! — облегченно выдохнула девушка и проворчала: — А то придумали! Девятый этаж! Ты молодец, порешал все.

— Не я один.

Несколько дней назад на совете по расселению жителей пустыря, на котором присутствовали Эмма и Антон, разгорелся спор, куда поселить Филимоновну и ее сына. Временно исполняющий обязанности мэра, не зная нюансов, сказал, что все документы готовы и все люди, нуждающиеся в жилье, уже распределены по квартирам. Филимоновне и ее сыну досталась двухкомнатная квартира на девятом этаже. Эмма возмутилась в своей манере. Ее попросили выражаться мягче, однако это еще больше распалило взрывную девушку, и теперь она не стеснялась в выражениях. Тогда ее попросили удалиться из конференц-зала и остудить голову. Антон объяснил членам совета, что мальчик у Филимоновны — инвалид и что по возможности его нужно поселить на нижнем этаже. Врио было возмутился, сказал, что нужно переоформлять заново документы, но тут другие члены совета встали на защиту интересов семьи.

— Опять эта ваша бюрократия! — громко крикнула Аграфена Антиповна, которая тоже состояла в совете. — Встаньте, Алексей Алексеевич!

Алексей Алексеевич, временно исполняющий обязанности мэра Большого Брюха, открыл рот от возмущения.

— Что-о-о?!

— Встаньте, дорогой мой, вас дама просит! — с нажимом повторила старушка.

Врио что-то недовольно пробурчал себе под нос, но все-таки поднялся с кресла.

— Вот, глядите, ноги вас держат! Держат ведь? Ходить можете?

Алексей Алексеевич побагровел.

— Что это вы себе позволяете?!

— А вы себе что позволяете, Алексей Алексеевич? Вы, ходячий здоровый человек, хотите обезноженное дитя на девятый этаж определить? Не стыдно? Бумажками какими-то прикрываетесь!

Тут со своего места поднялся Антон Цаплин.

— Ну в самом деле, давайте подумаем о ребенке. Документы переоформить не проблема ведь. Давайте я сам их переделаю. Могу прямо сейчас.

Пристыженный Алексей Алексеевич махнул рукой — делайте, мол, что хотите. Таким образом Филимоновне и ее сыну Коляну досталась квартира на первом этаже.

Антон потрепал мальчика по волосам.

— Ну что, Колян, готов смотреть свою квартиру?

В пронзительных глазах Коляна плескалось детское любопытство. Не дожидаясь, когда его повезут, мальчик сам взялся за колеса.

— Ага!

Он стремительно поехал к крыльцу. Филимоновна заторопилась за сыном, протягивая руки.

— Осторожно, Коленька!

Антон положил руки на плечи женщины и мягко сказал:

— Не волнуйтесь, там пандус есть. Все безопасно.

Водитель сгрузил скромные пожитки Филимоновны. Та, подхватив пару сумок, вместе с Эммой пошла к подъезду. Антон взял коробку с книгами, на которой сидел в прошлый раз, когда был в гостях у Коляна на пустыре, и двинулся следом за женщинами.

Новая просторная квартира была наполнена светом. Филимоновна растроганно шмыгнула носом, глядя, как ее сын, беспрестанно улыбаясь, гоняет на кресле по комнатам.

Антон, прислонившись к дверному косяку, с теплой улыбкой наблюдал за ними. В душе у него наконец воцарилось спокойствие. Теперь он точно знал, что обрел свое место в жизни. Место, на котором он может приносить настоящую пользу людям.

Эмма ткнула его в плечо и кивком головы указала на женщину и мальчика.

— Погляди на них. — И дрогнувшим голосом добавила: — Витя был бы счастлив.

На ее глаза навернулись слезы. Она переживала, что Витя погиб из-за нее, и понимала, что ей с этим грузом жить всю жизнь.

Горячий июльский ветер путался в листьях деревьев. Эти листья, лениво перешептывающиеся, в эту пору были полны жизненного сока. И, как все живые существа в расцвете сил, они не думали о скором конце.

Город Большое Брюхо жизнерадостно смотрел в будущее. Он стряхнул с себя сонную одурь, зашевелился, зажил. Жизнь закипела на всех улицах и во всех домах.

Временные власти нашли способ переселить жителей Последнего пристанища в город, но были и те, кто отказался переселяться.

— Что нам ваши каменные джунгли? — говорили отказавшиеся. — Тут тишина, покой да соседи беспроблемные. Нам осталось-то…

Смерть стариков не пугала. Пугало их любое нарушение покоя.

На площади Восстания перед гостиницей «Биг Лайф» осенью поставили памятник основателю города Петру Петровичу Большебрюхову.

К концу лета новый начальник полиции Игорь Обухов получил разрешение на эксгумацию тел Ильи и Анны Купцовых. Тела перевезли из Москвы в Большое Брюхо и захоронили рядом с могилой Матвея Купцова. Теперь вся семья после стольких лет наконец воссоединилась.

Картина Колокольчикова «Правда» вернулась в музей имени П. П. Большебрюхова, и теперь никто даже не думал отправить ее на чердак. Рядом с ней повесили еще два полотна Колокольчикова, которые хранились на складе вместе с другими вещами покойного Ильи Купцова.

Осенью в Большом Брюхе продолжились перемены. Налог на пользование благами города был отменен. А самое главное — город засиял от улыбок, закипел от человеческой энергии и снова стал таким, каким его помнил Илья Купцов.