20 марта 1923 года делопроизводитель лечебного отдела Наркомздрава Российской республики разбирал содержимое толстой папки с надписью «Входящие». В ней лежали грозные приказы и циркуляры, тревожные запросы о состоянии заболеваемости на местах, эпид с водки, служебные характеристики, сухие канцелярские отписки и прочие казенные бумаги. Делопроизводитель привычным движением прижимал резиновый штамп Наркомздрава к левому верхнему углу очередной бумаги, а затем вписывал в бледно-фиолетовый оттиск дату и порядковый номер, под которым и заносил документ в толстый прошнурованный журнал. Под номером 2149 в этот день было зарегистрировано письмо в Ученый медицинский совет. Заведующий лечебным отделом Наркомздрава Мискинов, препровождая в Совет ходатайство Терского губздравотдела с тремя приложениями о враче Бадмаеве, просил разобраться с документами «в срочном порядке ввиду того, что вопрос этот находится на рассмотрении в ЦИК».^{1}

Суть дела заключалась в том, что врач Н. Н. Бадмаев, практиковавший на кисловодском курорте, выразил желание быть прикомандированным к Военно-медицинской академии для дальнейшего научного изучения средств тибетской медицины и организации с этой целью специального научного общества. Он предлагал пригласить из Тибета, Китая и других стран соответствующих специалистов, а молодых врачей из России направить на Восток для изучения особенностей тибетской медицины. Для реализации этого плана Бадмаев хотел получить государственную субсидию.

Кисловодский исполком, рассмотрев его просьбу, вынес по ней положительное решение и вместе с ходатайством Терского губздравотдела направил соответствующие документы в ЦИК. В упомянутом ходатайстве, в частности, говорилось, что «в интересах всей многомиллионной Советской России надлежит безотлагательно использовать в возможно широком масштабе д-ра Бадмаева, чтобы, пользуясь его исключительными знаниями и уже большим опытом, влить новую струю в нашу медицину, зачастую беспомощную помочь больному, когда применение к нему способа тибетской медицины излечивает и спасает саму жизнь, что подтвердят все его случайные до сих пор пациенты, среди которых немало ответственных работников и членов РКП».^{2}

Из ЦИК бумаги переслали в лечебный отдел Наркомздрава, откуда они поступили в Ученый медицинский совет при Наркомздраве (УМС) для заключения. Президиум УМС на заседании 3 марта 1923 года отклонил инициативу Николая Николаевича Бадмаева, точно так же, как Медицинский совет при Министерстве внутренних дел России не поддержал в свое время начинаний Петра Александровича Бадмаева.

Через 15 дней вышеупомянутые бумаги вернулись в лечебный отдел. На письме Мискинова появились две пометки. Первая за подписью начальника отдела личного состава Главного военно-санитарного управления Свирчевского: «На военно-санитарной службе вр. Бадмаев не состоит». Вторая без подписи: «По последней регистрации в кадрах здравоохранения не состоит».^{3}

Ответ УМС, подписанный его председателем, гласил, что «Совет не усмотрел никаких оснований к удовлетворению просьбы врача Н.Бадмаева, поскольку… врач Бадмаев, считающий себя представителем тибетской медицины в России, не делал о ней никаких сообщений в русской медицинской литературе и в медицинских обществах, которые могли бы показать его интерес к этому делу и заинтересовать научный врачебный мир…»^{4}

Тот же делопроизводитель зарегистрировал ответ под № 396 и аккуратно подшил в дело.

Чиновники Наркомздрава ошибались. «Не состоящий в кадрах здравоохранения» врач Н. Н. Бадмаев не только испытывал живейший интерес к тибетской медицине, но и получил в этой области неплохую подготовку под руководством своего дяди Петра Александровича Бадмаева. И прежде чем продолжить рассказ о главном герое книги, необходимо, хотя бы кратко, вспомнить его непосредственного учителя и наставника[1].

Имя Жамсарана (Петра Александровича) Бадмаева хорошо знакомо петербуржцам. Правда, в советское время его презрительно именовали шарлатаном, аферистом, близким другом Распутина и даже… инициатором Русско-японской войны. Некоторые историки и сегодня скептически относятся к деятельности Жамсарана. Однако в народной памяти он сохранился как блестящий врач, знаток тибетской медицины, исцеливший тысячи больных.

Так кем же он был в действительности, этот загадочный Жамсаран Бадмаев?

Род агинского[2] скотовода Бадмы шел от самого Чингисхана. Это не легенда, а исторический факт. У бурят строго запрещались браки между членами одного рода. Лишь в XIX веке запрет ограничили десятым коленом. Поэтому каждая семья хорошо знала свою родословную. Многие даже составляли генеалогические таблицы, которые детям полагалось заучивать наизусть.

Бадма гордился своей родословной и передал эту гордость детям. А их у него было четырнадцать: семь сыновей и столько же дочерей. К тому времени, когда родился последний мальчик, Жамсаран, первенец — Сультим (или Цул-тим) — стал уже взрослым уважаемым человеком. Еще ребенком отец отдал его в дацан изучать тибетскую медицину. И не ошибся — Сультим стал известным целителем. Его успехи в борьбе с эпидемиями заразных болезней произвели столь сильное впечатление на генерал-губернатора Восточной Сибири Муравьева-Амурского, что тот взял Сультима в Петербург, чтобы представить ко Двору. Поскольку Сультим вырос среди буддийских лам и почти не говорил по-русски, вместе с ним в столицу отправился средний брат Ампил, который по высочайшему повелению поступил в университет.

В Петербурге оба брата приняли православие. Крестным отцом Сультима стал сам император Александр II, который всерьез заинтересовался тибетским целителем и дал ему свое имя. За успешное лечение тяжелых больных в Николаевском военном госпитале Александр Бадмаев получил чин IX класса, должность медицинского практика при бурятах и право носить мундир военного врача, обзавелся частной практикой. Однако ему стало ясно, что без толкового, грамотного и надежного помощника приобщить к тайнам тибетской медицины столичных врачей не удастся. Братья решили, что таким помощником должен стать Жамсаран, Ампил же вернется на родину учительствовать. Стараниями Ампила мальчика определили в иркутскую гимназию пансионером Его Императорского Величества. Это была еще одна ниточка, связавшая Бадмаевых с царской семьей.

Овдовевшая к этому времени мать просила не разлучать ее с любимым сыном, который на старости лет станет ей опорой. Ее утешили тем, что, получив образование, Жамсаран поможет не только ей, но станет полезным и нужным человеком для всех сородичей. Так оно впоследствии и вышло.

Гимназию Жамсаран закончил с золотой медалью и сразу отправился в Петербург. Здесь он под руководством брата начал изучать тибетскую медицину и одновременно по его же совету поступил в Медико-хирургическую академию. Увы, после окончания первого же курса Жамсарана отчислили за неуплату денег за обучение. Тогда он поступил на восточный факультет университета, но через год был отчислен по той же причине. Настойчивый юноша обратился с просьбой о материальной помощи к Муравьеву-Амурскому, принимавшему горячее участие в судьбе его старшего брата, получил именную стипендию и продолжил учебу.

Занятия тибетской медициной тоже шли успешно. Александр Бадмаев стал не только учителем, но и духовным наставником Жамсарана, который по примеру брата перешел в православие и был наречен Петром Александровичем. Крестным отцом Бадмаева младшего стал наследник престола — будущий император Александр III.

Связи потомков Чингисхана с царской семьей становились все теснее.

Университет Петр Бадмаев закончил с отличием, представил диссертацию и был признан достойным ученой степени кандидата. Его зачислили на службу в Азиатский департамент. Перед молодым способным чиновником открывалась широкая дорога. Однако Петр Бадмаев уже понял, что главное дело его жизни — тибетская медицина. Выполняя слово, которое взял с него перед смертью брат и учитель, он решил вновь поступить в Медико-хирургическую академию.

В Протоколах заседаний Конференции[3] Императорской Медико-хирургической академии за 1876 год есть запись о том, что «мая 18 дня… в заседании… слушали прошение кандидата Императорского университета по факультету Восточных языков Петра Бадмаева о разрешении ему пройти полный курс в качестве вольнослушателя и держать полулекарский экзамен по истечении двух лет, а лекарский по выслушанию полного академического курса… Определено: просить начальника Академии ходатайствовать о дозволении Бадмаеву на основании бывших примеров посещать лекции… с правом подвергнуться впоследствии испытанию на степень».^{5}

В отношении, направленном государю, говорилось, что «77. А. Бадмаев приобрел под руководством своего брата достаточные сведения по тибетской медицине и желал бы изучить европейскую медицину с той целью, чтобы отнестись критически к первой и познакомить с ней образованный мир».^{6}

Нельзя сказать, что формулировка точно отражала намерения Бадмаева, но спорить не имело смысла. Главное — получить образование.

Высочайшее разрешение на зачисление П. А. Бадмаева в Академию последовало 26 июля 1876 года, и он возобновил прерванную на несколько лет учебу.

Необычный вольнослушатель у одних профессоров вызывал интерес, у других — раздражение. Еще бы: его частной практике мог позавидовать любой врач со стажем! К помощи Бадмаева прибегали самые влиятельные персоны. Вскоре стало известно, что этот инородец через своего крестного отца (наследника престола) добился высочайшего разрешения на открытие лечебницы тибетской медицины, о которой столичные светила имели весьма туманное представление.

Один из профессоров решил поставить «выскочку» на место и срезал его на экзамене. Мало того, он потребовал, чтобы Бадмаев заново сдал все предметы, и сумел добиться соответствующего решения Конференции.

Петр Александрович, поразмыслив, от повторных испытаний отказался. Возможно — во избежание повторного провала, хотя впоследствии объяснял это иначе: «Коллегиразъяснили мне, что по получении диплома я не буду иметь права лечить средствами тибетской медицины, как неизвестными европейским врачам. Если я буду это делать, то недоброжелатели отнимут диплом со скандалом. Эти товарищи советовали мне пропагандировать тибетскую медицину постепенно».^{7}

Трудно сказать, что хуже: лишиться диплома по обвинению в шарлатанстве или не иметь его вовсе. Бадмаев выбрал второе и впоследствии не раз страдал из-за этого.

Для совершенствования в тибетской медицине Бадмаев решил побывать в Монголии, Китае, Тибете, посетить самые знаменитые буддийские монастыри, приобрести редкие книги, пополнить запасы лекарственного сырья. Была у него еще одна мечта: мирным путем присоединить к России монголо-тибето-китайский Восток, используя не военную силу, а экономические рычаги.

Это был совершенно новый путь в политике. Бадмаев сумел увлечь своими идеями Александра III и получил большую денежную ссуду для их осуществления. Он основал «Торговый дом Бадмаев и К°» и отправился на Восток реализовывать далеко идущие планы.

Миссия Бадмаева носила во многом дипломатический и даже разведывательный характер, поэтому и торговый дом, и изучение медицины в определенной степени служили прикрытием.

Не будем преувеличивать — далеко не все из задуманного удалось выполнить. Однако годы, проведенные на Востоке, не пропали даром: Бадмаев окончательно убедился, что пришло время готовить врачей, владеющих в равной мере и современной научной, и древней тибетской медициной. И еще! Он должен выполнить то, что было задумано братом: создать учебник тибетской медицины! В этом ему помогут ученые ламы, с которыми он познакомился во время странствий и которых пригласил в Петербург.

В знаменитом Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона деятельность Бадмаева охарактеризована кратко и точно: «Лечит все болезни какими-то особыми, им самим приготовленными порошками, а также травами; несмотря на насмешки врачей к Бадмаеву стекается огромное количество больных».^{8}

Большинство врачей считало его лечение шарлатанством, недоброжелатели упрекали в том, что он окутывает свои методы глубокой тайной.

Опровергнуть эти измышления можно было только делом. В 1898 году Петр Бадмаев на свои деньги издал книгу «О системе Врачебной Науки Тибета», представлявшую перевод двух первых томов основного источника тибетской медицины «Жуд-ши».[4] Этот труд, треть которого составляли комментарии самого Бадмаева, стал по сути первым учебником тибетской медицины в России. Едва ли не главное место в нем занимала медицинская этика — духовное учение о том, что есть человек и каковы причины его болезней.

В газете для практических врачей вскоре появился положительный отзыв профессора Васильева, возглавлявшего медицинскую клинику Дерптского университета. Автор настоятельно рекомендовал коллегам внимательно изучить этот труд.^{9} Однако отрицательных рецензий было гораздо больше. Принять концепцию болезней как результат нарушения равновесия трех неведомых европейцам регулирующих систем организма с непонятными названиями («рлунг», «мкрис» и «бад-кан»), поверить в эффективность пульсовой диагностики современники Бадмаева в большинстве своем не смогли. Вызывали недоумение и тибетские лекарства — многокомпонентные смеси, в состав которых входили растения, минералы и особым образом обработанные органы животных.

В 1903 году Бадмаев переиздал книгу с исправлениями и дополнениями. В предисловии к ней указал, что «обошел молчанием» те места «Жуд-ши», которые содержат налет мистики. В отличие от многих европейцев, испытывавших жгучий интерес к оккультным тайнам Востока, принявший православие Бадмаев решительно отвергал лечение с помощью заклинаний, ясновидения, гипноза и спиритизма. Он включил в свой перевод только то, что имело прямое отношение к Врачебной Науке Тибета (эти слова Бадмаев всегда писал с заглавной буквы), и надеялся, что среди европейских медиков найдутся желающие приобщиться к ее знаниям.

П. А. Бадмаев мечтал официально узаконить звание врача тибетской медицины. И присваивать его только тем бурятам, которые, изучив монгольский и тибетский языки и Врачебную Науку Тибета, в то же время будут иметь дипломы врачей от Военно-медицинской академии или университетов.

Для осуществления поставленной цели — «слияния Восточной и Западной медицины на благо страждущего человечества» — он на свои деньги открыл в Петербурге на Поклонной горе специальную школу для бурят. Учеников отбирали и направляли сюда решением родоначальников и почетных инородцев Агинской степной думы. Среди них был и племянник Бадмдева Осор, сын его брата Буды. Поскольку Петр Александрович перешел в православие, то и учеников своих считал необходимым приобщать к христианству, а уж племянника в первую очередь. Осора нарекли в крещении Николаем по имени крестного, которым стал цесаревич. Соответственно и отчество он получил Николаевич. Так Осор Бадмаев, сын Буды, стал Николаем Николаевичем Бадмаевым.

В школе на Поклонной учились не только буряты. Заинтересовались тибетской медициной и несколько врачей. Среди них доктор медицины Ждан-Пушкин, который, после того как Бадмаев спас его ребенка, несколько лет был фактически ассистентом последнего, педиатр Вера Ивановна Наумова и другие.

У Петра Александровича появилась мысль организовать специальное общество содействия изучению Врачебной Науки Тибета, а также широко развернуть профилактическую деятельность.

Подобные планы можно было претворить в жизнь лишь с разрешения властей. Пришлось излагать проект в докладной записке на имя министра внутренних дел и просить его содействия. Затем потянулись долгие месяцы ожидания.

Наконец морозным январским днем 1911 года пристав второго участка Рождественской части столицы вручил действительному статскому советнику П. А. Бадмаеву пакет с грифом Министерства внутренних дел. Получив расписку и взыскав с адресата гербовый сбор в размере двух рублей и двадцати копеек, пристав удалился.

Петр Александрович вскрыл пакет, ознакомился с его содержанием и погрузился в невеселые думы. Опять отказ! Министр не пожелал принять решение по его докладной записке, а передал ее для заключения Медицинскому совету,[5] который пять лет назад уже рассматривал вопрос о тибетской медицине и не счел нужным ее узаконить. А чтобы в краях с буддийским населением, каковыми являлись Забайкалье и Калмыкия, быстрее развивалась «культурная медицина», Совет рекомендовал направлять способных бурятских и калмыцких юношей на медицинские факультеты университетов или в Военно-медицинскую академию в качестве казенных стипендиатов.

Состав Совета за прошедшие годы практически не изменился, и его члены, ссылаясь на прежнее постановление, вновь отклонили все предложения: и по поводу создания специального общества, и относительно учреждения официального звания врача тибетской медицины для тех, кто, наряду с окончанием курса при существующих медицинских учебных заведениях, взял на себя труд изучить тибетский и монгольский языки и Врачебную Науку Тибета, и насчет привилегии для его аптеки на изготовление лекарств с правом преследовать фальсификаторов в законном порядке.

Самую же деятельность Бадмаева как «заключающую в себе все признаки знахарства» Совет признал «безусловно вредной»! Это было особенно обидно.

Бадмаев никогда не отступал от задуманного и решил прежде всего опубликовать свой ответ упрямцам из Медицинского совета, присовокупив к нему и ранее изданную «Справку о положении Врачебной Науки Тибета в России», и свою докладную записку министру внутренних дел, и ответ на нее. Должны же найтись трезвые головы, которые смогут дать правильную оценку всем этим материалам?! Через несколько месяцев «Ответ на неосновательные (!) нападки членов Медицинского Совета на врачебную науку Тибета» был издан в виде отдельной брошюры.

Интерес к личности П. А. Бадмаева не утихает и сегодня, причем не только в связи с возрождением интереса к тибетской медицине. Некоторые историки по-прежнему оценивают его крайне негативно.^{10} Это неудивительно. Сегодняшнее общество раскололось. В нем представлен широкий спектр мнений об историческом пути развития России, причинах и последствиях развала СССР и выборе дальнейшего пути развития страны.

Бурят Петр Бадмаев по своим убеждениям был государственником и всегда думал о благе России. Он старался служить ей и как политик, и как предприниматель, и как меценат и, конечно, как врач. Бывало, что он строил несбыточные планы, ошибался в людях, но в своих стремлениях был искренен. Его мысли о национальной политике звучат сегодня не менее актуально, чем в начале века.

«Народы окраины, будучи людьми, преданными трону, Российской империи, все же любят свою национальность, дорожат ею и гордятся ею»!^{11} Такими словами врач Бадмаев предостерегал Николая II от его великодержавного шовинизма. Он всегда выступал ходатаем перед государем за своих сородичей, хотя иные из них не могли простить ему переход в христианскую веру.

Давно известно: чем крупнее по масштабу личность, тем ярче и отчетливее проступают ее достоинства и недостатки, успехи и ошибки, тем больше у нее искренних почитателей и злобных врагов. И Петр Бадмаев яркий тому пример. Больные, которым он вернул здоровье, буквально боготворили его, недруги распускали о нем лживые слухи. Людская молва не только тесно связала его с Распутиным, но и само возвышение старца приписывала «бадмаевскому приворотному зелью». Говорили, что Распутин опаивает царя наркотическими травками, а у наследника престола вызывает с помощью тибетских порошков кровотечения, которые сам же и останавливает с помощью других бадмаевских средств. Основным источником этих слухов был убийца Распутина князь Феликс Юсупов, который впоследствии не постеснялся изобразить в своих мемуарах умного и образованного Бадмаева «темным тибетцем».^{12} Именно таким изображали его долгие годы и советские писатели.

Отречение Николая II Бадмаев воспринял как трагедию. Временному правительству столь убежденный монархист оказался неугоден. 11 марта 1917 года дачу Бадмаева на Поклонной горе окружила пулеметная команда. Можно было подумать, что здесь находится не жилище известного врача, а штаб-квартира вооруженных контрреволюционеров. Как писали газеты, при обыске было изъято 12 пудов документов, в том числе спрятанные в банках с порошками «секретные бумаги». 15 июля Бадмаева арестовали, но как ни старались следователи, обнаружить никаких признаков преступной деятельности им не удалось, и Бадмаева попросту выслали из России.

Поезд, в котором следовали в Финляндию Бадмаев, Вырубова и другие неугодные Временному правительству лица, в дороге задержали. Пассажиров отправили в тюрьму. Однако Бадмаеву повезло: среди революционных матросов нашлись его пациенты, которые освободили «своего доктора». Бадмаев вернулся в Петроград. В стране была уже новая власть — большевистская, которая также не обошла вниманием «злостного монархиста».

14 июня 1919 года Бадмаев был арестован. Из тюрьмы на Шпалерной его вскоре перевели в качестве заложника в лагерь принудработ в Чесменской богадельне. Это была плата за популярность.

В безграмотном постановлении следственного отдела ЧК так и говорилось: «Бадмаева, известного доктора, который пользовал почти всех князей и министров. По духу он никогда не будет с нами, и благодаря своей популярности среди широких масс, может не мало принести вреда».'^{13}

Через несколько месяцев в связи с первомайской амнистией Бадмаева отпустили, но свободой он пользовался недолго. Здоровье его было подорвано. А вскоре последовало новое потрясение — не прошло и месяца как белой июньской ночью за ним снова явились чекисты. Больного старика вносили в машину на руках.

Есть основания предполагать, что о Бадмаеве вспомнили в связи с подготовкой тайной экспедиции в Тибет. Возможно, Петра Александровича хотели включить в ее состав или хотя бы получить от него дельные советы. Не зря его сразу же поместили в тюремную больницу и пытались лечить. Его, который излечил тысячи больных! Что могли сделать тюремные врачи, если не помогли испытанные тибетские лекарства?

Видимо, это был тот самый случай, о котором говорится в «Жуд-ши»: «…трудно лечить… удрученных чрезмерной печалью, потерявших всякую веру». Российский патриот, убежденный монархист, Бадмаев был глубоко потрясен трагической гибелью царской семьи. Старый мир рухнул, а новый — агрессивно-враждебный ко всему привычному, был ему чужд и непонятен.

На этот раз Бадмаев пробыл в заключении лишь две недели и, вернувшись домой, слег окончательно. В ночь на 1 августа 1920 года Петр Бадмаев скончался. Похоронили его на Шуваловском кладбище.

Отсутствие врачебного диплома, а следовательно, юридических прав на врачебную деятельность делало положение П. А. Бадмаева весьма уязвимым и давало право недоброжелателям обвинить его в незаконном врачевании. Поэтому он позаботился о том, чтобы племянник Николай не повторил его ошибки и не только прослушал курс в Военномедицинской академии (так с 1881 года называлась Медико-хирургическая академия), но и был выпущен из нее по всем правилам.

Принимали в академию по конкурсу аттестатов выпускников классических гимназий, корпусов и реальных училищ. Абитуриенты за исключением гимназистов держали кроме того экзамен по латыни. Школа на Поклонной горе не имела соответствующего статуса и формально не давала права на поступление, но Петр Бадмаев умел добиваться своего — Николая зачислили в академию по высочайшему повелению. Отказать своему крестнику император не мог.

В воспоминаниях внука Бадмаева Н.Е. Вишневского, с которым мне довелось встречаться и беседовать, запечатлена семейная легенда, в которой говорится следующее. Когда кто-либо из учеников школы на Поклонной горе поступал в Военно-медицинскую академию, Петр Александрович подробно расспрашивал его — какие задавали вопросы, познакомился ли с будущими сокурсниками, о чем с ними беседовал, как прошел день, и устраивал по этому поводу званый обед.

В день поступления Николая на Поклонной был устроен особенно пышный прием, несколько омраченный сообщением полицмейстера, который, приехав в числе других приглашенных, сразу же осведомился, знает ли Петр Александрович, какая неприятность вышла с его племянником. Оказалось, что накануне зачисления кто-то из абитуриентов спросил Николая, давно ли он из зверинца. Тот сдержался и ответил «недавно». Но пристававший не успокоился и задал новый, еще более оскорбительный вопрос: «Да знаешь ли ты, что такое зверинец? Там разных зверей содержат». Николай смолчал.

На другой день, когда зачисленные лица явились в академию, Бадмаев ждал обидчика на том же месте, где произошел накануне неприятный разговор. С помощью одного из приемов монгольской борьбы он поднял его, затем бросил на пол и прибил до полусмерти. Кто-то вступился за поверженного, завязалась общая драка, которую не смогли прекратить академические дядьки-служители. Пришлось вызвать роту солдат для наведения порядка. Побежденный, оказавшийся сыном какого-то князя, вынужден был уйти из академии в другое учебное заведение.^{14}

Это, конечно, не более, чем легенда. Николай Бадмаев поступил в академию на правах вольнослушателя в 1909 году уже будучи поручиком 46-го Днепровского полка. Сомнительно, чтобы к тридцатилетнему офицеру посмел столь неуважительно обратиться 18—20-летний юнец. Однако каждая легенда имеет свою подоплеку. Вероятно, Николаю Бадмаеву так же, как и его дяде, приходилось сталкиваться с высокомерным отношением к инородцам, с чем он не мог смириться.

В академии Бадмаев держался особняком, особенно на первых курсах. Как вспоминал впоследствии профессор-невропатолог Б.Д. Смирнов: «Этот молодой человек был яиц-ким казаком (желтым), кажется поручиком. По-видимому, чтобы фиксировать свое врачебное право, Бадмаев поступил в Военно-медицинскую академию как раз в тот год, что и я. Так мы и проучились с ним вместе пять лет, и за эти пять лет пяти слов друг другу не сказали. Бадмаев был значительно старше своих однокурсников, а я был очень застенчив»)^{15}

Особенно раздражали Бадмаева левонастроенные студенты. Они выделялись неряшливостью обмундирования, нарочито независимым видом и нередко объявляли требования преподавателей завышенными. Последнее в его глазах было просто чудовищным — ведь в восточной медицине авторитет наставника, учителя всегда был непререкаем. Николай искренне возмущался претензиями самоуверенных юнцов, учившихся за казенный счет.

Посещения лекций в те годы было необязательным, за исключением курса богословия. Некоторые лекции, казавшиеся не столь важными, вроде геологии, студенты посещали по очереди, заранее договариваясь, кто именно придет. Зато всегда полной была аудитория, где читал лекции по физиологии нобелевский лауреат академик И.П. Павлов. На них, кроме слушателей, приходили и врачи, приезжавшие по делам в Петербург.

Внимание Бадмаева привлекали также лекции фармаколога Н.П. Кравкова. Последний придавал огромное значение в действии лекарственных веществ нервной системе, которая по-разному реагирует на яды в зависимости от своего состояния в данный момент, и даже может изменить действие яда на организм. Учение о фазовом действии лекарственных веществ, по-разному влияющих на организм в период поступления в ткани, в период насыщения и в период выведения из тканей, заставляло задумываться Николая Бадмаева над принципами составления тибетских лекарственных прописей.

Лабораторные занятия являлись в отличие от лекций обязательными. Проводились они по группам из 10–12 человек, так что здесь можно было приглядеться друг к другу поближе. С третьего курса открывался доступ в клиники, и некоторые студенты довольно быстро обнаруживали интерес к той или иной специальности. Естественно, что те, кто специализировался в одной клинике, знали друг друга лучше, чем остальных однокурсников. В этот период и Бадмаев сошелся кое с кем поближе.

В 1911 году, будучи на третьем курсе, Николай Бадмаев женился на племяннице придворного архитектора Р.Ф. Мельцера Ольге Николаевне Крейслер. Дядя невесты пользовался известностью и уважением. По его проекту были выполнены ограда, решетки ворот и пандусов Зимнего дворца, он участвовал в отделке интерьеров Зимнего и Аничкова дворцов в Петербурге, Александровского в Царском Селе, Ливадийского в Крыму. Когда императрица Александра Федоровна решила учредить в столице Ортопедический институт, то поручила его архитектурное решение именно Мельцеру.

Неудивительно, что П. А. Бадмаеву удалось выхлопотать для племянника через дворцового коменданта Дедюлина царское благословение на вступление в брак. В Российском государственном историческом архиве я обнаружила письмо Дедюлина, адресованное исполняющему обязанности начальника Канцелярии князю С.В. Гагарину, в котором говорится: «Действительный статский советник Бадмаев, известный врач тибетской медицины, у которого я лечусь в настоящее время, обратился ко мне с просьбою исходатайствовать Всемилостивейшее Государя Императора соизволение благословить на вступление в брак его племянника, крестника Его Величества, поручика 46 Днепровского полка, по Высочайшему повелению состоящего студентом 3-его курса Военно-Медицинской Академии Николая Александровича[6] Бадмаева, коего бракосочетание с девицей Ольгой Николаевной Крейслер (мать рожденная Мельцер, сестра архитектора Высочайшего Двора Р Ф. Мельцера) состоится 5-го июня сего года.

Его Императорское Величество на сие соизволил, повелев мне представить о сем г-ну министру Императорского Двора, почему имею честь покорнейше просить Ваше сиятельство испросить по сему предмету указания».^{16}

Следующий документ — запрос генерал-адъютанта барона Фредерикса, адресован непосредственно императору: «Не благоугодно ли будет Вашему Величеству повелеть послать по бывшим примерам поручику Бадмаеву икону от Вашего Императорского Величества»^{17}

Николай II выразил согласие, в результате чего последовало распоряжение Гагарина доставить икону поручику Бадмаеву «в возможно более короткий срок».^{18} Это был образ Спаса Нерукотворного в серебряно-вызолоченном окладе.

Об оказанной ему чести Николай в академии не распространялся, поскольку хорошо знал, что благодаря близости к царской семье дядя нажил немало врагов. И правильно сделал, что молчал. Если бы в советское время недруги Н. Н. Бадмаева знали, что он крестник «Николая кровавого», чекистская пуля сразила бы его гораздо раньше.

В 1914 году у супругов Бадмаевых произошло два радостных события: родился сын, названный в честь цесаревича Алексеем, а Николай Николаевич успешно сдал экзамены и был выпущен из академии в чине лекаря. Следом за радостью пришло расставание. Грянула Первая мировая война, и Бадмаев отправился на фронт ординатором в военно-полевой госпиталь. Крестник императора не мог оставаться в тылу. Ушли на фронт и его двоюродные братья, Петр и Николай, — сыновья Петра Александровича, тоже офицеры. В роду Бадмаевых все были патриотами.

Царское благословение не помогло Бадмаеву обрести семейное счастье — брак оказался непрочным. Возможно, что к разводу с женой его подтолкнула война. Немцы в одночасье превратились во врагов. Петербург был срочно переименован в Петроград. В магазинах появились вывески: «По-немецки просим не разговаривать». По городу прокатилась волна погромов: магазины, фабрики, дома, принадлежавшие немцам или лицам, носившим немецкую фамилию, грабили и опустошали. Проживающих в столице германских подданных, не успевших выехать из России, выслали в отдаленные северные провинции. Из репертуара концертных залов были изъяты произведения Баха, Брамса и Бетховена. В Рождество 1914 года Святейший Синод запретил рождественские елки, поскольку, дескать, это германский обычай. Возмущенная императрица Александра Федоровна написала своему венценосному супругу в Ставку: «Подыму скандал. Зачем же отнимать удовольствие у раненых и детей на том основании, что елка первоначально была перенята из Германии? Эта узость взглядов просто чудовищна». О самой императрице, урожденной немецкой принцессе, распускали нелепые слухи, обвиняя ее в тайном пособничестве Германии.

Не тогда ли Ольга Николаевна, урожденная Крейслер, покинула Россию вместе с грудным ребенком? За давностью лет установить это трудно. Тем более, что и сыновья Бадмаева от второго брака, ныне уже покойные, ничего не знали о том, почему распалась первая семья их отца.

Николай Николаевич проходил службу в госпитале для острозаразных больных. Голодных, оборванных, завшивевших в окопах солдат буквально косили сыпной и брюшной тиф, холера.

Скитания по фронтовым дорогам для Бадмаева закончились на Кавказе, где он работал врачом в Кисловодске в госпитале «Красная скала». Здесь он обрел новую семью. По стечению обстоятельств вторую жену Николая Бадмаева тоже звали Ольгой. Уроженка Тифлиса, дочь крупного юриста Юз-башева, она окончила Петербургскую консерваторию и была прекрасной пианисткой, до войны концертировала даже в музыкальной столице мира Вене. Казалось, на этот раз брак будет прочным. Один за другим родились три сына: в 1917 году Михаил, в 1918 — Кирилл и в 1920 — Андрей.

Николай Николаевич быстро освоился на новом месте и начал практиковать лечение по методам тибетской медицины, среди которых важное место отводится целебным силам природы, физиотерапии и правильно подобранной диете. Кисловодск, с его чудесным климатом, обилием солнечных дней, овощей, фруктов, богатый лекарственной флорой и разнообразным животным миром (вспомним, что в состав многих тибетских лекарств входят органы животных), представлял для этого самые благоприятные условия.

Вскоре Бадмаев завоевал большую популярность, вылечив немало тяжелых больных, среди которых были и крупные партийные и советские работники. Кисловодский исполком и Терский губздравотдел поддержали просьбу Н. Н. Бадмаева о прикомандировании его к Военно-медицинской академии, но их ходатайство, как уже говорилось выше, не увенчалось успехом.

Получив отказ Наркомздрава, Николай Николаевич Бадмаев все же решил ехать в Петроград без официальных предписаний, на свой страх и риск, предварительно списавшись с помощницей и невенчанной женой дяди Елизаветой Федоровной, родной тетушкой его второй супруги. От нее и узнал о смерти Петра Александровича, которого считал уехавшим на Восток. Это известие его потрясло: он лишился не только родственника, но и мудрого наставника. Теперь из врачей Бадмаевых остался он один. Дядя умер, а брат Владимир, тоже выученик Петра Александровича, уехал после революции в Польшу и, по слухам, успешно практикует в Варшаве.

Елизавета Федоровна приезду Николая Николаевича обрадовалась, надеясь, что они будут совместно продолжать практику покойного Петра Александровича. Будучи человеком властным и решительным, она не сомневалась, что роль «первой скрипки» будет принадлежать именно ей.

Основания для этого Елизавета Федоровна видела прежде всего в завещании, которое оставил П. А. Бадмаев за четыре дня до своей кончины. В нем говорилось следующее:

«Любезнейшая жена Елизавета Федоровна!

Случайным образом брак наш не был освящен ни гражданским, ни церковным законом, несмотря на мои хлопоты, так как первая жена несмотря на обещания дать мне развод, все время затягивала его, хотя она была мной обеспечена[7].

Мы пятнадцать лет прожили совершенно разлучно, тогда как Вы, Елизавета Федоровна, пятнадцать лет назад связав свою жизнь с моей, приняли на себя обязанности не только хозяйки дома, но и помогли мне управлять моей санаторией на Поклонной горе, а равно и всем моим имуществом на Мызе. А главное — Вы мне принесли неизмеримую пользу тем, что интересуясь Тибетской Медициной, изучили ее столько, сколько возможно под моим руководством и заведуя в качестве моей помощницы всей аптекой Тибетской Медицины, поставили ее на высокую степень порядка и при том помогая мне во время моей практики в приеме моих многочисленных больных сумели извлечь из этого глубокое знание Врачебной Науки Тибета под моим руководством на практической почве до такой степени, что во время моего сидения в Крестах, в Свеаборге, на Шпалерной, в Военной тюрьме и наконец в Чесме, в продолжении 12 месяцев самостоятельно принимали больных и приобрели множество сторонников из новых больных, которые меня не знали.

Таким образом, Ваша практическая деятельность, на основании которой Вы приобрели своих собственных клиентов, дает мне право признать в Вас знатока той великой науки, которую я хотел сделать достоянием Европы.

Так как я в преклонном возрасте, не знаю ничего о будущем и желаю, чтобы эта медицина сделалась достоянием европейской науки, то я просил бы Вас, когда в нашем Отечестве наступит мир и когда можно будет проезжать всюду и выезжать за границу, то ехать в Монголию, на мою родину, и ознакомиться с теми лицами, которых я укажу, приобрести все, что необходимо для тибетской аптеки для того, чтобы ими пользоваться в России и чтобы ознакомить с ними европейский ученый мир. Лица же, на которых я укажу, живут в Монголии, Тибете, в Северном Китае и с большим удовольствием по моей рекомендации окажут Вам содействие во всех Ваших делах, касающихся Врачебной Науки Тибета <…>

Пятнадцатилетняя наша совместная работа на практической почве при приеме больных и Ваша самостоятельная работа над Тибетской аптекой в области фармакологии и фармакогнозии дает Вам право быть полным хозяином аптеки Тибетской Медицины со всеми принадлежностями и материалами. Вы все время руководили составлением лекарственных веществ для больных; дозировка лекарств Вам хорошо известна, с какой целью каждое лекарство принимается Вы хорошо знаете, и с большой пользой употребляли составленные вами лекарства для больных и приобрели этим личных сторонников. Поэтому никому другому не могу поручить аптеку, как только Вам, так как она является собственностью как моей, так и Вашей».^{19}

Завещание было заверено подписями сына Бадмаева Петра и друга дома Н. Тер-Степанова.

Однако совместной работы у Елизаветы Федоровны и Николая Николаевича не получилось.

В повести «Мой дед Жамсаран Бадмаев» Б. С. Гусев писал: «Отношения Николая Николаевича с бабушкой были прекращены в начале 20-х годов. Мне не хотелось бы тревожить тени ушедших. Сообщу лишь, что Н. Н. Бадмаев разошелся с женой. Бабушка не могла простить, что после развода он запретил матери видеться с детьми».^{20}

Через несколько лет в новой книге Гусев привел строки из дневника своей матери Аиды Петровны, в которых разрыв отношений между Елизаветой Федоровной и Николаем Николаевичем Бадмаевыми объясняется следующим образом:

«Вдова старшего сына П. А., имея двоих детей, возбудила дело о наследстве П. А. Наследством считались аптека, мебель и немногие вещи, оставшиеся после П. А. Если бы дело касалось только вещей, это еще можно понять и оправдать. Но дело было подано так, что мать вообще не имеет никаких прав; ставилось под сомнение мое происхождение, т. е. что я не дочь своего отца. Прошло с тех пор около сорока лет, но день суда остался в моей памяти. Горечь, возмущение, как можно было оскорбить так мать и меня?! Несмотря на советы друзей мать все-таки взяла меня на суд.

В числе прочих помню выступление Н. Н. Бадмаева. На вопрос, дочь ли я П. А. Бадмаева, он ответил: «Елизавета Федоровна не жена и никакого отношения к Петру Александровичу не имела, что касается Аиды, то он не знает, дочь ли она дяди». Остальные родственники сквозь зубы говорили, что кажется дочь, лишь Мария и Татьяна (дочери П. А. Бадмаева и его законной жены Надежды Васильевны Т.Г.) твердо сказали, что это наша сестра…

При разделе имущества мать, получив свою и мою часть, взяла себе аптеку, которая остальных не интересовала, кроме Н. Н, но он прав не имел, играл не очень красивую роль в этом деле. К этому времени приехала жена брата матери доктор Наумова В.И., которая до революции три года работала у моего отца. У нее был диплом, и она стала работать с мамой, отдавая должное знаниям мамы и опыту, приобретенному у Петра Александровича».^{21}

Сорок лет — большой срок, за который многие детали могут забыться. Да и события последующих лет могли наложить свой отпечаток на давние воспоминания. Однако обратим внимание: в суд на Елизавету Федоровну подала вдова сына Бадмаева от законной жены, а отнюдь не Николай Николаевич. Что касается его неопределенной позиции по поводу отцовства Аиды, то особенно удивляться этому не стоит. Обратимся вновь к цитируемым Б. С. Гусевым воспоминаниям Аиды Петровны:

«Отца я помню с раннего детства, хотя я не знала, что это мой отец. Мы жили отдельно. Наконец в восемь лет (т. е. в 1915 или 1916 году, когда Н. Н. Бадмаев был на фронте. — Т.Г.) меня повезли на Поклонную знакомить с моими старшими сестрами по отцу <…> про отца я знала, что он умер. А Петр Александрович — мои крестный».^{22}

Иметь внебрачного ребенка в дореволюционные годы было неприлично. Поэтому рожать Елизавета Федоровна уехала в Москву, где и оставила новорожденную с Акулиной Яковлевной Бундиной, крестной матерью и няней дочери. «Тем, что вернулась в Петербург одна, мама, вероятно, хотела пресечь слухи о появлении еще одной дочери у отца моего. В раннем детстве меня скрывали», — пишет Аида Петровна.^{23}

Через два месяца Кулюша (домашнее имя Бундиной) привезла девочку в Петербург.

«Сейчас это покажется странным, но приехавшая из Тифлиса моя родная бабушка Наталия Егоровна не знала о моем существовании — от нее тоже скрывалась тайна моего рождения. Она считала меня жиличкиной дочерью, а Кулюшу — жиличкой. Раз утром после ухода матери на прием Наталия Егоровна обнаружила меня хозяйничающей за туалетным столиком в маминой спальне. Бабушка, взяв меня за руку, вывела из комнаты и, приведя к Кулюше, строго сказала: «Возьмите, милая, вашу девочку, и пусть она не бегает по комнатам в отсутствии Лизочки».

Кулюша извинилась и приказала мне сидеть подле нее. Вечером бабушка пожаловалась маме, что «дочка твоей жилички ходит без спроса в твою комнату».

Мама промолчала, горько вздохнув и боясь все же признаться в нашем родстве. Но на второй или третий день бабушка догадалась об этом сама и, плача, просила у меня прощения».^{24}

О существовании Аиды узнала жена Бадмаева Надежда Васильевна. Со временем она признала девочку. В свою очередь Елизавета Федоровна после смерти Петра Александровича приютила Надежду Васильевну у себя в доме, но та ненамного пережила своего мужа и скончалась в 1922 году.

И наконец еще одна цитата из воспоминаний Аиды Петровны: «Около пяти часов утра меня разбудила Кулюша словами: «Вставай, Аида, Петр Александрович!»

Я вошла в комнату. Отец, уже мертвый, полусидел поперек кровати, голова его откинулась, прислоненная к стене… Мать плача вышла из комнаты на балкон. Я вышла за ней, не зная, что сказать. На мои первые же слова утешения я в первый раз (разрядка моя. — Г.Г.) услышала от матери: «Ах, Аида, ведь это был твой отец…».^{25}

Значит, Аида Петровна узнала правду о своем происхождении лишь будучи тринадцатилетней девочкой, летом 1920 года! Всего этого Николай Николаевич, отбывший на фронт в 1914 году и объявившийся в Петрограде лишь в 1923 году, мог и не знать, так что винить его не в чем. Да и сама Аида Петровна иногда противоречила сама себе. Так, она писала, что «отец, кажется, зарегистрировал в районном Совете свой брак с матерью и удочерил меня. И мама, и я после революции носили фамилию Бадмаева». В другом месте она указывает, что носила фамилию Бадмаева с 1918 года.^{26}

Думаю, что Бадмаевой Елизавета Федоровна и ее дочь стали лишь после того самого злополучного суда, который испортил ее отношения с Николаем Николаевичем. Свои ходатайства за Петра Александровича, когда он сидел сначала в Чека на Гороховой, 2, а затем в доме предварительного заключения на Шпалерной, она подписывала фамилией своего фиктивного мужа — Алферова. Да и в завещании Петра Бадмаева подчеркивалось, вероятно, на случай возможных придирок, что его брак с Елизаветой Федоровной (а он считал их отношения именно браком) «не был освящен ни гражданским, ни церковным законом». Если бы они зарегистрировали свои отношения при жизни Петра Александровича, а тем более имело место официальное удочерение им Аиды, вопрос об этом не стоял бы на суде. Главную роль в признании Елизаветы Федоровны женой, а Аиды дочкой сыграло, видимо, завещание и свидетельства Марии и Татьяны Бадмаевых, знавших от своей матери Надежды Васильевны о том, что Аида их сводная сестра.

Семейные отношения и ссоры — вопрос очень сложный и деликатный. И зачастую в них нет правых и виноватых, а есть взаимное непонимание и обиды. Возможно, так было и в этом случае. И еще. Необходимо уточнить один немаловажный факт. Вопрос о наследовании имущества, включая бадмаевскую аптеку, это одно, а развитие и разработка идейного наследия Петра Александровича — совсем другое. Возможно, Николай Николаевич как дипломированный врач видел свою роль в этом несколько иначе, чем Елизавета Федоровна. Возможно, что этот разлад сказался и на семейных отношениях Бадмаева — он разошелся с женой, причем дети остались с ним.

Елизавета Федоровна вела прием в бывшем кабинете мужа на Литейном, который удалось зарегистрировать в Ленгорздраве как опытный. Официально руководила приемом ее невестка — врач Вера Ивановна Наумова (жена брата Е.Ф. юриста Георгия Юзбашева). Еще до революции она стажировалась на Поклонной горе у П. А. Бадмаева. Старые пациенты знали Елизавету Федоровну как помощницу самого Бадмаева, и то, что она носила его фамилию, играло для них не последнюю роль.

Е. Ф. Бадмаева помогла многим больным, о чем свидетельствуют и полученные мною письма. В одном из них имеется любопытная деталь: на приеме присутствовал… милиционер, который, по мнению автора письма Сахарновой, следил, чтобы не происходило ничего противозаконного?!) Сведения эти относятся к 1926–1927 годам, т. е. к тому времени, когда губ-здравотдел начал войну против Н. Н. Бадмаева.

Николай Николаевич поселился на Фурштатской улице, получившей в советское время имя народовольца Петра Лаврова. Здесь он занял прекрасную квартиру на втором этаже бывшего доходного дома графа В.П. Орлова-Давыдова. В начале 20-х в Петроград еще не хлынул поток деревенских жителей, а коренное население значительно уменьшилось: кто-то эмигрировал за границу, кто-то бежал на юг, кто-то умер от голода и холода во время послереволюционной разрухи и Гражданской войны. Поэтому часть помещений пустовала.

Надежды Бадмаева организовать научное изучение тибетской медицины, если не в специально созданной клинике, то хотя бы при каком-то из существующих медицинских учреждений, не оправдались, хотя единомышленников он нашел. Приветливо встретил и поддержал его стремление известный фармаколог Н.П. Кравков, начальник кафедры в Военно-медицинской академии, возглавивший к этому времени и отдел фармакологии в Институте экспериментальной медицины, но он, к сожалению, вскоре скончался. Однако Бадмаев не терял надежды.

Мысль искать поддержку на самом верху укрепилась в нем после смерти Ленина, взбудоражившей всю страну. 27 января 1924 г. в 16 часов гроб с телом вождя под залпы траурного салюта внесли в наскоро сколоченный деревянный мавзолей на Красной площади столицы. В этот момент по радио и всем телеграфным аппаратам на всю страну был передан сигнал: «Встаньте, товарищи, Ильича опускают в могилу!»

Бадмаев, как и многие врачи, задумывался над тем, можно ли было спасти больного вождя. От профессоров, принимавших участие в лечении Ленина, он знал, что в правительство поступало множество инициативных предложений о приглашении к нему тех или иных врачей. Клара Цеткин, например, рекомендовала привлечь к лечению профессора Фогга, Троцкий писал Крупской о предложении американцев, советский посол сообщал из Монголии, что Народная партия готова прислать тибетского врача и что сам он по политическим соображениям считает это желательным. Политбюро, однако, предпочло воспользоваться услугами немецких профессоров, запросивших весьма внушительные гонорары, и отечественных специалистов.

Опубликованная в «Известиях» статья наркома здравоохранения Н. А. Семашко, в которой он пространно описывал причины болезни и смерти Ленина, заставляла думать, что возможность спасти его все-таки была. «Склероз поразил прежде всего мозг, то есть тот орган, который выполнял самую напряженную работу за всю жизнь Владимира Ильича, болезнь поражает обычно «наиболее уязвимое место» (Abnutzungssclerose), таким «уязвимым» местом у Владимира Ильича был головной мозг: он постоянно был в напряженной работе, он систематически переутомлялся, вся напряженная деятельность и все волнения ударяли прежде всего по мозгу»,^{27} — писал Семашко.

Бадмаев отложил газету и задумался. Тибетская медицина располагает прекрасными антисклеротическими средствами, которых не знает так называемая научная медицина. К тому же Ленин достаточно молод, всего-то пятьдесят с небольшим лет. Если же у него все-таки был прогрессивный паралич, обусловленный сифилитическим поражением мозга (об этом в медицинских кругах ходили упорные слухи), то тибетская медицина тоже могла помочь.

Николай Николаевич вспомнил тот злосчастный случай, когда его дядю без согласия лечащих врачей пригласили к подобному больному родственники. Больничные врачи ничем не могли помочь, но применять тибетские средства запретили. А зря. До этого дядя уже помог страдавшему прогрессивным параличом барону, который буйствовал так, что даже откусил фельдшеру палец.

Нет, напрасно к Ленину не пригласили тибетского врача. Кстати, достаточно напряженно работают и другие члены правительства, следовательно, и им угрожает опасность склерозирования мозговых сосудов. Может быть, под впечатлением тяжелой утраты они более благосклонно отнесутся к его предложениям?

Сейчас модно реконструировать прошлое, чтобы показать успехи современной медицины. Анализируя ход болезни той или иной знаменитости и характер оказанной медицинской помощи, врачи нередко доказывают, что заболей этот человек в наши дни, его можно было бы спасти. Ретроспективно проанализировать историю болезни Ленина с позиций тибетской медицины практически невозможно. Слишком условны даже те параллели, которые уже проведены между представлениями о природе и причинах болезней, определенных симптомах и синдромах, присущих тибетской и европейской медицине. Зафиксированные в истории болезни результаты врачебного осмотра и данные медицинских анализов отнюдь неравноценны тем сведениям, которые тибетский врач получал при осмотре больного, пальпации, интерпретации его пульса и органолептического исследования различных сред и выделений; тем более, что у лечивших Ленина врачей не было ясности в отношении его заболевания.

Профессор-невропатолог В. Крамер писал, что болезнь Ленина «длилась в общей сложности более двух с половиной лет, причем общая характеристика ее таила в себе такие признаки, что все невропатологи, как русские, так и заграничные, останавливались на ней как на чем-то, что не соответствовало трафаретным заболеваниям нервной системы».^{28} Так что, если кто-нибудь из знатоков тибетской медицины и пожелает осуществить ретроспективный анализ, ему придется опираться в основном на сведения об образе жизни Ленина, его привычках, характере питания, наследственности, достаточно подробно описанные в литературе.

Трудно, конечно, утверждать, но не исключено, что лечение тибетского врача принесло бы больному больше пользы, чем то, которое он получал, ибо в те времена в распоряжении европейской медицины еще не было достаточно эффективных препаратов для лечения мозговой патологии. Тибетские лекари при травмах головного мозга, параличах и некоторых других нарушениях мозговой деятельности давали своим пациентам бульон из черепа крупного и мелкого рогатого скота, широко использовали сырье животного происхождения, особенно мозг барана и собаки. И что же оказалось? Время подтвердило целесообразность подобного лечения.

В 60-е годы в арсенал нашей медицины вошел цереб-ролизин — освобожденный от белка гидролизат мозгового вещества, который с успехом применяют после травм и операций на мозге, перенесенных мозговых кровоизлияний и воспалительных процессов. Японцы создали эффективный препарат гаммалон (у нас выпускается его аналог аминалон. — Т.Г.) на основе богатой гаммааминомасля-ной кислотной вытяжки из головного мозга крупного рогатого скота. Его широко применяют в неврологической клинике при сосудистых заболеваниях головного мозга, после инсульта и травм для повышения двигательной и психической активности, улучшения памяти, внимания и т. д. В список лекарствейных средств нашей медицины сравнительно недавно вошли препараты, известные как ангиопротекторы. Они улучшают микроциркуляцию, нормализуют проницаемость сосудов, активизируют биохимические процессы в сосудистой стенке, являясь фактически чистильщиками сосудов.

В распоряжении тибетских врачей эффективные средства из натуральных продуктов были уже несколько столетий назад. Возможно, советское партийное руководство напрасно отклонило предложенную помощь, высокомерно полагая, что в стране, еще не вышедшей из стадии феодализма, не может быть и хороших врачей.

Но вернемся к Николаю Николаевичу Бадмаеву. Его попытки получить поддержку властей долгое время были безуспешными. Руководители городского здравоохранения встретили его настороженно. Немалую роль в этом сыграло, с одной стороны, его родство с покойным Петром Александровичем Бадмаевым, с другой — негативное отношение к тибетской медицине со стороны заместителя заведующего губздравом доктора Л.Н. Федорова. Он и впоследствии, уже став директором Всесоюзного института экспериментальной медицины, всячески тормозил работу Бадмаева.

Пришлось опять заняться частной практикой, хотя и здесь не обошлось без неприятных инцидентов. Кто-то из врачей, противников тибетской медицины, настрочил донос о том, что Бадмаев применяет шарлатанские методы и вообще к нему стоит присмотреться повнимательнее, уж больно «подозрительная личность».

Николая Николаевича вызвали в губздравотдел для объяснений. Здесь бюро экспертов взяло с Бадмаева подписку о том, то он впредь «изводить больных» опасными методами массажа не будет, а также прекратит отпуск больным неизвестных медицине порошков»^{29}

Подписку он дал, другого выхода просто не было, но практики не прекратил. Вскоре последовала еще одна неприятность. В «Новой вечерней газете» появилась заметка анонимного автора «Бадмаевщина в Ленинграде».^{30} В больницу им. С. Перовской, говорилось в заметке, поступила жена пожарного с аневризмой аорты. Профессор Афонский и доктор Крейндель узнали, что больная почувствовала себя плохо после трехнедельного лечения у «пресловутого тибетского врача Бадмаева, который применял особо зверский массаж, после чего она была вся в кровоподтеках». Больная якобы уплатила за лечение немалую сумму — 100 рублей, причем деньги дала вперед, но вместо обещанного улучшения угодила в больницу. Протокол ее допроса (именно так!) препровожден в губздрав для привлечения Бадмаева к ответственности.

Думаю, читатель согласится, что слова «протокол допроса» по отношению к больной звучат по меньшей мере странно, но это не обмолвка. Больную, вероятно, не расспрашивали, а именно допрашивали! Всем характером задаваемых вопросов подсказывали нужный ответ. Пользующий больную доктор Крейндель сообщил автору заметки, что давно ведет борьбу с «бадмаевщиной».

Доктор медицины Исаак Соломонович Крейндель не лгал. Он действительно активно боролся в самом начале XX века против Петра Александровича Бадмаева, не раз обличал его на страницах петербургских газет.

Выход в свет бадмаевского перевода первого тома «Жуд-ши», разноречивые суждения врачей по поводу книги, увеличивающийся поток больных, жаждущих исцелиться с помощью тибетских средств, привлекли внимание журналистов. На страницах петербургских газет одна за другой начали появляться статьи о Бадмаеве и его лечении, то хвалебные, то ругательные. Тогда-то доктор Крейндель и обратился с письмом «О Бадмаеве и тибетской медицине» в редакцию одной из газет.^{31} В нем он сообщил о пяти случаях якобы неправильного лечения Бадмаева. Двух из этих пяти пациентов он, Крейндель, вылечил, когда они обратились к нему за помощью. Петр Александрович, отвергая эти обвинения, подробно рассказал об обстоятельствах болезни и смерти одного из упомянутых больных, профессора консерватории фон Арка, и вновь поставил вопрос о необходимости узаконить лечение средствами тибетской медицины.

Затем последовало бурное обсуждение на страницах петербургской прессы следующего случая. Некто Н. А. пожаловался в газету «Новое время», что врачи больницы Св. Николая Чудотворца для умалишенных не позволили ему пригласить к своему брату, страдающему прогрессивным параличом, тибетского врача Бадмаева. Между тем больной находится в больнице без всякой медицинской помощи, так как врачи считают его безнадежным и не видят средств для лечения. Почему же в таком случае, возмущался автор письма, его лишают возможности испробовать средства, неизвестные европейской медицине? Более того, Н. А. ставил вопрос гораздо шире: имеют ли право больной или его близкие привлекать врачей со стороны в случае, если больной находится в больнице?^{32}

В обсуждение этого вопроса включились и врачи, и пациенты. Надо сказать, что затронутая проблема актуальна и сегодня. Каждый, кто сталкивался с ней, знает, как неохотно соглашаются некоторые врачи на консультации, организованные родственниками больного, считая их оскорбительными для своего достоинства. Особенно трудно было пригласить консультанта к больному, лежащему в стационаре, в советское время общедоступной и бесплатной медицины. Впрочем, бывало, что и родственники действовали достаточно бесцеремонно.

В ходе дискуссии вновь прозвучал вопрос о необходимости научного изучения тибетских лекарств. Впрочем, не представляя, как именно можно изучать действие сложных смесей (ведь в сочетании с другими свойства любого вещества могут изменяться), большинство критиков возлагали эту обязанность исключительно на самого Бадмаева, хотя в то же время выражали ему недоверие, как, например, журнал «Народное здравие».^{33} Авторы других писем не соглашались: больные не должны страдать от того, что современная медицина не в состоянии объяснить эффективность многих средств. «Да разве терапия наука? — вопрошал один из оппонентов, обращаясь к врачам. — Разве ваши опыты обставлены научно? Вы режете собак, кроликов, морских свинок, лягушек и воображаете, что ваши выводы научны в смысле человека… и при этом упускаете из виду, что организм животного сходен с человеком лишь условно». Перечисляя ряд средств из арсенала европейской медицины, он задавал врачам вопрос: «Как вы исследовали их? По клиникам? Отчего вы по клиникам не исследуете тибетских средств? Почему дюссельдорфские и гессенские снадобья какого-нибудь Майера или Шульца заслуживают большего внимания чем травы г. Бадмаева?»^{34}

Страсти разгорелись нешуточные, причем И.С. Крейндель был одним из самых активных противников и самого Бадмаева, и тибетской медицины[8]. Печатные выступления И.С. Крейнделя принесли П. А. Бадмаеву столько неприятностей, что он подал на последнего в суд, обвинив его в клевете.

Как уже говорилось выше, доктор Крейндель, ссылаясь на известные ему случаи неудачного лечения Бадмаевым своих пациентов, представлял его полным невеждой. Тибетской медицины Бадмаев, по его мнению, не знает и знать не может, так как «среди своего народа не жил и мальчиком уже от него отшатнулся»^{35} Что же касается европейской медицины, то нельзя всерьез верить, что Бадмаев изучал ее в стенах Медико-хирургической академии. Никто из выпускников этого почтенного заведения не подтверждает этой легенды. Правда, оговаривался автор письма, кое-кто вспомнил, что какой-то бурят наезжал изредка в академию, но что он делал, чем занимался, никто толком сказать не смог. Одним словом, Бадмаев не врач, а шарлатан, на совести которого среди других смертей и преждевременная кончина профессора консерватории К. фон Арка.

Помимо некомпетентности в вопросах медицины, Крейндель обвинял Бадмаева и в элементарной непорядочности, поскольку тот якобы потребовал, чтобы фон Арк немедленно съехал с бадмаевской дачи, после того как родственники, обеспокоенные состоянием больного, пригласили к нему врача из Мариинской больницы.

Суду предстояло разобраться, как же обстояло дело в действительности.

В заседание были вызваны свидетели с той и другой стороны. Профессор консерватории Е.Ф. Цванцигер рассказала о теплых, дружеских отношениях, которые связывали на протяжении нескольких лет доктора Бадмаева с его пациентами, супругами фон Арк. Летом они обычно жили у Бадмаева на Поклонной горе, а он не только следил за их здоровьем, но и вообще проявлял к ним живейшее участие и даже выхлопотал фон Арку пенсию.

Диссонансом этим показаниям прозвучало утверждение бывшего конторщика Чернышева о том, что Бадмаев выживал фон Арков со своей дачи, но доверия его слова не вызвали. Во-первых, сам конторщик Чернышев имел с Бадмаевым денежное судебное дело и потому мог быть пристрастным, да и сторож Пенкин не подтвердил этого обвинения. Во-вторых, несомненно, более надежный свидетель, брат покойного, показал, что переезд профессора состоялся по совету друзей и знакомых без какого бы то ни было нажима со стороны хозяина дачи.

Еще более надуманными оказались обвинения в нарушении Бадмаевым врачебной этики. Как выяснилось, он не только не протестовал против приглашения к своему пациенту врача-консультанта, но любезно принял его, подробно изложил коллеге свои наблюдения и совместно с ним осмотрел больного. Доктор Маршанд подтвердил и дополнил показания Бадмаева, сообщив, что, закончив совместный осмотр, они провели больному глубокое очищение кишечника.

После опроса большинства свидетелей казалось, что иск Бадмаева будет удовлетворен. Однако этого не случилось. Последней выступала вдова профессора. Госпожа фон Арк утверждала, что Бадмаев не придал серьезного значения болезни ее мужа: «Так, пробочки в кишечнике», — и не распознал рака. Кроме того, по ее словам, доктор, который раньше был внимательным и заботливым, стал груб, когда состояние больного ухудшилось. Вдову можно по-человечески понять. Врачи хорошо знают, как трудно бывает родным смириться с гибелью близкого человека. Горе нередко лишает их объективности, и они считают виновниками случившегося врачей, которые «плохо лечили». Госпожа фон Арк поделилась после смерти мужа своими переживаниями и подозрениями с доктором Крейнделем, а тот с ее слов написал в газету, предусмотрительно заручившись согласием вдовы.

На суде всплыло одно немаловажное обстоятельство. Выдавать свидетельства о смерти имеет право только дипломированный врач, и доктор Крейндель упрекнул Бадмаева в том, что губит-то больных он, а свидетельства о смерти, необходимые для разрешения на похороны, выдают и, очевидно, небескорыстно, другие. Бадмаев категорически отверг это обвинение, заявив, что выдает их сам. Это подтвердил один из присутствующих, сообщив суду, что, когда умер его отец, Бадмаев выдал свидетельство о смерти своего пациента, и полиция сочла его законным, разрешив похороны. Суд задал резонный вопрос: на каком основании действует г. Бадмаев подобным образом?

Тут-то и выяснилось окончательно то, что уже известно читателям: законного права на врачебную практику у Бадмаева нет, поскольку нет медицинского диплома.

Учитывая все обстоятельства, суд не усмотрел в действиях доктора Крейнделя состава преступления — умышленного распространения заведомо ложных слухов, порочивших честь и достоинство истца Бадмаева.

Судебная тяжба — дело весьма неприятное. И хотя Крейндель был оправдан, Петр Александрович Бадмаев стал его личным врагом. Понятно, что услышав из уст своей пациентки, что она лечилась у Бадмаева, пусть не у того самого, а у его родственника, он постарался как можно больше запачкать ненавистную фамилию. «Тибетская медицина врачам хорошо известна. Она описана в науке как самый отсталый из всех видов народного лечения, — заявил Крейндель. — Однако методы Бадмаева даже с тибетской медициной не имеют ничего общего».^{36}

Пришлось Николаю Николаевичу писать объяснения в губздрав, отстаивать свое право лечить больных методами тибетской медицины. Сегодня, когда восточный массаж пользуется широкой популярностью, вряд ли кто-нибудь назовет его методы зверскими приемами. В 20-е же годы он был практически неизвестен европейским врачам. И когда Бадмаев пытался доказать, что пальцевым надавливанием на определенные точки можно избирательно и направленно воздействовать на функции различных органов и систем, регулировать обменные и восстановительные процессы, многие его коллеги по врачебной профессии отказывались этому верить.

Что касается неведомых порошков, то они вызывали еще большее подозрение. А вдруг они содержат какие-нибудь ядовитые вещества и причинят вред больным? «Хорошо известная», по мнению Крейнделя, тибетская медицина оставалась для врачей непонятной и таинственной, а поэтому их опасливое и настороженное отношение к ней было в определенной мере естественным.

Однако запретить Н. Н. Бадмаеву врачебную практику не было формальных оснований. Одно дело тибетский врачеватель Лубсан Сандан, с «непонятными документами на китайском языке и ссылками на тибетского Далай-ламу», деятельность которого губздрав пресек, передав материалы в угрозыск,^{37} другое дело — дипломированный врач, выпускник Военно-медицинской академии.

Н. Н. Бадмаев написал в губздрав не одно письмо, предлагая организовать научное изучение восточной медицины, но понимания, увы, так и не встретил. Зато противники не дремали и продолжали сигнализировать о его «подозрительной деятельности» уже не только в губздрав.

В мае 1928 года «Вечерняя Москва» опубликовала заметку «Тибетская медицина», которая огорчила Бадмаева и, возможно, послужила сигналом для активных действий его врагам. В Краснопресненском суде Москвы слушалось дело о незаконном врачевании некоей Фрины Васильевны Угрюмовой, которая лечила рак кожи особым пластырем. Обвинить ее в корысти и вымогательстве суд не смог — денег Угрюмова за лечение не брала. Она приехала в Москву из Тамбова, чтобы добиться признания и официального разрешения на свой метод. Угрюмову направили в Раковый институт 1-го МГУ, где она с разрешения врачей отобрала несколько больных для испытаний. Последние закончились успешно. Врачи объяснили это случайностью. Суд постановил оштрафовать Угрюмову на сто рублей, хотя она упорно ссылалась на известного онколога профессора П.И. Герцена, который-де знает о результатах ее лечения.

Было ясно, что дело возбуждено по доносу, ибо пригласить профессора Герцена и узнать его мнение суд не счел нужным. Поэтому корреспондент сам связался с профессором, который подтвердил, что Угрюмову знает, и что она действительно излечивала раковые опухоли и раны своим пластырем.

«Однако, — пояснил он, — наружный рак вообще легко поддается лечению с применением лучей Рентгена. Да и статистика недостаточна, чтобы говорить о методе Угрюмовой как эффективном. К тому же она пока не раскрыла состав пластыря. Вероятно, в нем содержится мышьяк, который хорошо действует на наружные опухоли, но это не более, чем догадки. Пока мы не узнаем точный состав ее средства, никаких отзывов не дадим».

Из заметки было не ясно, почему Угрюмова называла свой пластырь именно тибетским, и Бадмаев сильно сомневался в том, что это утверждение имеет под собой реальную основу. То, что Угрюмова не раскрыла его рецептуру, видимо, желая получить за это деньги как, скажем, за рационализаторское предложение, делало уязвимой ее позицию. И не только ее! Сколько упреков получил уже сам Бадмаев за применение «неведомых медицине» порошков, узнать состав которых противники тибетской медицины вовсе не стремились! Заметка в газете подтолкнула их на новую кляузу, которой был дан официальный ход.

Вскоре в квартиру Бадмаева нагрянули незваные гости в кожаных куртках и увели хозяина на Гороховую. В семейном архиве Бадмаевых сохранился пожелтевший от времени протокол. В нем говорится: «На основании ордера Объединенного Государственного Политического управления в ЛВО за № 120668 от 02.09.1928 года произведено снятие печати 08.10.1928 года в доме № Юке. 3 ул. Петра Лаврова у гражданина Бадмаева Николая Николаевича. Снято 4 печати ОГПУ за№ 12 опечатанное с 18.09.с/г уполномоченным Надуваемым». Из этого не очень внятного и грамотного, как впрочем большинство чекистских творений, протокола следует, что с 18 сентября по 8 октября квартира Бадмаева была опечатана, а значит сам он находился в тюремной камере.

Выяснить, кто именно навел чекистов на Бадмаева, что ему инкриминировали, как сумел он доказать свою невиновность, не удалось. В архиве ФСБ мне ответили, что документы об этом не сохранились. Значит, или дело было полностью закрыто, или его вообще не заводили. Рискну высказать некоторые догадки.

Версия первая, приземленно-бытовая. Роскошная квартира с балконом, с которого сыновья Бадмаева нередко взирали на прохожих, не могла не вызывать зависти людей, проживавших в стесненных условиях. Вспомним созданный гением Булгакова образ Швондера из повести «Собачье сердце». С какой уверенностью в своем праве распоряжаться чужой собственностью заявляет он профессору Преображенскому: «Общее собрание <…> пришло к заключению, что вы занимаете чрезмерную площадь <…> Вы один живете в семи комнатах». И рекомендует профессору отказаться от столовой и смотровой, которую по его мнению (!) прекрасно можно совместить с кабинетом.^{38}

Бадмаев тоже «жил в семи комнатах», правда, в отличие от профессора Преображенского не один, а с семьей. Больных он принимал в кабинете. В отдельной комнате разместилась аптека. Здесь вдоль стен стояли большие шкафы, изготовленные столяром по заказу Бадмаева из березы.

А швондеров было множество. И такие как Бадмаев вызывали у них злобу и желание отобрать собственность. Впрочем это слово по отношению к квартирам утратило смысл уже в 1918 году, когда был принят соответствующий декрет. Следующий декрет Совнаркома о мерах правильного распределения жилья среди трудящегося населения позволял властям переселять людей из одного помещения в другое в соответствии с так называемой санитарной нормой — 8 метров на человека. К собственным жилищным условиям руководящий слой партийных и советских работников подходил, естественно, с иными критериями. Остальные граждане советской России могли предотвратить вторжение в свой дом не просто чужих, а чужеродных по духу и воспитанию лиц, лишь опираясь на постановление ВЦИК и Совнаркома РСФСР от 1 августа 1927 года «О праве на самоуплотнение». Последнее позволяло съемщикам квартир вселять к себе на излишки площади родственников или знакомых. Однако, если в течение трех недель «самоуплотнения» не происходило, заселением излишков занималось домоуправление. Контроль за этим возлагался на домкомы, т. е. на товарищей швондеров, которые докладывали о жилищной ситуации в районные советы и отделения милиции. Арест квартиросъемщиков сулил возможность занять освободившуюся площадь или хотя бы ее часть. Как мы знаем, нередко этим пользовались работники милиции и ОГПУ — НКВД.

Вторая версия также связана с доносительством, суть которого лежала вне квартирного вопроса. В 20-е годы в Петрограде были выявлены и ликвидированы несколько групп масонского толка и различных оккультных кружков.^{39}

Роковую роль в этом сыграл бывший Генеральный секретарь Ордена мартинистов Борис Викторович Астромов (настоящая фамилия — Кириченко). Самолюбие Астромова было уязвлено отлучением от Ордена как не справившегося с возложенными на него обязанностями, и он организовал из «свободных братьев» собственную ложу «Три северные звезды», затем объединил под своим руководством еще несколько малочисленных лож. И хотя они существовали в основном на бумаге, Астромов объявил о создании независимой от изгнавших его мартинистов организации «Автономное русское масонство» во главе с Генеральной ложей «Астрея».

Вскоре он предложил ОГПУ свои услуги по освещению деятельности советских масонов в обмен на разрешение покинуть СССР. Идея использовать масонские каналы для сближения советской России с западными державами заинтересовала чекистов. Впрочем, ее автором был отнюдь не Астромов, а некий оккультист Александр Васильевич Варченко. Запомним его фамилию, поскольку к этой загадочной личности нам еще придется вернуться.

И года не прошло, как чекисты убедились, что Астромов совсем не та фигура, на которую можно делать ставку. В масонской среде он пользовался незавидной репутацией лживого, неуравновешенного и морально нечистоплотного человека и какое-то время держался у руля лишь благодаря гипнотическому влиянию на собеседников, которым, несомненно, обладал. Однако стоило «братьям» догадаться о его контактах с чекистами, как началась смута, в результате чего астромовская ложа прекратила существование. Оставшись не у дел, он потерял для чекистов всякий интерес, и его арестовали.

В надежде выбраться из ловушки, в которую фактически сам себя загнал, Астромов пошел «ва-банк» и направил письмо Сталину, предлагая «перелицевать» Коминтерн «по образцу масонства». В этом случае «…ни Лига наций, ни кто другой, ничего не осмелились бы возразить против его существования как масонской организации. <… > Принятие Коминтерном масонской личины — совсем несложно и коснется лишь внешности. Каждая национальная секция его могла бы образовать отдельную ложу-мастерскую, а представители их (президиум) сформировали бы генеральную ложу. <…> Наконец, сама пропаганда ленинизма, благодаря масонской конспирации и дисциплине, могла бы вестись успешнее, особенно в странах Востока, где так склонны ко всему таинственному».^{40}

Себя Астромов предлагал ни больше, ни меньше как «в качестве советчика-консультанта». Сталин проигнорировал его предложения, ибо в подобных советчиках не нуждался. Астромов получил три года лагерей с последующей высылкой.

Может быть, и не стойло упоминать о его неудачной попытке заручиться поддержкой ОГПУ для осуществления собственных честолюбивых замыслов — таких авантюристов хватало в 20—30-е годы, но в письме Астромова затрагивается важный для нашего рассказа вопрос — о пропаганде ленинизма «в странах Востока, где так склонны ко всему таинственному».

Видимо, Астромов хорошо уразумел, что Восток словно магнитом притягивает к себе не только мистиков и масонов. Вспомним, что чекисты готовили секретную экспедицию в Тибет для поисков легендарной Шамбалы.

Знал ли он об этом? Вряд ли. Но нутром почувствовал, что Восток может оказаться козырной картой в его раскладе. Однако просчитался, поскольку уже скомпрометировал себя в глазах чекистов. Чекисты искали для выполнения своих замыслов других исполнителей.

По следам масонских дел ленинградского ОГПУ братья Тур (под этим псевдонимом выступали журналисты Л.Д. Ту-бельский и П.Л. Рыжая) опубликовали две статьи-фельетона: «Галиматья» — в «Ленинградской правде» и «Тень от нуля (Масоны в Ленинграде)» — в «Красной газете». Кстати, бывший владелец дома, в котором жил Бадмаев, граф Орлов-Давыдов был мастером-наставником ложи «Полярная звезда». В результате поднятой прессой шумихи кто-нибудь из особо бдительных граждан вполне мог заподозрить в Бадмаеве масона.

Руководители ОГПУ не только хотели полностью взять под контроль деятельность любых — явных, профессиональных, и тайных, эзотерических, обществ, но и использовать в своих целях оккультные знания. Они внимательно отслеживали всех, кто мог представлять для них потенциальный интерес. Те, кто соглашался сотрудничать, до поры до времени уцелели. Тех, кто отказывался, ждал арест.

Именно в 1928 году чекисты раскрыли в Москве группу практикующих оккультистов. Главную роль в ней играли бывший советский консул в Кашгаре и Афганистане Е.К. Тегер и молодой метеоролог А.К. Чеховский. Тегер был прагматиком и рассматривал магию как чисто прикладную науку. Чеховский занимался экспериментами по передаче мыслей на расстоянии. Несколько раз он докладывал о полученных результатах в Ленинградском институте мозга и даже пытался организовать в Москве филиал Комиссии по изучению мысленного внушения. И хотя эта затея не удалась, его научные контакты какое-то время служили прикрытием оккультной практики.

По словам самого Чеховского, в их организации было девять ступеней посвящения. Передачей мыслей на расстоянии и ясновидением занимались в основном посвященные первой ступени и те, кто вообще не знал о существовании тайной организации. Посвященные высших ступеней занимались оккультной практикой и планировали создать мировой оккультно-магический центр.

Для своих занятий они арендовали подвал на Малой Лубянке в доме, где жил Чеховский.

Как показывал на очной ставке с Чеховским его ближайший сотрудник по оккультной практике В. А. Преображенский, «когда я в первый раз был приведен в подвал дома № 16 по ул. Малая Лубянка вместе с руководителями организации Те-гером и Чеховским и спросил их, почему для работы избрано такое неблагоустроенное помещение, то получил ответ, что подвал, во-первых, находится в центре города, во-вторых, он расположен рядом с подвалами ОГПУ, где проливается кровь расстреливаемых, а, как известно, кровью умерших питаются лярвы, создающие царство мрака и тьмы, которое должно быть разрушено токами света от магических операций в генераторе подвала…»^{41}

Чтобы овладеть астральными планами и подчинить себе «элементалей» (стихийных сил, воплощенных в земле, воздухе, воде и огне), члены группы слушали лекции по химии, оккультной ботанике и медицине, собирали лекарственные травы, готовили ароматические мази и галлюциногенные препараты.

Зная, что у Чеховского имелись контакты в Ленинграде, чекисты попытались выявить там всех, кто мог быть причастен к тайнам оккультизма. С этих позиций племянник П. А. Бадмаева, о котором ходили в свое время самые разные слухи, пропагандист тибетской медицины и частый посетитель буддийского храма в Старой Деревне, несомненно, мог представлять для них интерес.

Буддийский храм возведен в столице Российской империи в начале XX века. Инициаторами его постройки были Тубдан-Чжамцо — 13-й Далай-лама Тибета и ученый бурятский лама Агван Лобсан Доржиев. Имя этого человека обросло мифами, легендами и домыслами не случайно. Слишком сложной и многоплановой фигурой был этот философ, политик, дипломат и религиозный деятель, оценки деятельности которого колебались от резко отрицательных до самых восторженных. Лишь в последние годы появились достаточно объективные публикации, позволяющие по-новому взглянуть на этого человека.^{42} Мы же расскажем о нем кратко, лишь в той мере, в какой это оправдано главной целью нашего повествования.

До 18 лет Доржиев жил обычной мирской жизнью. Затем попал в ученики к известному агинскому ламе Намнанай-гэгэну и через год отправился с паломниками в Тибет. Здесь он в 1888 году окончил высшую богословскую школу в монастыре Брайбун и получил высшую ученую степень «лха-рамба». Его назначили «цаннид-хамбо», т. е. наставником, юного Далай-ламы. Вскоре Доржиев приобрел большое влияние на своего подопечного, стал его доверенным лицом и другом. При дворе верховного правителя Тибета он создал прорусскую группировку, во многом определявшую характер тибетской внешней политики. Однако противостояние английских и китайских дипломатов вынудило Доржиева через 20 лет вернуться в Россию, где он продолжал проводить линию сближения Российской империи и Востока. Не раз беседовал он об этом с Николаем II и видными правительственными чиновниками, а в 1907 году подал председателю Русского географического общества знаменитому путешественнику П.П. Семенову-Тянь-Шанскому докладную записку «О более тесном сближении России с Монголией и Тибетом». В ней был представлен проект создания на культурно-экономической основе «великой буддийской конфедерации».

Примерно с такими же планами выступал и Петр Бадмаев, в доме которого его племянник Николай Бадмаев и познакомился с Доржиевым. Последний добивался разрешения на строительство в столице буддийского храма, и П. А. Бадмаев, хотя и перешел в православие, поддержал эту идею, понимая ее важное политическое значение.

Доржиев приобрел на окраине Петербурга в Старой Деревне участок, выходящий к Большой Невке. Здесь и началось строительство, на пути которого возникало множество препятствий.^{43} Противодействие оказывали Департамент духовных дел и черносотенцы. Храм объявили идольским капищем, Доржиеву шли письма с угрозами убить его и взорвать храм, даже присылали «заговоренные» амулеты. С приходом на пост обер-прокурора Святейшего Синода высокообразованного профессора-медика С.М. Лукьянова вопрос разрешился.

Первое богослужение в буддийском храме состоялось 21 февраля 1913 года, вдень 300-летия Дома Романовых. Буддисты были благодарны Белому Царю, разрешившему возвести в столице буддийскую святыню. Вскоре наиболее частым богослужением стал «джуд-хурал» — молебствие о победе русского оружия в Первой мировой войне. При храме был открыт лазарет для раненых бурят и калмыков, которых ламы лечили средствами тибетской медицины.

После Февральской революции храм обьявили достоянием бурят-монгольского народа. Однако ламы вскоре покинули голодный Петроград, и опустевший храм подвергся разорению. В начале 20-х годов Доржиев учредил при нем Тибетскую (поскольку был назначен официальным представителем Тибета в РСФСР), а затем и Монгольскую миссию, принял монгольское подданство. Храм поступил в распоряжение Монгольского ученого комитета, и Агвандорж (так по-монгольски звучало имя Доржиева) был назначен сотрудником по делам монгольских учащихся в Ленинграде и заведующим храмом с пристройками. Монгольско-Тибетская миссия играла большую роль в подготовке национальных кадров для Бурят-Монгольской АССР, Калмыцкой автономной области, Монголии и Тибета.

Агван Доржиев пытался приспособить буддизм к социализму, и его деятельность в этом плане совпадала с обновленческим движением в русском православии — так называемой «живой» церковью. Он был активным пропагандистом тибетской медицины, и именно этот аспект его деятельности побудил Н. Н. Бадмаева к сближению с хамбо-ламой. Не раз они горячо обсуждали, как добиться признания тибетской медицины.

Пользующийся большим уважением среди отечественных востоковедов, Доржиев ввел Н. Н. Бадмаева в круг сотрудников Академии наук. Мудрый, искушенный жизнью старец понимал, что закончивший самое престижное высшее учебное медицинское учреждение в России — Военно-медицинскую академию — Бадмаев может стать именно тем человеком, голос которого будет услышан медицинской общественностью. Ведь предубеждения против тибетской медицины были во многом связаны с тем, что ламы, с точки зрения европейских врачей, были необразованными людьми. Кстати, Доржиев трезво оценивал разложение многих бурятских лам, которые «хотели только принимать хадаки[9] и пищу».^{44} И хотя по буддийским законам взимать плату за лечение не полагается, многие ламы сделали врачевание источником существования. При этом некоторые из них не всегда грамотно использовали несколько «великих лекарств», как помогающих, так и вредящих людям. А сталкивающиеся с этим европейцы возлагали вину не на отдельных недостаточно сведущих лам-лекарей, а на саму тибетскую медицину, забывая, что и среди представителей научной медицины нередко встречаются недобросовестные и малокомпетентные специалисты.

Доржиев находился под пристальным наблюдением чекистов. Известно, что в 20-е годы он активно сотрудничал с Наркоматом иностранных дел и даже Коминтерном в организации секретных советских экспедиций в Тибет. Естественно, что все его контакты отслеживались очень внимательно, так что Бадмаев непременно должен был попасть в поле зрения чекистов.

Недавно опубликован любопытный документ — докладная помощника начальника Восточного Особого отдела ОГПУ Петросьяна главному антирелигиознику страны Емельяну Ярославскому. Она косвенно подтверждает, что арест Бадмаева в 1928 году объясняется его связями с А. Доржиевым. Летом 1928 года Петросьян сопровождал неофициального советского представителя Чапчаева, посланного в Тибет для установления контактов с Далай-ламой. Вот что говорилось в его докладе: «Особого внимания заслуживает постановка вопроса Далай-ламы о притеснении у нас буддийской религии. Далай-лама, по его словам, из СССР получает систематическую и полную информацию о положении буддийской религии <… > просил передать советскому правительству, в частности Чичерину, чтобы в интересах дружбы освободили (очевидно, от должности официального представителя Тибета. — Т.Г.) состарившегося А. Доржиева» ^{45}

Эти сведения, безусловно, снижали ценность Доржи-ева как агента влияния, а заодно заставляли задуматься о том, что последний передает в Тибет через своих людей нежелательную информацию. Вероятно, у Бадмаева пытались выяснить, известно ли ему, через кого Доржиев сносится с Далай-ламой за спиной чекистов. Однако Николай Николаевич сумел убедить следователей, что политикой не интересуется, от буддизма отошел еще в юности и все его контакты с Доржиевым происходят исключительно в связи с обоюдным интересом к легализации тибетской медицины. Тогда-то Бадмаев на практике и продемонстрировал возможности тибетской медицины, ибо с этого времени чекисты стали его постоянными пациентами.

Всю сложность задачи об официальном признании тибетской медицины, взятой на себя Н. Н. Бадмаевым, можно понять только заглянув в прошлое. Ведь этот вопрос ставился и до него, но по-настоящему так и не разрешился до сих пор.

В конце февраля 1905 года в Медицинском совете рассматривался вопрос об узаконении тибетской медицины в Иркутской губернии и Забайкальской области, значительная часть населения которых исповедовала буддизм. Обсуждению этому предшествовали следующие события.

17 апреля 1905 года император Николай II издал манифест, дарующий народам России свободу, в том числе и в вопросах вероисповедания. Через месяц было учреждено под председательством графа Игнатьева Особое совещание для согласования уже действующих узаконений в вопросах веры с Высочайшим указом. Буряты и калмыки вошли в это Совещание с ходатайством об официальном признании тибетской медицины. Они просили регламентировать законодательным порядком права и обязанности тибетских врачей, открыть при дацанах и содержать на их средства пять медицинских школ с семилетним курсом обучения. При школах образовать специальные испытательные комиссии для проверки знаний выпускников. Лицам, получившим право врачевания, разрешить выписку лекарств из-за границы. Установить таксу за пользование больных, а деятельность самозваных лекарей пресекать.

Ходатайство было продиктовано насущными потребностями. В Забайкальской области практиковало свыше 700 лам и, наверное, немногим меньше в Иркутской губернии. Далеко не все из них имели серьезную медицинскую подготовку. Профессиональные тайны тибетской медицины строго охранялись. Нередко в начале медицинского сочинения можно было прочесть предостерегающую надпись, например: «Прочитав эту книгу, не посвященный в медицине, не давший клятвы о сохранении тайны ослепнет или подвергнется мучениям в своих будущих перерождениях».

Столь тщательно оберегавшиеся знания были доступны немногим. Большинство практикующих лам весьма поверхностно владели лишь некоторыми способами лечения, а если учесть, что каждый из них был одновременно и врачом и провизором, т. е. сам готовил лекарственные смеси, то случаи неудач и осложнений в результате неправильного лечения были нередкими.

Предварительное заключение по вопросам, поднятым в ходатайстве, дал директор Департамента духовных дел иностранных вероисповеданий. Документ этот характеризует его как человека умного и дальновидного. Глава департамента отмечал, что местные административные власти нередко неблагосклонно смотрят на широкое распространение тибетской медицины, полагая, что оно приводит к прозелитизму[10] среди народностей, не имеющих твердых религиозных убеждений. Особенно это касается бурятов, принявших христианство, и тунгусов, продолжающих в большинстве своем оставаться в язычестве. Отрицательное отношение к тибетской медицине буддисты считают ущемлением свободы совести, свободы милостынедаяния, заповеданного Буддой. Подобные нарекания, указывал он, крайне нежелательны, и потому, вероятно, есть смысл официально разрешить тибетскую медицину. При этом, разумеется, следует принять соответствующие меры против самозваных лекарей и вымогательств, замаскированных под душеспасительные приношения.

Далее директор департамента справедливо отмечал, что запретительные меры бесполезны. Они не достигают цели, и негласное врачевание практикуется достаточно широко, в том числе и шарлатанами. К предложению открыть специальные медицинские школы он отнесся в целом положительно, высказав два пожелания: во-первых, они должны быть вне молитвенных установлений, т. е. за пределами буддийских храмов; во-вторых, число их не должно превышать двух для бурятов и одной для калмыков. Просьбу «благомыслящих и просвещенных лам» в качестве первого шага по узаконению тибетской медицины провести аттестацию и разрешить медицинскую практику только тем лицам, которые выдержат испытания в присутствии комиссии под председательством хамбо-ламы, трех ширетуев (настоятелей) и шести лам, он счел вполне обоснованной.^{46}

Такая позиция была достаточно разумной. Если бы запрет на тибетскую медицину был претворен в жизнь, значительная часть населения осталась бы без всякой медицинской помощи. Иркутская губерния площадью около 638198 квадратных верст насчитывала всего 19 врачебных участков, причем расстояние от места жительства врача до границы участка составляло в некоторых случаях до 500 верст. В Забайкальской области, где было всего 15 врачебных участков на 538890 квадратных верст, оно доходило иногда и до 900 верст. Кроме того, население относилось к врачам с некоторой опаской, так как наряду с лечебными они исполняли и судебно-медицинские обязанности. Словом, представляли власть на местах, и потому не только буряты, но и некоторые русские предпочитали лечиться у тибетских медиков.

Заключение главы Департамента духовных дел иностранных вероисповеданий было передано в Медицинский совет, который, со своей стороны, поручил изучить все материалы по данному вопросу доктору Л.Б. Бертенсону. Последний хотя и не имел ученой степени, но пользовался большой известностью как опытный практик, являлся лейб-медиком и членом Медицинского совета.

Бертенсон счел возможным присоединиться лишь к той части заключения, где говорилось о нежелательных последствиях бесцельной репрессии против тибетской медицины. По всем остальным пунктам его мнение было отрицательным. Рассматривая тибетскую медицину как составную часть буддизма, Лев Бернгардович полагал, что уже в силу этого обстоятельства государство не должно регламентировать деятельность лам-лекарей. Правительство в лице полицейских органов должно лишь пресекать вымогательства, замаскированные под душеспасительное дело. Упорядочением же медицинской практики и открытием медицинских школ пусть занимается Самоуправление бурят и калмыков. Ведь врачевание по буддийскому учению должно быть безвозмездным, а по российским законам бесплатно лечить имеет право любой человек.^{47}

Общий вывод Медицинского совета был таков: «Закрепить право государственности за тибетской медициной, представляющей собой ни что иное как сплетение зачаточной архаической науки с невежеством и суеверием, конечно, нельзя; по этой же причине не подобает правительству узаконить организацию тибетских медицинских школ».^{48}

А чтобы в краях с буддийским населением быстрее развивалась «культурная медицина», Совет признал желательным направлять способных юношей из бурят и калмыков на медицинские факультеты университетов или в Военно-медицинскую академию в качестве казенных стипендиатов!

Февральская, а затем Октябрьская революция дали сильный толчок обновленческому движению в буддизме, во главе которого стоял философ, политик и дипломат, наставник Далай-ламы 13-й Агван Доржиев.

В октябре 1922 года буддисты двух автономных Бурят-Монгольских областей, одна из которых входила в состав РСФСР, а другая в Дальневосточную республику, провели в Ацагатском дацане свой первый съезд. На съезде резко обозначился раскол между обновленцами и консерваторами. Первые не только признали советскую власть, но и призывали лам резко изменить привычный образ жизни: перейти на трудовое самообслуживание с обобществлением всех доходов. Эти призывы консерваторы встретили крайне враждебно. Между двумя течениями возникли и другие разногласия.^{49}

Обновленцы считали, что образования, полученного только на основе древней индо-тибетской культуры, уже недостаточно; необходимо изучать общеевропейскую культуру и науки, для чего при каждом дацане следует учредить специальную школу. Грубые суеверия и шарлатанство не только компрометируют духовенство, полагали обновленцы, но наносят урон и самому буддизму. Надо перевести богослужения на бурятский язык, чтобы их смысл был понятен народу, и вместо таинственных предсказаний, которые так любят ламы, проповедовать учение Будды, рассказывать историю его жизни.

Относительно подготовки и практической деятельности «эмчи-лам» — тибетских лекарей также шли жаркие споры. Обновленцы хотели превратить медицинские школы «ман-ба» при дацанах в светские, с тем чтобы учиться в них могли и миряне, в том числе женщины. Принимать на учебу предлагалось только лиц, закончивших бурятскую начальную школу и владеющих при этом тибетской грамотой, а в курсе обучения, помимо традиционных представлений индо-тибетской медицины, предусмотреть изучение анатомии, физиологии и диагностики по европейской программе.

Однако, хотя на съезде в числе избранных четырех комиссий была специальная комиссия по тибетской медицине, в которую вошли Данжа Мункутапов, Гомбо Ринчино и доктор Жабэ, полностью принять программу реорганизации с размежеванием религиозной и лечебной практики не удалось. Правда, оговаривалось, что право читать заклинания — гурумы — будет дано не всем, а лишь некоторым ламам. Кроме того, вводился запрет на лечение венерических болезней, поскольку тибетские методы лечения малоэффективны в борьбе с ними, а это подрывает авторитет лам.

В целом съезд закончился победой обновленцев. На нем был избран Центральный духовный совет (ЦДС), которому предстояло сменить власть во всех дацанах, избрав «хидс-кие» (монастырские) советы. Консервативно настроенное духовенство создало свое отдельное управление.

Через год после Собора на объединенном совещании Бур-ревкома и Бурбюро РКП (б) обсуждался вопрос о ламаистском духовенстве. В 1925 году на территории Бурятии был распространен ленинский декрет об отделении церкви от государства и школы от церкви. Во всех районах создали специальные комиссии по дамскому вопросу. Естественно, что в связи с этим вновь встал вопрос о тибетской медицине и ее представителях. Кем же считать «эмчи-лам»? Народными лекарями или служителями религиозного культа, у которых следует реквизировать имущество, приобретенное на нетрудовые доходы?

Большинство местного населения имело на этот счет вполне определенную точку зрения, о которой достаточно красноречиво говорит следующий архивный документ:

«1924 года марта 24 дня. Мы, проживающие в Ацагатском дацане люди, свидетельствуем, что лекарь Дондок Ендонов помогает нам своим лечением, в особенности больным беднякам и неимущим. Он ездит на собственной лошади на дальние расстояния и возит с собой в сумах, как аптеку, лечебные принадлежности из необходимых корней, трав, цветов, оберегая их от порчи: сырости, дождя, жары и проч. Почему ему необходимо иметь одну лошадь и одни сани и телегу.

В чем и удостоверяем своеручные подписи 76 лиц. Действительность настоящего удостоверения свидетельствуется.

За председателя совета Жигжитов, члены Балсанов, Цыденов, секретарь Цыренжапов»^{50}

Надо сказать, что с упразднением в августе 1924 года пятого отдела Наркомюста, определявшего государственную политику в отношении религии и церкви, эти функции перешли к Наркомату внутренних дел (НКВД). На представителей этого ведомства был возложен общий надзор за деятельностью религиозных организаций и соблюдением ими законодательства. Выдача разрешений на проведение съездов и пресечение «антиобщественной деятельности, прикрывающейся религиозными формами», также входили в компетенцию НКВД.^{51} Характер общего надзора отчасти зависел от того, как понимали свою задачу сотрудники местных органов.

В Бурятии влияние ламаизма было достаточно сильным. Кроме того, репрессивные меры могли вызвать нежелательный отклик в странах буддийского Востока, где советское правительство мечтало разжечь пожар мировой революции. Уже осенью 1921 года в Лхасу через Ургу направили «секретно-рекогносцировочную» экспедицию под началом большевика-калмыка В. А. Хомутникова для установления контактов с Далай-ламой. В ее подготовке деятельное участие принимал Агван Доржиев. В следующем году Политбюро выделило 20000 рублей золотом на новую экспедицию, которой поручалось создать в Лхасе официальное советское представительство и наладить прямую радиотелеграфную связь с Москвой. Для выполнения намеченных целей предполагалось включить в состав группы специалистов, обученных работе на радиотелеграфе (аппарат был подарен Далай-ламе Хомутниковым), а также «ученых-ориентологов» для распространения «правильных взглядов на Советскую Россию».^{52}

Тибетская экспедиция Наркомата иностранных дел во главе с С.С. Борисовым состоялась несколько позднее и оказалась безрезультатной. Далай-лама уклонился от прямых контактов и выразил сомнение в стабильности большевистского режима.^{53}

Однако пока надежды осуществить красную экспансию в сердце Азии не угасли, и центр, и местные бурятские власти проявляли достаточную гибкость в решении вопросов о деятельности лам.

С разрешения административного управления НКВД 20 июня 1925 года в улусе Ибилган Оронгойского хошуна состоялось совещание советов всех буддийских хидов религиозных обществ. На нем обсуждался отчетный доклад Центрального совета по духовным делам буддистов и вопрос о созыве Второго Буддийского Собора.

Собор состоялся в Верхнеудинске в декабре. Его участники уделили большое внимание лечебной практике лам. Сохранить медицинские школы решили при Агинском, Гусиноозерском и Ацагатском дацанах, а на следующий год назначили съезд «эмчи-лам» для обсуждения всех вопросов, связанных с тибетской медициной: ее теорией, практикой и обучением новых специалистов. Собор выделил для подготовки съезда специальную комиссию из пяти лам, шестым был избран профессор Гомбожаб Цыбиков. Он-то и возглавил комиссию.

Наркомат внутренних дел отнесся к этой инициативе с должным пониманием. Об этом, в частности, свидетельствует выданное Дондоку Ендонову, исполняющему обязанности гэбши-лобона (преподавателя) медицинской школы «манба» при Нарын-Ацагатском аршане, удостоверение за подписью начальника административного отдела НКВД Бурреспублики Эбудина. В нем указано, что Ендонову разрешается поездка по восьми дацанам для «обсуждения в собраниях лам-медиков тибетской медицины вопроса о положении этой медицины в Бурреспублике и дацанских школах в связи с постановкой этого вопроса на Втором Духовном Соборе буддистов Сибири».^{54}

Разрешение НКВД республики на проведение съезда эмчи-лам было получено 27 апреля 1926 года, а в июне в Аца-гатском аршане собрались 25 наиболее знающих и уважаемых специалистов, чтобы обсудить пути реорганизации сложившейся системы лечебной практики. Программа съезда была весьма продуманной — Дондок Ендонов хорошо провел подготовительную работу. Сам он выступил с конкретными предложениями по единообразному приготовлению тибетских лекарственных смесей. Об изыскании средств на приобретение нужных лекарственных веществ и необходимости собрать точные сведения о составе тибетских лекарств в пределах СССР сделал доклад Д. Холхоев. Вопросы об открытии аптеки и специальной лаборатории, а также об организации амбулаторий осветили в своих выступлениях Л. Эрдынин и Д. Будайн. С. Цыремпилон предложил создать центральный совет тибетских медиков, который будет координировать и контролировать всю работу.^{55}

В Совет избрали четырех человек. Этот орган коллегиального управления получил статус юридического лица и собственную печать, которой мог скреплять все документы во избежание подлога и мошенничества. Кроме того, учитывая перемены в общественной жизни, съезд признал необходимым размежевание лечебной и религиозной деятельности. «Врачам тибетской медицины строго воспрещается делать разные гурумы, т. е. служить молебен для выздоровления больного, а также воспрещается аборалов, т. е. ворожить, пить водку, играть в карты и вообще разные неблаговидные поступки», — записано в решениях съезда.^{56}

Сравнивая предложения, выдвинутые на съезде, с официальными установками республиканских властей, можно обнаружить определенное единство взглядов. В брошюре первого секретаря Бурятского обкома партии М. Н. Ербанова «Ламский вопрос в Бурятии», изданной в Москве в 1926 году, тибетской медицине посвящался специальный раздел. В нем, в частности, говорилось:

«Необходимо организовать при Бурнаркомздраве научное изучение тибетской медицины, обратив особое внимание на патологию, фармакологию и терапию этой медицины путем организации научной секции по изучению тибетской медицины и путем организации при этой секции лаборатории и библиотеки по тибмедицине».^{57}

В то же время в брошюре акцентировалось внимание не только на необходимости решительной борьбы с шарлатанством лам-медиков. В ней в категорической форме отрицалась роль дацанов как очагов национальной культуры, а идея объединения лам в трудовые коммуны была названа реакционной. Неудивительно, что местные органы власти испытывали определенное смущение по поводу того, что фактически главой всех тибетских медиков являлся лидер обновленческого движения ламаистов Агван Доржиев, пользовавшийся большим уважением населения. Тем не менее, в течение нескольких лет отношение к представителям тибетской медицины было достаточно лояльным, о чем свидетельствует множество мелких, вроде бы и незначительных, на первый взгляд, но очень важных для нормальной работы фактов. Вот один из примеров: руководитель Ацагатской медицинской школы Дондок Ендонов, обратившийся к наркому здравоохранения республики Труба-чееву с просьбой «о беспрепятственном провозе через Кяхтинскую таможню составных частей тибетских медикаментов» без проволочек, получил на это официальное разрешение.^{58}

Более жестко к представителям тибетской медицины отнеслись власти Приморского края, где проживало немало китайцев и корейцев, среди которых тибетские лекарства пользовались большой популярностью. Ввоз лекарственных средств из-за границы запретили, в результате чего цены на них резко возросли, усилилась контрабанда. С 1 июня 1924 года объявили обязательную регистрацию специалистов, причем, кроме анкетных данных, от них требовали удостоверение сельсовета о длительности лечебной практики. В августе губернский съезд работников здравоохранения принял резолюцию: «выдачу регистрационных свидетельств корейским врачам тибетской медицины прекратить».^{59}

После 2-го съезда Союза безбожников в июле 1929 года, определившего антирелигиозную борьбу как один из важнейших участков классовой борьбы, девизом антирелигиозного движения стал лозунг: «Борьба с религией — есть борьба за социализм!» Печать не замедлила откликнуться на этот призыв. Критические статьи о невежестве и корыстолюбии лам, в том числе и занимающихся врачеванием, все чаще стали появляться на страницах газет и журналов.

Следует, однако, признать, что пищу для обвинений во многом давало само духовенство, уронившее свой авторитет в противостоянии обновленцев и консерваторов. В ход шли взаимные разоблачения с обращением в партийные и советские органы, письма в газеты. Междоусобные распри доходили порой до диверсий, убийств, осквернения храмов. Консервативное ламство демонстративно проводило хуралы в сараях, под навесами, в амбарах, поскольку дацаны были национализированы и в них воцарились обновленцы. Ламы-консерваторы искали поддержку за рубежом. На длинном шелковом хадаке отправили они письмо Панчен-богдо[11] с просьбой спасти бурят от узупаторов-большевиков. Один из главных иерархов ламаистской церкви Данзан Норбоев, почитавшийся шестым хубилганом Ганжирвы-гэгэна" из Долон Нура, примкнул к обновленцам. Тогда ламы стали запугивать его убийством, ибо в Тибете перерожденцев неоднократно убивали, настрочили на него донос в читинское ГПУ.^{60} Норбоеву пришлось уехать в Ленинград, где он стал заместителем Доржиева по делам Монгольско-Тибетской миссии.

Раскол ламства искусно подогревали власти, которые на первых порах, пока это было выгодно, поддерживали обновленцев, рассчитывая через них влиять на Далай-ламу. В разработанных М. Н. Ербановым антиламских тезисах говорилось: «Необходимо встать на путь создания из среды самих лам специальных кадровых «активистов», организованно их связать и умело и толково ими руководить, для чего надлежит создать центральный штаб по руководству движением при ГПУ, содержимый за счет спецсредств. Центральные приходские советы должны быть укомплектованы из этих «активистов». Последним должны выдаваться «специальные вознаграждения».^{61}

Как это обычно бывает, в смутные времена активизировались разного рода шарлатаны. И раньше среди множества лам, занимавшихся медицинской практикой, не так уж много было настоящих специалистов. А теперь даже ревнитель национальных традиций Базар Барадийн[12] вынужден был признать, что «огромное большинство из них (лам. — Т.Г.) являются людьми совершенно невежественными и способны оказать лишь медвежью услугу в деле народного здравоохранения».^{62}

В качестве примера можно сослаться на статью в «Бурят-монгольской правде», в которой речь шла об одной из жертв незаконного врачевания. Желая скрыть беременность незамужней дочери, ее родители обратились за помощью к ламе, который пытался вызвать выкидыш с помощью заклинаний и каких-то снадобий, а когда стало ясно, что проку от этого не будет, пригласили бабку и костоправа. Мертвый плод извлекли железным крючком. Молодая женщина скончалась через два дня. Суд определил виновникам различные сроки наказания. Ширетуй Тугогалтайского дацана Циремпилов объявил на суде, что снимает с себя сан и порывает с религией.^{63}

Автор другой публикации призывал «безбожников взять на себя инициативу за законодательное запрещение дамской медицины», ибо «удар по ламской медицине будет сильнейшим ударом по ламаизму».^{64}

В соседней Монголии происходили аналогичные перемены — в 1930 году тибетскую медицину сняли с бюджета. К этому времени в республике насчитывалось 20 врачей, 19 фельдшеров и 39 медицинских сестер. Население было крайне недовольно вытеснением традиционного лечения из обихода. В 1932 году во время восстания аратов в городе Цицерлик при исполнении служебных обязанностей был убит русский врач С.М. Немой. Позднее ему установили памятник.^{65}

Конечно, обойтись без помощи лам, особенно в сельских районах, было практически невозможно. Но официальные установки по отношению к их лечебной практике становились все более жесткими, вызывая ответное недовольство и волнения. Ламы, почувствовав наступление, усилили агитацию против новых порядков, распространяли листовки-пророчества — «лундуны» с предсказанием священной войны.

Политическая окраска споров о тибетской медицине становилась все отчетливее.

На протяжении нескольких лет Николай Николаевич Бадмаев настойчиво стучался во многие двери: обращался в Наркомздрав, Наркомпрос, Наркомат иностранных дел, ЦИК и другие высокие инстанции. Отказ следовал за отказом, но он не сдавался. Анализировал результаты лечения многочисленных пациентов, обобщал результаты. И когда накопил несколько тысяч наблюдений, направил очередную докладную записку с предложениями по научному изучению тибетской медицины председателю Ленинградского областного научно-методического совета.^{66} Затем отослал обстоятельное письмо заведующему Ленинградским отделением Всесоюзного общества культурных связей с заграницей, членом которого состоял уже несколько лет. Бадмаев предлагал создать лекарственный фонд тибетских средств. На Востоке торговля ими налажена прекрасно. В Пекине, Урге, непосредственно в Тибете, указывал он, имеются специальные магазины и склады, где можно производить оптовые закупки. Но дело это непростое и для его выполнения обязательно нужна помощь тибетских врачей.^{67}

Настойчивые обращения Н. Н. Бадмаева в различные инстанции принесли свои плоды, тем более, что среди его пациентов появились весьма важные лица, которые сочли возможным поддержать начинания своего лечащего врача. В архивах сохранились документы, что именно благодаря Бадмаеву был создан отдел восточной медицины в Ленинградском Институте экспериментальной медицины. И хотя отдел этот просуществовал недолго, читателям, вероятно, будет небезынтересно узнать его историю.

В 1932 году Н. Н. Бадмаев представил проект изучения тибетской медицины в Совнарком. В нем, в частности, предусматривалось открытие в Ленинграде стационара, амбулатории, аптеки, снаряжение экспедиции для заготовки лекарственного сырья, организация лабораторных исследований, создание музея, работа по переводу тибетской медицинской литературы и т. д.^{68}

Из Совнаркома проект отправили для рассмотрения в Наркомздрав. 14 февраля 1932 года заместитель начальника сектора научных институтов Наркомздрава Носов адресовал его директору Института экспериментальной медицины Л.Н. Федорову, предлагая пригласить Бадмаева для переговоров и в непродолжительный срок дать заключение о целесообразности предложенной им программы.^{69} Уже 8 марта Носов предложил Федорову «поспешить ответом на предыдущее отношение».^{70}

Здесь, вероятно, надобно хотя бы несколько слов сказать и о самом Льве Николаевиче Федорове, который сыграл в жизни Бадмаева весьма неблагоприятную роль. В официальных характеристиках, да и в мемуарной литературе, Федорова называли «старейшим и любимым учеником Павлова», крупным ученым. В такой аттестации содержится явное преувеличение. Гораздо правильнее называть Федорова научным администратором, ибо его личный вклад в науку достаточно скромен: к моменту избрания его членом-корреспондентом Академии медицинских наук в 1945 году он имел лишь девять опубликованных статей, еще шесть числились в списке его трудов как готовящиеся к печати.^{71} Скажем прямо, негусто для академика.

Уроженец сибирского города Ачинска, Федоров получил медицинское образование в Томском университете. Во время Первой мировой войны был призван на военную службу и служил в должности ординатора и младшего врача военного госпиталя. В январе 1918 года он оставил военную службу и уехал в Сибирь, а осенью был мобилизован белыми и в качестве врача-ординатора госпиталя отступал затем с колчаковской армией до станции Клюквенная. К этому времени поражение Колчака стало очевидным, и Л.Н. Федоров остался дожидаться прихода красных. Вскоре он получил должность старшего врача, в мае 1920 года вступил в партию и стал начсанпросветом 5-й армии, затем демобилизовался и встал во главе Иркутского губздравотдела. Но и на этой должности пробыл недолго — уже в августе 1921 года был откомандирован в созданный в это время Иркутский университет в качестве военкома, политкомиссара и преподавателя курса нервных и душевных болезней и судебной психиатрии.

В мае 1923 года Федорову удалось добиться перевода в Ленинград в Институт экспериментальной медицины непосредственно в лабораторию академика И.П. Павлова. Одновременно его назначили заместителем заведующего Ленинградским Губздравотделом.

Совмещать научную деятельность с административной было нелегко, и Федоров вскоре попросил освободить его от работы в губэдраве. Павлов поддержал просьбу своего сотрудника, понимая, что урывками заниматься наукой нельзя. Кроме того, он прекрасно понимал, что Федоров как человек, «который пользуется уважением в тех инстанциях московских и ленинградских, от которых зависит прохождение институтских дел», принесет гораздо больше пользы ИЭМу, если не будет отвлекаться на посторонние вопросы.^{72}

Именно поэтому Павлов в 1927 году предложил назначить Федорова заместителем директора института, а в 1931 году поддержал назначение его директором. Уж коли руководителем непременно должен стать коммунист, так пусть это будет знакомый человек, не дай Бог пришлют какого-нибудь недоучку из института красных профессоров, а то и рабфаковца.

Как видим, обстоятельства сложились так, что пребывание в Белой армии не осложнило служебной карьеры Федорова, хотя в анкете он не скрыл этого эпизода своей биографии. Умный, энергичный Федоров прекрасно понимал, что для тех, кто ладит с советской властью, перспективы открываются богатейшие — и всю свою жизнь последовательно и активно проводил партийную линию в науке.

Понятно, что руководителя такого типа не привлекала перспектива иметь в своем учреждении Н. Н. Бадмаева — слишком уж одиозной была эта фамилия. Небезопасным казалось партийцу Федорову и то обстоятельство, что его предполагаемый сотрудник связан с ламами, о реакционной роли которых неоднократно писали газеты и журналы тех лет. Однако открыто возражать против указаний Наркомзд-рава, переменившего, как видим, свое отношение к тибетской медицине, Федоров не хотел — слишком влиятельные лица проявляли заинтересованность в положительном решении данного вопроса. И он сколько мог тянул с ответом. Когда отмалчиваться стало невозможно, заместитель Федорова Лебедев сообщил в Наркомздрав, что решение вопроса задерживается из-за болезни Бадмаева. Как только он поправится, заключение будет выслано незамедлительно.^{73} Это была явная отговорка, и 29 апреля Носов вновь напомнил о необходимости обсудить предложение Бадмаева с ведущими учеными института и дать заключение в декадный срок.^{74}

Федоров в качестве одного из экспертов привлек заведующего химической лабораторией отдела Патофизиологии И.А. Обергарда, которого знал еще по Иркутску. Обергард в те годы проявлял живой интерес к восточной медицине, в особенности к лекарственным травам.^{75} Заключение Обергарда, датированное 2 мая 1932 года, было двойственным.

«Предложение д-ра Бадмаева нужно приветствовать, как открывающее перспективу подчинить медицинскую практику по этой системе общественному и научному контролю», — писал ученый, но далее говорил о том, что «идейное руководство д-ра Бадмаева вряд ли желательно».^{76}

Более того, он прямо указывал, что Бадмаеву вообще лучше заниматься тибетской медициной не в ИЭМе, а в одном из крупных ленинградских лечебных заведений при условии научного подхода и общественного контроля.

В нежелании контактировать с Бадмаевым главную роль сыграла позиция директора института, которому Обергард был многим обязан, но определенное значение имело и различие в подходах к организации исследований. Если Бадмаев предлагал организовать клинические испытания средств тибетской медицины с тем, чтобы убедиться в их эффективности, то Обергард полагал единственно научным методом их изучения экстрагирование из лекарственных растений действующего начала. Доводы Бадмаева о том, что целебная сила растений определяется не каким-либо одним компонентом, а их природным сочетанием, он считал неубедительными. Кроме того, Обергард предлагал изучать лишь те растения из арсенала тибетской медицины, которые встречаются в нашей стране, и не ориентироваться на импортное лекарственное сырье.

Подобный подход является в определенной степени однобоким, ибо при этом вообще не принимаются в расчет минералы и средства животного происхождения (рога, кости, мясо, кровь, желчь и др.), широко применяемые в тибетской медицине, а также игнорируется принцип использования многокомпонентных смесей. Большинство европейских врачей и фармацевтов придерживались именно такой точки зрения. Между тем в тибетской медицине целебные растения не применяются поодиночке. Они всегда являются частью сложного состава, который включает не менее трех компонентов. А при тяжелых запущенных хронических болезнях число компонентов может достигать и нескольких десятков!

Боязнь Обергарда «засорить лекарственный каталог научно непроверенными импортными медикаментами» имела, по всей видимости, и другую подоплеку. Всего год назад он был арестован органами ОГПУ по подозрению в «укрывательстве контрреволюционных элементов, проживающих нелегально на территории СССР».^{77} Основанием для ареста послужила, в частности, его переписка с зарубежными учеными и редакциями иностранных научных журналов.

В это время арестовали многих ученых и врачей из обрусевших немцев, обвиняя их в германофильском влиянии на советскую науку. Попал под подозрение и бывший австрийский гражданин (он родился во Львове) Исидор Обергард, состоявший членом немецкого общества историков фармации. Он регулярно печатался за границей и даже выезжал в Германию в научную командировку.

Л.Н. Федоров, пригласивший Обергарда в ИЭМ как крупного специалиста в области фармации, вступился за коллегу. Руководство ИЭМ письменно заверило бдительных чекистов, что содержимое бандероли, присланной Обергарду из Гамбурга, предназначено «для научных надобностей института».^{78} Через два месяца Обергарда освободили, взяв с него подписку о невыезде, но опасения нежелательных контактов с иностранцами остались у него надолго.

Письмо с заключением Обергарда направили в Наркомз-драв в тайной надежде выиграть время. Федоров был очень занят разработкой проекта реорганизации института во Всесоюзный научный центр. Это сулило солидные ассигнования, увеличение штатов, открытие новых лабораторий. Ему хотелось осчастливить мир небывалыми открытиями в медицине, и он искренне полагал, что сделать их по плечу лишь ученым новой формации, вооруженным марксистско-ленинской диалектикой. Федоров был глубоко убежден, что людям с сомнительной биографией не место в передовом научном центре, где бригады ученых будут решать грандиозные задачи ударными методами. Неужели в Наркомздраве не понимают столь простых вещей? Что они вздумали навязывать ему то какого-то хирурга-священника,[13] как будто среди идейно выдержанных специалистов нет достойных кандидатур, то Бадмаева, проповедующего давно разоблаченную умными людьми тибетскую медицину. Ничего! Он отобьется.

В октябре 1932 года ИЭМ был реорганизован во Всесоюзный институт экспериментальной медицины — ВИЭМ, напрямую подчинявшийся Совнаркому СССР. Это означало, что Наркомздрав Федорову теперь не указ. В Комитет содействия, созданный правительственным решением, вошли секретарь Ленинградского обкома партии член Политбюро С.М. Киров и председатель исполкома Ленсовета И.Ф. Каодацкий, секретарь Президиума ЦИК А.С. Енукидзе, нарком здравоохранения М.Ф. Владимирский и зам. наркома внутренних дел Г.Г. Ягода.

Ученый медицинский мир в Комитете содействия, был представлен Л.Н. Федоровым, которого утвердили директором ВИЭМ, ленинградскими профессорами Н.Д. Бушмакиным, А.Д. Сперанским и Л.А. Орбели. Из московских медиков в него вошли сотрудник Лечсанупра Кремля и личный врач Горького Л.Г. Левин, известный терапевт профессор ДД. Плетнев и хирург В.Н. Розанов, делавший аппендектомию Сталину. Еще одним медиком в Комитете стал харьковский анатом В.П. Воробьев, осуществлявший бальзамирование тела Ленина. Вошел в состав Комитета и литературный секретарь Горького П.П. Крючков. Это было совершенно естественно, ибо Горький, по инициативе которого и начался весь сыр-бор, являлся в нем главным действующим лицом.

С возрастом «Буревестник революции» все чаще задумывался о том, как с помощью науки победить болезни, обеспечить долголетие. В какой-то степени это стало у него навязчивой идеей. Писательница Н. Берберова вспоминала: «Однажды он (Горький. — Т.Г.) вышел из своего кабинета пританцовывая, выделывая руками какие-то движения, напевая и выражая лицом такой восторг, что все остолбенели. Оказывается он прочел очередную газетную заметку о том, что ученые скоро откроют причину заболевания раком».^{79}

Близкие не разделяли этой увлеченности Горького и добродушно посмеивались над ним. К своему удивлению, неожиданную поддержку он встретил у Сталина, о чем сохранилось немало свидетельств. Их постепенному сближению способствовали не только прагматические соображения — стремление заполучить всемирно известного писателя в личные биографы со стороны вождя и желание заручиться поддержкой главы правительства со стороны Горького. Оба любили поучать, покровительствовать, смотрели на людскую массу как на сырой материал, подлежащий обработке, и, как выяснилось, оба мечтали о долголетии, необходимом для воплощения своих замыслов.

«С большой радостью извещаю Вас о следующем: три недели тому назад в Лондоне вышла книга весьма известного популяризатора науки доктора Бернгарда Росселя (Бертрана Рассела. — Т.Г.). Одна из глав этой книги говорит о необходимости для медицинской науки перейти к эксперименту с человеком, изучать работу его организма и нарушение этой работы на нем самом, — писал Горький вождю. — Как видите — идея, о которой я беседовал с Вами и которая получила Ваше одобрение, — «носится в воздухе», иными словами это признак ее жизненности и практичности. Еще более радует меня то, что Россель признает практическое осуществление этой идеи невозможным в консервативной Европе и по силам только Союзу Советов».^{80}

Мысль о создании научного учреждения, в котором будут применяться новые методы изучения человека, пришлась Сталину по душе. Горькому незамедлительно дали понять, что его предложение вызвало интерес, более того, правительство надеется, что он вернется яз Италии в СССР и примет самое активное участие в реализации этого замысла. Наживку Горький заглотил.

О том, каким быть новому институту и чем заниматься, ученые обсуждали вместе с Горьким в уютной обстановке бывшего особняка Рябушинского, который теперь принадлежал писателю, — Сталин никогда не мелочился, если хотел расположить к себе нужного человека. Нередко в этих беседах принимали участие и члены правительства. Их, как и Горького, интересовала прежде всего победа над старостью.

Открытие специального института для изучения человека требовало огромных средств, а самое главное времени. Поэтому решили создавать его не на пустом месте, а на базе Государственного (бывшего Императорского) института экспериментальной медицины в Ленинграде. ИЭМ, созданный в 1890 году принцем А.П. Ольденбургским, пользовался мировой известностью, как первый многопрофильный исследовательский центр в области биологии и медицины. Горький был немного знаком с его деятельностью. Здесь работали крупные ученые, в том числе и нобелевский лауреат академик И.П. Павлов. В тяжелые годы послереволюционной разрухи Ленин распорядился создать для его исследований благоприятные условия, и на Горького тогда возложили ряд поручений по осуществлению решения правительства. В ИЭМе до отъезда в Париж работал и личный врач писателя И.И. Манухин. Директор ИЭМ Л.Н. Федоров, один из немногих в научной среде членов партии, сумел воспользоваться ситуацией и убедить Горького, а затем и Сталина, что поставленная задача ему по плечу.

Реорганизация института осуществлялась, как говорилось в правительственном постановлении, «в целях всестороннего изучения человека на основе современной теории и практики медицинских наук и для изыскания новых методов лечения и профилактики на основе новейших достижений в области биологии, физики и технической реконструкции специального оборудования лабораторий и клиник».^{81}

Казалось, Федоров мог торжествовать победу — ведь методы тибетской медицины, пришедшие из далекой древности, при всем желании трудно отнести к «новейшим достижениям науки». Однако он не учел, что Горький питает пристрастие к необычным методам лечения. Еще до революции доктор Манухин лечил его от туберкулеза облучением селезенки только что открытыми лучами Рентгена, что вызвало целую бурю в медицинском мире. В конце 20-х годов писатель прошел курс урогравиданотерапии (урогравидан — препарат из мочи беременных женщин, обладающий стимулирующим и общеукрепляющим действием. — Г.Г.) у доктора А.А. Замкова. Теперь же Горький всерьез заинтересовался тибетской медициной.

К большой досаде Федорова, этот интерес Горького поддержали его собственные сотрудники — Сперанский и Савич. Оба они мыслили широко и нетрадиционно.

Алексей Дмитриевич Сперанский, в прошлом прозектор, а затем профессор кафедры топографической анатомии и оперативной хирургии возглавлял в институте отдел общей патологии. Его отличало горячее стремление преодолеть разрыв между экспериментом и клиникой. Яркие статьи ученого, посвященные роли нервной системы в возникновении заболеваний, привлекали внимание клиницистов, хотя далеко не все разделяли его взгляды. Стремление найти универсальную причину всех хворей и создать единую теорию медицины таило в себе серьезную опасность, ибо полностью исключало многофакторное мышление. Но как раз это и было созвучно эпохе, поэтому Сперанский быстро шел в гору.

Горький верил ученому безоговорочно, видел в нем нового пророка, спасителя человечества. Как-то писатель впрямую спросил его: «Алексей Дмитриевич, а бессмертие осуществимо?»

Тот резко ответил: «Неосуществимо и не может быть осуществимо. Биология есть биология, и смерть есть основной ее закон».

«Но обмануть-то ее мы можем? — не унимался Горький. — Она в дверь постучит, а мы скажем, пожалуйте через сто лет».

И услышав в ответ обнадеживающее: «Это мы можем», — успокоенно заключил: «А больше я от Вас, да и остальное человечество вряд ли потребуем».^{82}

Заведующий отделом фармакологии Владимир Васильевич Савич, старейшина павловской школы, как его называли в институте, был одним из ведущих представителей советской эндокринологии. Помимо этой области медицины он интересовался психологией творчества, пытаясь найти физиологическое обоснование таких сложных понятий как вера и мораль.

В архиве сохранилась совместная докладная записка Сперанского и Савича на имя Л.Н. Федорова о необходимости изучения восточной медицины. Аргументация ученых свидетельствует, что они пытались объясниться с директором-партийцем на близком ему языке.

«…Обдумывая будущую Структуру и работу Института экспериментальной медицины, мы пришли к заключению о необходимости организовать при нем систематическое изучение так называемой Восточной Медицины, — писали они. — В нашем Союзе этому вопросу не уделено еще должного внимания. Лишь в порядке частной инициативы отдельные научные работники проявляют к нему некоторый интерес, выражающийся в собирании коллекции препаратов или литературных источников. В Европейских научных центрах имеются кое-какие начинания этого рода, но и там Восточная Медицина изучается скорее как явление этнографического порядка наряду с верованиями, искусствами, обычаями, своеобразиями средств производства и т. д. Таким образом работа носит более музейный, нежели исследовательский характер. Научно-практическое значение приемов и методов Восточной Медицины в лучшем случае игнорируется, в худшем — приравнивается к знахарству.

Можно a'priori быть уверенным, — утверждали ученые, — что такое заключение поверхностно и скороспело. Восток уже в течение ряда столетий служит рынком для Запада. Кроме велосипедов, винтовок, резиновых галош и т. д. Запад экспортирует туда своих ученых, инженеров, врачей, даже целые университеты. И, наряду с этим, Западная Медицина пробивается на Восток лишь формально. Странным образом она не завоевала там местного рынка, оставаясь чем-то вроде принудительного ассортимента цивилизации. Мало того, европейцы, переселившиеся на Восток, вскоре начинают прибегать к услугам и помощи туземных врачей, научную авторитетность которых они презирают.

В чем же дело? Почему Восточная Медицина упорствует и не разрушается под натиском ученой своей соседки — медицины Запада? Ответ может быть только один: потому что она приносит пользу.

В этом нельзя сомневаться. Мы знаем, что бесполезные приемы часто приобретают долголетие, превращаются в своего рода обрядность и живут под сенью традиции и привычки, но это может тянуться десять, пятьдесят, сто лет. Условный рефлекс без подкрепления рано или поздно угасает, не оправдавшие себя приемы и средства забываются и замещаются новыми. Разве не видим мы этого на бесчисленных примерах нашей медицинской практики? Но, если какое бы то ни было явление существует тысячу лет, стоит твердо, несмотря на то, что окружающая действительность многократно переменилась, невероятно, чтобы в нем не содержалось элементов положительных, полезных и нужных. Никакая привычка, никакая традиция не выдержит этого срока».^{83}

Заметим, что об эффективности тибетской медицины Сперанский мог судить не только умозрительно, но и по собственному опыту — Бадмаев своими порошками вылечил его от пневмонии. После этого ученый повторно обращался к нему за помощью — и опять успешно. Доказательством тому является фотография Сперанского, сохранившаяся в семейном архиве Бадмаевых, с трогательной надписью на обороте: «Милому другу нашей семьи и доброму доктору Николаю Николаевичу Бадмаеву от преданного пациента».

Вернемся, однако, к тексту докладной записки.

«Восточная Медицина существует не одну, а несколько тысяч лет, существует не как предание, а как учение. Оно давно уже не передается изустно. Оно имеет свою письменную историю. Опыт десятков поколений зафиксирован в рукописях и книгах, неоднократно проверялся, дополнялся, сводился в системы. Нужно быть очень уверенным в своей непогрешимости, чтобы получить право относиться к этому опыту свысока, оценивая его как явление музейное наравне с копьем, пращей и щитом дикаря. Между тем именно так приходится характеризовать наше отношение к Восточной Медицине. В основном — оно высокомерно.

Где же корни, вырастившие в нас эту форму отношений? — спрашивали ученые и тут же отвечали на поставленный вопрос, да так, что Федорову стало не по себе, когда он читал эти строки. — Их нельзя искать в сознательной браковке хорошо изученного предмета. Значение и полезность данных Восточной Медицины отрицают люди, вовсе ее не знающие и не желающие знать. Чем больше пытаешься вникнуть в причины этого положения, тем больше убеждаешься, что они связаны не с практической стороной дела, а с теорией. Действительно, то, что может быть названо теорией Восточной Медицины, в известной степени связано с мистической философией Востока, с общими представлениями о ее мире «духовном и телесном». Для нас все это — уже пройденные этапы. Наша медицина стремится объяснить каждое явление данными физики, химии, биологии. Во многих вопросах это достигается с большим или меньшим успехом. Однако совершенно необходимо, что надо иметь ясное представление о том, вполне ли научна наша медицина?»

Критика современной медицины была в эти годы любимым коньком Сперанского, и он, естественно, не упустил возможности высказать свое мнение по этому вопросу, раздражавшее узких специалистов и привлекавшее тех, кто мучился от множества противоречий и нерешенных вопросов патологии.

«…Признать современную Западную медицину от начала до конца научной было бы решительным преувеличением. Несомненно, что это — лучшая из существующих школ. Уже одно ее стремление к эксперименту, сделавшееся постоянным, ставит ее вне конкуренции.

Эта школа выдвинула учение об инфекции и иммунитете, точнейшим образом разобрала практическую анатомию, изучила механику и на этих основах создала хирургию, акушерство, гигиену. Она более всех других усвоила данные истории развития. Наконец, она одна сумела правильно наметить задачи и цели медицины как массовой профилактики и потому ей принадлежит несомненное право говорить о будущем. Однако, достигнуть многого — не значит достигнуть всего. Помимо данных, проведенных через горнило научных исследований, наша медицинская школа вынуждена пользоваться многими средствами и приемами, для объяснения которых имеются только термины. По филологической конструкции они похожи на научные, но за спиной словаря скрывают лишь отсутствие содержания».

По мнению Сперанского, представители так называемой научной медицины не понимали сущности многих болезней, хотя и пытались их лечить. При этом они не желали вникать в представления восточных медиков, считая их примитивными и архаичными. Ему же многие положения восточной медицины казались разумными, особенно подход к пониманию любого заболевания с позиции целостного организма.

«Страх повредить чистоте линии медицинской теории Запада включением в практику средств и приемов Восточной Медицины неоснователен. Тем более, что наше уважение к теории в значительной мере словесно. На деле мы мало что бережем и по любому поводу готовы все перестроить заново…

До самого последнего времени у нас сохранилась тенденция клеймить Восточную Медицину, приравнивая ее к знахарству. Важно установить, что ссылка на ее ненаучность есть только внешний повод для этого. В самом деле. Если слово ненаучный понимать как опровергнутый научным анализом, это — законно. Но в ряде случаев это значит только, что данное явление не находит себе объяснения в положениях, принятых наукой. Так чья же здесь вина — явления или науки?»

Далее авторы докладной записки переходили к аргументам сугубо идеологического характера.

«Настоящий мотив указанной формы отношения нужно искать в пугливых опасениях конкуренции, т. е. в малопочтенных в нашем Союзе уже изжитых настроениях частной практики. Дело идет не о критике, а о гонении и, вследствие этого, результат получается прямо противоположный тому, который ожидается. Приемы и средства опускаются в подполье, извращаются, становятся достоянием шарлатанов и тогда начинают приносить действительный вред. Причины здесь те же, которые порождают религиозные суеверия. Те создавались «господствующей религией, эти — господствующей медицинской школой», поддерживаемой наукой и охраняемой законом. Но подлинная наука не нуждается в такой защите. Задача закона — охранять не науку, а здоровье трудящихся от посягательств невежества, небрежности или спекуляции. И совершенно безразлично, к недрам какой именно школы причисляет себя сознательный или бессознательный вредитель».

Завершалась записка решительным утверждением авторов, что «все препятствия, стоящие на пути изучения и использования данных Восточной Медицины, несущественны и случайны. Советский Союз объединяет в себе большое число народностей Востока и Запада, объединяет на новых, небывалых в истории, основаниях. Перед наукой нашего Союза это ставит задачу систематического и глубокого изучения всего того, что является культурным наследием каждого отдельного народа в целях создания единой культуры трудящихся всего мира».

Четкие подписи как бы подтверждали, что авторы записки обязательно будут отстаивать свою правоту.

Закончив чтение, Федоров недовольно поморщился. Документ, что ни говори, серьезный. А уж для Горького слово Сперанского — закон.

Вскоре директор ВИЭМ получил письмо еще от одного защитника тибетской медицины. Им оказался Н.И. Бухарин, возглавлявший в то время научно-исследовательский сектор ВСНХ. Партийный теоретик и опытный полемист, он подчеркивал, что научное изучение восточной медицины может быть поставлено только в Советской стране:

«Дорогой тов. Федоров!

Я, по сути дела присоединяюсь к записке Сперанского и Са-вича. По-моему, одна из благороднейших задач ученых С.С.С.Р. состоит в том, чтобы добиться синтеза между наследием Запада и Востока, синтеза, которого не допускает империалистическая ориентация буржуазии, или во всяком случае мешает его сознанию. Поэтому я бы думал, что в рамках вашего учреждения хорошо было бы отвести место и для работы Н. Н. Бадмаева, с соответствующей экспериментальной базой и обеспечением издания соответствующих трудов. Пам вовсе не след исходить из предрассудков культуры средиземного моря или даже «белой расы». Да и наверняка можно a 'priori сказать, что мы могли бы получить немало ценного, если бы пошарили поглубже в сокровищах научной мысли Востока.

Привет.

Ваш Бухарин».^{84}

После того, как почва была достаточно подготовлена, Н. Н. Бадмаев также направил Федорову докладную записку. Она была сдержанной, но конкретной. Прежде всего Бадмаев просил определить формальную сторону организации исследований — будет ли с этой целью создано самостоятельное учреждение, или же дело поручат какому-то подразделению в рамках института. Далее он указывал минимальную потребность в площадях: три палаты на 10–15 коек для стационарных больных, четыре врачебных кабинета для амбулаторного приема, комната для ожидания и отдельные помещения для лаборатории, аптеки, хранения запасов лекарственного сырья.

Обосновал он и необходимость снарядить экспедицию в Бурят-Монгольскую республику и в Монголию для заготовки целебных растений, минералов и необходимых для приготовления лекарств компонентов животного происхождения. Прежде чем начинать клиническую проверку, следовало создать фонд лекарственного сырья, ибо лечение многих болезней, особенно хронических и неподдающихся обычным методам, протекает длительно.^{85}

Федоров воздержался от официального ответа на докладную — понял, что если с открытием стационара и лаборатории еще можно потянуть, то снарядить экспедицию все-таки придется. Число высокопоставленных лиц, желающих лечиться у Бадмаева, постоянно растет, и последний, как стало известно Федорову, начал ссылаться на отсутствие необходимого сырья. Если под этим предлогом Бадмаев откажет в лечении какой-либо важной персоне, неприятностей не миновать.

Весной тридцать третьего года у Горького обострился хронический легочный процесс. По ночам он просыпался весь в поту. Мучила Одышка, отекали ноги, усилился кашель, в мокроте нередко появлялась кровь, головные боли все чаще портили настроение. Врач из Кремлевки являлся регулярно, делал назначения, но существенного улучшения не было. Иногда казалось — это навсегда. И когда в очередной раз пришел Сперанский рассказать, как идут дела в ВИЭМе, Горький грустно пошутил:

— Вы, пожалуйста, поторопитесь со своими открытиями, а то ведь могу и не дожить. Вот будет обидно!

Сперанский также шутливо ответил:

— Доживете или нет, Алексей Максимович, это во многом зависит от Вас, да и наши открытия тоже. Вот Федоров согласился наладить изучение средств тибетской медицины, но только каждый компонент по отдельности. Да ведь в тибетские порошки меньше трех компонентов не входит, а бывает и по нескольку десятков. Он говорит: не имеем права людей ими лечить пока с каждой травинкой не разберемся. Так ведь на это годы уйдут! Так что, Алексей Максимович, осуществите свою мечту, примите участие в клиническом эксперименте. Ваше выздоровление будет веским аргументом в пользу тибетской медицины. Федорову и крыть нечем будет, придется клинику открывать.

— Что ж, Алексей Дмитриевич, Вы правы. Назвался груздем — полезай в кузов. Сам бог велел к Бадмаеву обратиться.

Бадмаев появился в Москве через три дня и сразу отправился к Горькому. Осмотр длился долго. Начался он, как и полагается, с опроса — чем болел раньше, на что жалуется, как спит. Затем доктор занялся пульсом.

Когда эта процедура закончилась, Горький заинтересованно спросил:

— Николай Николаевич, а почему Вы щупаете пульс не только на левой, но и на правой руке, и притом левую руку берете правой и наоборот, да и пальцы держите не совсем обычно? Это имеет какое-то значение?

— Конечно, — ответил Бадмаев. — Диагностика по пульсу очень важный раздел тибетской медицины. Чтобы уловить все его особенности, указательным пальцем следует нажимать на кожу, средним — на мышечный слой, а безымянным на кость. На левой руке у мужчины под указательным пальцем бьется пульс сердца и тонкого кишечника, средний — ощущает пульсацию селезенки и желудка, безымянный — левой почки и семенных пузырьков. На правой руке указательный палец воспринимает пульсацию легких и толстого кишечника, средний — пульсацию печени и желчного пузыря, безымянный — правой почки и мочевого пузыря. У женщин пульс сердца и тонкого кишечника исследуется в отличие от мужчин на правой руке, а пульс легких и толстого кишечника на левой. И еще одна деталь: указательным пальцем врач определяет состояние верхней части тела, средним пальцем — средней части, а безымянным — нижней.

Однако, если Вы думаете, что я Вам все рассказал, ошибаетесь. О пульсе можно не одну лекцию прочитать. Если интересно, мы к этому еще вернемся. А пока давайте о лечении поговорим. Кто тут за Вами следить будет? Лекарства надо принимать строго по расписанию.

— Тут двух мнений быть не может. Конечно, Липа.[14] Она ведь у нас дипломированный медик. Давай, Липа, запоминай, что Николай Николаевич говорить будет.

Бадмаев вытащил из чемоданчика несколько бумажных пакетов.

— Утро Вы, Алексей Максимович, будете начинать именно с этого лекарства. Это любимый препарат моего дяди. Называется «ши-жет». Он налаживает обмен, улучшает пищеварение.

Видите, Олимпиада Дмитриевна, — обратился он затем к Чертковой, — на конверте обозначено — «179» и написано: принимать по одному порошку за час до еды, запить половиной стакана теплой кипяченой воды.

— Да, я, Николай Николаевич, вроде на желудок особенно не жаловался, — удивился Горький. — Отсутствием аппетита не страдаю.

— Но Вы сказали, что после еды чувствуете иногда тяжесть, вздутие, значит пищеварительная система далеко не в идеальном состоянии, процессы всасывания нарушены. По правилам тибетской медицины врач прежде всего назначает средство для улучшения пищеварения. Это подготовка к основному лечению. Ведь от того, насколько хорошо всасываются лекарства, зависит их эффективность. Так что «ши-жет» придется пить обязательно.

— А из чего, собственно, он состоит? — полюбопытствовал Горький.

— Орешки миробалана, сода. Правда, не та, что в аптеках или в бакалее продается, а природная. По-тибетски она называется «бул-дог», а по-бурятски «гужир». Собирают ее по берегам озер, вода которых имеет белесоватый цвет. Их так и называют — цаганоры, т. е. белые озера. В Агинской степи, откуда я родом, есть Большой и Малый цаганор. По их берегам гужир проступает тонким слоем. Время сбора — июнь, июль. В августе начинаются дожди, и он растворяется. Еще имбирь, ревень и девясил. «Ши-жет» не только улучшает всасываемость, но и стимулирует защитные силы организма — укрепляет иммунитет.

А вот это лекарство, под номером 115, называется «югжал-мугбо». Его будете принимать за полчаса до обеда и ужина. Оно улучшает кровообращение в стенках желудка и двенадцатиперстной кишки, восстанавливает функции слизистой. Его состав и дозировку компонентов разработал знаменитый врач XVII века Дэсрид-Санчжяй-Чжамсо, автор известных медицинских сочинений. Весьма эффективное средство.

Затем вдет 6-й номер — «агар-сон-а» для улучшения тканевого обмена веществ. Хорошее антисклеротическое средство. Помогает и при отложениях солей. Состоит из 36 компонентов. Перечислять не буду, все равно не запомните. Назову лишь древесину черного дерева, семена лотоса, медвежье мясо и струю кабарги. Принимать порошок с бульоном.

Далее 72-й номер или «жон-лон-а-тан». Порошок, Олимпиада Дмитриевна, вскипятить на медленном огне, выпарить до одной трети, пить через два часа после еды. Здесь, как и в «ши-жете», шесть компонентов, и все растительные. Миро-балан, горечавка, китайские яблочки, мелия — она у нас не растет, и я ее иногда заменяю боярышником. И корень со-форы — «ледре», тоже любимое средство дяди. Поможет от Ваших головных болей.

Но это не все! Следующий препарат — «сроло-митан» идет под номером 156. Это от кашля. Порошок обязательно кипятить, пить в теплом виде. Здесь смола, бадан, солодка и кое-что еще.

— С Вами не соскучишься, Николай Николаевич! Это что же получается? Целый день лекарства пить, то одно, то другое. А работать когда?

— Лечение, Алексей Максимович, это тоже работа. И, как говорят тибетские врачи, пить каждый порошок надо с легким сердцем и мыслями о выздоровлении. Тогда и поможет быстрее.

Расставались тепло. Через две недели визит повторился. На этот раз Горькому были добавлены еще два лекарства: номер 75 или «жуган-нирнга» из 24 растительных компонентов (белый сандал, солодка, барбарис, кардамон, бадан, полынь, китайские яблочки и многое другое) и номер 85 или «зандан-дугба» из 6 компонентов. Оба препарата относились к очищающим грудную полость смесям, удаляли мокроту, купировали бронхит.^{86}

Бадмаев четко соблюдал принятое в тибетской медицине правило назначения лекарств: прежде всего, как уже говорилось выше, назначались средства для улучшения пищеварения, затем для активизации иммунитета и, наконец, средства специфические для данного заболевания. При этом обязательно соблюдался принцип постепенности — сперва назначались более мягко действующие препараты, — позднее к ним прибавлялись более сильные.

Состояние Горького значительно улучшилось. Это было заметно всем окружающим. Поэтому в следующий раз, когда Бадмаев пришел с очередным визитом, желание подлечиться высказала невестка Горького Надежда Алексеевна, по-домашнему Тимоша. Результатами лечения она осталась довольна, о чем и поведала не только доктору, но и влюбленному в нее по уши наркому внутренних дел Генриху Ягоде. Тот вскоре пригласил Бадмаева посмотреть своих родственников. Круг влиятельных пациентов расширялся.

Бадмаев встречался с Горьким еще не раз. Писатель подарил ему фибровый чемоданчик, в котором было удобно носить запас лекарств, и ручку «паркер» с золотым пером. И то, и другое было впоследствии изъято у Бадмаева при аресте.^{87}

Профессор Сперанский оказался прав. После того, как Горький на себе убедился в эффективности бадмаевских порошков, Федорову пришлось согласиться включить изучение тибетской медицины в план ВИЭМ. Однако организационные вопросы решались медленно, о чем наглядно свидетельствуют архивные документы.

Первоначальный проект приказа по институту^{88} предусматривал создание комиссии по изучению восточной медицины под председательством профессора М.Д. Буш-макина, в прошлом ректора Иркутского университета, анатома по специальности, научные интересы которого лежали в области антропологии. Он изучал расовые особенности и работал над монографией «Мозг народов Востока». Тибетская медицина как таковая его не привлекала.

Роль секретаря комиссии отвели ученому секретарю ВИЭМ Г.С. Календарову. Это был человек авантюрного склада, не обладавший ни должным клиническим опытом, ни солидной научной подготовкой. Однако своими прожектами «по реконструкции социалистической медицины» он сумел зажечь не только Федорова, но и самого вождя народов. На одной из встреч ученых с правительством в особняке Горького Сталин, выслушав Календарова, собственноручно внес поправку в представленную смету, увеличив бюджет ВИЭМ с 20 до 65 миллионов рублей.^{89} Тибетская медицина в прожекты Календарова не вписывалась — он делал ставку на союз медицины и техники.

Правда, в состав комиссии включили профессора А.Д. Сперанского и самого Бадмаева, поскольку отвести их кандидатуры Федоров был не в силах, начальника спецсек-тора ВИЭМ Н. Лебедева, фармаколога профессора С.В. Аничкова из Военно-медицинской академии и доктора В.С. Галкина из Обуховской больницы, но в целом она оказалась нежизнеспособной и следов своей деятельности не оставила.

Проект приказа об организации при ВИЭМ отдела по изучению восточной медицины предусматривал в его составе клиническое и экспериментально-фармакологическое подразделения, а также специальное отделение по теории и истории восточной медицины.^{90}

Предполагалось, что во главе его встанет профессор Лев Федорович Ильин. Это был опытный специалист, член постоянной государственной фармакопейной комиссии, принимавший активное участие в составлении и выпуске шестого и седьмого изданий Российской фармакопеи. Имел Ильин и опыт административно-организационной работы. В Первую мировую войну он был товарищем (заместителем. — Т.Г.) председателя Совета складов Красного Креста и занимался проверкой качества медикаментов, в 1916–1917 годах участвовал в организации Химического завода по изготовлению медикаментов, в 1919 году был приглашен Петроградским губздра-вотделом на должность судебного химика для проведения судебно-химических экспертиз, выполнял ряд других обязанностей. Его «коньком» было изучение действующих начал лекарственных растений, в том числе корневища валерианы, змеевика, ревеня, уральской лакрицы, плодов земляники и клюквы, листьев беладонны, травы горицвета, масла сибирской пихты и валерианы и др. Всерьез интересовался профессор Ильин и лекарственными растениями китайской медицины. Он не только изучил всю имеющуюся литературу по этому вопросу, но и просмотрел несколько сотен образцов растительного лекарственного сырья и препаратов, причем ряд из них настоятельно рекомендовал для дальнейшего изучения и использования во врачебной практике.

Бадмаев знал Ильина еще по Военно-медицинской академии. В 1912 году тот был избран профессором по кафедре фармации и фармакогнозии взамен вышедшего в отставку профессора Пржибытека, ярого противника тибетской медицины. Последний утверждал, что в тибетских лекарствах содержатся опасные яды, а в изготовленных П. А. Бадмаевым и некоторые средства европейской медицины, к примеру фенацитин и антипирин. Он немало способствовал формированию негативного отношения Медицинского совета к тибетской медицине вообще и лично к Бадмаеву. А коллекция лекарств, которую Петр Александрович передал в академию для изучения, так и осталась неисследованной.

С приходом Ильина на кафедру потянулись слушатели и врачи, желавшие изучить различные специальные вопросы. Ильин прекрасно знал химию, ботанику и фармацию и, в отличие от своего предшественника, имел не фармацевтическое, а врачебное образование, что позволяло ему шире смотреть на многие вещи.^{91} Словом, это была действительно подходящая кандидатура на роль руководителя отдела восточной медицины.

Однако вопрос об организации отдела все еще висел в воздухе. Зато экспедиция в Забайкалье была отправлена не один раз, а дважды — в 1933 и 1934 годах.

Вряд ли сотрудник ВИЭМ Петр Игнатьевич Виноградов писал свои отчеты об экспедициях в Бурят-Монгольскую республику в расчете на будущего историка, однако записи вел весьма обстоятельно. Вчитываюсь в пожелтевшие страницы выцветшей фиолетовой машинописи, листаю толстый экспедиционный альбом, и передо мной оживают события более чем полувековой давности. С фотографии смотрит на меня сам Виноградов — стройный элегантный мужчина, в пенсне, шляпе и высоких кожаных сапогах. Чувствуется, что он уверен в себе и не сомневается, что справится с обязанностями начальника экспедиции. И основания для уверенности у него были.

Таких людей как Виноградов обычно называют бывалыми. Сын крестьянина Петербургской губернии, он рос шустрым, смышленым парнишкой, жадно тянулся к грамоте. Тяжелый крестьянский труд тяготил его, поскольку был он хроменьким. И Виноградов уехал в город, где, как чеховский Ванька Жуков, поступил учеником к сапожнику. Руки у него были умелые, и мастер из него получился хороший. Обзаводиться семьей Виноградов не спешил, в свободное время почитывал книжки, размышляя о жизни. В меблированных комнатах, где квартировал молодой сапожник, его соседом оказался баптистский проповедник[15] Мохенсон. Присмотревшись к Виноградову, он сначала исподволь, а затем и открыто стал приобщать его к своей вере. Шел 1912 год, и баптист не опасался, что за пропаганду отличных от официального православия взглядов его лишат прав и посадят за решетку — статья Уголовного кодекса, по которой за распространение еретических или сектантских учений, а также пособничество в этом ссылали в Сибирь, была отменена в 1905 году.

Как-то он взял соседа с собой на молитвенное собрание. В чистой просторной комнате не было ни икон, ни батюшки в церковном облачении. Все были одеты просто и аккуратно, приветливо здоровались друг с другом, и видно было, что это все от души, а не на показ. Так же приветливо встретили Виноградова. Он с интересом слушал, как Мохенсон толковал некоторые места из Библии. Кое-кто из присутствующих задавал вопросы, и проповедник спокойно и неторопливо разъяснял непонятное. Затем поговорили о текущих делах — кто болен, кому надо помочь, — и началось хоровое пение. Голоса звучали слаженно, а слова завораживали:

Вскоре Виноградов познакомился с Вильгельмом Фетле-ром и под его влиянием стал членом общины. Когда началась Первая мировая война, преследования сектантов со стороны правительства возобновились, тем более, что они отказывались воевать по религиозным мотивам. Общины закрывались, многих руководителей, большинство которых были немцами, отправили в ссылку как пособников Германии. Петр Игнатьевич был негоден к военной службе по состоянию здоровья и уехал из столицы, от греха подальше, на Дальний Восток. Здесь его застала революция, а затем и Гражданская война.

На Дальнем Востоке он встретил брата Вильгельма Фет-лера Роберта, который привлек его к деятельности местной общины. Вскоре Виноградова рукоположили в пресвитеры и направили в Читу, чтобы активизировать местных баптистов. Активную роль в баптистском движении играла техническая интеллигенция. Баптисты создавали сельскохозяйственные общины, артели, кооперативы, среди всеобщей разрухи электрифицировали деревни, налаживали производство строительных материалов.

В 1924 году Виноградова арестовали за отказ от службы в Красной Армии — хромота во внимание не принималась. Следствие тянулось около года, затем его отпустили, и он уехал в Ленинград, но в 1928 году Виноградова вновь арестовали, теперь уже по статье 58–10 (контрреволюция). Дело в том, что в июле этого года на съезде Северного союза баптистов при обсуждении вопроса об отношении к воинской повинности и защите СССР с оружием в руках возник раскол.

Следствие установило, что Виноградов занимал в этом вопросе умеренную позицию, к тому же к службе в армии был негоден по здоровью, и его через две недели отпустили.

Где работал Виноградов в Ленинграде, мне выяснить не удалось. Известно лишь, что он познакомился с тибетским врачом бурятом Тамергоновым, который жил при буддийском храме в Старой Деревне и вел там прием больных. Любознательный пациент расспрашивал Тамергонова о его методах лечения, и постепенно между ними возникли дружеские отношения. Именно Тамергонов порекомендовал Бадмаеву использовать Виноградова для участия в экспедиции. Немалую роль в этом сыграло то обстоятельство, что Петр Игнатьевич бывал в Забайкалье и имел знакомых в Чите.

Четвертого мая 1933 года Петр Игнатьевич выехал из Ленинграда вместе с переводчиком Доржи Жамсарановым. Маршрут группы лежал в Верхнеудинск. По дороге предполагалось на день-два задержаться в Иркутске, чтобы заручиться поддержкой краевых властей, так как без помощи на местах рассчитывать на успех было трудно. Через неделю отправились в путь Адель Федоровна Гаммерман, известный специалист по лекарственным растениям, назначенная заместителем Виноградова, и ботаник профессор В. И. Смирнов.

Переговоры в Иркутске Виноградов провел успешно. 18 мая он вместе с Тамергоновым и Жамсарановым добрался до Верхнеудинска (ныне Улан-Удэ), а уже через день, 20 мая, делал доклад о целях и задачах экспедиции на коллегии Бур нар ком здрава, куда пригласили и представителей общественности города. По докладу разгорелись жаркие дебаты. Участников заседания интересовало, кому именно принадлежит инициатива изучения тибетской медицины и какую роль в снаряжении экспедиции сыграли хамбо-лама Агван Доржиев и Н. Н. Бадмаев. (Почему это так волновало руководителей здравоохранения, станет ясно из следующей главы.) Судьба экспедиции во многом зависела от того, сумеет ли ее руководитель найти нужные аргументы.

П.И. Виноградов оказался дипломатом.

«Я учел, что если мне сегодня не выйти победителем, то это значит проиграть, — писал он в отчете. — Я со всей ясностью выставил авторитетное имя «ВИЭМ», и это была действительная победа… После этого никто и никогда за весь летний период не говорил со мной ни о Бадмаеве, ни о Доржиеве, а все относились с подобающим вниманием и оказывали всяческое содействие».^{92}

Авторитет Всесоюзного института экспериментальной медицины был действительно велик. О нем писали все газеты страны. Однако было еще одно обстоятельство, о котором Виноградов по понятным причинам в отчете не упоминает. Перед отъездом из Ленинграда начальник ударного строительства ВИЭМ (должность ответственная, если учесть, что ВИЭМ подчинялся непосредственно Совнаркому) Ф.Т. Садовский вручил ему письмо к начальнику НКВД Бурятии с просьбой оказать всяческое содействие.^{93} Просьба Садовского имела вес, ибо до прихода в ВИЭМ он как начальник работ Управления строительства ленинградского ОГПУ руководил строительством резиденции спецслужб, известной в народе под именем «Большого дома».^{94} Новое назначение с оставлением в резерве ПП ОГПУ свидетельствовало, что со своей задачей он справился прекрасно. Садовский лечился у Бадмаева еще в бытность свою в ОГПУ, верил ему и хотел помочь, тем более, что прекрасно знал о трудностях, которые создавал директор ВИЭМ Федоров.

Неудивительно, что местные власти серьезно отнеслись к посланцам и постарались оказать им всевозможную помощь. Для членов экспедиции и их помощников выделили продуктовые пайки. В те голодные годы это было нелегко, особенно если учесть, что в работу вовлекли добрую сотню местных жителей. Паек для рабочих включал по 10 килограммов муки, килограмму крупы, 400 граммов соли, 200 граммов чаю, 5 коробков спичек, махорку. Научным сотрудникам выдавали дополнительно сахар, сливочное масло, творог, молоко. Участникам экспедиции разрешили покупать по коммерческой цене конфеты и печенье, которые делили на всех, независимо от занимаемого положения.

И все-таки трудностей было немало. Сбор лекарственного сырья проводили в Агинском, Ацагатском и Селенгинском районах. До нужного места добирались всевозможными способами: на товарных поездах, пароходах, на лошадях, верблюдах, а иногда и пешком. Не раз членам экспедиции приходилось ночевать под открытым небом, подолгу ожидать попутной машины. Деньги из ВИЭМ поступали с большой задержкой.

Неоценимую помощь Виноградову оказал агинский врач Лэксок Жабэ. Это был европейски образованный человек, выпускник Дерптского университета, прекрасно владевший русским, немецким и тибетским языками. Лэксок Жабэ основал больницу рядом с Агинским дацаном и всячески способствовал синтезу европейской и тибетской медицины. Он дал Виноградову немало ценных советов и порекомендовал привлечь для работы бывших лам Домби Сонданова и Чоенби Шагдарова.

Тепло отзывается Петр Игнатьевич о своих добровольных помощниках, которые обеспечили успешную работу экспедиции. Первая группа сборщиков лекарств и лекарственных трав была создана в Ацагате. Возглавил ее Лабсан Кубелинов, «хороший проводник, знающий травовед, прекрасный организатор». Незаменимым специалистом оказался Таба Тамерго-нов, который активно участвовал не только в сборе растений, но и в переработке сырья, требовавшей особого искусства. Он наладил добычу и заготовку минералов, приготовление таких лекарственных форм, как зольные препараты (последние получали при обжиге металлов, минералов, продуктов животного происхождения и растений в герметически закрытых тиглях. — Т.Г.) и сгущенные экстракты (кханда).

Варка «кханда» требовала большого терпения и неукоснительного соблюдения определенных правил. Первоначально полученный из растений жидкий экстракт упаривали в железном Котле, нагревая его на дровяном костре. Когда жидкость начинала загустевать, ее переливали в другой котел, подготовленный специальным образом: его сначала тщательно промывали водой с содой, а затем смазывали тонким слоем растопленного коровьего масла, предохраняющего содержимое от пригорания. Для смазки использовался веничек из эластичных прутьев местного кустарника, называемого по-русски золотарником. Этот котел для медленного и равномерного выпаривания нагревали уже не дровами, а кизяком. Затем готовый продукт переливали в берестяные туески.

Тамергонов справлялся с этим прекрасно. «При варке кханда он не отходил от котла ни на шаг, а при обжиге жон-ши (кварца. — Т.Г.) дежурил у печи ночи напролет», — говорится в отчете.^{95}

Большого терпения требовала сушка растений, заготовленных в большом количестве. С этой обязанностью прекрасно справлялся молчаливый Ендон Арсаланов, который к тому же неплохо говорил по-русски. В сушильном отделении царила идеальная чистота.

«Представьте себе, что 200 квадратных метров устланы дорожками из белой марли, между которыми оставлены узкие проходы. По ним на коленях передвигается бурят и переворачивает каждый цветок на другой бок, чтобы он просох равномерно. Итак каждый день. Эту работу нужно видеть, чтобы оценить по достоинству», — пишет Виноградов.

Упомянуты в отчете заготовитель бракшуна (байкальское мумие. — Т.Г.) Зиндра Ригдылов, «неутомимый работник и прекрасный специалист» по приготовлению экстрактов, лекарственных смесей и зольных препаратов Дондок Бадиев, помощник бригадира сборщиков Буджаб Будаев, а также все лица, которые пожертвовали для науки тибетские и монгольские медицинские сочинения. Приведу их имена: Жамьян Ванданов, Лодей Сандонов, Домби Самдонов, Чоенби Шагдаров, Цирен Доржи Базаров, Даши Доржи Гамбаев, Жиба Шарапов и Догба Доржиев. Эти люди заслуживают того, чтобы их фамилии были названы, тем более, что почти все они впоследствии были репрессированы.

Собранная коллекция насчитывала 45 рукописей и ксилографов. На каждом экземпляре стояла дарственная надпись. В библиотеке Института экспериментальной медицины сохранились до наших дней всего три ксилографа — это тибетский терапевтический справочник «Жидуй нин-нор» восемнадцатого века, до сих пор не переведенный ни на монгольский, ни на русский язык; третья часть тибетского медицинского трактата «Чжуд-ши» и тибетско-монгольский словарь.

Успешность экспедиции во многом была обеспечена стараниями А. Ф. Гаммерман. Ее жизненный путь был совсем иным, чем у Виноградова. Родилась Адель Федоровна в 1888 году в Петербурге в семье потомственных фармацевтов, насчитывающей три поколения провизоров, и продолжила семейную традицию. В 1907 году поступила в аптеку ученицей, затем стала помощником аптекаря. Через несколько лет, получив опыт практической работы, поехала в город Юрьев (ныне Тарту), где существовали частные провизорские курсы. Адель успешно их окончила и экстерном сдала в университете экзамены на звание провизора. С этого момента началась многолетняя и плодотворная научно-исследовательская работа Гаммерман: сначала в качестве лаборанта Химико-фармацевтического общества и бактериологической лаборатории доктора Укке, затем в качестве химика в составе экспедиции, направленной в Семиречье. В Средней Азии Адель Федоровна заинтересовалась средствами восточной медицины, и этот интерес сохранился у нее на всю жизнь.

В 1919 году, вернувшись в Петроград, она поступила на третий курс только что открытого Химико-фармацевтического института (ЛХФИ), получив матрикул под номером два. С этим институтом и связано начало ее научной биографии. Ассистент кафедры фармакогнозии ЛХФИ, с 1932 года доцент аналогичной кафедры в Первом ленинградском мединституте, Адель Федоровна успевала работать и в музее Ботанического института, быть консультантом Академии истории материальной культуры, где занималась определением доисторических остатков растений, готовить кадры молодых научных сотрудников.

Вместе с тибетологом Б.В. Семичовым она изучила обширные коллекции растительного сырья и гербарии тибетской медицины в музее Ботанического института и в Музее антропологии и этнографии, кроме того, два года назад она уже участвовала в экспедиции в Забайкалье, организованной по линии Академии наук. А.Ф. Гаммерман наблюдала, как ламы заготавливают лекарственное сырье, уточняла у них, какие именно растения используются наиболее часто, как они называются по-тибетски, какое сырье поступает из-за границы. Столь опытный человек, несомненно, должен был принести огромную пользу экспедиции.

Гаммерман прибыла в Верхнеудинск 7-го, а профессор Смирнов, задержавшийся в Иркутске, 6 июня, так что с Виноградовым они разминулись. Потеряв несколько дней в Верхнеудинске — выделенная властями машина, как нарочно, была в ремонте, — оба ботаника поехали в Ацагат, хотя первоначально планировалось, что для большей эффективности работы они разъедутся в разные районы. Однако ВИЭМ задерживал деньги и нанять транспорт было не на что.

В конце июля деньги наконец пришли. К первому августа удалось купить двух лошадей и телегу, и Гаммерман отправилась на озеро Цаган-нор, чтобы запасти широкопри-меняемую в тибетской медицине соду — бул-дог. Обычно ламы собирали ее в июне, когда она выступает по кромке берега. Но стоял уже август, прошли дожди, и соль растворилась, так что пришлось добывать ее, выпаривая воду. Затем она занялась заготовкой кварца (жон-жи) и бракшуна (байкальское мумие). Лишь в конце сентября Адель Федоровна смогла отправиться в Агинскую степь.

Денег Петр Игнатьевич оставил мало — сам был достаточно стеснен в средствах, так что пришлось просить Наркомздрав Бурятии выделить в долг необходимую для поездки сумму. На хозяйственные хлопоты ушло много сил и времени. По прибытии на место оказалось, что вследствие летней засухи ряд растений собрать не удастся, так как они образовали лишь прикорневые листья. Существенно пополнить запасы помог доктор Жабэ, который передал Гаммерман большую партию конфискованного у контрабандистов тибетского растительного сырья.

29 сентября Адель Федоровна получила сообщение, что Виноградов выехал в Ленинград, и вскоре отправилась в обратную дорогу, тем более, что сезон сбора растений закончился. Сообщение, как выяснилось позднее, оказалось ложным. Петр Игнатьевич еще был в Бурятии. В декабре на пути из Агинского дацана он отморозил ноги, пролежал три недели в читинской больнице и лишь в конце января 1934 года вернулся в Ленинград. Была у него для задержки и личная причина. В Чите он женился на Елене Ивановне Старцевой, дочери своих знакомых, у которых частенько бывал в 20-е годы, когда жил в Сибири.

16 февраля 1934 года при дирекции ВИЭМ состоялось заседание, на котором обсуждались результаты экспедиции и был утвержден план изучения ее материалов. Коллекция привезенного лекарственного сырья включала около 150 образцов, не считая лекарственных трав, которых было до 400 видов. Предстояло описать их, смонтировать гербарий, провести качественный и количественный анализ на присутствие алкалоидов, эфирных масел и сапонинов. Минеральное и животное сырье также предполагалось подвергнуть химическому анализу. Одновременно планировалось изучение коллекции среднеазиатского лекарственного сырья, собранного С.П. Заводским. Ботаническую работу поручили В.И. Смирнову, а для химических исследований решили выделить на три месяца двух научных сотрудников-химиков, в помощь им лаборанта, препаратора и служителя.^{96}

Однако первые успехи были омрачены газетными нападками — в журнале «Советская этнография» появилась явно заказная статья, в которой ставился вопрос о закрытии Ацагатской школы тибетских медиков.

В начале июля 1933 года академик Ф.И. Щербатской получил письмо от своего любимого ученика Е.Е. Обермилле-ра, отдыхавшего в это время на станции Сиверская под Ленинградом. Здоровье Обермиллера катастрофически ухудшалось, и он уже два года состоял за штатом, выполняя работу по договорам. Федор Ипполитович вскрыл конверт и быстро пробежал страницу глазами. Содержание письма очень расстроило Щербатского.

«…Два дня назад у меня была большая неприятность, причинившая мне столько волнения, что я даже плохо стал ходить, — писал Обермиллер. — Мне привезли письмо Хамбо (Аг-вана Доржиева. — Т.Г.) вместе с последним номером журнала «Советская этнография». Там имеется статья Семичова, в которой] он отвратительно отзывается об Ацагате, Тиб[-етской]медицине (кот[орую]он выставляет как нечто ненужное и не имеющее право на существование) и о самом Хамбо, якобы преследующем корыстные цели.

В конце он прямо предлагает меры к тому, чтобы «Аршан[16] к[ак] можно скорее сошел на нет» и «чтобы ускорить смерть (sic!) Аршана.

Хамбо находится в ужасном состоянии и просит меня составить ответную статью, но от моего имени и напечатать. Согласитесь, что мое положение ужасное. Конечно, о такой статье невозможно и думать. Но как это дать понять старику? Я все-таки не ожидал от С[емичова] такого выпада. После всего, что ему было оказано в Ацагате по личному распоряжению Хамбо, я считаю, что это безгранично гнусно. Теперь находит объяснение все происшедшее там в последнее время. Вы себе не можете представить, насколько это для меня больной вопрос».^{97}

Положение Обермиллера было действительно тяжелым. Понимая необходимость научного изучения тибетской медицины, испытывая к Агвану Доржиеву чувство благодарности за помощь, он тем не менее не мог открыто вступиться за Ацагатскую медицинскую школу, ибо его уже не раз печатно обвиняли в пособничестве ламам..

«Этот самый Обермиллер уже несколько лет приезжает в летнее время к ним (ламам. — Т.Г.) для лечения, а в своих изданных отчетах с признательностью отмечает имена ученых лам за помощь в его научной работе», — писал Б.Д. Тогмитов в брошюре «Современный ламаизм в Бурятии». Специальная глава в ней посвящалась тибетской медицине и ацагатской школе, которую, по мнению автора, следовало закрыть и организовать вместо нее «что-то вроде дома отдыха для колхозников»?^{98}

Знаменитый «манба-дацан», о котором шла речь в статье, был основан в конце XIX века хамбо-ламой буддистов Восточной Сибири Чайнзоном Иролтуевым в местности Нарин-Ацагат в 50 с небольшим километрах от Верхнеудинс-ка. Будучи сам уроженцем этих мест, Иролтуев хорошо знал, как красива здесь природа, богаты целебными травами луга, а вода в ключе — Аршане — отличается не только кристальной чистотой, но и большим, чем обычно, удельным весом.

В Ацагатскую медицинскую школу приезжали светила из монгольских монастырей: Домчок Норбуев, Чойжил Сим-бон, Чжансон, Тубдан, Дава Нима и другие. Поступить хувараком в этот «манба-дацан» стремились не только буряты, но и калмыки, западные монголы. Неудивительно, что популярность Аршана была необычайно велика.

Письмо Обермиллера и статья Семичова вызвали у Щер-батского горькие чувства — ведь Б.В. Семичов тоже был его учеником. Но что мог поделать академик? Обстановка в Институте востоковедения, под крышей которого к тому времени объединились (во избежание «бесконтрольности» ученых!) Азиатский музей, Институт буддийской культуры, Туркологический кабинет и Коллегия востоковедов, была тяжелой. Тон задавали члены ячейки содействия Общества марксистов-востоковедов, которые называли санскрит «поповским языком» и требовали прекратить изучение буддизма. Борьба с религией шла повсеместно и приняла уродливые формы. Немудрено, что Семичов не устоял, как впрочем, не устояли в те годы многие.

С конца 80-х годов газеты и журналы захлестнула волна публикаций, авторы которых стремились не только реабилитировать незаконно репрессированных в 30-е годы, но и осудить тех, кто был в той или иной степени причастен к этому. Иногда оценки были достаточно безапелляционными, ибо судить других, ничем при этом не рискуя, значительно проще, чем заглянуть в собственную душу а, если не ответить, то хотя бы задать себе вопрос: «А как бы я повел себя в подобной ситуации?» И, если говорить о людях науки, то придется признать, что многие представители старшего поколения считали вполне допустимым идти на определенный компромисс с властями, лишь бы иметь возможность заниматься любимым делом.

Так поступил и В.Б. Семичов, о котором Обермиллер писал своему учителю академику Щербатскому в 1928 году из Ацагата: «Положение его очень и очень незавидное; ему пришлось взять место ночного сторожа при гараже и он дежурит по 16 часов через день, кроме того дает уроки. Он в отчаянии, что не может посвятить все свои силы на занятия. Я всем этим очень огорчен; в занятиях с ним я убедился, что он действительно может многое сделать, если его только поставить в соответствующие условия».^{99}

За право попасть в «соответствующие условия» требовалось заплатить. И статья Семичова в «Советской этнографии»^{100} была, вероятно, платой или частью платы, хотя и дала ему лишь кратковременную отсрочку. Через несколько месяцев он будет репрессирован как бывший белогвардеец, ибо девятнадцатилетним юношей служил в радах армии Юденича.

Упомянутая статья, так взволновавшая Обермиллера и Щербатского, появилась не случайно. Ей предшествовала публикация М.К. Харахинова «Медицинская литература о Бурятии в свете письма т. Сталина». Письмо вождя было адресовано редакции журнала «Пролетарская революция». В нем говорилось, в частности, о необходимости выявлять в научных работах положения, чуждые марксистско-ленинской теории.

Идеологи от науки откликнулись на призыв вождя весьма оперативно. Была в срочном порядке создана специальная бригада для проверки печатной продукции и выявления ошибок, извращений и вредных теорий. А поскольку наиболее существенные работы были написаны по результатам научных экспедиций, то соответственно наиболее существенные ошибки и заблуждения были обнаружены именно в них. Авторы этих работ лишь вскользь упоминали о ламс-ком лечении, замалчивая реакционную роль ламаизма — установили эксперты! Более того, они обнаружили, что у отдельных авторов практически отсутствует классовое чутье: они ведут с ламами — санпросветработу, демонстрируют им работу микроскопа, рассказывают об этиологии венерических болезней и довольны тем, что в результате такого «содружества» ламы присылают к ним больных.^{101}

Разумный подход врачей, пытавшихся использовать лам для воздействия на больных, уклонявшихся от лечения в амбулаториях и больницах, не устраивал ревнителей идеологической чистоты в медицине. И врачей обвинили в том, что они своими действиями лишь укрепляют… авторитет ламства! В условиях антирелигиозного наступления, а тем паче «в свете письма т. Сталина», популярность медицинского центра при Ацагатском дацане (здесь лечилось до 300 больных ежемесячно) необходимо было развенчать любыми средствами. И Наркомздрав республики направил в Аца-гат комиссию, которой были даны четкие установки. Возглавил комиссию по поручению Наркомздрава Б. Семичов.

С поставленной перед ним задачей ученый справился блестяще. Недостатки в постановке лечебного дела, разумеется, были, но в статье речь шла вовсе не об их устранении. Сгустив краски, автор нарисовал мрачную картину, требовавшую радикального вмешательства. Его утверждения, что размежевание лечебной и религиозной деятельности лам — это всего лишь уловка, приспособление к политической обстановке, ясно обнаруживали истинную подоплеку проверки. А безоговорочное требование закрыть водолечебницу как источник заразы и запретить доставку лекарств из Урги и Китая, ликвидировать Совет тибетских медиков, отобрав у его председателя Д. Еццонова печать, штамп, отзывы ученых и другие документы, закрыть медицинскую школу окончательно подтверждало цели комиссии.

Имелся в статье и прямой элемент доноса, ибо Семичов обращал внимание налогового аппарата на «финансовую независимость Аршана как предприятия А. Доржиева».

Статья нанесла серьезный удар по тибетской медицине. Так жестко вопрос еще не ставился. Даже в журнале «Антирелигиозник» всего несколько лет назад говорилось, что при всех вредных последствиях практики медиков-лам, нельзя отрицать тибетскую медицину вообще и приравнивать ее к простому знахарству. Похоже, что времена наступали крутые…

Н. Н. Бадмаев, прочитав статью Семичова, расстроился не на шутку. Он понимал, что эта публикация для Л.Н. Федорова просто бальзам на сердце. Значит, следует ожидать очередных неприятностей.

Вопреки опасениям Бадмаева мифическая комиссия наконец превратилась в реальную организацию — приказом № 74 от 16 апреля 1934 года при дирекции ВИЭМ было создано Бюро по изучению восточной медицины. Председателем назначили профессора-фармаколога С. В. Аничкова, поскольку Л.Ф. Ильин отказался от участия в работе, секретарем — доктора А.И. Кузнецова. В состав Бюро вошли профессора А.Д. Сперанский, В.В. Савич, А.Ф. Гаммерман, И.А. Обергард, а также крупные клиницисты — Г.Ф. Ланг и М.В. Черноруцкий.^{102} Два последних впрочем в заседаниях ни разу не участвовали. Вошел в состав Бюро и Н. Н. Бадмаев, которому выдали постоянный пропуск как научному сотруднику 1 разряда по отделу патофизиологии. В этом была несомненная заслуга Сперанского.

Споры о том, как следует поставить изучение восточной медицины, начавшиеся еще до официального включения этой тематики в план научных исследований, не прекратились и после организации Бюро. Поскольку числящиеся в нем клиницисты не проявили решительно никакого интереса к изучению тибетской и арабо-персидской медицины, обсуждались в основном вопросы изучения лекарственного сырья.^{103} В этом направлении исследования действительно проводились.

А.Ф. Гаммерман выступила с докладом о работе ботаников, которые определили 265 образцов забайкальской флоры и 25, привезенных из Узбекистана, смонтировали гербарии. В Ботаническом институте провели анализы 80 образцов на алкалоиды, сапонины и горькие вещества, около 40 на эфирные масла и сделали микрохимический анализ 70 образцов на синильную кислоту, о чем с гордостью доложили на одном из заседаний.^{104} Вопрос же об открытии клиники по-прежнему был не решен.

На одном из заседаний Николай Николаевич не выдержал и выступил с яркой убеждающей речью:

— Поймите, я не против фармакологического изучения растений из арсенала тибетской медицины. Разумеется, это обогатит наши знания. Совершенно согласен, что оно необходимо для ядовитых растений, содержащих алкалоиды, сердечные гликозиды и некоторые другие вещества. Но нельзя ориентироваться только на «действующие вещества», которые выделяют из растений и готовят из них таблетки, а то и начинают искусственно синтезировать.

В природе нет балласта. То, что отбрасывается фармакологами и фармацевтами как ненужное, в действительности играет важную роль, смягчая, дополняя, корректируя действие основного компонента. Конечно, химически чистые вещества действуют сильнее, но только в одном направлении, а это далеко не всегда благо для больного. Каждое растение — это не сырье для извлечения действующего начала, а лекарственный препарат, наиболее эффективный в своей целостности.

Более того. Многие думают, что тибетские врачи составляли прописи из множества компонентов из-за отсутствия знаний. Дескать, не поможет одно, так поможет другое. Давайте не будем столь высокомерны. Тысячелетний опыт стоит не меньше химических анализов и опытов на крысах.

Забегая вперед, скажем, что сегодня наиболее мыслящие фитотерапевты разделяют эту точку зрения. Вот что пишет, к примеру, доктор медицинских наук О.Д. Барнаулов:

«Фармацевтический подход к фитотерапии, аналитическая химия, современная фармакология закрепили врачебное мышление на принципе «действующих веществ». Этот принцип до определенного времени играл положительную роль при освоении научной медициной ядовитых растений. Распространение этого принципа на нетоксичные растения (оценка их только как сырья для извлечения действующих веществ) тормозит развитие теории и практики траволечения, противореча как опыту тысячелетий развития фитотерапии в странах Восточной Азии, так и практике отечественных фитотерапевтов».^{105}

Более того, ученый экспериментально доказал, что отвары 73 видов из 115 изученных им растений действовали значительно эффективнее, чем выделенные из них химически чистые природные вещества. В ряде случаев последние не только не облегчали, а, напротив, утяжеляли течение патологических процессов у лабораторных животных. Причем в этом случае любимый аргумент скептиков о суггестии, т. е. внушении, следствием которого зачастую объясняется исцеление больных, абсолютно неприменим!

Теперь уже известно, что одним из механизмов лечебного действия отваров и настоек из трав является информационный. Множество органических веществ, присутствующих в растении, а тем более в многокомпонентном сборе, находятся в ничтожных количествах, которыми пренебрегали ученые-фармакологи. Однако оказалось, что они несут необходимую информацию для рецепторов, воспринимающих химические сигналы. Утрата многих съедобных растений, приправ в рационе современного человека наряду с применением химически чистых веществ в виде лекарственных препаратов послужила причиной снижения устойчивости к заболеваниям. Использование содержащих множество природных соединений пищевых добавок, выбор которых сегодня достаточно велик, нередко нормализует состояние без дополнительного лекарственного воздействия.

Однако и сегодня далеко не все врачи осознали важность натуротерапии и комплексного подхода к лечению и стоят на тех же позициях, что и давно ушедшие из жизни оппоненты Бадмаева. Им адресованы строки из статьи Л.Д. Барнаулова:

«К сожалению, простые уроки эмпирической медицины со скепсисом воспринимаются европейской медицинской наукой, в то время как в тибетской традиционной медицине немыслимо разьединение фито- и психотерапии, лечения минералами, продуктами животного происхождения, массажем (умащиваниями), предписаниями здорового образа жизни. К ним в «Чжуд-ши» относятся рекомендации покоя, созерцания красот природы, общения с приятным собеседником. Европеизируя эти рекомендации, ставится вопрос о фитодизайне — высоком, эстетически позитивном воздействии растений на человека, его зрительный, слуховой (шелест листвы или тишина леса), обонятельный (запахи полыни, цветущей липы), вкусовой анализаторы. В индо-тибетской медицине не случайно уделяется внимание подбору растений по вкусу в зависимости от заболевания».^{106}

А теперь вернемся в 30-е годы на заседание Бюро восточной медицины, где Бадмаев отстаивал необходимость клинической проверки предлагаемых им средств:

— Разумеется, работу ботаников, фармакогностов и фармакологов надо продолжить. Однако, если мы будем ждать пока они закончат свои исследования, до открытия клиники вряд ли доживет кто-либо из присутствующих. Зачем откладывать клиническую проверку тибетских средств? У меня накопилось несколько тысяч наблюдений. Все они зафиксированы в письменном виде. Среди моих пациентов немало солидных людей, есть, кстати, и врачи. Почему вы так упорно не желаете принимать это во внимание?

Горячо поддержал Бадмаева профессор Сперанский и не только потому, что являлся его пациентом. В отличие от многих ученых-медиков он прекрасно отдавал отчет в том, что научной дисциплиной медицина сделалась совсем недавно, а лечением и профилактикой болезней люди занимались не одно тысячелетие:

— Уважаемые коллеги! Нельзя же отказаться от полезного прошлого только во имя так называемой научности. Вы не хуже меня знаете, сколько сомнительных теорий существует по сей день. А ведь в угоду им нередко приносится здоровье больного.

Вы боитесь лечить «непроверенными средствами», вернее не проверенными вами средствами, т. е. боитесь эксперимента. Но разве, прописывая больному известные средства, вы не ставите эксперимент? Результат действия того же аспирина или валерьянки может быть совсем иным, чем вы ожидаете, и каждый опытный врач это знает. Я уже не говорю о полостных операциях. Они не кажутся экспериментом только потому, что стали привычными. Если уж называть вещи своими именами, то всякая форма вмешательства в функции сложного организма есть не что иное, как эксперимент.

Существует множество болезней плохо поддающихся лечению. Есть больные, которым не помогают шаблонные методы. Почему мы не можем в условиях клиники, под тщательным врачебным контролем, попытаться освоить новые, а вернее старинные, методы лечения? Конечно, одному Николаю Николаевичу такая задача не по силам, но ведь он может привлечь других специалистов в своей области, того же Тамергонова, например. Уверен, что и нарком здравоохранения Бурятии Трубачеев поможет кадрами.

Присутствующие разошлись во мнениях. Одни считали, что применять научно не проверенные средства недопустимо, другие настаивали на том, что само название института — экспериментальной медицины — позволяет открыть при нем клинику для апробации методов восточной медицины уже сейчас. Но все согласились, что будет неплохо вынести вопрос о восточной медицине на обсуждение в Доме ученых.

Переговоры об организации клиники то затихали, то вновь вставали на повестку дня. Одно было ясно: даже если клиника и откроется в ближайшее время, лечиться в ней будут единицы. Ассортимент растительного лекарственного сырья, привезенного Забайкальской экспедицией, был явно недостаточен, сырья животного происхождения было и того меньше. Фактически готовить многие лекарства было просто невозможно из-за отсутствия полного набора необходимых ингредиентов!

Вечером, закончив все дела, Бадмаев сел писать очередную служебную записку руководству ВИЭМ. Необходимо снарядить экспедицию не только в Бурятию, но и в Монголию, а еще лучше и в Китай — указывал он. Значительную часть сырья бурятские эмчи-ламы (лекари) привозили оттуда. Закупали они преимущественно пряности, плоды миробалана, граната, лимона — все это в сильно засушенном виде. Эти полуфабрикаты обычно завертывали в китайскую бумагу и складывали для перевозки в мешки из сыромятной кожи — тумуны.

Для успешности экспедиции он предлагал заручиться содействием монгольского правительства через советского полномочного представителя в Улан-Баторе. Не забыл упомянуть о том, что существенную помощь может оказать известный востоковед профессор М.И. Тубянский, работающий в Ученом комитете Монголии. Переводчиком можно послать С.Д. Дылыкова, родственника Доржиева.

В качестве организатора Бадмаев предлагал кандидатуру Александра Бернгардовича Ритова, опытного снабженца, рекомендованного начальником строительства ВИЭМ Садовским.^{107}

К докладной прилагалась краткая инструкция о закупке лекарственного сырья в Монголии и Китае с точным указанием его ассортимента и количества. Список А, более полный, включал 151 название, общим весом 1252 килограмма и 100 граммов, более краткий список Б — 52 названия общим весом 247 килограммов 600 граммов. Все дозировки были просчитаны, отсюда и такая точность.

Далее шли конкретные указания, на что следует обратить особое внимание при покупке сырья. Так, Бадмаев предупреждал, что растительное сырье следует обязательно перебрать, ибо в нем всегда присутствуют земля, песок, камешки. Прочность упаковочных материалов надо обязательно проверить, так как мешки с твердыми минералами в дороге нередко перетираются. При покупке миробалана необходимо убедиться, что он не подвергался выварке. Недобросовестные продавцы частенько подсовывают неопытным покупателям уже вываренные орешки вместо свежих, поскольку отвар содержит дубильные вещества. Поэтому надо заинтересовать торговую фирму тем, что она станет постоянным поставщиком.^{108}

Прилагалась памятка и о том, как надо заготавливать медвежью желчь, чтобы она не потеряла лечебных свойств: вынутый из туши убитого животного желчный пузырь крепко перевязать бечевкой и подвесить в сухом теплом помещении. И только когда желчь затвердеет, ее можно пересылать и хранить. В противном случае она быстро портится и приобретает дурной запах.^{109}

Несмотря на энергичные действия Бадмаева экспедиция в Монголию и Китай не состоялась. Федоров одну за другой отклонял предлагаемые кандидатуры на должность ее руководителя. Все ограничилось повторной командировкой в Забайкалье П.И. Виноградова, которому удалось выполнить намеченный план лишь частично. Он привез всего 314 килограммов сырья, включая лекарственные травы, минералы, мясо змеи и медведя, легкое лисицы, кабаний желудок и медвежью желчь. Кроме того, удалось договориться, что с редкого медицинского словаря «Номтон-ренги-жи-Даск», который хранился в единственном экземпляре в одном из дацанов (еще один экземпляр этой книги имелся в Монголии), снимут копию.^{110}

Работу экспедиции затрудняла вспышка сибирской язвы, свирепствовавшая в Хоринском районе. Но еще больше беспокоила Виноградова угроза, нависшая над Ацагатским аршаном, этой природной плантацией лекарственных растений. Здесь была основная экспедиционная база ВИЭМ, располагавшая комплексом построек, поскольку здесь находилась школа тибетских медиков. Местные власти уже несколько лет всячески препятствовали ее работе: финин-спекция обложила школу земельной рентой в сумме 3240 рублей 19 копеек, налогом со строений в размере 2811 рублей и страховкой в 92 рубля 30 копеек. Столь зверские поборы применялись лишь по отношению к молитвенным домам. К ним-то и приравняли школу тибетской медицины, поскольку все ее преподаватели были ламами.

А. Доржиев обжаловал решение фининспекции в Нар-комфин СССР, а копию выслал в Наркомат иностранных дел, поскольку считался главой Монгольско-Тибетской миссии, и в Постоянную комиссию при ВЦИК по вопросам культов. Свое несогласие он мотивировал тем, что поселение, в котором находится здание школы, не является территорией хида (буддийского монастыря). Кроме того, это здание принадлежит лично ему. Площадь, обложенная земельной рентой, намного завышена, а размер налогов определен по ставке, установленной для города, хотя школа находится в 50 километрах от городской черты.^{111}

Действия фининспекции явно ущемляли права тибетских медиков. Однако было ясно, что власти будут действовать, если не мытьем, так катаньем, и Доржиев предложил всю недвижимость Аршана в дар ВИЭМ. Руководство института на предложение никак не отреагировало. Местные активисты решили устроить в Аршане кумысолечебницу, правда, так и не собрались. Но теперь взялись за дело всерьез и уже вывезли один дом в местный совет. Разгромят ли они Аршан полностью, во многом зависело от позиции руководства ВИЭМ. Однако Федоров от решения этого вопроса уклонился.

Для научного изучения тибетской медицины необходимо было перевести на русский язык как можно больше тибетских первоисточников. Забайкальская экспедиция привезла немало ценных ксилографов, и надо было заняться ими вплотную. Для этого требовался специалист высокого класса. Тибетские врачи пользовались не лаконичной и сухой профессиональной терминологией, а образными сравнениями, часто непонятными как филологам, не знавшим медицины, так и европейским врачам.

Николай Николаевич хорошо помнил, какие споры, толки, а порой и злобные выпады вызвал сделанный его дядей вольный перевод двух томов основного тибетского медицинского трактата «Жуд-ши». Один из рецензентов даже заявил, что «сочинение г. Бадмаева представляет изумительный сборник нелепостей, изложение которых в форме общедоступного лечебника несомненно может принести… крупный вред общественному здоровью».^{112} А ведь в этой книге речь шла вовсе не о конкретных способах лечения, которые при неправильном их использовании действительно могут принести вред, так же как и европейские, а об общих положениях тибетской медицины. Рецензент не сумел или не захотел вдуматься в их смысл.

Ну, что смешного в том, что тибетские медики называют сердце царем органов, которые обхватывают большие доли легких и держат его, как мать держит на руках своего ребенка! Уподобляют печень горе с острыми краями, а почки — силачам со сложенными назад руками. Желудок они сравнивают с котлом для варки пищи, имеющим форму редьки с четырьмя складками, желчный пузырь с мешочком золота, подвешенным к печени. Зачем придираться к образным сравнениям, принятым в историко-культурных традициях Востока? Надо попытаться вникнуть в смысл сложных метафор, за которыми стоит ценная медицинская информация.

Если в тибетском сочинении говорится о том, что заболел король, сановники задыхаются, вельможи обливаются потом, — нельзя воспринимать это буквально. Король — это сердце, сановники — легкие, вельможи — крупные суставы, следовательно речь идет о сердечно-легочной недостаточности с застойными явлениями в легких и отечностью крупных суставов.

Профессор А.М. Позднеев, который перевел «Жуд-ши» через несколько лет после П. А. Бадмаева, несмотря на помощь ученых-лам так и не смог отрешиться от буквального перевода. В результате вето «Учебникетибетской медицины»^{113}появился ряд нелепостей. К примеру, в раздел «О болезнях грудной части туловища» он включил лечение головных, глазных, ушных и носовых болезней, а также болезни рта и зоба, а все потому, что неправильно перевел тибетский термин «луй-дод». Последний подразумевает верх тела в широком значении, а отнюдь не его грудную часть. Несведущий же человек, прочитав этот учебник, может подумать, что тибетские медики вообще не знали анатомии или описали анатомию не человека, а какого-то мифического безголового существа, у которого глаза и рот находятся на груди.

Да, от квалификации и эрудиции переводчика зависит очень многое, и Бадмаев искренне радовался, что ему удалось уговорить востоковеда Е.Е. Обермиллера принять участие в работе Отдела восточной медицины. В дирекции ВИЭМ, куда Гадмаев пришел с докладной запиской, в которой просил привлечь Обермиллера для переводов и обеспечить ему специальное ортопедическое кресло, поскольку тот болен, кадровик удивленно спросил: «Неужели поздоровее никого не нашли?» — «Это лучший специалист не только в Ленинграде, но и во всей стране, — твердо ответил Бадмаев. — Институту повезло, что он дал свое согласие на сотрудничество».

На следующий день на докладной появилась начальственная резолюция: «Зачислить в отдел восточной медицины научным сотрудником / разряда с 15 июня 1934 года, ставка 350 руб.»^{114}

Н. Н. Бадмаев не преувеличивал. Евгений Евгеньевич Обермиллер действительно слыл среди специалистов лучшим знатоком тибетской литературы. Судьба его складывалась не просто, как, впрочем, не просто складывалась она у большинства интеллигенции в послереволюционные годы. Однако жизнь Обермиллера, помимо внешних обстоятельств, отягощало тяжелое наследственное заболевание нервной системы (сирингомиелия), от которого его мать умерла в тридцатилетием возрасте, оставив сына на попечение тетушек. Мальчик обладал феноменальной памятью и большими музыкальными способностями, его прочили в композиторы и исполнители. Он, однако, выбрал совсем иной путь.

В 1918 году Обермиллер поступил в Петроградский университет на естественное отделение физико-математического факультета, но вскоре, как говорится в биографической справке, «для изыскания средств к существованию должен был оставить учебу и работать счетоводом».^{115} Однако вскоре проявились грозные симптомы заболевания, которое быстро прогрессировало.

Потеряв работу по нездоровью, он восстановился в 1922 году в университете и в 1925 окончил отделение языковедения и литературы факультета общественных наук по Дальневосточной секции, став внештатным сотрудником издательства Академии наук. К тому времени у него уже была поражена правая сторона тела: он сильно волочил ногу при ходьбе, а рука висела как плеть, так что ему пришлось выучиться писать левой. Его тетушка Елизавета Карловна Шведе до самой его смерти (Обермиллер скончался в возрасте 33 лет) была его добровольным секретарем, помощницей, сиделкой, выполняя множество таких дел, которые для здорового человека не составляют труда, но жизнь больного делают подчас невыносимой.

В 1926 году Обермиллер впервые отправился в далекую Бурятию, причем предпринял это путешествие за свой счет. Полученные им данные представляли большой интерес для науки, и с 1927 года он, уже по заданию Академии наук, побывал в экспедициях по обследованию бурятских дацанов пять раз.

Там, в Бурятии, Обермиллер с горечью отмечал, что раскол между сторонниками А. Доржиева и консервативно настроенными ламами «производит очень тяжелое впечатление и нет никакой надежды, что было бы когда-нибудь примирение. Неделю тому назад я поехал в дацан на праздник Майтрейи,[17] и что я там увидел? Оба лагеря праздновали отдельно и притом один рядом с другим, вся церемония и тут и там была совершенно та же; те же тексты и обряды, прямо глупо!»^{116}

Однако с Обермиллером охотно контактировали представители обеих враждующих сторон. В июле 1928 года ученый писал из Ацагата академику Ф. И. Щербатскому:

«Я опять могу повторить то же, что говорил Вам когда-то: я приехал к себе домой… По приезде сюда я был приятно поражен, когда мне передали две китайские пилюли, которые мне помогли в прошлом году — как подарок от Хам-бодоржиева. Сегодня я имел первое свидание со своим старшим врачом Дондубом Иондаковым и передал ему привезенные мною в подарок медицинскому дацану анатомические рисунки, чем очень угодил ему. Он высказал мысль, что медицинский дацан, находясь во всех отношениях в крайне беспомощном и бесправном положении, выиграл бы много, если бы им заинтересовался наш институт и «взял бы под свою высокую руку». Разделяя этот взгляд, я думаю поговорить об этом с Сергеем Федоровичем».^{117} (Речь идет об академике С. Ф. Ольденбурге. — Т.Г.)

Обермиллер подолгу беседовал с ламами, изучал древние тексты. Его глубокий интерес и незаурядная эрудиция располагали собеседников, и они охотно делились с ним своими знаниями. Вместе с ламой Будаевым Обермиллер разобрал содержание основного медицинского трактата «Чжуд-ши», а затем Будаев по его просьбе составил обозрение всех толкований этого труда. Он же сообщил ученому множество исторических сведений о том, как тибетская медицина проникла в Бурятские степи.

Руководство Академии наук высоко оценило помощь, оказанную ее сотрудникам. Академик-секретарь И.Ю. Крачковский направил А. Доржиеву благодарственное письмо.

«Достопочтенный лама, — говорилось в нем. — Согласно постановлению Отделения Гуманитарных наук СССР спешу выразить Вам от имени Академии благодарность за оказанные Вами сотруднику Академии Е.Е. Обермиллеру во время его командировки летом текущего года в Забайкалье, содействие и помощь, способствующие выполнению Е. Е. Обермиллером возложенного на него научного поручения».^{118} За содействие Обермиллеру получил также благодарность непременного секретаря Академии наук СССР академика С.Ф. Ольденбурга и директор Ацагатской медицинской школы Д.И. Мункуев.

Зачисленному в штат ВИЭМ Евгению Евгеньевичу Обермиллеру поручили перевод двух тибетских медицинских сочинений. Одно из них было посвящено широко применяемым в качестве лечебного средства прижиганиям, другое — раку, ибо в число проблем, которые руководство института обещало решить в ближайшем будущем, входила победа над раковыми заболеваниями.

Труд о прижиганиях ученый перевел. И хотя он выполнил его блестяще, стало ясно, что без знания основ тибетской медицины пользоваться им как руководством к действию невозможно. Не зря Бадмаев постоянно твердил о том, что тайны врачевания можно постигнуть только под руководством наставника.

В трактате говорилось, что прижигания показаны при всех болезнях «холода», «слизи» и «ветра», а также для лечения болезней сосудов, при безумии, забывчивости и для «обрывания конца болезней жара». Противопоказания включали «жар желчи» и болезни крови. Но кто из европейских врачей имел представления об этих понятиях? Большинство из них просто не желали забивать себе голову этой, как они считали, абракадаброй.

Указания относительно точек для прижигания тоже требовали дополнительной расшифровки, поскольку говорилось, что они бывают двух видов: точки, которые «указывает сама болезнь», и точки, «которые должен знать врач». С первыми еще можно как-то разобраться, поскольку при их надавливании появляется «приятная боль», остается вмятина от пальцев врача или чувствуется онемение. А вот как определить точки, «которые должен знать врач»? Правда, в трактате было указано, что общее число их 61 и находятся они на голове, руках, ногах, передней и задней поверхности тела.

Но их названия — точка «ветра», точка «желчи», точка «слизи», точка «ровный огонь» и т. д. ничего не говорили врачам. Запрещалось прижигать «двери всех органов чувств»!

Столь же непонятной была информация о степени и кратности воздействия при прижигании. Процедура прижигания имела четыре вида: варка, сжигание, поджаривание и прогревание. Варка применялась до двадцати раз при «брас» и «скран», сжигание — при болезнях «слизи», «чху-сэр» и «ветра» в груди, поджаривание — до пяти — семи раз при болезнях «ветра» и глистах, а также болезни «рцза-гху», а прогревание применялось однократно при лечении детей.

Прижигание производится с помощью трута из эдельвейса, который нужно собирать осенью. Стебли растения сплющиваются и туго скручиваются жгутиком, причем его основание должно быть твердым и круглым, а кончик — заостренным. Поставив трут на нужную точку, надо поджечь его, творя молитву «убежища». Когда огонь дойдет до кожи, погасить, и остатки трута осторожно снять ложечкой после исчезновения дыма.

Закончил ли Обермиллер перевод трактата о раке? Неизвестно. 3 июня 1935 года в возрасте 33 лет он скончался от поражения мозга. По свидетельству тетушки, неотлучно находившейся при нем, он лишь за два дня до смерти прекратил работу. Похоронили ученого на Смоленском лютеранском кладбище. Для советского востоковедения это была большая потеря.

Наконец Бюро восточной медицины приняло решение об организации клиники, в которой будет проводиться апробация средств и методов не только тибетской, но и арабо-персидской медицины. Это был весьма ловкий ход со стороны дирекции. Если, в первом случае кандидатура Бадмаева на роль руководителя была бесспорной, то при расширении тематики появилась возможность отодвинуть его в сторону под благовидным предлогом. Для Всесоюзного института при Совнаркоме будет солиднее, если клинику возглавит профессор, пусть даже знакомый с восточной медициной немного. Наиболее подходящим для этой роли оказался Сергей Петрович Заводской, кандидатуру которого активно поддержал С.В. Аничков.

С.П. Заводской, конечно, не обладал такими знаниями в области восточной медицины как Бадмаев, но некоторый опыт ее изучения все же имел. Он получил его в Средней Азии, где с 1932 года заведовал факультетской диагностической клиникой Узбекского университета. Ученый приобрел целую библиотечку медицинских трудов на арабском языке и фарси, а также аптеку знаменитого табиба Муллы Варата и организовал проверку некоторых методов лечения из арсенала табибов. К работе привлекались и сами табибы из числа рекомендованных ГПУ, в том числе афганский табиб Атолла-хан и любитель-ботаник табиб Хотонов. Теперь Заводскому предстояло продолжить начатые в Самарканде исследования в клинике ВИЭМ.^{119} Естественно, что в этом он был заинтересован больше, чем в тибетской медицине.

Бадмаева назначили консультантом. При всем негативном отношении к нему директор ВИЭМ Л.Н. Федоров, опытный политик, понимал, что полностью проигнорировать инициатора организации клиники нельзя — Горький этого не простит. Но всерьез наладить изучение средств и методов тибетской медицины в сложившихся условиях было невозможно…

Научный сотрудник Отдела народной и восточной медицины Александров нервничал. Месяц назад его назначили ответственным по административно-хозяйственной части за организацию клиники восточной медицины, лаборатории и музея. Смета расходов была утверждена, и бухгалтерия уведомила его, что деньги выделены — на закупку оборудования 6 тысяч и еще 23 по статье 5. Однако из означенных сумм ему удалось получить всего жалких 300 рублей, и даже их он не может потратить на неотложные нужды, ибо жестко повязан инструкцией о порядке расходования средств.

В дирекции ему сказали, что в связи с реорганизацией ВИЭМ и переводом ряда крупных отделов в Москву освободится часть оборудования и мебели, которые вполне можно использовать для обустройства клиники. В результате все обещания свелись к тому, что в течение двух недель он ежедневно бегал в дирекцию с заявкой на транспорт для перевозки мебели, но его каждый день кормили обещаниями выделить машину завтра. Когда наконец злосчастная транспортная проблема была решена, выяснилось, что и перевозить-то особенно нечего: два старых шкафа, требующих починки, четыре стола и три стула. Остальную мебель (какую именно не говорилось) выделят позднее, так же как и необходимый инвентарь (один бог знает, что под этим подразумевали снабженцы) из расформированных отделов. Пока что в распоряжение клиники отдали лишь учебный микроскоп, который требовал переделки даже для выполнения анализов мочи и кала.

Зашли в тупик и переговоры с больницей им. Ленина, в которой предполагалось открыть клинику. Главный врач Крынский, представив в научную часть ВИЭМ штатную карточку на средний и вспомогательный персонал, сообщал, что во внимание не приняты научные сотрудники, лечащие врачи и лаборанты. Среднего и вспомогательного персонала набралось до 25 человек: медсестры, санитарки, бельевщица, буфетчица, ванщица, швейцары, гардеробщицы. Кто, спрашивается, будет оплачивать их работу — ВИЭМ или больница? Договор между учреждениями был составлен наспех и имел много пробелов. Бесконечные согласования, просьбы, а главное отсутствие средств ставили под сомнение реальность открытия настоящей клиники.

А между тем С.П. Заводской на заседании 9 сентября 1934 года доложил, что клиника организована! В ней уже лежат 13 больных, которых предполагается лечить кисломолочными продуктами по методу среднеазиатских таби-бов. Получить в распоряжение две палаты и поместить туда больных — разве об этом шла речь?

Не решен вопрос и с помещением для хранения запасов лекарственного сырья. Оно должцо быть просторным и сухим, иначе сырье может сопреть или загнить. А то еще ша-шень заведется, тогда надо срочно изымать зараженный материал. Словом, кроме помещения, необходимо и ответственное лицо, которое будет следить за порядком.

Еще сложнее обстояло с вопросом обработки сырья, которое необходимо измельчать до степени пудры. И «Фар-макон», и «Завод врачебных заготовлений» отказались готовить лекарства, не включенные в фармакопею. Бадмаев настаивает, что необходимо сначала отобрать все составные части лекарства и измельчать их сразу, а не по отдельности, с помощью шаровой мельницы, а потом просеивать через сито. Необходимо осуществлять это во избежание путаницы и ошибок под его личным контролем. Техническое задание на изготовление мельницы несколько месяцев мариновали в экспериментальных мастерских института, а затем чертежи вернули, заявив, что им эта задача «не по зубам».

Спрашивается, как же лечить больных? Приготовить нужные лекарства нет возможности, водолечебница не оборудована, кадровый вопрос не решен.

Обуреваемый грустными мыслями Александров решил доложить обо всем Бадмаеву письменно, иначе, того и гляди, его же и обвинят в нерасторопности и неумении наладить дело.^{120}

Бадмаев внимательно прочитал докладную и грустно улыбнулся: «Нежели вы, молодой человек, до сих пор не поняли, что вся бестолковщина возникает не случайно? Мои искренние сторонники, коих в институте по пальцам можно перечесть, без санкции администрации не то, что оборудования, казенного гвоздя не дадут, побоятся. Зато активно уговаривают начать лечение больных лекарствами из моей личной аптеки якобы в интересах дела. У меня пациентов и так хватает, и лечу я многих между прочим бесплатно. Если уж говорить об интересах дела, то надо побыстрее налаживать научное изучение тибетской медицины — открыть настоящую клинику с полноценной аптекой, лабораторией, отделением для ванн и механотерапии, а именно этого Федоров как раз и не хочет. Потому и создает видимость деятельности: занимается бумаготворчеством — прожекты, приказы, и все это ничем не подкреплено».

Вскоре Бюро по изучению восточной медицины переименовали в Бюро по изучению восточной и народной медицины. Правда, кроме Бадмаева, никто не придал этому большого значения.

А вот Николай Николаевич сразу понял, что эта незначительная, на первый взгляд, добавка одного слова знаменует собой принципиальное отступление от первоначальной идеи, осуществления которой он так долго и упорно добивался. Вновь и вновь пытался объяснить он коллегам, что тибетскую медицину нельзя приравнивать к народной и низводить ее до уровня знахарства. Не отдельные лекарственные средства надо испытывать, а изучать всю систему взглядов, весь врачебный арсенал, включающий, кроме лекарственных препаратов, психотерапию, диететику и разнообразные физиотерапевтические методы лечения.

Надо сказать, что и сегодня традиционные восточные системы нередко путают с народной медициной, хотя различия между ними достаточно принципиальны. Опыт народной медицины как на Западе, так и на Востоке запечатлен лишь в изустных преданиях. Традиционные системы связаны с появлением центров мировой цивилизации и закреплены в письменных источниках. Чтобы овладеть этими знаниями, требуется длительное обучение под руководством опытного наставника.

На заседании 23 октября 1934 года Бадмаев пытался убедить в этом членов Бюро. Он говорил также, что реальных условий для клинической проверки предполагаемых средств в Институте не создано: запаса лекарств хватит лишь на несколько дней, отсутствует водолечебница. Работать в таких условиях — значит обречь идею на провал.

Члены Бюро уговаривали Бадмаева выделить для Института часть его личной аптеки, ссылаясь на то, что один документированный в условиях клиники случай ценнее, чем десятки амбулаторных излечений, не документированных должным образом. Что касается переименования Бюро, то ведь нельзя же создать два отдела — тибетской и народной медицины. Новое название даже позволит расширить рамки исследований.^{121}

Положение было безвыходным. Если Бадмаев откажется работать в таких условиях — это будет только на руку Федорову, и его обвинят в том, что он избегает научной проверки своих методов. Если согласится, то в случае любой неудачи будет скомпрометирован. Об отсутствии должных условий никто и не вспомнит. Подумав, Бадмаев все-таки согласился. Однако его опасения оправдались с лихвой.

28 января 1935 года приказом № 27 по ВИЭМ Отдел народной медицины (как видим, очередное переименование отражало политику руководства института, игнорирующего тибетскую медицину) закрыли под предлогом реорганизации института! Несколько крупных отделов ВИЭМ в это время переехали в Москву, бывший же Императорский институт экспериментальной медицины превратился в филиал столичного центра, куда передали все штаты и лимиты Отдела народной медицины. Приказом по ленинградскому филиалу от 10 февраля (как видим, события разворачивались стремительно) от занимаемых должностей были освобождены С.П. Заводской, С.В. Аничков, А.Ф. Гаммер-ман, В.В. Закусов, М.И. Шупинская, И.А. Бржезицкий, Е.Е. Обермиллер и, разумеется, консультант Бадмаев. Договор с больницей им. Ленина, на базе которой отделение просуществовало всего два месяца (предполагаемая клиника восточной медицины так и не была организована), расторгли, а больных выписали или перевели в другие лечебные учреждения.^{122}

Как свидетельствуют архивные документы, за это время в отделении получали лечение по рецептам Бадмаева всего три человека, страдающих диабетом, и четыре больных с фурункулезом.^{123} Естественно, что столь малое число наблюдений и кратковременность лечения не позволяли судить об его эффективности, несмотря на определенные положительные сдвиги в состоянии пациентов.

На этом изучение восточной, в том числе и тибетской, медицины в стенах института практически закончилось. В то же время органы здравоохранения еще не сняли эту проблему с повестки дня, тем более что Н. Н. Бадмаева активно поддерживали влиятельные пациенты.

Выяснить более подробно отношение руководства ВИЭМ к открытию клиники восточной медицины я надеялась, изучив протоколы партийных собраний ленинградского филиала института. Не получилось! Все протоколы, как оказалось, были уничтожены в 1941 году, когда часть архивов сожгли, опасаясь, что они могут попасть к немцам.

В лаборантской кафедры фармакогнозии Химико-фармацевтического института две студентки-старшекурсницы старательно монтировали гербарий под руководством профессора Адели Федоровны Гаммерман, которая по ходу дела давала нужные пояснения.

— Обратите внимание, коллеги, на эти астры. Те, что с сиреневыми язычковыми цветками, по-латыни называются, как вы знаете, Астер алтаикус вильд, а по-тибетски «луг-миг-чок». Тибетское название Астер альпинус — тех, что с голубыми цветками, — «луг-миг-ман-ба», т. е. «овечьи глаза». Запомните: приставка «чок» добавляется к названиям лучших целебных растений, приставка «ман» или «ман-ба» к названиям тех, чьи лечебные свойства послабее.

Почему цветочные корзинки обоих видов Астер в тибетской медицине входят в состав средств от кашля, понятно — наши анализы выявили наличие в них сапонинов[18], обладающих отхаркивающим действием. Но вот что интересно — в астре «луг-миг-чок» их гораздо больше. Каким образом ламы безошибочно отличали лучшие сорта — просто непостижимо. Ведь они ни химических анализов, ни фармакологических исследований не проводили!

Теперь взгляните на изображения растений в этом ксилографе. Он называется «Дри-мэд шэл-пхрэнг». У него весьма интересное название: «В целях исправления ошибок, которые обнаружились в знаниях о лекарствах». Заметили, что рисунки — по-тибетски они называются дун-пе, с точки зрения ботаника грешат неточностями? У одних растений что-то выделено, преувеличено, другое, напротив, упущено. Но во всех случаях подчеркнута именно та часть, которая представляет интерес для медика. Если лекарственным сырьем является корень, то он выглядит на рисунке несоразмерно большим. Если с лечебной целью используются плоды, то цветков на рисунке может не быть вообще или же на одном растении слева будут изображены цветки, а справа плоды. Иногда характерные особенности растения воспроизводятся точно. Обратите внимание, как легко узнаются цветки со шпорцем у всех видов живокости — дельфиниум — по-тибетски «снго-шиг-гзод», т. е. «гасящий лишай».

Бывает, что в ход идут условные обозначения, понятные только «посвященным». Тайные знания передаются из поколения в поколение. Ну, разве по этим лоскуткам с ячеистой поверхностью и сетью жилок, даже отдаленно не напоминающим форму листа, можно догадаться, что это лагос-пис распростертый, по-тибетски «да-баг»?

Мини-лекцию прервал телефонный звонок:

— Уважаемая Адель Федоровна, должны Вас уведомить — только что принято решение о закрытии Отдела народной и восточной медицины в связи с переводом ряда отделов в Москву. Все штаты и лимиты передаются туда, — сообщила сотрудница отдела кадров ВИЭМ. — С 15 февраля Вас освобождают от занимаемой должности.

Гаммерман положила трубку и задумалась. Обидно останавливать работу, когда сделано уже немало. По результатам двух экспедиций ею совместно с Семичовым составлен тибето-латинский словарь на 400 растений. Скольких лам они опросили, тщательно записывая полученные сведения! Собрали образцы растений и лекарственного сырья, заканчивают составление гербария, подобрали иностранную и отечественную литературу о химическом составе и действии некоторых индийских растений из арсенала тибетской медицины. А, главное, провели ориентировочное химические исследование 80 забайкальских образцов и получили обнадеживающие результаты. Оказалось, что ламы подбирали растения местной флоры с умом. Они действительно успешно заменяли импортные. Любопытно, что заменители были подобраны в основном к травам, листьям и цветкам, т. е. к хрупкому, скоропортящемуся сырью, которое трудно перевозить. Корни, сухие плоды и семена, не страдающие от перевозки во вьюках и годами не теряющие при правильном хранении целебной силы, в основном оставались привозными.

Нет, прерывать работу ни в коем случае нельзя!

Через несколько дней А.Ф. Гаммерман подала директору ВИЭМ докладную записку, предлагая безвозмездные услуги в качестве консультанта. Она также бралась организовать помощь студентов и сотрудников Ленинградского химикофармацевтического института. От ВИЭМ требовалось немногое: выделить три постоянные ставки (научный сотрудник, научно-технический сотрудник, служительница), обеспечить снабжение реактивами для химического и фармакологического анализа, перепечатку трудов.

Дальнейший сбор сырья Гаммерман предполагала осуществлять силами Ботанического института, а в случае надобности привлекать для консультаций по забайкальской флоре И. В. Палибина, а по среднеазиатской Б. А. Федченко. На местах пользоваться консультациями доктора Жабэ и доктора Абдулаханова.^{124}

Поскольку дирекция ВИЭМ находилась теперь в Москве, по установленному порядку докладная поступила сначала в ленинградский филиал, а затем уже с препроводительной его директора профессора Н. Д. Бушмаки-на была направлена Л. Н. Федорову. Собственно говоря, судьба предложения Гаммерман была предрешена уже на месте. Н. Д. Бушмакин счел ее предложения излишними: «Нахожу со своей стороны открытие такой лаборатории (имелись в виду три сотрудника. — Г.Г.), оторванной от Института, при наличии фармакологического отдела (Савича), малорентабельным».

Вскоре на докладной появилась резолюция за неразборчивой подписью: «По указанию директора ВИЭМ’а условия Гаммерман неприемлемы»!.^{125}

Весь запас лекарственных трав, заготовленный забайкальской экспедицией, Федоров распорядился увезти в Москву.

А.Ф. Гаммерман было обидно, что плодами ее трудов распорядились столь бесцеремонно, но она была человеком выдержанным и настойчивым. Изучение растительного сырья из арсенала тибетской медицины она продолжила в стенах Химико-фармацевтического института. В 1941 году предъявила к защите докторскую диссертацию из трех томов — обширный монографический труд «Обзор лекарственных растений восточной медицины». К диссертации прилагался «Словарь тибетских, китайских и латинских названий», который включал 1500 наименований.

В 1957 году работа по изучению лекарственных средств тибетской медицины возобновилась. В Бурятию вновь были отправлены экспедиции, на этот раз из Всесоюзного научно-исследовательского института лекарственных растений (Москва). От Ленинградского химико-фармацевтического института в них участвовала ученица А. Ф. Гаммерман опытный фармакогност К. Ф. Блинова. В результате комплексных экспериментальных исследований наша медицина обогатилась новыми растениями. В их числе бадан, во-лодушка, желтушник, истод, кашкара, кровохлебка, патриция, пустырник, синюха, термопсис, чистец, шлемник и другие. Результатом исследований, начатых в 30-х годах, явился «Словарь тибето-латино-русских названий лекарственного растительного сырья, применяемого в тибетской медицине» А. Ф. Гаммерман и Б. В. Семичова, изданный в 1963 году в Улан-Удэ.

Сотрудничество А. Ф. Гаммерман с Н. И. Бадмаевым в 30-е годы оказалось, к сожалению, недолгим. В первой половине 60-х под ее руководством некоторое время работал его сын Андрей Николаевич, о чем будет рассказано дальше.

Николай Николаевич Бадмаев воспользовался рекомендацией Бюро восточной медицины и сделал доклад в ленинградском Доме ученых. Народу набилось полный зал — врачи, востоковеды, фармацевты, ботаники, физики, филологи, инженеры. Одних интересовали чисто профессиональные вопросы — какими письменными источниками тибетской медицины пользовался Бадмаев, какой круг болезней лечит, какое сырье использует для приготовления порошков. Другие надеялись услышать о каком-либо чудодейственном средстве, которое избавит их от застарелых болезней. Третьих больше всего привлекали вопросы психорегуляции — умения преодолевать боль, самопроизвольно повышать и понижать температуру тела, замедлять и ускорять сердечную деятельность, погружаться в гипнотический сон. Слушатели задали столько вопросов, что на некоторые докладчик просто не успел ответить. Договорились о том, что в ближайшее время он выступит в Доме ученых повторно.

Бадмаев собирался уходить, когда к нему подошел мужчина (один из тех, кто проявлял наибольшую активность), лет 30–40, представился: «Добрынин Василий Васильевич, экономист. Разрешите продолжить беседу?»

Получив согласие, он сделал неожиданное предложение:

— Все, что Вы говорили, чрезвычайно интересно. Мне кажется, мы сможем быть полезными друг другу. Вы подходите к вопросу исключительно с врачебных позиций. Я помогу перевести его в плоскость экономики.

Вспомните, о чем говорил нарком здравоохранения Семашко еще в двадцатые годы — основным критерием эффективности медицины является здоровье не отдельной личности, а коллектива. Особенно важен этот критерий у нас, в нашем трудовом государстве, ибо здоровье населения первейшее условие его трудоспособности, а следовательно и успешности социалистического строительства.

Надеюсь, Вы не будете возражать, если я составлю программу изучения тибетской медицины именно с этих позиций и оформлю это как свое рационализаторское предложение?

Бадмаев не возражал. Добрынин выполнил свое обещание. Уже через две недели в апреле 1935 года он направил в Совет Труда и Обороны страны (СТО) «Деловое предложение о развитии работы по изучению и экономическому использованию средств и методов восточной медицины».

Автор документа подробно обосновывал необходимость создания в Ленинграде научного и учебного центра — Института восточной медицины и гигиены с филиалами в Тибете, Монголии, Китае, Японии, Индии, Египте, Англии, Франции и США. В восточных филиалах непосредственно на местах предполагалось изучать конкретные методы и лекарственные средства, а в западных Добрынин предложил организовать показательные клиники восточной медицины. В записке содержались также предложения по широкому развитию экспорта лекарственного сырья, изданию литературы и другим направлениям. Словом, это была обширная и разносторонняя программа.

Вскоре Добрынину сообщили, что его предложение передано наркому здравоохранения Г.Н. Каминскому. Обнадеженный этим известием, он решил, что настало время организационно сплотить всех единомышленников.

20 мая 1935 года они собрались в Доме ученых и на первом же заседании решили, что их неформальное объединение будет именоваться «Инициативной группой по изучению восточной медицины и физкультуры». В нее вошли разные специалисты, объединенные общей благородной задачей. Кроме Н.Н. Бадмаева, ядро группы составили заведующий кафедрой психологии Института физической культуры им. П.Ф. Лесгафта профессор А.К. Борсук, действительный член Института мозга им. В.М. Бехтерева профессор Л.Л. Васильев, профессор Государственного института усовершенствования врачей психоневролог К.И. Поварнин, заведующий кафедрой внутренних болезней 1-го Ленинградского мединститута профессор М.Д. Тушинский, заведующие кафедрами акушерства и гинекологии 1-го и 2-го мединститутов профессора Г.Г. Гентер и М.В. Елкин, академик-востоковед А.Н. Самойлович и заведующий лабораторией Радиевого института профессор А. Б. Вериго. Секретарем единогласно избрали В.В. Добрынина, а председателем действительного члена Института мозга профессора В.П. Кашкадамова.

Выбор этот был неслучайным. Василий Павлович Каш-кадамов давно интересовался восточной медициной. В 1898–1900 годах он, как член Государственной комиссии по изучению чумы и мер борьбы с ней, работал в Индии. Там он постоянно контактировал с местными врачами и на практике убедился в эффективности применяемых ими методов и средств. Вернувшись в Россию, ученый сделал доклад «Об индусской фармации» и опубликовал в основанной известным терапевтом С.П. Боткиным «Больничной газете» ряд статей под общим названием «Очерки индусской медицины».^{126} Коллекцию же лекарств он подарил профессору-фармацевту Военно-медицинской академии Пржибытеку, надеясь заинтересовать его изучением восточных средств, но эти ожидания не сбылись. В более поздние годы Кашкадамов занялся гигиеной умственного труда и не без оснований полагал, что с помощью психофизических упражнений из арсенала восточной медицины можно значительно повысить умственную работоспособность.

Желая побольше узнать об ученом, я встретилась с его дочерью Ниной Васильевой Батуевой, архитектором по профессии. Увы, оказалось, что она не знает своей родословной: кем были родители отца, ее дедушка и бабушка, осталось для нее тайной. Для поколения людей, чья молодость пришлась на послереволюционные годы, это было достаточно характерно. От детей зачастую скрывали принадлежность к «бывшим», в анкетах же большинство писало: из рабочих, крестьян, реже — из служащих или трудовой интеллигенции. Это сейчас чуть ли не каждый третий заявляет о своих дворянских корнях, зачастую не имея для этого достаточных оснований.

В семейном альбоме, который предложила посмотреть Нина Васильевна, было несколько фотографий Василия Павловича и одиночных, и групповых. К сожалению, она не смогла назвать никого из тех людей, с которыми он был сфотографирован. По ее словам в последние годы жизни отец работал в педагогическом техникуме, был очень замкнут. О причинах его ухода из Института мозга речь пойдет впереди. Умер Василий Павлович в январе 1941 года.

Нина Васильевна рассказала, что у них на квартире нередко собирались члены Инициативной группы. Особенно запомнился ей профессор А.К. Борсук, необычные опыты которого поразили ее воображение. Алексей Константинович вдевал в иглу длинную нитку, прокалывал ухо кому-либо из присутствующих и продергивал через него нитку. Затем прокалывал другому человеку щеку, третьему снова ухо и так «нанизывал» на нить пять-шесть человек. Крови на месте прокола не было, боли никто не ощущал. Ставились у них дома и эксперименты по внушению, чтению мыслей на расстоянии. После каждого сеанса начиналось активное обсуждение…

А. К. Борсук участвовал в работе созданной знаменитым психоневрологом В.М. Бехтеревым Комиссии по изучению мысленного внушения или, как мы говорим теперь, телепатии. Он глубоко изучил литературу вопроса и на II Всероссийском съезде психоневрологов в 1924 году выступил с докладом «Современное состояние вопроса о мысленном внушении за границей». И он, и профессор К.И. Поварнин активно участвовали и в работе другой организации — Комиссии по гипнологии и биофизике, также созданной Бехтеревым и прекратившей свою деятельность после его смерти. Преемник великого ученого на посту директора Института мозга психиатр В.О. Осипов не допускал существования телепатии и не поощрял дальнейших исследований, которые велись теперь в основном неофициально.

Правда, один из активных членов Инициативной группы Леонид Леонидович Васильев, начавший работу в Институте мозга еще в 1921 году и принимавший самое непосредственное участие в исследованиях телепатических явлений, продолжал работать в этой области в порядке службы. Поскольку задание установить физическую природу телепатии было получено от Наркомата обороны, который и финансировал эксперименты, Осипову пришлось смириться. Естественно, что работа была засекречена, и ее результаты Васильев опубликовал лишь в 1962 году.

Леонид Леонидович Васильев с юности интересовался мистикой. Его мать имела способности медиума, устраивала для домашних сеансы и, естественно, что эта атмосфера захватила юношу. М.И. Шахнович, сотрудничавший с Васильевым в комиссии по изучению таинственных явлений человеческой психики при Губполитпросвете, вспоминал, что тот окончил в Париже какие-то курсы оккультистов и показывал диплом об окончании «Всемирной академии герметических наук».^{127}

Среди вопросов, которые можно было обсуждать, не нарушая военной тайны, рассматривались способности человека заглушать болевую чувствительность. В ленинградском цирке в 20-е годы выступал некий То-Рама, который на глазах у изумленной публики насквозь прокалывал толстой иглой ладони, предплечья. Под звучным индусским псевдонимом скрывался австрийский инженер-химик. Во время Первой мировой войны он был тяжело ранен, и врачи признали его состояние безнадежным. Мобилизовав свою волю, многократно повторяя «я выживу, я не чувствую болей», он поразил врачей своим выздоровлением. Через два месяца его прооперировали без наркоза — он научился отключать болевые ощущения самовнушением.

Васильев, который познакомился с То-Рама, убедился, что тот действительно не чувствует боли — регистрация пульса, кровяного давления не фиксировала каких-либо изменений во время проколов. Не наблюдалось и надежного признака скрываемой боли — рефлекторного сужения зрачков.

Вопросы обезболивания особенно привлекали акушеров-гинекологов Гентера и Елкина, которые мечтали облегчить родовые муки своих пациенток. Интересовали их и противовоспалительные средства тибетской медицины, поскольку они могли быть полезны при лечении бесплодия, последствий абортов.

Большое значение придавали члены группы психофизическим упражнениям по саморегуляции. Они считали, что специальные комплексы таких упражнений необходимо широко включать в общефизическую подготовку людей всех возрастов.

Терапевта М.Д. Тушинского интересовали способы лечения хронических заболеваний внутренних органов и диагностические приемы тибетских медиков. Сам Михаил Дмитриевич слыл великолепным диагностом и всегда напоминал, что главным обоснованием диагноза служат не лабораторные данные, хотя они, безусловно, нужны, а результаты клинического осмотра. Он блестяще владел техникой пальпации (прощупывания), аускультации (прослущивания) и перкуссии (простукивания) и частенько поражал студентов обилием информации о больном, которую он получал с помощью этих приемов.

Академик Александр Николаевич Самойлович, директор Института востоковедения АН СССР, был заинтересован в более точных переводах трактатов индо-тибетской медицины, которые филологам легче осуществить в содружестве с медиками.

В отличие от других членов Инициативной группы Александр Брониславович Вериго не ставил перед собой конкретных практических целей в области изучения восточной медицины. Его привлекала ее философская основа, провозглашающая единство человека со Вселенной!

Доктор физико-математических наук заведующий лабораторией Радиевого института и одновременно сотрудник Главной геофизической обсерватории, Вериго был удивительным человеком. Он опускался в морские глубины на подводной лодке, восходил на вершину Эвереста, участвовал в полярной экспедиции, организовывал полет в стратосферу и сам поднялся на стратостате «СССР—1-бис» на высоту 17 километров. Он изучал физические свойства космических лучей и первым разделил их на мягкую и жесткую составляющие. Его квартира была превращена в мастерскую, где стояли сверлильные и фрезерные станки, лежала куча металлического лома, из которого он вытачивал нужные детали, стояло множество электрических приборов. Это был настоящий романтик науки, чьи заслуги в свое время были отмечены орденом Ленина.

Члены Инициативной группы прекрасно понимали, что решить многие проблемы собственными силами не удастся. Возникла идея — организовать общество содействия изучению восточной медицины и физкультуры. Разработали устав и направили его, как полагалось, для утверждения в Ленсовет. Ленинградские власти решили запросить мнение Наркомздрава РСФСР: а есть ли вообще нужда в организации подобного общества?

Время шло, а ответа все не было: ни по поводу создания общества, ни по плану конкретных мероприятий, изложенному в записке Добрынина. Через несколько месяцев последний от имени Инициативной группы направил жалобу на волокиту председателю Совнаркома В.М. Молотову. Копии жалобы он адресовал в Комиссию советского контроля при СНК СССР, в Комиссию партийного контроля и в Комиссию содействия ученым. Обосновывая вновь программу изучения и использования средств и методов восточной медицины, ученый подчеркивал, что в ее арсенале имеется немало кровоостанавливающих и ранозаживляющих средств, препараты, повышающие иммунитет к инфекциям, что особенно важно, учитывая возможность бактериологической войны.

Добрынин писал также, что после получения из Совета Труда и Обороны извещения о передаче предложения наркому здравоохранения РСФСР Каминскому в Ленинграде возникла Инициативная группа, которая насчитывает уже 14 профессоров, научных сотрудников и врачей; что полномочный представитель Тибета в СССР хамбо-лама Агван Доржиев, у которого он, Добрынин, получил аудиенцию, обещал свое содействие; ссылался на положительные отзывы о результатах лечения средствами тибетской медицины члена Политбюро А.А. Андреева, А.М. Горького, академика А.М. Деборина, профессора К.В. Базилевича и маршала М.Н. Тухачевского.^{128}

Возможно, именно из жалобы Добрынина председатель Совнаркома В.М. Молотов впервые узнал о существовании специалиста по тибетской медицине доктора Н.Н. Бадмаева и запомнил его фамилию, чтобы через некоторое время обратиться к нему за консультацией. А пока материалы из Совнаркома переслали в Наркомздрав, где скопилась уже довольно объемная переписка по поводу предложений Инициативной группы.

У работников Наркомздрава само существование организации, возникшей не по указанию сверху, а по инициативе отдельных лиц, что преднамеренно подчеркивалось названием, вызывало серьезные опасения. Кто знает, к чему приведет подобная групповщина? Да еще в Ленинграде, городе, известном своим оппозиционными настроениями? Коль скоро высокие инстанции не возражают против изучения тибетской медицины, не лучше ли взять дело целиком в свои руки?

26 марта 1936 года ленинградская «Вечерняя красная газета» известила читателей о том, что Ученый медицинский совет (УМС) Наркомздрава РСФСР по инициативе группы ленинградских ученых созывает первого апреля (!) широкое совещание по вопросу о целесообразности изучения тибетской медицины. На роль основного докладчика группа выдвинула К.И. Поварнина. И он, и его содокладчики, Н.Н. Бадмаев и В.П. Кашкадамов, представили в УМС тезисы выступлений.

Заместитель председателя УМС Х.Г. Раковский предложил Л.Н. Федорову выделить группу содокладчиков от ВИЭМ. Кроме того, он направил письмо непосредственно профессору фармакологу С.В. Аничкову как лицу, интересовавшемуся и изучавшему проблемы тибетской медицины, с просьбой высказать мнение «о степени научной солидности» Н.Н. Бадмаева, А.И. Вострикова, К.И. Поварнина и В.П. Кашкадамова и лично принять участие в заседании УМС.^{129}

С письмом вышла неувязка. Его направили в ленинградский филиал ВИЭМ, указав лишь фамилию адресата без инициалов. Не разобравшись в сути дела, институтская канцелярия передала его однофамильцу Аничкова — Николаю Николаевичу, профессору, возглавлявшему отдел патологической анатомии. Путанице способствовало и то обстоятельство, что Сергей Викторович Аничков в это время в ВИЭМ уже не числился, поскольку Отдел народной и восточной медицины закрыли еще год назад. Основным местом его работы была Военно-медицинская академия, где он заведовал кафедрой фармакологии. Повторный запрос был адресован таким же образом, вследствие чего С.В. Аничков получил его с некоторой задержкой. Возможно, что, воспользовавшись этой накладкой, он и сам немного затянул с ответом, чтобы избежать участия в официальном обсуждении.

Сославшись на занятость, от участия в заседании Аничков уклонился и ограничился тем, что выслал ученому секретарю УМС Н.В. Терзиеву копию докладной записки, адресованной им зав. Ленгорздравотделом Д.Г. Богену. Последняя фактически являлась кратким отчетом о работе Отдела восточной медицины ВИЭМ. В ней упоминалось о фарма-когностических и фармакологических исследованиях лекарственного сырья, привезенного забайкальской экспедицией по списку Бадмаева. Речь шла в первую очередь о сапонинсодержащих растениях, которые можно использовать в качестве отхаркивающих средств. Упоминалось и о том, что из софоры, клубни которых Бадмаев широко применяет при различных заболеваниях, выделен очень ядовитый алкалоид, не известный ранее фармакологам. О результатах клинических испытаний порошков Аничков писал неопределенно:

«Небольшой опыт, накопленный клиническим отделением за короткое время его существования, не дал доказательств в пользу особой эффективности средств, применяемых Н.Н. Бадмаевым, даже при тех заболеваниях, которые он считал наиболее благодарными. Сделать же какие-либо выводы о лечебном значении отдельных применявшихся трав было уже никак невозможно, т. к. Н.Н. Бадмаев применял рецепты с несколькими десятками ингредиентов и менял их много раз у одного и того же больного».^{130} В целом записка скорее лила воду на мельницу противников, а не защитников тибетской медицины.

Список лиц, приглашенных участвовать в заседании УМС, насчитывал 59 человек. В него вошли практически все крупные клиницисты Москвы и Ленинграда, сотрудники Академии наук, Ботанического института, Института истории науки и техники, Лектехсырья, Наркомздрава, Нарко-миндела и Комиссии партконтроля.^{131} Институт истории науки и техники выделить своего представителя отказался, мотивируя это отсутствием в своем рабочем плане работы пункта — «изучение истории медицины вообще и восточной медицины в частности».^{132}

Дополнительные запросы о том, применяются ли методы китайской и тибетской медицины и проводилось ли их изучение местными научными силами, были направлены в Ученые медицинские советы при наркомздравах Узбекской, Таджикской и Туркменской республик.^{133}

Повестка заседания УМС была насыщенной. Заслушали представителей Инициативной группы — К. И. Поварнина, В.П. Кашкадамова, Н.Н. Бадмаева. Кроме них, с докладами выступили профессор Витебского мединститута Г.И. Коган (о китайской медицине), руководитель Монгольской медицинской экспедиции С.Ю. Беленький, профессор А.Ф. Гаммерман (об изучении лекарственных трав) и востоковед профессор А.И. Востриков (о литературных источниках восточной медицины).

Если Поварнин и Кашкадамов говорили о необходимости учредить специальное научное общество и организовать институт для экспериментально-клинического изучения восточной медицины, то Бадмаев посвятил свое выступление истории тибетской медицины и ее отличиям от европейской. И хотя об этом вскользь уже упоминалось, понять суть различий очень важно. Потому, читатель, я предоставляю слово Николаю Николаевичу Бадмаеву, благо тезисы его доклада сохранились в архивных недрах.

«Индо-тибетская медицина считает различные болезненные явления результатом расстройства питания тканей, которое приводит к нарушению физиологических функций тех или иных органов. Отсюда и возникают так называемые болезни. Дело в том, что любые микробы проявляют свою разрушительную силу лишь на органах, нормальная деятельность которых нарушена из-за ухудшения состояния тканей. Если все органы здоровы, т. е. работают нормально, микробы и вырабатываемые ими токсины бессильны, хотя бы они и внедрились в организм. Поэтому индо-тибетский врач, не вступая в непосредственную борьбу с теми или иными микробами, стремится прежде всего восстановить с помощью неспецифических средств правильную деятельность заболевшего органа, в результате чего наступает излечение.

Возьмем, к примеру, хронические болезни пищеварительных органов, которые весьма успешно лечит тибетская медицина.

При уклонении от средненормальной секреторной деятельности пищеварительных желез, т. е. при ее повышении или понижении, необходимо привести ее к той физиологической линии, за пределами которой состояние желудочно-кишечного аппарата становится патологическим. Европейский врач при снижении кислотности назначит пациенту желудочный сок или соляную кислоту, при повышении посоветует пить соду. Введением щелочей или кислоты при избытке или недостатке кислотности мы не устраняем первопричину болезни, а напротив усугубляем патологическое состояние тканей желез, способствуем их атрофии. Железы ослабляют или вовсе прекращают свою работу, поскольку снабжение их необходимым материалом, из которого они вырабатывают натуральные соки, уменьшается.

Причина этого лежит вне стенок пищеварительного тракта в области мезентерия (брыжейки. — Т.Г.), где наступает вялость, закупорка, застойность, облитерация (сужение или полное заращение. — Т.Г.) сосудов, осуществляющих кровоснабжение всех слоев стенки пищеварительного аппарата.

Индо-тибетская медицина направляет свои средства, главным образом, к восстановлению нарушенной деятельности мезентериальных сосудов. В результате происходит постепенное восстановление и оздоровление всех слоев стенки желудка и кишок и заложенных в них пищеварительных желез, а вместе с тем нормализуется их деятельность. Они начинают вырабатывать нужные соки в необходимом для усвоения той или иной пищи количестве.

Методом активизации мезентериального кровообращения излечиваются многие болезни брюшной и тазовой области, как-то: катары и язвы желудка и кишок, острый и хронический колит, геморрой, болезни печени, устраняется почва для возникновения новообразований и т. п. Во всех указанных случаях лечение заключается в питании и укреплении и, следовательно, в улучшении состояния тканей больных органов; а это возможно при нормальной ассимиляции питательных веществ из пищевой массы путем правильного ее видоизменения.

При диабете принято вводить искусственный инсулин. Это рационально лишь постольку, поскольку он способствует ассимиляции сахара в организме; но он ни в коей мере не помогает восстановлению пораженных остатков поджелудочной железы. Наоборот, он окончательно отучает их от самостоятельной деятельности, заставляя больного постоянно сидеть на диете и систематически пользоваться инъекциями инсулина. Между тем, с помощью средств индо-тибетской медицины, активизирующих мезентериальное кровообращение и действующих на поджелудочную железу, количество сахара в крови и моче понижается без инсулина и особой диеты, и в большинстве случаев может быть доведено до нормы.

По воззрениям индо-тибетской медицины в верхних частях пищеварительного тракта протекают лишь первые стадии видоизменений углеводистых веществ. Завершаются они под влиянием секреторной деятельности известных отделов тонких кишок, которая нередко нарушается. Средства тибетской медицины нормализуют секрецию всех отделов пищеварительного аппарата, обеспечивая ассимиляцию углеводов.

Головная боль является одной из частых жалоб, но причины ее весьма многообразны: желчное самоотравление, прилив крови к голове и отлив от нее, ревматические страдания черепных костей и т. д. В европейской медицине имеется ряд различных средств, утоляющих головную боль, безотносительно ее происхождения. Они употребляются годами, и с течением времени, не излечив основной болезни, теряют способность облегчать боль.

Индо-тибетский врач прежде всего устанавливает, какой из указанных факторов является первопричиной головной боли, и направляет свои средства к устранению найденного нарушения, после чего головная боль проходит сама собою.

Против бессонницы европейская медицина имеет большой запас наркотиков; но их действие носит паллиативный характер и является во всех отношениях вредным. По взгляду индотибетской медицины бессонницы, как болезни, не существует. Есть лишь причины, вызывающие нарушения сна. Необходимо найти их и устранить, и тогда сон восстановится естественным путем. Сон же, вызванный наркотическими средствами, не есть в настоящем смысле сон. Это лишь наркотическое состояние, и человек, проснувшись, не чувствует свежести и бодрости, как после натурального крепкого сна.

Против фурункулезных заболеваний европейская медицина знает много средств — вакцинотерапия, переливание крови, синька, дрожжи и т. д. Все они считаются менее действенными, нежели хирургическое вмешательство. Однако и этот пусть не ведет к радикальному излечению.

Здесь важно отметить, что индо-тибетская медицина, отдавая должное хирургии, придерживается тенденции по возможности ограничивать пользование ее методами. Соблазняя и врача, и больного кажущимся иногда быстрым первоначальным эффектом, она уже в своей природе заключает многие отрицательные свойства и часто влечет за собой неповторимые последствия. При операции наносятся травмы, разрушаются нервные сосуды, образуется участок мертвой рубцовой ткани, потерявшей способность служить организму.

У индо-тибетской медицины имеются укрепляющие и восстанавливающие средства, после приема которых без всяких операций целый ряд болезней, — в том числе и фурункулез, — проходят бесследно.

Ряд заболеваний мочеполовой сферы, особенно у женщин, обусловлен нарушением кровообращения в тазовой области. Заболевание одного органа в этой области обуславливает заболевание соседних органов. Длительный колит обычно влечет за собой болезни почек, расстройство половой деятельности и т. д. Поэтому при наличии одной болезни можно безошибочно предсказать обязательной возникновение другой.

Вот почему индо-тибетская медицина отвергает так часто применяемый хирургический метод, не уничтожающий первопричины болезни, но считает необходимым нормализовать кровообращение тазовой сферы. В результате проходят смежные болезни вторичного происхождения: половая неврастения, импотенция, расстройство менструации, болезни почек, колит, геморрой и т. п. Все они возникают вследствие расстройства кровообращения в тазовой области на почве нарушения сосудистого тонуса.

При некоторых гинекологических заболеваниях хирургический способ лечения редко приводит к положительным результатам. Так, например, при опрокидывании и перегибе матки искусственно укорачивают связки, на которых она держится. Но это не устраняет первопричины болезни, которая заключается в ослаблении связок вследствие глубокого нарушения кровообращения и питания женской сферы. Поэтому и лечение должно быть направлено на укрепление тканей, что и делает индо-тибетская медицина, имеющая в своем распоряжении соответствующие рецептурные формулы.

Можно привести еще один типичный пример различного подхода к больному при лечении, скажем, малокровия.

В нормальном организме происходит постоянный процесс прихода и расхода крови. Как бы ни был велик этот расход, он не страшен, если организм способен быстро восстановить кровь в надлежащем количестве и качестве, поэтому при лечении малокровия индо-тибетский врач не прибегает к помощи мышьяка и железа, а направляет свои средства к восстановлению энергии и деятельности желудочно-кишечной системы и правильного кровообращения. Он стремится обеспечить достаточное извлечение из пищевой массы питательных веществ и соответственное их правильное видоизменение, при котором они могли бы идти на образование крови, а значит на восстановление сил организма.

А вот другой пример. Началом туберкулеза является не микроб, а то ослабление организма — общего или местного характера, — которое создает почву для привлечения микробов. Поэтому индо-тибетская медицина направляет лечение на общее и местное укрепление, на общее и местное повышение самоук-репляемости и сопротивляемости организма, опять-таки имея для этого ряд рецептурных формул.

При лечении новообразований, т. е. перерождений и гигантских разращений клеток, вышедших из сферы нормальной связи со здоровыми тканями, исключается всякая возможность непосредственной борьбы с ними… Лечение направляется на создание (путем самоукрепления и восстановления ближайших к опухоли клеток) здорового кольца, крепкой границы, путем восстановления нормальной физико-химической связи со здоровыми тканями. Таким образом эти восстановленные клеточки удерживаются от превращения в клеточки новообразования, а значит останавливается рост уже имеющейся опухоли. Как только он будет остановлен, новообразования вступят в процесс самораспада, благодаря изоляции опухоли кольцом здоровой ткани от окружающих органов и источников питания».^{134}

Возможно, кто-то из читателей утомился, читая достаточно специальный текст. Что же, перелистайте эти страницы, не вникая в суть рассуждений. Но кому-то они, я уверена, будут интересны, и потому снова предоставляю слово Николаю Николаевичу Бадмаеву.

«Я хочу обратить внимание присутствующих еще на одно положение индо-тибетской медицины. При лечении любой болезни необходимо учитывать состояние всего организма, подумать, не затронут ли болезненным процессом и какой-то другой орган, ибо сопутствующая патология может мешать лечению основного заболевания.

Например, при тромбофлебите обязательно следует выяснить, не поражена ли половая сфера.

При кожных заболеваниях видимая картина изменений кожи является лишь внешним проявлением кожной реакции на изменения в подкожных сосудах. Поэтому восточная медицина отвергает наружное лечение кожи, направляя внимание на восстановление нарушенного кровообращения в подкожных слоях.

При расширении вен нижних конечностей необходимо обратить внимание на состояние венозного сплетения на дне малого таза; при повышенном кровяном давлении на нервно-мышечный аппарат сосудистых стенок, при хроническом насморке на тонус сосудов кавернозных тел.

При болезнях легких любая дополнительная патология существенно осложняет лечение основного страдания.

Что касается методов исследования, то из трех существующих — химического, лабораторно-экспериментального и клинического необходимо остановиться, главным образом, на последнем как наиболее целесообразном.

Химический анализ лекарственных веществ, имеющий целью найти так называемое действующее начало исследуемого вещества, не может дать определенных исчерпывающих результатов. Нет никаких оснований предполагать, что добытое химическим путем «действующее начало» какого-нибудь целебного растения может вполне заменить само растение, заключающее в себе еще многие другие вещества, не говоря уже о том, что вряд ли первоначальные целебные свойства растения не изменяются под влиянием реактивов, посредством которых производится извлечение «действующего начала».

Точно так же не может считаться исчерпывающим и лабораторно-экспериментальный способ исследования. Здоровое животное, искусственно зараженное какой-нибудь болезнью, не может дать картину того сложного процесса, который развивается постепенно при обычных жизненных условиях человеческого организма, если процесс нарушения и разрушения протекает параллельно с процессом самозащиты тканей и усиливает стимулы восстановления по известному биологическому закону постепенности.

В клиническом же методе имеется налицо все необходимое для объективного исследования: ясность и полнота картины болезни со всеми последующими под влиянием лечения изменениями».^{135}

Прервем затянувшуюся цитату. Она дает достаточно ясное представление о направленности доклада Бадмаева, хотя, конечно, не раскрывает полностью специфику тибетской медицины. Вернемся к; организационным вопросам, которые ставились на заседании УМС. Члены Инициативной группы представили проект постановления, в котором четко излагалась программа действий.

Прежде всего надо организовать специальную клинику под непосредственным руководством Бадмаева. А чтобы недоброжелатели не ставили палки в колеса и не охаивали потом результаты испытаний, авторы проекта предусмотрительно оговаривали ряд условий:

— лечебный и вспомогательный режим устанавливает руководитель клиники;

— персонал комплектуется исключительно с его согласия и проходит специальное обучение;

— больных в клинику направляют медицинские учреждения, которые укажет Наркомздрав;

— госпитализации подлежат только те лица, диагноз болезни которых, установленный вне клиники соответствующими специалистами, соответствует утвержденному перечню;

— результаты лечения оценивает компетентная комиссия;

— в случае, если руководитель клиники не согласен с ее выводами, он имеет право требовать дополнительного включения в состав комиссии независимых специалистов и непосредственно обращаться со всеми вопросами в Наркомздрав;

— при клинике должна быть специальная аптека.

Как видим, основная часть проекта касалась вопросов организации клиники и регламентации ее работы. Лишь в последнем абзаце говорилось о необходимости «создать постоянную комиссию при Научно-медицинском совете Наркомздрава с возложением на нее… — задач по переводу и подготовке к изданию литературных источников индо-тибетской медицины, организации работ по составлению гербария тибетских лекарственных трав».^{136} Местопребыванием комиссии был избран Ленинград (не Москва!), а в ее состав, кроме членов Инициативной группы, предусматривалось включить представителей Ботанического сада, Института востоковедения АН СССР и «лицо, выделенное УМС».^{137}

Проект резолюции, подготовленный УМС Наркомздрава, был составлен в обтекаемых выражениях: «считать необходимым поставить серьезное и всестороннее изучение вопросов восточной медицины», «отметить, что некоторое изучение восточной медицины уже велось в СССР», «поручить Бюро Учебного медицинского совета организовать изучение восточной медицины» и т. п. Организация специальной клиники в нем не оговаривалась, предусматривалось лишь «клиническое изучение под обязательным контролем научной медицины методов лечения восточной медицины на строго ограниченном круге заболеваний»)^{138} Кто и как должен осуществлять это изучение, из проекта постановления не вытекало.

Окончательный вариант текста стал еще менее благоприятным. В нем появилась отрицательная характеристика тибетской медицины, тесно связанной с буддизмом и ламаизмом, как консервативной и отсталой системы взглядов, которую нельзя ставить рядом с современной научной медициной. УМС категорически отверг предложение Инициативной группы о признании тибетской медицины самостоятельной научной системой и о необходимости «синтеза восточной и европейской науки». Правда, президиум УМС признал неправильным огульное отрицание многочисленных эмпирических средств восточной медицины и поручил Бюро УМС организовать работу по ее изучению с участием ВИЭМ и Академии наук «с привлечением лиц, сведущих в этом вопросе»)^{139} Но, как видим, основные предложения Инициативной группы поддержки не встретили.

Уже через неделю, 7 апреля 1936 года, состоялось заседание Бюро УМС Наркомздрава РСФСР, на котором обсуждался порядок выполнения упомянутого постановления. Л.Н. Федоров, понимая, что слишком категорично возражать против изучения тибетской медицины опасно, заявил, что в СССР нет ни одного подлинного ее представителя и что доктор Бадмаев таковым считаться не может. Более того, он обвинил Бадмаева в расхищении закупленных за границей на деньги ВИЭМ лекарственных средств и использовании их для частной практики!

В действительности оснований для подобных обвинений не было. Планировавшаяся ВИЭМ экспедиция в Монголию для приобретения лекарственного сырья так и не состоялась.

Л.Н. Федоров отклонял одного за другим кандидатов в ее руководители. Зато в личной аптеке Бадмаева ассортимент импортных лекарственных средств был достаточно широким. Бадмаев получал их в основном через Комиссию содействия ученым. Немалую помощь в этом ему оказывал А.М. Горький.

Не соответствовало истине и утверждение Л.Н. Федорова о том, что институтскую клинику пришлось закрыть по вине Н.Н. Бадмаева, который якобы уклонялся от научной проверки применяемых им методов лечения, поскольку «как научный работник он не стоит на высоте положения».^{140}Вместе с тем Федоров вынужден был согласиться, что вопрос о тибетской медицине нельзя считать исчерпанным, и предложил связаться с Министерством здравоохранения Монголии.

Заместитель наркома В.А. Кангелари выразил опасение, что правительство МНР вряд ли сможет помочь в этом вопросе, поскольку подготовка специалистов по тибетской медицине производится в закрытых монастырях, куда мирянам нет доступа. В 1930 году тибетскую медицину сняли с бюджета, и ламы больше не сидели на врачебных приемах в государственных медицинских учреждениях.

Заместитель председателя УМС недоучившийся гимназист и профессиональный революционер Х.Г. Раковский, переброшенный в Наркомздрав с дипломатической работы, не преминул подчеркнуть, что вопрос о восточной медицине имеет не только научное, но и политическое значение! Экспедицию в Монголию отправить необходимо, однако перед ней надо поставить четкие задачи.

Ученый секретарь УМС Н.В. Терзиев предложил в плане реализации постановления от 1 апреля 1936 года прикомандировать нескольких врачей к Институту востоковедения для изучения языков, организовать перевод основных тибетских и китайских медицинских источников, привлечь компетентных ученых для разработки общих вопросов восточной медицины, передать запас лекарственного сырья из ВИЭМ в УМС и организовать клинические испытания средств восточной медицины при одном из лечебных учреждений. При этом он совершенно не учитывал, что лекарственное сырье еще нужно уметь обработать должным образом и приготовить из него препараты. Кто же займется этим сложным делом?

Обсуждение закончилось половинчатым решением: для систематического методологического руководства работой по изучению восточной медицины избрать комиссию, включить в нее членов УМС Наркомздрава, а также представителей ленинградской Инициативной группы, Лектехсырья, Института востоковедения АН СССР и ВИЭМ. Предложения организовать общество для изучения восточной медицины, открыть специальный институт и специализированную клинику — отклонить, ограничившись клиническими испытаниями в одном из обычных стационаров.

Никто из членов Инициативной группы на этом заседании Бюро УМС не присутствовал! Пригласить их не сочли нужным. Протокол заседания председатель группы профессор В.П. Кашкадамов получил лишь спустя пять месяцев…

Инициативную группу старались под разными предлогами отстранить от активного участия в работе и подготовить таким образом почву для отрицательного решения. На это же, вероятно, были рассчитаны и выдвинутые против Бадмаева обвинения, которые практически делали невозможным его дальнейшие контакты с ВИЭМ.

Об этом достаточно ясно свидетельствует заявление Николая Николаевича, сохранившееся в архивах. В нем, в частности, говорилось: «…выступление профессора Федорова на заседании УМС по вопросу о восточной медицине свелось к личным нападкам на меня. Ни одного делового предложения, ни одной организационной детали, ни слова по существу вопроса… При любой попытке какой бы то ни было авторитетной организации помочь работе по изучению восточной медицины профессор Федоров решительно отклонял эту помощь… Он неизменно дискредитирует и мою личную деятельность… Не будучи ни в какой степени знатоком восточной медицины, но, выступая в качестве авторитета перед соответствующими организациями и «защищая» необходимость ее изучения, он, по существу, подготавливает общественное мнение против изучения восточной медицины…

… Само собой разумеется, что я работать в атмосфере, созданной профессором Федоровым, не могу и не желаю. Что касается ленинградской Инициативной группы, то я и в дальнейшем буду помогать ей знаниями и опытом в области изучения индо-тибетской медицины».[19]^{141}

От имени группы В.П. Кашкадамов выразил энергичный протест как против обвинений в адрес Н.Н. Бадмаева, так и против выработанной Ученым медицинским советом программы изучения восточной медицины. Он настаивал на праве группы самостоятельно работать по собственному плану при любых условиях контроля со стороны Наркомздрава. Протест был направлен наркому здравоохранения Г.Н. Каминскому, а его копия в Комиссию советского контроля при СНК СССР.

«Ленинградская Инициативная группа добивается лишь одного: возможности работать в области изучения средств и методов восточной медицины таким образом и в таких условиях, чтобы в результате этой работы можно было бы дать вполне объективный и научно обоснованный ответ на поставленный вопрос, пригодный для того, чтобы его можно было, с приложением точных документальных объяснений опубликовать как в советских, так и в иностранных научных органах без риска быть обвиненным в неумелой или предвзятой постановке вопроса», — писал ученый.^{142}

Следует упомянуть и о другом адресованном Г.К. Каминскому заявлении, направленном В.П. Кашкадамовым от имени Инициативной группы еще 23 апреля 1936 года. В нем говорилось о целесообразности начать изучение восточной медицины не с китайской или арабо-персидской, а именно с индо-тибетской медицины, учитывая опыт практикующих в Ленинграде тибетских врачей Тамергонова, Задбоева и, естественно, Бадмаева. Вновь шла речь об организации специализированной клиники. К заявлению прилагался проект программы действий.^{143} В наркомзцравских делах указанное заявление зарегистрировано лишь 3 сентября. Где оно блуждало до этого? Неясно.

27 апреля при УМС Наркомздрава состоялось совещание, на котором Х.Г. Раковский сообщил об организации комиссии по изучению восточной медицины под председательством доктора С.Ю. Беленького. Ученым секретарем назначили профессора Г.И. Когана, в качестве членов утвердили профессоров С.В. Аничкова, Брауде, Брусиловского, А.Д. Сперанского, И.А. Обергарда, А.Ф. Гаммерман, Николаева, В.П. Кашкадамова, доцента Саргина и представителя Лектехсырья М.М. Никольского. Комиссии предлагалось представить к 20 мая план работы и смету расходов.

В план включили составление библиографии по восточной медицине и выписку необходимых книг из-за границы (ответственный С.Ю. Беленький); учет лекарей-практиков и привлечение наиболее квалифицированных из них к сотрудничеству (Г.И, Коган); переводы основных источников тибетской (ответственный С.Ю. Беленький) и китайской (Г.И. Коган) медицины; составление сравнительной номенклатуры болезней на санскритском, тибетском, китайском и русском языках (ответственные К.И. Поварнин и В.П. Кашкадамов); составление картотеки лекарственных средств тибетской и китайской медицины (С.В. Аничков и А.Ф. Гаммерман); выделение наиболее перспективных средств для изучения (С. В. Аничков и Г.И. Коган) и их заготовку (М.М. Никольский); организацию фармакологических и клинических исследований (С.Ю. Беленький и Г.И. Коган); снаряжение комплексной экспедиции Наркомздрава РСФСР, ВИЭМ и Академии наук для изучения тибетской и китайской медицины непосредственно на местах.^{144}

Инициативная группа в это время продолжала добиваться возможности работать по собственному плану. 29 мая 1936 года наркому здравоохранения Г.Н. Каминскому пошло очередное письмо с просьбой открыть клинику в Ленинграде и учредить постоянную комиссию по изучению индо-тибетской медицины с включением в нее представителя Наркомздрава.^{145} Видимо, в Наркомздраве имелись лица, сочувственно относившиеся к группе энтузиастов. Об этом свидетельствует, например, распоряжение заместителя наркома М.Г. Гуревича отпустить 36 тысяч рублей для заготовки лекарственных трав в Бурят-Монголии и передать затем это сырье Бадмаеву.^{146}

Однако ученый секретарь УМС Н.В. Терзиев, узнав об этом, направил Гуревичу докладную, предлагая возложить контроль за сбором и использованием лекарственных трав на соответствующую комиссию, поскольку Бадмаев уже скомпрометировал себя, израсходовав средства ВИЭМ и валютные лекарства на частных пациентов (как уже говорилось выше, это обвинение не соответствовало действительности).^{147} Гуревич не замедлил отдать соответствующее распоряжение директору треста В ИЛ АР Жукову.

Активность группы очень беспокоила чиновников Нар-комздрава. Причины этого беспокойства отчетливо просматриваются в письме начальника Управления научно-исследовательских институтов Наркомздрава РСФСР В. Донца, направленном в Ленсовет. В его правом углу стоит гриф «Не подлежит оглашению».

«В конце марта, — говорится в письме, — к нам поступило из Совнаркома СССР ходатайство группы ленинградских специалистов… о желательности организации в Ленинграде специального общества по изучению восточно-тибетской медицины. Обсудив это предложение, Ученый медицинский совет высказался против организации указанного общества и создал… специальную комиссию по восточной медицине в составе работников Наркомздрава и представителей Академии наук, ВИЭМ’а, и «Лектехсырья»… Мы считали вопрос об организации общества… ликвидированным. Между тем нам стало известно, что некоторые из лиц, подавших указанное заявление, продолжают считать себя какой-то особой группой… Поскольку эта группа нигде не легализована, мы сочли необходимым обратиться к члену комиссии профессору В.П. Кашкадамову… с письмом, копию которого прилагаем».^{148}

В письме, на которое ссылался Донец, ученый секретарь УМС Наркомздрава Н.В. Терзиевуказывал Кашкадамову, что «…комиссия должна иметь дело исключительно с отдельными лицами, а отнюдь не с какой-то группой, не зарегистрированной в уставном порядке и не имеющей в виду этого законного титула на существование».^{149}

В Москве, в Центральном государственном архиве РСФСР, что на Бережковской набережной, сохранилось немало документов, позволяющих воссоздать историю борьбы за признание тибетской медицины.

Особенно любопытной мне показалась многостраничная стенограмма заседания Бюро комиссии Ученого медицинского совета по восточной медицине от 15 июля 1936 года. [20]

О чем же шла речь на этом заседании? Предоставим слово его участникам.

«…Я считаю, — говорил С.Ю. Беленький, — что надо поставить вопрос перед соответствующими организациями о недопустимости дальнейшего существования нелегализованной Инициативной группы, тем паче, что имеется соответствующее решение УМС по этому поводу. Это первое, что мы должны сделать. Иначе нас обвинят в том, что мы знали о существовании группы, нигде не зарегистрированной, и могут привлечь нас, как соучастников недозволенных деяний.

Это тем более серьезно, что мы прекрасно знаем (и об этом говорилось на заседании УМС), что вообще восточная медицина имеет большое политическое значение и вокруг этой медицины ведется большая политика… И те материалы, с которыми я познакомился у нас, со всей меткостью показали, что определенная группа лиц, являющихся инициаторами изучения восточной медицины и применения ее в России, и те лица, которые считают себя их преемниками (так об этом говорили на заседании УМС), являются не только медиками, но и политиками.

Так, например, совершенно ясно подчеркивается роль П.А. Бадмаева, деда нынешнего Н.Н. Бадмаева (на самом деле не деда, а дяди. — Т.Г), его политическая роль при Николае II, его участие в деле Распутина, Курлова; роль медика, с одной стороны, роль политика и крупного коммерсанта, с другой. Об этом не пришлось бы говорить, если бы профессор Кашкадамов на том заседании не заявил, что теперешний Бадмаев считает себя преемником П.А. Бадмаева…

У нас этот вопрос имеет большое политическое значение, тем паче что имеется еще одно обстоятельство, которое нужно подчеркнуть… в решении УМС имеется целый ряд оговорок, запрещающих ряду лиц, и в том числе тем лицам, с которыми работает Бадмаев, — ламам, заниматься применением восточной медицины на практике».

Как видим, выступавшего волновала не компетентность специалистов, решивших поставить изучение тибетской медицины на научную основу, а политическая подоплека вопроса. В качестве дополнительного аргумента Беленький сослался на письмо, опубликованное в газете «Известия». Некий бдительный гражданин уведомлял редакцию о деятельности врача-тибетца, который занимается иглоукалыванием, и просил организовать проверку его лечебной практики. По сути это был обыкновенный донос, из которого выступавший сделал далеко идущий вывод об отрицательном отношении широкой общественности к методам тибетской медицины.

Ученый секретарь УМС Н.В. Терзиев заявил, что Инициативная группа по изучению восточной медицины нарушила целый ряд законов. И поскольку ее существование идет вразрез с законодательством, следует просить товарища Беленького выяснить этот вопрос в соответствующих орган ix. (Какие органы именовались соответствующими, объясн чть читателям, полагаю, не надо. — Т.Г.)

«Но мало выяснить этот вопрос официально — я просил бы вас написать несколько слов, дать характеристику этой группы и указать, что… группа не только не имеет законного титула, но и давать ей этот титул нельзя, потому что она не обеспечивает научной разработки вопроса:., и потому, что существование… Инициативной группы частных лиц является ненужным и нецелесообразным». В этих последних словах и заключалась основная суть вопроса — проявлять инициативу можно было лишь по команде сверху и притом только лицам, облеченным доверием власти!

Профессор Витебского мединститута Г.И. Коган активно поддержал предшествующих ораторов: «Эта группа — просто незаконное сборище. Мы рискуем, ведя переговоры с ее членами; мы не имеем на это права. И поскольку они выдают себя за Инициативную группу, мы должны об этом поставить в известность соответствующие организации».

Как видим, члены Ученого медицинского совета были единодушны в своем стремлении решить, казалось бы, чисто организационный вопрос исключительно с помощью «соответствующих организаций». Председатель Лектехсырья М.М. Никольский попытался было сгладить ситуацию, предложив считать, что Инициативной группы как таковой не было — просто несколько человек поставили вопрос о легальном изучении восточной медицины, ведь по Конституции каждый гражданин имеет право вносить рационализаторские предложения. И профессор Кашкадамов, очевидно, имеет в виду не группу, как организационную единицу, а просто пять-шесть своих единомышленников. Но Никольскому быстро дали понять, что его никто не поддержит.

«Япредупреждал проф. Кашкадамова… что понятие «группа» — незаконное, — заявил Терзиев. — Я ему сказал, что это слово нельзя употреблять. Я его предупреждал как собеседника, чтобы он не пытался выступать от имени группы, т. к. это незаконно. И его заявление есть результат не неведения или заблуждения, а известного упорства в своих неправильных толкованиях».

Никольский вынужден был согласиться с тем, что следует немедленно потребовать роспуска группы, однако в интересах дела постараться привлечь ее членов к работе под руководством Наркомздрава.

Не стоит удивляться, что вопрос о путях изучения тибетской медицины члены комиссии рассматривали прежде всего в политическом аспекте, отводя соображениям целесообразности второстепенную роль. Дискуссии по всем научным вопросам начали принимать политический характер уже в 20-е годы. Настойчиво провозглашался тезис о том, что пролетарскую партийность в науке могут обеспечить лишь ученые новой формации — выходцы из рабоче-крестьянской среды. К врачам же отношение было настороженным буквально с первых дней советской власти. Ведь в 1917 году правление Общества русских врачей в память Н.И. Пирогова призывало всех медиков «принять участие в борьбе с надвигающейся опасностью», имея в виду большевиков. И именно после Всероссийского съезда врачей, на котором они осмелились критиковать советское здравоохранение, Политбюро в 1922 году приняло по настоянию Ленина постановление «Об антисоветских группировках внутри интеллигенции». Сводилось оно к жесткому контролю и ограничению любых проявлений свободомыслия не только в области политики, но и в сугубо профессиональных вопросах. Создание новых творческих и профессиональных обществ допускалось только под контролем ГПУ, которому предписывалось пристально следить за поведением врачей. Предварительные списки неблагонадежных медиков были тут же направлены Уншлихтом[21] в Политбюро.

Дальше больше. В 1927 году возникло Общество работников науки и техники для социалистического строительства в СССР. В декларации общества, подписанной видными учеными, говорилось, что «научно-технические деятели не могут оставаться политически нейтральными»'. Еще через три года профессор биохимик Б.И. Збарский, фамилия которого фигурировала в 1922 году в списке неблагонадежных, на совещании работников здравоохранения выступил с инициативой вызвать ОГПУ на соревнование по разоблачению вредителей. Призыв этот был услышан и поддержан. Новая интеллигенция в отличие от старой, буржуазной, считала доносы не подлостью, а своим гражданским долгом, так что выступления членов нар-комздравской комиссии звучали вполне в духе времени. Научная аргументация все чаще подменялась «апелляцией к городовому».

Безнравственность стала нормой поведения. И участники упомянутого заседания совершенно искренне недоумевали, почему профессор Кашкадамов, которого Ученый медицинский совет хотел включить в состав своей комиссии, уклонился от этой чести. Более того, осмелился заявить, что полномочий от Инициативной группы на участие в работе комиссии не получал, а в качестве частного лица сотрудничать с ней совершенно не заинтересован.

Строптивца следовало осудить, и в протоколе появилась запись: «Считать совершенно недопустимым поступок проф. Кашкадамова, который как член комиссии УМС не счел возможным участвовать в ее заседании. Поставить вопрос перед УМС об исключении проф. Кашкадамова из состава комиссии и о привлечении других, активных членов». Кроме того, было решено возбудить вопрос о роспуске Инициативной группы перед соответствующими организациями.

Забегая вперед, скажем, что несмотря на настойчивые попытки, Ученому медицинскому совету не удалось парализовать деятельность группы, за спиной которой стояли достаточно мощные силы. Но произошло это несколько позже. А сейчас вернемся к стенограмме заседания.

При обсуждении положения о комиссии по изучению тибетской медицины возник вопрос о целесообразности участия в ее работе представителей Лектехсырья. С одной стороны, эта организация не только не ведет научных исследований, но даже не занимается заготовками, а осуществляет лишь экспорт сырья. Вместе с тем, опираясь на результаты научных исследований, легче будет отмести обвинения в черной магии, которые не раз выдвигались в адрес Лектехсырья, а это поможет более широко развернуть торговлю. Необходимость подключить к работе ВИЛАР (Всесоюзный институт лечебных и ароматических растений) и Научно-исследовательский химико-фармацевтический институт не вызывала сомнений ни у кого из участников совещания.

С.Ю. Беленький сообщил, что с Центральной медицинской и Ленинской библиотеками достигнута договоренность о помощи в подборе литературы. Разыскать дореволюционные публикации дело не простое и потребует немалых усилий квалифицированных библиографов-врачей.

Надо сказать, что докладчик отнюдь не преувеличивал сложность библиографического поиска. Доступ к дореволюционной литературе резко ограничили еще в 1922 году, когда декретом Совнаркома было создано Главное управление по делам литературы и издательств — так называемый Главлит. Вскоре в крупных библиотеках появился отдел специального хранения — «спецхран», как стыдливо именовалось хранилище книг, изъятых из обращения. В первой инструкции о назначении спецхрана, подписанной председателем Главполитпросвета Н. К. Крупской и заведующим Главлитом П. Лебедевым-Полянским, говорилось:

«Не более двух экземпляров всех изъятых в качестве вредных и контрреволюционных книг должны оставаться в Центральной библиотеке. Такие книги должны хранить в особо запертых шкафах и выдаваться исключительно для научных и литературных целей».

В ведомственных и массовых библиотеках «вредные» книги просто уничтожались!

Ну а что печатать или запретить к изданию? Этот вопрос решали тот же Главлит, Главполитпросвет, Государственный ученый совет при Наркомпросе. Н.К. Крупской, к примеру, не понравились сказки Д.Н. Мамина-Сибиряка «Про козла упрямого» и «Про воробушку — черную головушку», в которых она усмотрела «архи-мелкособственническую идеологию». Вообще, надо сказать, что Надежда Константиновна, конечно, была надежным товарищем, но человеком весьма ограниченным. Недаром Сталин как-то ехидно заметил, что если она ходила с Лениным в один нужник, это еще не значит, что она понимает ленинизм. А может быть, именно она и понимала? Ведь Ленин не любил театр, пытался запретить балет и вообще отметал все «лишнее» для дела революции.

Но продолжим примеры абсурда большевистской цензуры. К.И. Чуковскому Гублит запретил печатать «Муху-цокотуху»! «В Гублите мне сказали, что муха есть переодетая принцесса, а комар — переодетый принц!! <…> Мне посоветовали переделать «Муху» <… > А где гарантия, что в следующий раз тот же Гублит не решит, что клоп — переодетый Распутин, а пчела — переодетая Вырубова?»^{150} — писал Чуковский заведующему Ленгублитом Острецову.

Нередко в предназначенных к переизданию книгах изымались «крамольные» страницы, абзацы, предложения. Например, в «Кратком очерке жизни Ильи Мечникова» была вычеркнута «двусмысленная фраза об отвращении Мечникова к насилию, когпорая может быть понята как отрицание Мечниковым всякой революции». Из «Атласа по анатомии», переведенного с немецкого, изъяли предисловие, поскольку оно «не годится для русской действительности». Можно подумать, что анатомия русского человека совершенно иная, нежели у немца.

Не удивительно, что Ю.С. Беленький не читал книги П.А. Бадмаева «О системе врачебной науки Тибета», которая наверняка была либо уничтожена, либо хранилась в «особо запертом шкафу», где ее трудно было обнаружить. По собственному признанию, он лишь случайно наткнулся на «Ответ Бадмаева членам ученого медицинского Совета при МВД России».[22] Из этого труда он понял лишь одно:

Бадмаев излечивал больных, которым был неправильно поставлен диагноз.

Из дальнейшего текста стенограммы очевидно, что в конечном счете обсуждение свелось к вопросам заготовки лекарственного сырья, а важные методологические проблемы в силу неподготовленности членов Наркомздрава к их обсуждению остались «за бортом». К сожалению, и сегодня эти проблемы разработаны еще недостаточно.

17 июня 1936 года стояла удушающая жара. Наступившая ночь так и не принесла прохлады. Предгрозовая атмосфера особенно тяжела для больных. Состояние Горького было критическим. Он был возбужден, бредил, руки и ноги непроизвольно подергивались. Когда наконец утром разразилась гроза, Горький находился в глубоком коматозном состоянии. В 11 часов 10 минут пульс исчез, дыхание остановилось. Это был конец.

В лечении Горького, кроме постоянного домашнего врача Л.Г. Левина, консультанта Лечсанупра Кремля, принимали участие такие известные специалисты как профессора Д.Д. Плетнев, Г.Ф. Ланг, М.П. Кончаловский, Р.А. Лурия и В.К. Хорошко. Врач Лечсанупра Кремля М.Ю. Белостоцкий делал внутривенные вливания. Постоянно находились в Горках виэмовцы: Л.Н. Федоров, А.Д. Сперанский, И.А. Пигалев. Правда, они по понятным причинам непосредственного участия в лечебном процессе не принимали. Практический стаж Федорова исчислялся всего несколькими годами работы в военном госпитале, после чего он лишь руководил другими. Великий реформатор медицинской науки Сперанский создавал единую теорию медицины, но от практики тоже отошел. Пигалев возглавлял отдел патофизиологии обмена веществ.

В предсмертной болезни Горького и ее лечении много загадок. В данном случае для меня представляет интерес одна: почему у постели больного не было Бадмаева?

Заболел Горький 28 мая по возвращении в Москву из Крыма. Уже в дороге у него началась тяжелая одышка.

Официальный диагноз — грипп, хотя никаких его признаков в истории болезни не отмечено. Насморк появился лишь 31 мая уже в Горках. А 28-го Горького, кроме Левина, консультировал крупный хирург профессор Н.Н. Бурденко по поводу болей в левой ноге, расширения вен, застойных явлений.^{151}

Первое сообщение о болезни писателя появилось на страницах «Правды» 6 июня, и с этого дня бюллетени о состоянии его здоровья печатались ежедневно. Однако во врачебных кругах весть о болезни Горького распространилась раньше: 2 июня его консультировал профессор Р.А. Лурия с доцентом Гинзбургом, 4-го состоялась консультация профессора Д.Д. Плетнева, 5-го был привлечен профессор Г.Ф. Ланг.^{152} Да и А.Д. Сперанский с Л.Н. Федоровым находились в Горках с первых дней.

В московский особняк Горького звонили, предлагали свои услуги многие врачи. Профессор фтизиатр П.Г. Мезер-ницкий интересовался, не может ли быть чем-то полезен; гомеопат Гессен, в свое время лечивший внучек Горького, настойчиво добивался, чтобы его допустили к постели больного. Студент-медик предложил отдать в случае необходимости свое сердце, чтобы спасти великого писателя.^{153}

Весьма любопытный документ вклеен по распоряжению Л.Г. Левина в больничный журнал № 631 Кремлевской поликлиники, к которой официально был прикреплен Горький. Это письмо заведующего консульским отделом Полпредства СССР во Франции П.И. Бирюкова начальнику Лечсанупра Кремля И.И. Ходоровскому. Приведем его текст:

«В связи с тяжелым заболеванием Максима Горького к нам обратился врач Онг-Гвае-Свян, китаец, голландский гражданин, с предложением представить в распоряжение наших медицинских органов изобретенную им сыворотку против гриппа. Врач этот работает в гос. Госпитале Бруссе и аттестуется людьми, которым мы доверяем, с самой хорошей стороны как человек, симпатизирующий Советскому Союзу.

Поскольку это дело срочное, и мы сами разобраться здесь в качестве предлагаемой сыворотки и возможности ее использования — не в состоянии — направляю Вам 9 ампул предложенного нам лекарства на ваше усмотрение».^{154}

К письму прилагались две записки Онг-Гвае-Свяна на французском языке с объяснением способа употребления и свойств сыворотки.

Вводили ли эту сыворотку Горькому? В опубликованной истории болезни Горького сей факт не отражен. Горьковед Л.А. Спиридонова предполагает, что вводили. Иначе зачем, по ее мнению, в историю болезни вклеена служебная записка заведующей аналитической лабораторией Лечсанупра Кремля Боровской от 26 июня (т. е. через 8 дней после смерти Горького) о том, что сыворотка была проверена на стерильность и безвредность, а также впрыснута морской свинке, которая осталась здоровой.^{155}

Если уж из Франции слали препараты для спасения Горького, значит, о его болезни было известно достаточно широко.

Врач Д.В. Никитин, близкий семье Пешковых, находился в это время в ссылке. Узнав из газеты о болезни Горького, он тотчас написал Е.П. Пешковой: «Сейчас только в «Известиях» прочитал сообщение о болезни Алексея Максимовича, которое меня очень встревожило. Где он заболел? Судя по тому, что около него Левин и Ланг, думаю, что это случилось или в Крыму или в Ленинграде. Так ли это? Или, может быть, Ланга вызвали в Москву? Насколько же серьезно положение Алексея Максимовича и что у него такое — воспаление легких как в 1933 году?»^{156}

В мае — июне 1933 года состояние Горького было очень тяжелым, и тогда его лечил Бадмаев, о чем, как уже говорилось, свидетельствует неизвестная горьковедам история болезни из семейного архива Бадмаевых. Так почему же на этот раз он оказался в стороне?

Сохранившийся архив Бадмаева разрознен (часть находится в Петербурге у его внука Н.А. Бадмаева, часть в Калининграде у вдовы М.Н. Бадмаева Т.И. Бадмаевой) и еще не обработан. Я знакомилась с ним в разные годы: в 70-е годы ряд документов показывал мне покойный К.Н. Бадмаев, в 90-е я просмотрела большую часть материалов, перешедших к Н.А. Бадмаеву, несколько историй болезни и документов прислала мне Т.И. Бадмаева. Однако даже те скудные сведения, которые оказались доступными, позволяют утверждать, что Бадмаев в дни болезни Горького был в Москве! 22 мая он консультировал своих постоянных пациентов И.М. Москвина и его супругу (о них речь еще впереди), 24 мая — создательницу детского театра Н.И. Сац, 4 июня — скульптора С.Д. Меркурова (о нем тоже еще пойдет речь).

Полина Тимофеевна Кусургашева (Алма, как ее называли в горьковском окружении), стипендиатка Горького, некоторое время даже жившая в его доме, предлагала пригласить Бадмаева, но комендант особняка И.М. Кошенков, по его собственному признанию, зло спросил: «Замков[23] не лучше ли будет?»^{157} Он, судя по всему, не переваривал ни того, ни другого. В дневнике Кошенкова имеются такие строчки: «Это доктора! Как они все мне противны: от Бадмаева до Замкова, и все они, как старые девы, все с длинными языками»^{158} Кстати, в примечаниях к его дневниковым записям, недавно опубликованным в книге «Вокруг смерти Горького», указано: Бадмаев А.А. (?) врач, лечивший М.А. Пешкова (сына Горького Максима. — Т.Г.) в дни предсмертной болезни.^{159}

Это позволяет утверждать, что для горьковедов Бадмаев и по сей день остается совершенно темной фигурой. Путаница с инициалами говорит о том, что они даже не знают его имени. А ведь Бадмаев неоднократна лечил жену Максима Горького, Тимошу. Лечил ли он самого Максима, я не уверена. О том, что смотрел его и поставил правильный диагноз упоминается в стенограмме судебного процесса по делу «право-троцкистского блока». Но дошло ли дело до лечения?

За что Кошенков, близкий Максиму Пешкову и весьма симпатизировавший ему человек, не взлюбил Бадмаева? За то, что тот не спас Максима или у коменданта были еще какие-то неизвестные причины? Но ведь вопрос о том, кого пригласить к постели тяжело больного Горького, решал отнюдь не Кошенков.

Кто же? Врачи?

Сперанский, который постоянно находился у постели больного, относился к Бадмаеву очень тепло, а вот Федоров терпеть его не мог. Противником тибетской медицины был и М.П. Кончаловский. Но были, несомненно, и более высокие лица, решавшие, кому лечить «Буревестника революции». К Горькому приезжали Сталин, Молотов и Ворошилов. Почти неотлучно находился в доме умирающего Ягода. Не он ли по каким-то соображениям дал понять Бадмаеву, что его присутствие будет на этот раз излишним?

Вопросы… вопросы. Удастся ли когда-нибудь получить на них четкий и однозначный ответ?

В этот день в поликлинике НКВД, где консультировал Николай Николаевич, на прием к нему было записано пять больных, так что пришлось задержаться дольше обычного. Один из них, начальник ленинградских чекистов Заковский, поинтересовался, как продвигаются дела по организации клиники восточной медицины.

— Сдвиги есть, и, можно надеяться, серьезные. Нарком здравоохранения Каминский стал нашим горячим сторонником. Недавно он по совету друзей обращался ко мне за помощью и на себе убедился в эффективности тибетской медицины. Обещает ускорить официальное решение об открытии клиники. На прошлой неделе я был у товарища Андреева[24] и тоже получил поддержку. Сейчас ведем переговоры здесь, в Ленинграде, ищем подходящее помещение, — ответил Бадмаев.

— Тогда понятно, почему недруги ваши опять зашевелились. Сигнализируют, что ученые из Инициативной группы, которая вас поддерживает, позволяют недопустимые высказывания, противопоставляют себя Ученому совету Наркомздрава. Дядю вашего, естественно, вспоминают — дескать, активный монархист и черносотенец, дружок Гришки Распутина, а вы его учителем своим называете. Ну, и связи с буддийскими ламами тоже в вину ставят. Как же, реакционное духовенство, мракобесы… Сигналы-то, между прочим, из ВИЭМ. Ясно, что мы им ходу не дадим, но ведь коллеги ваши могут и напрямую в Москву обратиться. Конечно, хорошо, что Каминский вас поддержал, но в Наркомздраве ваших противников хватает. Могут и своего начальника обойти. Может, наша поддержка нужна?

— Да нет, спасибо, думаю справимся. Нарком здравоохранения все-таки фигура, его слово много значит, да и партийные товарищи помогут, — поблагодарил Бадмаев.

Заковский неопределенно хмыкнул. Он-то знал, на что способны люди, которым чужой успех как кость в горле. Среди сигналов, как было принято называть доносы, регулярно поступающие в НКВД, немало было о вредительстве в медицине, и авторами этих доносов чаще всего являлись врачи. Вот и о Бадмаеве сигнализировали именно коллеги, а не больные, которые буквально боготворили своего доктора, считая, что он может вылечить самое тяжелое заболевание.

— Ну, что ж, коли сами с усами, желаю успеха, доктор.

На том и расстались. Закончив консультацию, Бадмаев поспешил домой. Там его уже ждали пациенты…

Вечером, отпустив последнего больного, он сел за письменный стол и разложил почту. После небольшой заметки в «Известиях» о тибетской медицине его буквально завалили просьбами о помощи. Вот и сегодня пришло три письма. Инженер из Винницы хочет записаться на консультацию по поводу упорных головных болей, профессор из Казани жалуется на бессонницу, которая лишает его трудоспособности, и, наконец, буквально крик души тридцатилетней ткачихи из Иваново: «Дорогой доктор! На вас последняя надежда, умоляю, помогите! Сил больше нету так жить, люди от меня шарахаются как от прокаженной». От письма веяло горькой безнадежностью. Молодая женщина несколько лет страдает тяжелым кожным заболеванием. После того, как ее бросил муж, состояние ухудшилось еще больше.

Николай Николаевич отложил конверт в сторону. Этой больной он ответит в первую очередь и, разумеется, примет, а вот что касается других пациентов… Конечно, и головные боли, и бессонницу, и бронхиальную астму, и ревматизм, и болезни органов пищеварения можно лечить тибетскими порошками достаточно успешно, но насколько быстрее и лучше будут поправляться те же больные в условиях клиники! Ведь там, кроме порошков, можно применять и специально подобранную для каждого диету, и лечебную гимнастику, и массаж, и ванны с целебными травами. И еще он обязательно будет проводить сеансы психорегуляции! А пока нет клиники он вынужден отказывать большинству иногородних больных…

Бадмаев задумался. Слишком много развелось специалистов по «левой ноздре», как удачно выразился Достоевский устами Ивана Карамазова. Урологи, гинекологи, оториноларингологи, офтальмологи, фтизиатры, дерматологи — всех и не перечислить, а ведь человек един. Тибетская медицина учит, что при лечении любой болезни необходимо оценивать состояние всего организма, подумать, не затронут ли болезненным процессом и какой-то другой орган. Ведь сопутствующая патология может помешать лечению основного заболевания. И наоборот, в результате правильного выбора средств, устраняющих причину болезни, проходят и вторичные расстройства.

Эту несчастную ткачиху дерматолог лечил только мазями и присыпками, немудрено, что результаты плачевные. Иного и быть не могло. Видимая и такая пугающая картина изменений кожи отражает нарушения работы внутренних органов. У больной явные неполадки с печенью, да и желчевыделительная система, вероятно, не справляется со своими функциями, к тому же не вызывает сомнений, что нарушено подкожное кровообращение. Понятно, что психотравма (легко ли пережить уход мужа!) обострила всю патологию.

Ну, почему врачи так упорно игнорируют тысячелетний опыт тибетской медицины? Она, видите ли, не укладывается в рамки современных научных теорий! Конечно, наука шагнула вперед. Рентген, кардиография — сколько методов приборной диагностики изобретено за последние десятилетия. Но ведь это суть не что иное, как улучшение и расширение «пяти чувств», которыми умело пользуется тибетский лекарь. Они-то всегда при нем, а вот новых приборов в сельской глуши не встретишь… Впрочем, если бы только игнорировали: некоторые готовы буквально на все, лишь бы помешать. Вот и За-ковский сегодня говорил именно о таких борцах за чистоту научной медицины…

Размышления прервал телефонный звонок. Заведующий акушерско-гинекологической клиникой профессор Окинчиц просил завтра подъехать к нему домой: «Что-то я совсем расхворался. Эмфизема проклятая замучила, да и бронхиальная астма обострилась. Задыхаюсь, Николай Николаевич, одна надежда на вас».

«Обязательно буду», — заверил Бадмаев и, положив трубку, подумал: «Кажется, в группе поддержки появился еще один известный профессор-медик. Это хорошо».

Говоря о сторонниках и противниках тибетской медицины а, стало быть и Бадмаевых как ее представителях, было бы неверно делить их на «чистых» и «нечистых». Ведь кроме тех, кто решительно отвергал тибетскую медицину по идеологическим соображениям как дамскую, т. е. религиозную, были и те, чье неприятие проистекало от обычного непонимания. Слишком разный менталитет у представителей Запада и Востока и не каждому дано постичь глубокий смысл чуждой ему культуры.

В Архиве востоковедов Санкт-Петербургского филиала Института востоковедения РАН хранятся сшитые в тетрадь листки машинописи. На самодельной обложке начертано: Н.Н. Бадмаев. Фармакологические формулы индо-тибетской медицины, избранные применительно к климатическим условиям Ленинграда. На титульном листе дарственная надпись: В библиотеку Института востоковедения Академии наук от автора. Дата: 28. VI. 1936 и подпись: Н. Бадмаев.

Эта тетрадь, пожалуй, единственное материальное свидетельство деятельности семинара по индо-тибетской медицине, работавшего в 1936 году при Институте востоковедения. Нельзя сказать, что название отличается академической точностью — в ней содержатся рецептурные прописи 76 тибетских средств, избранных Бадмаевым в качестве наиболее подходящих для применения в условиях Северо-Запада России. Тибетские названия лекарств написаны русскими буквами, каждое имеет определенный номер и краткое пояснение — например, агар-сон № 6, сухое; дабсен-тан № 45, отвар; жамба-Дуг-тан № 63, кипяченое. После названия приведен список составных частей каждого препарата (растений, минералов, средств животного происхождения). Их тибетские названия даны в русской транскрипции, а рядом, как правило, приведено соответствующее латинское название, затем следует дозировка.

В конце тетради имеется пояснительная запись: «Указанные рецепты главнейших индо-тибетских лекарств были изложены доктором Н.Н. Бадмаевым в его лекциях, зачитанных в научно-исследовательском семинаре по тибетскому языку и медицине при Институте востоковедения».

Участниками семинара стали врачи — члены Инициативной группы и сотрудники Института востоковедения. Совместная работа оказалась интересной и продуктивной, сулила большие перспективы.

Занятия продолжались, однако, недолго. Институт востоковедения быстро пустел. Из кабинетов один за другим исчезали монголоведы, индологи, буддологи, труды которых были известны не только на родине, но и за рубежом. Понять логику арестов почти невозможно. Порой брали даже самых благонамеренных, выступавших с критическими статьями и рецензиями на труды коллег, проповедовавших сугубо марксистско-ленинский подход к разработке проблем востоковедения.

Из 90 сотрудников было арестовано 40! В институте постоянно кого-то «прорабатывали». Академика Ф.И. Щербат-ского обвинили в пособничестве английскому империализму, «реакционно-буржуазные установки» В.М. Алексеева обсуждали сначала в стенах института, а затем на активе Академии наук и даже на ее Президиуме.

Руководителем семинара был директор института академик А. Н. Самойлович. В тревожной обстановке следовавших один за другим арестов ему было не до занятий. А в октябре 1937 дошел черед и до него — академик разделил горькую участь своих сотрудников.

Понятно, что в условиях постоянной борьбы за марксистско-ленинскую линию в науке Бадмаев рассказывал на семинаре в основном о лекарственных средствах и методах тибетской медицины, показаниях к их применению, обходя молчанием философскую основу Врачебной Науки Тибета — подобные речи могли только повредить и ему самому, и его слушателям.

Времена изменились и потому предлагаю читателям краткий рассказ об основных положениях тибетской медицины, в основу которого положены публикации отечественных ученых 80-90-х годов теперь уже прошлого, XX века. Правда, они касаются в основном фармакотерапии.

Тысячелетний опыт тибетской медицины запечатлен в письменных источниках, которые можно разбить на восемь групп. К первой относятся труды по истории медицины, в том числе жизнеописания самых знаменитых тибетских врачей. Вторую группу составляют основные трактаты. Среди них прежде всего следует назвать «Жуд-ши», или как теперь пишут «Чжуд-ши». К третьей относятся сочинения-комментарии, разъясняющие основные тексты, причем нередко они даже больше по объему, чем основной текст. Самый известный комментарий к «Чжуд-ши» — «Вайдурья-онбо» превосходит сам трактат в три с половиной раза. В четвертую группу входят рецептурные справочники — «жоры». Один из наиболее известных справочников «Жи-дуй-нин-нор» привезла Забайкальская экспедиция, и он до сих пор хранится в библиотеке ИЭМ. Пятую группу составляют руководства по отдельным методам лечения — например «Тархай-дампа», наставления по кровопусканию, «Мэ-цай-дампа», наставление по прижиганиям. В сочинениях шестой группы описываются лекарственные средства и их лечебные свойства. Седьмая группа — это терминологические словари, составленные монгольскими и бурятскими ламами. И, наконец, последняя, восьмая группа, — «дунпе», или атласы, иллюстрирующие отдельные сочинения. Знаменитый «Атлас тибетской медицины» иллюстрирует все четыре тома «Чжуд-ши» и его комментарий «Вайдурья-онбо».

История этого «Атласа» такова. Агинский эмчи-лама Шираб Сунуев привез его из тибетского монастыря Сэрток-манба, где изучал тибетскую медицину, в Цугольский дацан.

В 1926 году по просьбе Агвана Доржиева глава дацана Нор-боев передал его в Ацагатский аршан.

Полный комплект фотографий «Атласа» Доржиев подарил Н.Н. Бадмаеву в знак дружеского расположения. Николай Николаевич сопровождал свои лекции на семинаре в Институте востоковедения показом картин-таблиц. В те годы при изготовлении фотографий не жалели серебра, и они не желтели от времени, а изображение на них было четким и ясным. И хотя фотокопии были в четыре раза меньше оригинала (размер листа «Атласа» 66x88 см по внутренней рамке), а на листе размещалось до 180 отдельных рисунков, отчетливо просматривались каждая фигурка, каждое растение.

При обыске фотокопию «Атласа» изъяли, и она бесследно исчезла. Сам оригинал, по счастью, сохранился. Главный хранитель Республиканского краеведческого музея Жалсан Жапович Жабон спас его при разгроме Ацагатского аршана, когда борцы с религией безжалостно сжигали на кострах редкие рукописи и предметы культа. Погромщики согласились отдать это воистину бесценное сокровище за две бутылки водки. В мире всего два полных экземпляра картин-таблиц «Атласа» — в Бурятии и в Китае. Правда, из бурятского экземпляра один лист утрачен. Несколько лет назад «Атлас тибетской медицины» был издан, и теперь не обязательно ехать в Улан-Удэ, чтобы познакомиться с ним.

Тибетская медицина насчитывает многовековую историю. Ее корни уходят к индийской медицине ведического периода. Знаменитый канон тибетской медицины «Чжуд-ши» имеет большое сходство с основными трактатами Аюрведы, вот почему Н.Н. Бадмаев, а за ним и некоторые современные исследователи называют ее индо-тибетской.

Тибетская медицина как всякая научная система имеет свою теорию. Весьма важным в ней является представление о целостности организма, жизнедеятельность которого обеспечивается тремя системами: «рлунг» — «ветер», «мкрис» — «желчь» и «бад-кан» — «слизь». Европейцы воспринимали смысл этих терминов буквально и потому не могли понять, как ветер, желчь и слизь могут управлять организмом. Однако каждый тибетский термин имеет не одно, а три значения: буквальное, словесное и истинное.

Например, буквальное значение термина «ветер» — это движение воздуха, который человек вдыхает и выдыхает. Словесный смысл подразумевает энергетический статус организма, которым определяются все его функции, связанные с затратой энергии, а истинный смысл имеет в виду систему регуляции всех процессов жизнедеятельности организма.

«Ветер» подразделяется на пять видов: 1) «держатель жизни», который локализуется в головной чакре и обеспечивает глотание, дыхание, слюновыделение, чихание, отрыжку, обеспечивает работу мыслительного аппарата; 2) «поднимающий вверх» — локализуется в грудной области, движется в области горла, языка, носа — обеспечивает речевую функцию, приумножает силы, обеспечивает хороший вид и цвет тела, проясняет память; 3) «всеохватывающий» — локализуется преимущественно в сердце, отвечает за движения конечностей, открывание рта, прищуривание глаз и т. п.; 4) желудочный «огненноподобно-пробуждающий» — локализуется в желудке, движется по тонким кишкам, обеспечивает переваривание пищи, разделение соков и осадков; 5) «очищающий вниз» — обеспечивает отхождение кала и мочи, менструальной крови, спермы, родовой акт.

Буквальный смысл термина «желчь» подразумевает то же, что называют этим словом европейские медики, — жидкий секрет, продукт деятельности печени. Словесный — имеет в виду функциональную систему, отвечающую за выработку, накопление и обеспечение организма всеми видами энергии. И, наконец, истинный подразумевает систему управления процессами жизнедеятельности организма.

«Желчь» тоже подразделяется на пять видов: 1) «переваривающая», которая, кроме того что обеспечивает пищеварение, отделяет сок от осадков, порождает огненную теплоту, порождает энергию, сопутствующую остальным видам желчи; 2) «превращающая в тонкое семя» — локализуется в печени, окрашивает в красный цвет тонкое семя и мышечную ткань; 3) «осуществляющая» — находится в сердце, направляет ум на осуществление целей, порождает гордость, обеспечивает усердие в познании; 4) «обеспечивающая видение» желчь локализуется в глазах; 5) «проясняющая цвет» — находится в слоях кожи, обеспечивая ее окраску.

«Слизь» — буквальное значение: элементы тела, обеспечивающие связь тела в единое целое. Каналы связи удерживают от несвоевременного распада части тела, болезненные основы, составляющие нечистоты и другие компоненты. Словесный смысл этого термина подразумевает систему стабилизации основных функций, тканей и энергетики тела и обеспечение связи между его элементами, а истинный — систему управления всеми функциями организма, направленными на стабилизацию его внутренней среды, т. е. поддержание гомеостаза.

«Слизь» бывает: 1) «поддерживающая» с локализацией в желудке — удовлетворяет запросы организма при отсутствии питья и исполняет другие сходные с водой функции; 2) «разлагающая» — находится в верхней части желудка в непереваренной пище, разлагая ее и сбраживая в густую клейкую массу; 3) «осуществляющая вкушение» — локализуется на языке, различает шесть вкусов (сладкий, кислый, соленый, горький, жгучий и вяжущий); 4) «удовлетворяющая» слизь локализуется в голове, наполняя глаза и другие органы чувств; 5) «соединяющая» слизь находится в суставных влагалищах, обеспечивая соединение суставов, очищение и подвижность.

Современные исследователи считают, что «рлунг» (ветер) соответствует нервной системе, «мкрис» (желчь) — гуморальной и кроветворной, «бад-кан» — гуморальной, эндокринной. Нелепая теория оказалась на поверку вполне здравой.

В тибетских трактатах говорится, что от преобладания той или иной системы зависит тип темперамента человека: холерик, флегматик, сангвиник, меланхолик. Конечно, в чистом виде они встречаются редко, обычно наблюдается смешанный тип, в котором преобладают черты того или иного «чистого». Люди с преобладанием «рлунг» сутуловаты, суховаты, бледны, многоречивы, боятся холода, сочетают приметы грифа, вороны и лисицы. Люди с преобладанием «мкрис» часто испытывают голод и жажду, волосы и кожа у них окрашены в желтый цвет, они потливы, обладают резко выраженным запахом, имеют острый ум, чрезмерно горды, любят сладкую, горькую и прохладительную пищу. Люди с преобладанием «бад-кан» мясисты, белолицы, они хорошо переносят голод, жажду, страдания, жар, богаты и долговечны, сонливы, обходительны.

Арсенал лекарственных средств тибетской медицины огромен. Он включает примерно 1300 растений, 114 металлов и минералов и около 150 средств животного происхождения. Как при таком разнообразии запомнить их все, не перепутать, что чем лечат?

Для этого существовали способы классификации, объединения лекарств в группы по определенным признакам. Например, классификация по принципу аналогии основана на выявлении общности между частями лекарственных растений, частями тела человека и его отдельными органами. Считается, что корни, ветви и стебли излечивают болезни костей, мяса и сосудов. Листья, млечный сок и побеги используются при болезнях полых органов. Цветки, плоды и колосья — при болезнях глаз, лица, головы. Другая классификация делит все лекарственные средства на рвотные и слабительные. Объяснение здесь дается так же, как и в первом случае, на уровне магии: весной, когда растения тянутся вверх, соки тоже движутся вверх, поэтому растения вызывают рвоту. Осенью, когда соки движутся вниз, растения вызывают понос.

Классификации по аналогии — самые древние. Они отражают первые попытки осмыслить накопленный опыт.

Классификация по вкусам исходит из представления о пяти стихиях — это земля, вода, огонь, ветер и пространство, которое является общим для всех. Четыре первые стихии образуют шесть парных сочетаний, соответствующих шести вкусам:

земля + вода — сладкий (солодка, изюм, сахарный тростник и др.)

вода + огонь — кислый (гранат, айва, водка, кумыс и др.)

огонь + земля — соленый (минеральные соли)

вода + ветер — горький (лимон, горечавка, клубни аконита, шлемник, мускус, желчь, мумие)

огонь + ветер — жгучий (черный перец, имбирь, чеснок и др).

земля + ветер — вяжущий (сандаловое дерево, мироба-лан, черемуха и др.)

Сладкие, кислые, соленые и жгучие свойства лекарств используются при болезнях «ветра»; горькие, вяжущие, сладкие — при болезнях «желчи»; жгучие, кислые и соленые — при болезнях «слизи».

Лама Сультам Бадмаев

П. А. Бадмаев. Фото 1894 г.

Главное здание Императорской Военно-медицинской академии. Фото 1898 г.

Обложка книги П. А. Бадмаева

Буда Бадмаев — отец Н. Н. Бадмаева

Мать Н. Н. Бадмаева

П. А. Бадмаев с учениками школы на Поклонной горе. Н. Бадмаев в первом ряду

Н. Н. Бадмаев среди слушателей ВМА

Н. Н. Бадмаев. Фото из выпускного альбома ВМА. 1914 г.

Буддийский храм. Современное фото

Н. Н. Бадмаев. Ялта. 1929 г.

Н. Н. Бадмаев с сыновьями

Портрет Н. Н. Бадмаева. Работа неизвестного художника (карандаш)

Конверты Д.О1 лекарств

Фото А. Д. Сперанского с дарственной надписью Н. Н. Бадмаеву на обороте

В. П. Кашкадамов

Е. Е. Обермиллер (справа)

П. И. Виноградов п Забайкальской экспедиции

Ацагатский аршан — школа тибетских медиков

Забайкальская экспедиция. Упаковка лекарственного сырья

Местные помощники П. И. Виноградова в Забайкальской экспедиции

Служебное удостоверение Н. Н. Бадмаева

Участники семинара индо-тибетской медицины

Обложки рецептурного справочники, подаренного Н. Н. Бадмаевым Институту востоковедения

А. М. Горький

Амбулаторная карта А. М. Горького

Сладкие лекарства поднимают жизненные силы. Они хороши для истощенных больных, пожилых и детей, полезны при отравлениях. Однако чрезмерное употребление сладкого приводит к болезням «слизи» (эндокринной системы), способствует отложению жира, опухолям желез.

Кислые лекарства вызывают аппетит, способствуют пищеварению, улучшают состояние системы «ветра» (нервной). При чрезмерном употреблении вызывают слабость, головокружение, отеки, кожные болезни и лихорадочные состояния.

Соленые действуют как слабительные, улучшают аппетит. Злоупотребление ими способствует преждевременному старению — появлению седины, морщин, слабости, порождает жажду, кожные заболевания, рак, а также болезни «ветра» и «желчи».

Горькие лекарства повышают аппетит, используются в составе противоядий, излечивают болезни червей (паразитарные. — Т.Г.), способствуют удалению омертвевших, нагноившихся тканей. При передозировке ведут к расстройству «ветра» и «слизи».

Сила действия лекарств убывает от сладкого вкуса до вяжущего. Учитывается и то обстоятельство, что после взаимодействия с желудочным соком некоторые лекарства меняют вкус. Так, соленые становятся сладкими, жгучие и вяжущие — горькими.

Еще одна классификация объединяет лекарства по «происхождению сырья»: лекарства из драгоценностей (золото, бирюза, изумруд, кораллы, медь, ртуть); лекарства из камней (полевой шпат, сидериты, малахиты, сталактиты и др.); из земли (селитра, сода, алюминиевые квасцы, гипс, железистая охра, мумие); из деревьев (кора, ствол, ветки, листья); из трав; из солей; из животных; из урожайных культур; из зерновых; из воды; огненные и, наконец, так называемые общие лекарства.

Каковы, к примеру, свойства драгоценных лекарств?

В тибетских трактатах говорится, что золото продлевает жизнь, укрепляет здоровье пожилых и предохраняет от вредных воздействий; серебро полезно при болезнях желтой воды (водянка, болезни суставов), гнойных ранах и кожных заболеваниях; медь является прекрасным средством лечения гнойных ран, лихорадочных заболеваний печени и легких, особенно чахотки. Современная микробиология подтвердила, что соли этих металлов губительно действуют на микроорганизмы. Не случайно в посуде из золота, серебра и меди вода долго сохраняет свежесть.

Еще несколько слов о средствах из животного сырья, которое подразделялось на 13 видов: рога, кости, мясо, кровь, желчь, жир, мозг, кожа, когти и копыта, волосы, моча, кал и средства из целого органа. Кого-то, вероятно, покоробит упоминание о столь низменных предметах как испражнения. Однако их потребляли не в натуральном виде, что, кстати, весьма опасно, а после соответствующей обработки, в основном в виде зольных препаратов. Возьмем, к примеру, кал дикого кабана. Его собирают осенью, когда животное питается корнями, набравшими за лето соков, и потому особенно целебными в это время года. Или кал птиц, который содержит массу непереваренных белковых веществ. Образовавшийся после сжигания кала пепел содержит много необходимых микроэлементов.

Порошок из высушенного желудка, двенадцатиперстной кишки, поджелудочной железы содержит комбинацию ферментов, необходимых для нормального переваривания пищи. Панкреатин, фестал и другие ферментные препараты сегодня широко применяются для заместительной терапии, когда организм вырабатывает слишком мало необходимых для пищеварения веществ. Тибетские медики пользовались естественными средствами такого плана задолго до научной медицины. Лишь недавно появились в нашей фармакопее препараты из вилочковой железы, а тибетские лекари применяли их издавна.

Можно долго перечислять эффективные лекарства, полученные из различных органов животных, однако ограничимся последним примером. При заболеваниях нервной системы, тяжелой хронической патологии в качестве мощных стимуляторов тибетские медики применяли препараты из высушенного эмбриона изюбра. Современная медицина недавно установила, что экстракты из эмбриональных тканей стимулируют размножение и рост клеток. Теперь эмбриональные клетки подсаживают в организм для борьбы с тяжелыми нарушениями нервной системы, преждевременным одряхлением и пр.

Думаю, что многие противники Николая Николаевича Бадмаева признали бы сегодня его правоту.

Но вернемся к систематике тибетских лекарств.

Классификация по применению группирует препараты, эффективные при определенных патологических состояниях. Так, в первую группу входят лекарства против болезней «жара» (камфора, сандал, шафран, гипс, охра глинистая или желчный камень и др.). Во вторую — против болезней «желчи» (горечавка, сверция, скерда, барбарис, мамордика ко-хинхинская, борец обыкновенный, толокнянка). Третья группа включает препараты, излечивающие болезни крови. Четвертая — заразные болезни; пятая — противоядия; шестая излечивает болезни легких; седьмая — болезни «ветра», восьмая — десятая включают средства для лечения болезней «слизи с ветром», протекающих с жаром и без него.

Наиболее древними считаются пять лекарственных форм: отвары, порошки, пилюли, кашицы-дэгу и масла. Жидкостями для приготовления отваров служили вода, молоко, молочная сыворотка, иногда моча коровы. В качестве основы для порошков применяли свекольный или тростниковый сахар, а для пилюль — мед, сахар, лакричный корень. По мере усложнения технологии появились золы (производные от порошка), вина (производные от масляных лекарств), сгущенные экстракты — кханда (производные от дэгу).

Мы уже говорили, что тибетские лекарства, в отличие от европейских, включали иногда несколько десятков компонентов. Древняя легенда так объясняет происхождение первого сложного лекарства. Царь всех летающих — Гаруда, умирая, превратил свои сердце, кровь, мясо, жилы и кости в пилюли от всех болезней. Когда они закончились, силой благословения Гаруды появилось пять видов заменивших их лекарств: четыре растительных — миробалан, хебула, борец, костус прекрасный, аир и пятое — мускус кабарги. Лекарство вошло в медицину под названием Гаруда-5.

Известно несколько вариантов этой прописи: Царь Гаруда синий, Царь Гаруда красный. Каждое дополнительное определение соответствует конкретным ингредиентам. Части тела Гаруды представлены уже не отдельными лекарственными средствами, а группами по три компонента: хвост Гаруды — шафран, медвежья желчь и тушь; крылья — мушмула, шеллак, морена; клюв — мальва, перламугр и смола вати-ки и т. д. Структура препарата, таким образом, усложнялась, количество составных частей увеличивалось.

Такие же закономерности — усложнение прописи за счет блоков — можно отметить в сложных составах, в основу которых положена рационально-логическая модель. В них обычно выделяют основные и второстепенные компоненты, в названиях которых отражена степень значимости: «царь», «царица», «воины», «глашатаи», бегущие перед царским выездом и расчищающие дорогу. Сочетаясь в разных вариантах, они придают описаниям лечения болезней вид сцен войны, охоты (за болезнью), царского выезда и т. п.

В условных названиях готовых лекарственных форм на первом месте стоит основное действующее вещество, а затем цифрой указывается количество ингредиентов. Например, при ахилии применяют препарат «сэ-бру-чи-па», т. е. гранат—4, в который наряду с гранатом входят долгий перец, каменная поваренная соль и кардамон горький.

Один из основных принципов использования многокомпонентных смесей — введение с лекарством в организм недостающих «первоэлементов» и применение средств, противоположных по действию признакам болезни: при наличии жара назначают прохладительные, а при «холодных» болезнях дают смеси с горячительными свойствами. Итак, задача лекарств — восстановить равновесие «жара» и «холода», «ветра», «желчи» и «слизи». В «Чжуд-ши» описано более 20 жаропонижающих средств, но основных противолихорадочных лекарств 16. Среди них главным является камфора, именуемая «царем».

Еще один интересный факт. В начальных стадиях острых заболеваний обычно применялись смеси из двух-трех компонентов, рассчитанные на коррекцию системных нарушений. При хронических заболеваниях, когда основная патология обрастает сопутствующими болезненными расстройствами, назначались сложные смеси.

Базовые компоненты, которые встречаются во многих прописях, обладают общеукрепляющим действием. Редкие компоненты действуют специфически целенаправленно. Например, растение «сруб-га» — барвинок — включено в пропись при «истощающих болезнях» (раке). Именно из этого растения получен противоопухолевый препарат винкристин.

А теперь вспомним, с каким скепсисом относились некоторые ученые мужи к сложному составу тибетских лекарств, считая, что большое количество ингредиентов лишь затемняет эффект основного средства. Николай Николаевич Бадмаев не смог, вернее не успел убедить их в обратном — для этого у него просто не было условий.

Прошло время. Эксперименты, проведенные в 80-е годы в Бурятском филиале Сибирского отделения Российской Академии наук, показали, что некоторые тибетские лекарственные композиции действуют не только непосредственно на очаг повреждения, но и на целый ряд других болезненных симптомов.

Применяя древние принципы конструирования лекарств, ученые создали новые лекарственные препараты для лечения печени. В их числе желчегонный препарат полифито-хол, в состав которого входят цветки бессмертника песчаного и пижмы обыкновенной, листья мяты перечной и крапивы двудомной, корни солодки голой, плоды шиповника. Он очень эффективен при токсическом гепатите.

Другой препарат — антигепатоксический чай — получен из девясила высокого, тысячелистника обыкновенного, пижмы обыкновенной, плодов шиповника и боярышника. В состав противоязвенного чая (тетрафит) входят девясил высокий, облепиха крушиновидная, сушеница топяная.

Рассказ о тайнах тибетской медицины можно продолжать до бесконечности. Однако хватит. Иначе мы уйдем далеко в сторону от основной темы. Для тех, кто захочет более детально углубиться в тему, даю «наводку» в примечаниях.

Скупые строки историй болезни и уцелевшие письма, адресованные Н.Н. Бадмаеву с разных концов страны, говорят о том, что тибетский доктор нередко был последней надеждой отчаявшихся пациентов.

Люди самых разных профессий — писатели и инженеры, артисты, музыканты и художники, академики, наркомы и партийные работники, вплоть до членов ЦК и Политбюро, чекисты, военачальники обращались к нему за помощью. Максим Горький, Алексей Толстой, Лидия Сей-фуллина, создательница детского театра в Москве Н. И. Сац, один из авторов ГОЭЛРО, руководитель строительства Волховской и Нижнесвирской ГЭС Г. О. Графтио, известный металлург Н.П. Чижевский, его однофамилец, основатель многих научных направлений А. Л. Чижевский, главный инженер Днепростроя М. М. Карпов, начальник кафедры Академии связи И. Г. Слефогт, артистка МХАТ А. Н. Андровская, режиссер «Александринки» В. Ф. Дудин, художник Н. А. Майков (сын поэта Аполлона Майкова), скульптор С. Д. Меркуров, нарком НКВД Г. Г. Ягода, нарком здравоохранения Г. Н. Каминский, нарком обороны К. Е. Ворошилов, маршалы В.К. Блюхер, А. И. Егоров, М.Н. Тухачевский, Б. М. Шапошников, заместитель наркома обороны Е. П. Щаденко, начальник ленинградского НКВД Л. М. Заковский, начальник спецотдела ВЧК-ОГПУ-НКВД Г. И. Бокий, член ЦК, Оргбюро и секретариата ЦК, заведующий Орграспредом И. М. Москвин, член Политбюро А. А. Андреев, председатель Совнаркома В. М. Молотов и его жена П. С. Жемчужина — все они и множество других были пациентами Бадмаева.

Прибегали к его услугам и врачи. Просматриваю бланки историй болезни и встречаю известные имена.

Профессор Николай Григорьевич Хлопин, еще молодой — всего 37 лет, — но уже хорошо известный в научных медицинских кругах специалист: начальник кафедры гистологии и эмбриологии Военно-медицинской академии, заведующий лабораторией экспериментальной гистологии и тканевых культур ВИЭМ. Лечился по поводу ринофарингита и бронхиальной астмы, — видимо, в родной академии не сумели оказать эффективную помощь.

Акушер-гинеколог профессор Института усовершенствования врачей, директор родильного дома им. В.Ф. Снегирева Людвиг Людвигович Окинчиц, страдавший эмфиземой легких и бронхиальной астмой, тоже обратился к Бадмаеву, хотя специалистов в Институте усовершенствования врачей хватало.

Профессор-психоневролог Константин Иннокентьевич Поварнин лечился по поводу осложнений брюшного тифа.

Профессор Алексей Дмитриевич Сперанский, будущий академик, в те годы восходящая звезда советской медицины. Знаменитый хирург И.И. Греков. Врачи В.П. Поморцев, В.М. Тарбек, Э.И. Эзрин и другие.

С двумя пациентами Бадмаева я знакома лично. Дочь председателя Инициативной группы профессора В.П. Кашкадамова Нина Васильевна долго болела колитом, но после курса лечения тибетскими порошками поправилась полностью и с тех пор (а прошло более 50 лет) не жалуется на работу органов пищеварения. Визит к Бадмаеву ей хорошо запомнился. Он принимал в большом — метров тридцать — кабинете, долго расспрашивал, прощупывал живот через рубашку, определял пульс. Нужные лекарства ей выдал по записке худой старик-бурят в соседней комнате. Лекарства хранил ись-в шкафах, стоявших вдоль всей стены, в выдвижных ящичках.

Бурятский историк Бимба Доржеевич Цыбиков в 30-е годы учился в Ленинграде в Институте народов Севера. Сырой ленинградский климат пагубно влияет на многих приезжих, а когда к этому добавляется резкая перемена образа жизни, тревожное ожидание беды — сопротивляемость организма резко снижается и человек заболевает. Началось у Цыбикова с обычной простуды, а дальше болезнь приняла тяжелый затяжной характер. Врачи настоятельно советовали ему уехать в родную Бурятию. «Не поправляться, умирать», — пояснил Бимба Доржеевич. Но он был так слаб, что даже думать о поездке не мог. Бадмаев поднял его на ноги.

В стандартной медкарте, которую он заполнял на обратившихся к нему больных, есть графа — у кого лечился ранее. Во многих случаях в ней указан целый перечень лучших врачей того времени, оказавшихся бессильными помочь своим пациентам.

Бывало, что Бадмаева приглашали для консультаций в иностранные консульства. В таких случаях он неизменно облачался в темно-синий бостоновый костюм-тройку, сшитый известным в городе портным Александровым. Подобные визиты всегда санкционировались сверху.

Сохранившаяся история болезни датского посланника Энгеля свидетельствует о том, что болезни у иностранных дипломатов были те же, что и у советских пациентов Бадмаева: ревматический артрит, кардиосклероз, эмфизема легких, гастроэнтероколит, анемия и неврастения. Энгель явно был тяжелым хроником, до этого лечился не только на родине, но и в Персии, на знаменитом чешском курорте Карловы Вары, да и в Москве перебрал несколько докторов прежде, чем обратился к Бадмаеву.

О высокопоставленных пациентах Николая Николаевича следует сказать особо, ибо близость к правящей верхушке сыграла в его трагической судьбе немалую роль.

И, разумеется, нельзя обойти молчанием его постоянные профессиональные контакты с чекистами. Эти «железные» люди тоже иногда хворали.

В былые годы Николай Бадмаев после занятий в Военно-медицинской академии нередко шел пешком через Александровский мост[25] к дяде на Литейный, 16, где тот вел прием больных. Путь его лежал мимо Петербургского окружного суда, занимавшего перестроенный арсенал екатерининских времен. Вернувшись в Петроград в 20-е годы, Бадмаев увидел, что от некогда величественного здания, занимавшего весь квартал от Шпалерной до Захарьевской, остались одни развалины. Во время Февральской революции подстрекаемая большевиками толпа сожгла здание суда. Да и улицы звались уже по-новому: Шпалерная получила имя застреленного юнкерами в июле 17-го большевика Воинова, а Захарьевская — имя убийцы московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича бомбиста Каляева, повешенного за свое злодеяние.

Через некоторое время развалины разобрали, и на этом месте разбили сквер. В сентябре 1931 года здесь по инициативе первого секретаря Ленинградского обкома партии С.М. Кирова закипело строительство. Уже через год взметнулось ввысь серое девятиэтажное здание, которое в народе сразу окрестили «Большим домом». Его мощный первый этаж был облицован красными гранитными плитами из стен разобранного храма Спаса-на-водах, красовавшегося ранее на углу набережной Невы и Новоадмиралтейского канала. Над проектом здания успешно потрудились архитекторы Н.П. Троицкий, А.Н. Оль и А.И. Гегелло — оно выглядело суровым и монументальным.

7 ноября 1932 года сотрудники ленинградского ОГПУ отмечали двойной праздник — годовщину Октября и новоселье в Большом доме, куда они переехали с Гороховой, 2. Выбор места для постройки новой чекистской резиденции был неслучайным. Еще в 1875 году к зданию бывшего арсенала пристроили Дом предварительного заключения, который устоял во время революционных бурь. Теперь арестованных не надо было водить на допросы по городу — они находились совсем рядом с кабинетами следователей.

Ведомственная поликлиника разместилась в цокольном этаже. От дома Бадмаева ходу до нее было не больше пяти минут. Это было удобно — ведь он уже несколько лет являлся там консультантом.

Мир для Бадмаева делился не на красных и белых, а на больных и здоровых. И он полагал, что врачи обязаны помогать всем, кто в этом нуждается, независимо от убеждений, политических пристрастий и профессии.

Бадмаев отнюдь не идеализировал чекистов,[26] как некоторые его современники, однако и не считал, что все они по своей природе садисты и палачи, как стали изображать после крушения советской власти. Для него они были прежде всего пациентами.

Его дядя, Петр Бадмаев, арестованный в 1919 году, писал из тюремной камеры начальнику Петрочека Ф.Д. Медведю:

«…Я по своей профессии интернационал. Я лечил людей всех наций, всех классов и лиц крайних партий — террористов и монархистов. Масса пролетарий у меня лечилась, а также все классы населения Петербурга… Я всю жизнь свою трудился не менее 14 часов в сутки в продолжение 90 лет исключительно для блага всего человечества и для оказания им помощи в тяжких заболеваниях и страданиях».^{160}

Николай Бадмаев не читал этого заявления, но поступал и рассуждал точно так же.

В мире всегда были и будут добро и зло. Иногда они противоборствуют, иногда просто сосуществуют рядом. Даже в одном и том же человеке нередко уживаются совершенно противоположные качества. Возможно, со временем природа человека улучшится и тибетская медицина тоже сыграет в этом свою роль. Недаром один из ее постулатов гласит:

Чтобы быть добрым — надо быть здоровым. Чтобы не презирать меньших себя, надо помнить, что и ты сам создан так же, как и они. Чтобы помогать совершенствоваться — надо уметь лечить духовные и физические страдания, ибо, чтобы постигнуть высшее, надо опереться на твердую и надежную опору, то есть на свое вполне духовно и физически здоровое тело!

И еще в одном Н.Н. Бадмаев следовал примеру своего учителя: людей, причастных к власти, он не только лечил, но и старался заинтересовать возможностями тибетской медицины, заручиться их поддержкой. Сколько неприятностей принесли Петру Бадмаеву непонимание и наветы врачей! Если бы не высокие покровители, ему пришлось бы туго, но в любом случае тюрьма ему не грозила. Но времена изменились, и теперь нападки коллег могли привести к аресту. В этом Николай Николаевич уже убедился.

Время покажет, что пациенты из Большого дома не смогут спасти жизнь своему доктору. Многие из них сами погибнут в кровавой мясорубке государственного террора. Но это еще впереди. А пока Бадмаев консультирует и лечит их от самых разных болезней.

Работа в репрессивно-карательных органах никогда не проходит даром. За нее обычно платят здоровьем. Сотрудники службы безопасности нередко спивались, попадали в психушки. У тех, кто стремился в органы, чтобы получить власть, нередко происходило перерождение личности. Такие люди охотно издевались над подследственными, придумывали самые изощренные пытки. Другие же так и не могли переступить определенную черту и нередко имитировали свою активность нарочито громкими окриками. Сейчас, когда опубликовано множество воспоминаний бывших узников, об этом стало известно из первых уст.

Обратимся к мемуарам видного сотрудника Наркомата иностранных дел Е.А. Гнедина, арестованного в 1939 году: его дело вел «младший лейтенант Гарбузов… начинающий работник следственных органов <… > Держался он спокойно и корректно <…> Позднее, в мрачнейшей обстановке я имел случай убедиться, что он ко мне относится человечно».^{161}

А произошло следующее: «Дверь раскрылась, и вошло несколько человек: капитан Пинзур… младший лейтенант Гарбузов и несколько неизвестных… Меня бросили наземь и принялись избивать дубинками… Капитан передал дубинку Гарбузову, тот вздрогнул и вернул дубинку своему начальнику. Чтобы замять этот эпизод, не ускользнувший от моего внимания, капитан, лишенный стыда и совести, воскликнул: «Видите, Гнедин, вы так противны вашему следователю, что он не хочет к вам прикоснуться!» Но я-то понял, что лейтенант был не в состоянии поднять на меня руку». Зато на следующем допросе Гарбузов, которому, видимо, досталось от начальства за мягкотелость, был «неожиданно груб, по поводу какой-то моей реплики поднял крик, явно рассчитывая, что в соседних помещениях его коллеги услышат, как грозно он со мной разговаривает».^{162}

Среди чекистов находились честные, принципиальные люди, которые не желали выполнять преступные приказы и участвовать в беззакониях. Один из них — Сергей Иосифович Гот-Гарт был призван на службу в НКВД с должности начальника технического отдела ремонтного завода Ленэнерго. Когда Гот-Гарт воочию увидел, какие методы применяются на следствии, он объявил устный протест в Управление НКВД и направил заявление Сталину. В нем говорилось:

«…Метод, применяемый на следствии в Ленинграде… не только ничего общего не имеет с законами Советской власти, но является преступным и идет во вред следствию.

Этот новый метод следствия заключается в том, что арестованного держат без сна по несколько суток, заставляют простаивать у стенки до изнеможения сил, обзывают нецензурными словами. Все это и ежеминутные запугивания превратить арестованного в котлету служит методом получения у арестованного показания о своей виновности и указать лиц, соучастников».^{163}

Реакция на смелое письмо последовала незамедлительно — автора арестовали, чтобы не мешал работать.

Изучая следственные дела по обвинению во вредительстве ленинградских профессоров-микробиологов, я обнаружила в одном из них рапорт молодого чекиста К.П. Тихомирова, призванного на оперативную работу в НКВД по комсомольской мобилизации. Выполнив указания начальства, проведя непрерывный допрос (это произошло уже после ареста Гот-Гарта) и получив признательные показания профессора В.М. Аристовского, он… усомнился в их правдивости и начал производить тщательную проверку, поскольку понял: подследственный оклеветал себя.

Когда Тихомиров убедился в этом окончательно, то, несмотря на печальную участь Гот-Гарта, подал рапорт, в котором доказывал, что дело микробиологов состряпано чекистами. А ведь на Тихомирова давило начальство, угрожая, что его самого «спустят вниз» (т. е. в подвал, где проводились расстрелы). И все-таки молодой следователь не сдался! Дело микробиологов было пересмотрено, однако Тихомирова уволили из органов.^{164}

Среди пациентов Бадмаева из Большого дома были люди разные по своему образованию, склонностям, привычкам, и он это прекрасно понимал.

В его архиве сохранилась история болезни одного из наиболее удачливых пациентов. Николай Кузьмич Богданов, в 1937 году возглавлявший НКВД Лужского района, прожил 65 лет — долгую жизнь для сотрудника этого ведомства и сделал успешную карьеру: в 1940 году он уже заместитель министра внутренних дел Казахской ССР, в 1948 — заместитель министра внутренних дел СССР и одновременно начальник МВД по Москве; в 1953—55 — начальник ленинградского управления МВД и с мая 1955 по март 1959 вновь заместитель министра внутренних дел. С этой должности и уволен на пенсию.

Что же за человек был Николай Кузьмич Богданов, один из многих пациентов Бадмаева?

Родился в Череповце в семье рабочего. Образование среднее. Работал маляром, сторожем, слесарем и даже машинистом сцены в городском театре. Открытый, общительный, он был активным комсомольцем, и вскоре его призвали на службу в органы. В 1935 году его из Вологодской области перевели в Лугу. Здесь он проявил себя как «способный, умеющий выполнять указания партии и правительства в разоблачении и выкорчевывании троцкистско-зиновьевцев и иных враждебных элементов — провел большую работу».^{165}

Видимо, мучили Богданова какие-то сомнения, ибо 30-летний мужчина жаловался на боли в сердце и лобной части головы, нервозность, раздражительность, слезливость. Правда, спал крепко, бессонница и кошмары не мучали. К Бадмаеву обратился по поводу последствий пищевого отравления, с которыми не могли справиться штатные врачи санчасти НКВД.^{166} От энтероколита Бадмаев его вылечил. А с неврозом сердца Богданов, видимо, справился сам, решив для себя раз и навсегда, что указания начальства не обсуждают, а выполняют.

В 1953 году о его умении выполнять указания партии будет сказано в иных тонах: «Проверкой установлено, что в 1938 году Лужским райотделом НКВД… необоснованно были арестованы 20 рабочих и колхозников… как участники контрреволюционной шпионской группы. Постановления на их арест подписаны Богдановым. Не допрашивая названных арестованных, Богданов составил протокол с их признательными показаниями от имени оперуполномоченного райотдела, который потом погиб на фронте в 1943 году. По решению тройки НКВД Ленинградской области из названных 20 человек 17 были расстреляны. Это сфальсифицированное дело в последующем было прекращено, а необоснованно осужденные посмертно реабилитированы».^{167}

Допускал нарушения социалистической законности Богданов и в Казахстане, где по агентурному делу о «националистах» было необоснованно арестовано 130 советских и партийных работников, которые дали компрометирующие показания на 500 человек.

За это в 1959 году генерал-лейтенанта Н.К. Богданова дополнительным приказом по МВД СССР объявили «уволенным с применением ограничения в пенсионном обеспечении, предусмотренного постановлением СМ СССР № 2501–1953 года»,^{168} т. е., проще говоря, урезали генеральскую пенсию.

Иначе сложилась судьба другого бадмаевского пациента — Леонида Михайловича Заковского, начальника Ленинградского управления НКВД. Его, как и Н.Н. Бадмаева, арестовали в апреле 1938 года, только на девять дней позднее, чем тибетского доктора, — 29 числа.

Заковский был ставленником Ягоды, тоже, как мы знаем, лечившегося у Бадмаева. Не знаю, чем болел этот высокий с багровым носом и безумными глазами (так описывали его встречавшиеся с ним узники) любитель лично проводить допросы и пописывать в газеты. Как-то, поучая одного из следователей искусству вышибать нужные показания, он заявил: «Да попади ко мне в руки Карл Маркс, он бы тут же сознался, что был агентом Бисмарка»)^{169}

История болезни Заковского не сохранилась, но то, что он неоднократно обращался к Бадмаеву за медицинской помощью, подтверждается другими документами.

Работать во Всероссийской Чека Заковский начал с первых дней ее создания. К этому времени из Генриха Эрнестовича Штубиса превратился в Леонида Михайловича Заковс-кого. Фамилию он взял материнскую, а имя придумал. Для чего? Может быть, чтобы скрыть мелкие грехи молодости и создать себе более революционную, чем истинная, биографию?

Родился Заковский в 1894 году в Латвии. Отец его был то ли лесником в имении немецкого барона, то ли безземельным крестьянином — в разных анкетах он представлял свое происхождение по-разному. Учился в Либавс-ком городском училище, откуда был исключен в десятилетнем возрасте, в 1909 был впервые арестован и через неделю освобожден «по малолетству». Надо думать, что обе меры были вызваны какими-то не очень благовидными мальчишескими проделками. А вот в 1913 году работника медно-жестяных мастерских в Либаве Штубиса выслали в Олонецкую губернию, по-видимому, уже за участие в революционном движении. После окончания ссылки в 1916 году в армию его не взяли «как недостойного»! И он приехал в Петроград, где устроился в металлические мастерские.

Здесь в Питере и начал Заковский свою чекистскую карьеру, которая сразу круто пошла вверх, — в 1918 он уже особоуполномоченный президиума ВЧК… Молодой чекист возглавлял отряды специального назначения по подавлению восстаний в Астрахани, Саратове, Казани, был начальником Особого отдела Каспийско-Кавказского фронта, начальником осведомительного отделения московского Чека. Его усердие отмечено орденом Красного Знамени, наградным оружием и знаком почетного чекиста № 14!

В 1928 году Заковский обеспечивал безопасность Сталина во время его поездки в Сибирь. В то время он был начальником Особого отдела Сибирского военного округа. Сталин, обладавший великолепной памятью, запомнил расторопного и предупредительного чекиста. С 1932 года Заковский занимал пост полномочного представителя ОГПУ в Белоруссии и наркома внутренних дел республики.

Кресло начальника Управления НКВД по Ленинградской области он занял после убийства Кирова и получил четкие указания — ликвидировать без остатка троцкистско-зиновьевское подполье. Гибель Кирова от руки партийца Николаева развязала Сталину руки в борьбе с оппозицией, на которую и была возложена ответственность за организацию теракта.

Раскрывать антисоветские «центры» и «блоки» Заковский был большим мастером. Например, члену партии с 1906 года Розенблюму он обещал освобождение, если тот даст в суде ложные показания на самого себя и других лиц: «Самому тебе ничего не придется выдумывать. НКВД составит для тебя готовый конспект по каждому филиалу в отдельности (имеется в виду сфабрикованное дело по ленинградскому вредительскому, шпионскому, диверсионному, террористическому центру. — Т.Г.), и твое дело его заучить, хорошо запомнить все вопросы и ответы, которые могут задаваться на суде… От хода и исхода суда будет зависеть дальнейшая твоя участь. Сдрейфишь и начнешь фальшивить — пеняй на себя. Выдержишь — сохранишь кочан (голову. — Т.Г.), кормить и одевать будем за казенный счет».^{170}

Особенно любил Заковский «общаться» на допросах с учеными. Для того, чтобы склонить к даче нужных показаний человека, далекого от партийных дрязг и глубоко убежденного в своей невиновности, или хотя бы вытянуть из него достаточно безобидные факты и извратить их должным образом, надо было обладать определенной фантазией, умением «выстраивать сюжет».

Изучая следственное дело по обвинению профессора Э.Р. Гессе, блестящего хирурга и основателя Ленинградского института переливания крови, я обнаружила протокол допроса, который проводил сам Заковский. Рядовые сотрудники не сумели наскрести на Гессе никакого серьезного компромата — профессор упорно твердил, что арестован по ложному доносу. И это соответствовало истине. Вот тогда-то в следственный процесс и вмешался Заковский, который сознательно нацеливал подчиненных на создание «липовых» дел и учил личным примером, как это делать. Он внимательно изучил все научные контакты профессора с зарубежными коллегами, его участие в международных конгрессах и… сфабриковал обвинение в шпионско-вредительской деятельности. Она якобы заключалась в заражении предназначенной для переливания крови опасными бактериями, хранении сыворотки в несоответствующих условиях, что делало ее непригодной для применения, и создании «пятой» колонны из немецких врачей, которые в случае войны будут оперативно выполнять директивы, присланные из Германии.

Нечего и говорить, что профессор Гессе был расстрелян, так же как и члены якобы созданной им организации. Самое обидное, что до сих пор в институте есть люди, которые верят, что Гессе был родственником Рудольфа Гесса, усматривая в этом криминал, и что «просто так не арестовывали». А между тем в секретном розыскном списке-справочнике советских граждан и лиц, проживающих в СССР, изданном германской полицией безопасности и СД, в числе лиц, опасных для гитлеровского режима и подлежащих аресту после захвата СССР, назван и Эрих Романович Гессе!^{171}

Да, несмотря на скудное образование, Заковский обладал способностями публициста. В 1931 году тиснул статью «Физкультуру на службу пятилеток». Не была ли она отчасти навеяна беседами с Бадмаевым, активно проповедовавшим здоровый образ жизни? Зато публикации «Шпионов, диверсантов и вредителей уничтожать до конца», «Выкорчевывать до конца троцкистско-бухаринскую агентуру фашистов», «Подрывная работа церковников-сектантов» и им подобные писались явно по указке сверху. Кстати, по форме и живости изложения это были далеко не худшие статьи тех лет, недаром их рекомендовали для изучения в партийных организациях.

Заковский любил не только допрашивать. Иногда он спускался в подвал и присутствовал при расстрелах. В декабре 1936 года в Ленинград приехал Генеральный прокурор СССР Вышинский. Вместе с Заковским они подписали смертный приговор 55 арестованным, обвиненным в шпионаже, и лично наблюдали за его выполнением.^{172}

Из следственного дела по обвинению Бадмаева я узнала, что Заковский настолько поверил в тибетскую медицину, что рекомендовал Бадмаева в качестве лечащего врача начальнику Главного управления пограничной и внутренней охраны НКВД СССР М.П. Фриновскому. Видимо, основания для подобной рекомендации были. Фриновский стал пациентом Бадмаева зимой 1936 года.

Бадмаев консультировал наркома обороны К.А. Ворошилова и жену председателя Совнаркома СССР В.М. Молотова Полину Жемчужину тоже по инициативе и рекомендации Заковского. Оказывал, кроме того, руководитель ленинградских чекистов поддержку Бадмаеву в организации клиники восточной медицины — ведь он был прагматиком и понимал, что человеку, который лечит самого главного чекиста — Ягоду, — надо помогать.

В списке конфискованных у Бадмаева после ареста вещей значится пишущая машинка портативная с русским шрифтом фирмы «Ремингтон» в твердом чехле, модель 1935 года, с пометкой «подарена неизвестным пациентом в 1936 году».

Этим пациентом был Леонид Михайлович Заковский.

С Генрихом Ягодой, «ягодкой», как ласково называл его Горький, Бадмаев познакомился в особняке писателя на Малой Никитской, где всесильный шеф тайной полиции бывал регулярно. В затеянной Сталиным кампании по возвращению Горького на родину Ягода играл важную роль. Он сумел завоевать доверие и расположение писателя, регулярно отправлял ему дружески доверительные письма.

«Как здорово я к Вам привязался <…> — писал Ягода Горькому в Сорренто в 1931 году. — Как мы быстро-быстро живем, и как ярко-ярко горим <… > Я как-то здорово сдал в смысле нервной системы».^{173}

В другом более позднем письме читаем: «Еще месяца 4, и мы увидимся, если я буду еще на ногах». Мотив одиночества, тоски и безмерной усталости звучит и в следующем послании Горькому: «Я сейчас почти один <…> Пока держусь. Я так мало сплю, что иногда засыпаю за столом. Ну это не так уж важно. Жаль, что я уж очень постарел за этот год».^{174}

Большинство литературоведов и историков считают, что Ягода в письмах Горькому лицемерил. Он хотел предстать перед ним «в облике изнемогшего от борьбы человеколюбца, одинокого страдальца, глубоко несчастного от обузы, которую он вынужден на себя взвалить».^{175}

Разумеется, все мы играем какие-то роли. Играл свою и Ягода. Но вряд ли он лгал, говоря об одиночестве и безмерной усталости. В кругу «вождей» шла постоянная борьба за власть. Процветали интриги, подсиживание, доносительство. И уж кто-кто, а он отлично знал обо всем, что творилось в закулисье.

Ромен Роллан в своем московском дневнике так сформулировал свои впечатления о Ягоде: «Загадочная личность. Человек по виду утонченный и изысканный <… > Но его полицейские функции внушают ужас. Он говорит с Вами мягко, называя черное белым, а белое черным, и удивленно смотрит честными глазами, если вы начинаете сомневаться в его словах». ^{176}

Что же представлял собой этот «изысканный человек с честными глазами»? Каким был его путь к Олимпу власти?

В метрической книге синагоги города Рыбинска за 1891 год под номером 19 имеется запись о том, что у мещанина Гирши Фишелевича Ягоды и его законной жены Хаси Гавр-шлевны седьмого ноября по христианскому календарю (восемнадцатого марта по еврейскому) родился младенец мужского пола, получивший имя Генах. Следовательно, настоящее имя Ягоды Генах Гиршевич. В официальной биографии местом рождения указан Нижний Новгород, а имя звучит уже как Генрих Григорьевич.

Не был Ягода и учеником фармацевта, хотя именно с этим обстоятельством связывают обычно создание в его ведомстве тайной лаборатории ядов. В действительности он работал подмастерьем в граверной мастерской старика Свердлова (отца Я.М. Свердлова), где в числе другой продукции изготавливались фальшивые печати для подложных документов. Дважды сбегал он из мастерской, прихватив инструменты, и оба раза возвращался с повинной.

Во время Первой мировой войны в 1916 году Ягода работал в Петрограде в больничной кассе Путиловского завода помощником Н.И. Подвойского.[27] Не отсюда ли возникла легенда о его фармацевтическом прошлом? Но участие в работе больничных касс являлось одним из направлений деятельности большевиков, и начальник Ягоды Подвойский тоже не имел ни малейшего отношения к медицине.

Накануне революции Ягода вошел в состав военной организации при Петроградском комитете РСДРП(б), который возглавлял тот же Подвойский. В том, что дальнейшая карьера Ягоды шла как по маслу, большую роль сыграла его женитьба на племяннице председателя ВЦИК Я.М. Свердлова. Да и сам он, по отзывам современников, деловитый, аккуратный, со спокойным ровным характером умел привлекать симпатии вышестоящего начальства. В 1921 году Дзержинский назначает его управляющим делами ВЧК, а затем и заместителем начальника Особого отдела. Через два года Ягода становится заместителем самого «железного Феликса».

После смерти Дзержинского руководителем ОГПУ стал В.Р. Менжинский, здоровье которого было слабым, и он часто болел. Положение Ягоды упрочилось еще больше. Зная самолюбие второго лица в грозном ведомстве, Сталин сделал на него ставку и публично продемонстрировал, как его ценит. В 1927 году по случаю десятилетнего юбилея Октябрьской революции Президиум ЦИК СССР наградил группу чекистов орденами Красного Знамени. Список открывался фамилией Ягоды, как «…активнейшего работника и одного из руководителей Всероссийской чрезвычайной комиссии и ОГПУ, проявившего в самое трудное для Советского государства время редкую энергию, распорядительность, самоотверженность в деле борьбы с контрреволюцией».^{177}

С конца 20-х годов Г.Г. Ягода начинает расставлять на ключевых постах в территориальных органах ОГПУ и в лагерях нужных ему людей. В 1934 году от паралича сердца скончался Менжинский, и Ягода пересел в его кресло. Спустя два месяца ЦИК СССР принял постановление об образовании Народного комиссариата внутренних дел СССР — НКВД. Под его эгидой оказались Главное управление государственной безопасности, Главное управление лагерей и колоний и Главное управление рабоче-крестьянской милиции. НКВД стал самым могущественным ведомством в стране.

Историю болезни Ягоды в семейном архиве Бадмаевых найти не удалось, но возможно, что рано или поздно она где-нибудь всплывет. Ведь нашлась же медкарта начальника спецотдела ВЧК-ОГПУ-НКВД Глеба Бокия, о котором еще пойдет речь. Отсутствует и история болезни жены Ягоды Иды Авербах, хотя вряд ли эта активная дама, выступавшая в роли теоретика тюремно-лагерной системы (в 1936 году она выпустила в свет объемную монографию «От преступления к труду» под редакцией генерального прокурора Союза А.Я. Вышинского), была по-настоящему счастлива, а следовательно и здорова.

Генрих Ягода был безумно влюблен в невестку Горького Надежду Алексеевну Пешкову — Тимошу. Вероятно, именно она и рекомендовала своему поклоннику воспользоваться врачебными услугами Бадмаева. А может быть, и сам шеф тайной полиции захотел поближе узнать этого человека, непохожего на кремлевских докторов. Ведь он мог стать ценным источником информации — пациенты нередко доверяют врачу самые сокровенные тайны.

Влюбленный Ягода старался войти в доверие к мужу Тимоши Максиму, спаивал и по возможности старался удалить из дома, чтобы тот «не пугался под ногами». Дважды отправлял его в арктическое путешествие, благо в подчинении Управления северных лагерей особого назначения находилась специальная Вайгачская экспедиция.

Этот роман не составлял тайны для окружающих. Поэтому, когда Максим Пешков неожиданно умер от пневмонии, которую получил, полежав в пьяном виде то ли на садовой скамейке, то ли прямо на земле, домашние сразу заподозрили, что к этому приложил руку Генрих Григорьевич. Об этом свидетельствуют дневниковые записи коменданта горьковского особняка И. М. Кошенкова.

В 1938 году на процессе по делу антисоветского «правотроцкистского» блока Ягода в числе других грехов будет обвинен в убийстве не только Максима Пешкова, но и самого Горького.

У сторонников этой версии невольно может возникнуть мысль: Ягода постарался сблизиться с Бадмаевым потому, что надеялся воспользоваться его познаниями для планируемого убийства. Предположение заманчивое, но истине оно вряд ли соответствует. Иначе Бадмаев оказался бы на скамье подсудимых рядом с доктором Левиным и профессором Плетневым, которых судили одного за умерщвление Горького и его сына Максима, второго за пособничество в этом. А возможно — и вместо них! На процессе фамилия Бадмаева фигурирует в ином качестве.

Из показаний П.П. Крючкова: «Левин приехал и поставил диагноз, что у Максима в легкой форме грипп. <… > Через несколько дней случайно к Алексею Максимовичу Горькому приехал доктор Бадмаев. Бадмаев осмотрел Максима Пешкова и сразу же определил крупозное воспаление легких и удивленно спросил: что же Левин не осматривал его, что ли?»^{178}

Как видим, Бадмаев предстает едва ли не в роли разоблачителя халатности лежащего врача. Значит, человеком Ягоды он не был. Сценарий процесса разрабатывался на самом верху, каждому лицу отводилась определенная роль, и случайных фамилий в нем быть не могло.

Диагностическое чутье Бадмаева было хорошо известно многим высокопоставленным персонам, поэтому никого не удивило, что он сразу разобрался в болезни Максима. Вот только почему он не взял его лечение в свои руки, если действительно смотрел больного? Ответа на этот вопрос пока нет.

После смерти Максима Пешкова у Ягоды появился незадачливый соперник в лице Алексея Толстого. «Красный граф», как шутливо величали писателя, тоже был пациентом Бадмаева.

27 декабря 1934 года у Толстого случился тяжелый серьезный приступ. Врачи поставили диагноз «инфаркт» и уложили его в постель, ибо непременным условием лечения таких больных примерно до 80-х годов был длительный постельный режим.

15 января 1935 года Толстой писал Горькому: «Лечит меня Бадмаев, изумительный человек, умный и нежной души. Пью разные травы и настойки, медвежью желчь, тертых ящериц и прочие замечательные вещи. Второй день выхожу, но чувствую себя неважно <… > Вот что значит сердце. В ноябре написал пьесу, в три недели 12 картин, а сейчас трудно связать две фразы. Бадмаев говорит, что наладится!»

В ответном письме Горького имеются строки: «…Если здоровье позволяет, перекатитесь сюда в Горки <…> захватив с собой фунтов 16 бадмаевских трав. Черткова знает, как надо обращаться с ними, ох! <…> — она очень хорошо знает это».^{179}

Приведенная фраза подтверждает, что услугами Бадмаева Горький пользовался не раз.

Оба письма опубликованы в «Переписке Горького» еще в 1986 году, но никого из литературоведов фигура Бадмаева не заинтересовала. Процитировал письмо Толстого в объемной книге, посвященной жизнеописанию «красного графа», Виктор Петелин и тоже ни словом не обмолвился, что же это за доктор Бадмаев.^{180} А между тем полагаю, что именно ему обязан Толстой своим достаточно быстрым выздоровлением. Он не только приехал в Горки, где открыто вздыхал о Тимоше, но и отправился в Париж на конгресс.

Ягода, уверенный в том, что сопернику ничего не светит, не чинил препятствий для выезда Толстого за границу и даже обеспечил ему право свободного передвижения по Европе. Шеф тайной полиции просчитал все точно: в Лондоне, куда Толстой увязался за Тимошей (она поехала туда к М. Буд-берг с поручением забрать горьковский архив), тот получил решительный и бесповоротный отказ.

Привожу эти факты не для того, чтобы развлечь читателя сведениями о неудачном романе знаменитого советского писателя, а как свидетельство эффективности его лечения Бадмаевым. Развить такую активность после инфаркта и не свалиться вновь — воистину для этого надо было выздороветь по-настоящему!

К середине 30-х годов прославление руководителей партии и государства стало повседневным явлением. Немало хвалебных речей звучало и в адрес Ягоды. Емельян Ярославский в выступлении на праздновании десятилетия знаменитой Болшевской коммуны, куда съехались представители высшего эшелона НКВД, партийные работники, известные писатели, в том числе и Анри Барбюс, сказал: «Товарищ Сталин указал Дзержинскому на необходимость начать работу по перевоспитанию людей. Феликс Эдмундович, пламенный рыцарь пролетарской борьбы, беспощадный и суровый к врагу, с радостью взялся за работу <… > Лучший соратник Феликса — товарищ Ягода осуществил практически это задание».^{181}

Сталин и его приверженцы отчетливо видели, какую силу сконцентрировал в своих руках Ягода. Он становился слишком Опасным, и потому медленно, но верно созревало решение убрать его с политической арены.

Начиная с конца 1936 года начались аресты его выдвиженцев, по отношению к которым действовала секретная инструкция о допустимости пыток. А в апреле 1937 года граждане СССР прочли в центральных газетах, что постановлением Президиума ЦИК СССР от 3 апреля 1937 года ввиду обнаруженных должностных преступлений уголовного характера Г.Г. Ягода отрешается от должности народного комиссара связи (на этот постои был назначен 27 сентября 1936 года) и его дело передается следственным органам.

Среди выдвинутых против Ягоды обвинений были липовые, вроде убийства С.М. Кирова, отравления В.Р. Менжинского, В.В. Куйбышева и М. Горького, участия в заговоре против Ленина, шпионской деятельности. Утверждения Сталина и его ближайшего окружения о том, что Ягода «оказался не на высоте своей задачи в деле разоблачения троцкистско-зиновьевского центра, ОГПУ опоздал с этим на 4 года»^{182}, тоже достаточно формально. Ведь именно под его руководством были подготовлены политические процессы в отношении «правых» после убийства Кирова.

Ягода был главным организатором гулаговской системы, загнал в лагеря и ссылки священнослужителей, русскую интеллигенцию, бывших царских офицеров, крайне жестокими мерами обеспечил насильственную коллективизацию, выселил из крупных городов всех «бывших». Так что истинной причиной устранения Ягоды был все-таки страх перед его всемогуществом.

Ненадежным союзником оказался нарком внутренних дел. Хозяин знал, что осужденным оппозиционерам живется достаточно вольготно. Ягода, видимо, опасаясь возможной победы оппозиции, а, может быть, даже желая этого, делал массу поблажек отбывающим наказание оппозиционерам. Уж его-то обвинить в жестокости к политическим противникам Сталина в борьбе за власть нельзя.

После ареста Ягоды началась великая «чистка» рядов НКВД, в которой пострадали и те, кто не служил в органах, но был в какой то степени близок к ним. Оказался в их числе и доктор тибетской медицины Николай Николаевич Бадмаев. Впрочем «подозрительных» контактов у него было много не только в среде чекистов.

Во время поездок в столицу Бадмаев непременно навещал гостеприимную семью Москвиных. В их просторной квартире на Спиридоновке собиралось пестрое, интересное общество. Здесь бывали сослуживцы Москвина по партийной работе, знаменитые артисты — сосед по лестнице, полный тезка хозяина, мхатовец Иван Михайлович Москвин, певец Николай Озеров, балерина Екатерина Васильевна Гельцер (почему-то всегда в черном газовом платье, на котором поблескивал орден Ленина) и другие звезды театрального мира. Другую группу гостей составляли ученые — врачи, биологи, химики, связанные с ВИЭМом. Среди них особенно выделялся смелостью суждений и непринужденностью поведения профессор Сперанский. Бывал здесь, разумеется, и сам директор ВИЭМ Лев Николаевич Федоров, знакомый с Москвиным еще по Петрограду, где Иван Михайлович был в свое время секретарем Северо-Западного бюро ЦК партии.

На Спиридоновку Бадмаева привел Федоров и сделал это скорее всего по просьбе жены хозяина Софьи Александровны Москвиной. Среди постоянных участников здешних «посиделок» многие являлись пациентами тибетского доктора, в том числе и первый муж Москвиной Глеб Иванович Бокий. Между бывшими супругами сохранились добрые отношения. Софья Александровна обычно прислушивалась к мнению Бокия о людях, а он отзывался о Бадмаеве с большой теплотой.

Софья Александровна Бокий-Москвина (в девичестве Дол-лер) была весьма интересной личностью, общительной, радушной хозяйкой. Родилась она в Якутии, где отбывали ссылку, познакомились и поженились ее родители-народовольцы — шумный и веселый обрусевший француз Доллер и фанатичная революционерка, не признававшая царской власти ни в каких ее проявлениях, — Софья Наумовна Шехтер. Неудивительно, что выросшая среди ссыльных девушка и мужа нашла в этой же среде, и в 1905 году стала женой профессионального революционера Глеба Бокия. Правда, он, в отличие от Софьи Доллер, был не эсером, а членом РСДРП(б).

В ссылках и тюрьмах Бокий заработал туберкулез. В 1907 году, когда он отбывал наказание в Полтавской крепости, легочный процесс обострился и серьезно угрожал его жизни. Тогда Софья Александровна обратилась за помощью к Горькому, который свел ее со своим врачом Н.И. Манухиным, замечательным специалистом и чудесным человеком. Всю жизнь хлопотал он за арестантов — до революции перед представителями царской власти, после революции перед Лениным, Горьким и чекистами. Манухин помог Бокию перебраться из тюремной камеры Полтавской крепости в больничную палату, а затем в Петербург в знаменитые «Кресты» и активно взялся за его лечение.

Зигзаги судьбы порой непредсказуемы. Мог ли Манухин предполагать, что через 10 лет он в качестве врача Политического Красного Креста, наблюдавшего за узниками Петропавловской крепости, будет ходатайствовать перед большевиками, в том числе и перед своим бывшим пациентом, председателем Петроградской ЧК Бокием, за другого туберкулезника, великого князя Гавриила Константиновича Романова, для которого «тюремный режим является безусловно роковым», а потому его необходимо перевести в частную лечебницу? Великого князя с женой, балериной Нестеровской, удалось спасти, и они благополучно отбыли в Финляндию. А через несколько лет и сам Манухин уехал в Париж заниматься научными исследованиями в Институте Пастера.

Смута российского времени заставила вскоре уехать за границу и Горького. В затеянной Сталиным в конце 20-х годов кампании по возвращению писателя на родину принимало участие немало людей. Был в их числе и начальник Спецотдела ОГПУ Г.И. Бокий, в чьей судьбе когда-то сыграл свою роль Горький. В 1929 году Бокий сопровождал «Буревестника революции» в Соловецкий лагерь особого назначения, который советская пропаганда представляла кузницей по перековке кадров. Пароход, курсировавший с материка на острова и доставивший туда почетных гостей, носил имя Глеба Бокия. Фотограф запечатлел на его борту самого улыбающегося Бокия, Горького и чем-то озабоченного начальника подмосковной детской колонии М. Пог-ребинского.

Когда Горький окончательно вернулся в Москву, у него с Бокием вновь оказался общий лечащий врач — место Манухина занял Н.Н. Бадмаев.

В семейном архиве Бадмаевых в числе других документов мне удалось найти историю болезни Г.И. Бокия за 1933— 34 годы, из которой явствует, что услугами тибетского доктора видный чекист пользовался достаточно регулярно.

Глеб Бокий был личностью неординарной и таинственной, и поэтому следует рассказать о нем подробнее. Дворянин по происхождению, он владел несколькими языками, хорошо разбирался в литературе и искусстве. Свою деятельность в ЧК он начал в марте 1918 года в Петрограде на Гороховой, 2 — это был приказ партии, и он его выполнил. С января 1921 года он работает в органах ВЧК в Москве. Интересно, что Бокий дважды вступал в принципиальные разногласия с Лениным. Первый раз по поводу Брестского мира, второй раз по поводу ареста ювелира-оценщика Я.С. Шеле-хеса, арестованного в связи с хищениями в Гохране. Ленин пытался смягчить участь Шелехеса, но Бокий недвусмысленно дал понять, что вмешиваться в дела ЧК не дозволено никому.

В органах ВЧК — ОГПУ — НКВД Бокий возглавлял специальный отдел. Вот что писал о работе этого отдела и его руководителе перебежавший в 1930 году на Запад начальник иностранного отдела ОГПУ Г. Атабеков:

«Специальный отдел (СПЕКО) работает по охране государственных тайн от утечки к иностранцам, для чего имеет штат агентуры, следящий за порядком хранения секретных бумаг. Важной задачей отдела является перехватывание иностранных шифров и расшифровка поступающих из-за границы телеграмм. Он же составляет шифры для советских учреждений внутри и вне СССР.

Шифровальщики всех учреждений подчиняются непосредственно специальному отделу. Работу по расшифровке иностранных шифров спецотдел выполняет прекрасно и ежедневно составляет сводку расшифрованных иностранных телеграмм для рассылки начальникам отделов ОГПУ и членам ЦК.

Третьей задачей специального отдела является надзор за тюрьмами и местами заключения по всему Советскому Союзу, охрану же их несут войска ОГПУ. При отделе имеется канцелярия, фабрикующая всевозможные документы (паспорта, фальшивые удостоверения и пр.), необходимые для той или иной цели в работе.

Начальником отдела состоит Бокий, бывший полпред ВЧК, буквально терроризировавший Туркестан в 1919–1920 годах. О нем еще и сейчас, десять лет спустя, ходят легенды в Ташкенте, что он любил питаться сырым собачьим мясом и пить свежую человеческую кровь. Несмотря на то, что Бокий только начальник отдела, он, в исключение из правил, подчиняется непосредственно Центральному Комитету партии и имеет колоссальное влияние в ОГПУ. Подбор сотрудников в специальном отделе хорош, и работа поставлена образцово».^{183}

Информация Атабекова сомнений не вызывает, если не считать слухов о сыром мясе и человеческой крови, которые, впрочем, и сам автор называет легендами. Скорее всего, Бокий просто употреблял в пищу собачье мясо, столь ценимое в некоторых восточных странах, например в Корее. Но были в характере Глеба Ивановича странности, которые давали повод для возникновения легенд.

Как уже говорилось, отдел, который он возглавлял, занимался радиоперехватом, дешифровкой, разработкой шрифтов, охраной государственных тайн. Надо сказать, что Бокий и сам был неплохим шифровальщиком. Старая большевичка, член партии с 1915 года, В.Ф. Алексеева, вспоминая о работе в подполье, писала:

«При аресте Глеба Ивановича забрали и его по виду самые обычные ученические тетради, исписанные математическими формулами, а на самом деле — записями о подпольных делах, зашифрованными математическим шифром. Шифр этот является изобретением Глеба Ивановича, и ключ к нему был известен только ему одному. Лучшие шифровальщики, какими только располагала царская охранка, ломали головы над этими «формулами», подозревая в них шифр. Однако раскусить этот орешек так и не смогли.

«Сознайтесь, — говорил Глебу Ивановичу следователь, — это шифр?» А Глеб Иванович невозмутимо отвечал: «Если шифр, то расшифруйте». С досадой следователь возвращал ему эти загадочные тетради».^{184}

Личный состав Спецотдела включал гласный и негласный штат. Секретари, машинистки, курьеры и другие технические работники числились по гласному штату. Негласными сотрудниками были те, кому доверены тайны, — криптографы и переводчики. Криптографов именовали экспертами. Создавая отдел, Бокий использовал опыт бывших сотрудников криптографической службы царской России. К дешифровке привлекались люди, владеющие иностранными языками, в том числе и экзотическими.

Кроме специалистов Бокий привлекал к работе шаманов, медиумов, гипнотизеров и других неординарных людей. Для проверки их способностей была оборудована специальная «черная комната».

Тесное общение с мистиками, безусловно, накладывало отпечаток на поведение самого Бокия. Особый его интерес вызывали исследования в области телепатии. Умение читать мысли противника было заветной мечтой чекиста, который считал это вполне реальным. Такое предположение укладывалось в его представление о мире как единой информационной системе. Важно лишь найти к ней ключ. По инициативе Бокия работы финансировались достаточно щедро, причем проводились они обычно под крышей других учреждений и были тщательно засекречены. Например, нейро-энергетическая лаборатория А.В. Барченко существовала на базе Политехнического музея, Московского энергетического института, а потом под эгидой Всесоюзного института экспериментальной медицины.

Бадмаев точно не знал, чем занимается его пациент, но о некоторых вещах догадывался. Доктору было известно, что тот пользуется услугами гипнотизеров и медиумов. Да и с ним Бокий при встречах говорил не только о своем здоровье, а обязательно интересовался, в каких случаях применяют тибетские лекари гипноз, почему мантры надо производить именно на санскрите. И был удовлетворен, когда ему объяснили, что соответствующий физиологический эффект вызывается лишь определенными звуковыми колебаниями. Как-то Бокий пытался пригласить Бадмаева на спиритический сеанс, но тот отказался. Он хорошо понимал, как опасно лечение по «тарни» — с помощью заклинаний, ясновидения, спиритизма и прочих оккультных штучек.

Хорошо запомнился Бадмаеву один случай из практики. Больного, которого он лечил от туберкулеза, выслали из Ленинграда и некоторое время тот жил в Крыму. Бадмаев успокаивал родителей, огорченных разлукой, говорил, что в данном случае перемена климата пойдет на пользу молодому человеку. И точно — в Крыму ему стало значительно лучше. Возвращение из ссылки в Ленинград, которое родители выхлопотали у властей, вызвало у больного резкое ухудшение — он ослеп. Однако взамен утраченного зрения приобрел особый дар. Достаточно было ему подержать руку на обложке книги, и он уже знал, о чем в ней написано. Более того, перевел какие-то египетские папирусы, хотя до того никогда не интересовался Египтом и, конечно, не знал древних языков.

Длилось это недолго — больной таял на глазах и вскоре умер. И хотя дар ясновидения не был связан с тибетскими порошками, а явился следствием обострения болезни из-за перемены климата и душевных волнений, Бадмаева тогда замучили вопросами: как, отчего и может ли он способствовать обретению подобного дара.

Николай Николаевич знал, что ученые тибетские ламы развивали у себя необычные способности путем особых практик — они, например, на длительный срок уединялись в пещерах, где постились, молились и предавались размышлениям. У простых смертных дар открывался обычно после тяжелой травмы или болезни и иногда даже становился тяжким бременем, поскольку человек не был к этому готов духовно. Поэтому, когда Бокий, прослышав про необычного больного, тоже поинтересовался, не может ли доктор помочь обрести этот дар нужным людям, Бадмаев решительно ответил, что заниматься подобными вещами не будет — это противоречит его этическим принципам. Его дело — лечить, и при том лишь рациональными методами, иначе он скомпрометирует тибетскую медицину в глазах европейских медиков.

В подразделениях спецотдела занимались не только шифрами и телепатией. Там велись и научно-технические исследования. Например, отрабатывалась техника управляемых взрывов на расстоянии, была изобретена специальная бумага для шифровальных книг, которая мгновенно сгорала, стоило поднести к ней горящую папиросу.

В доме Москвиных Бокий был своим человеком. С Софьей Александровной у него сохранились дружеские отношения, а кроме того, с ней остались их дочери Елена и Оксана, которых он очень любил. С Иваном Михайловичем его связывали воспоминания о петербургском Горном институте, где оба когда-то учились, но затем всю свою энергию переключили на революционную деятельность.

Москвин был одним из трех крупных партработников Ленинграда, не примкнувших к зиновьевской оппозиции. Но, если двое других — С.С. Лобов и И.Ф. Кодацкий — просто не поддержали Зиновьева, то Москвин активно ему противодействовал. По указанию Зиновьева газеты с резолюцией XIV съезда задержали на почте и в продажу не пустили. Сотрудники ГПУ хватали тех, кто осмеливался распространять материалы съезда. Москвин организовал в законсервированной и законспирированной с 1919 года типографии печатание материалов и доставку их непосредственно на заводы. После этого его перевели в Москву, где карьера его стремительно пошла вверх: член ЦК, член Оргбюро и секретариата ЦК, заведующий Орграспредом.

Именно Москвин вытащил наверх Н.И. Ежова, сделав его в 1927 году сперва инструктором Орграспреда, затем помощником, а вскоре своим заместителем. Но в подчинении Москвина Ежов был недолго. Звезда Ивана Михайловича угасала. Из ЦК его перевели начальником управления кадров в Нар-комтяжпром, что было существенным понижением, а на XVII съезде партии избрали всего лишь членом Бюро Комиссии советского контроля. Теперь в функции Москвина входил лишь контроль за тяжелой промышленностью. Его бывший подчиненный Ежов на этом же съезде был избран заместителем председателя Комиссии партийного контроля ЦК ВКП(б) и членом Оргбюро ЦК. Очень скоро между ними начались трения.

Судя по всему, Москвин тяжело переживал понижение, и это отразилось на его здоровье.

По рекомендации Бокия супруги Москвины стали пациентами Бадмаева. Лечились у него и обе дочери Бокия и Софьи Александровны. В детстве они переболели малярией, которая давала рецидивы, и не отличались крепким здоровьем. Особенно болезненной была Оксана, страдавшая сахарным диабетом.

Писатель Лев Разгон, автор нашумевшей в начале 90-х книги «Непридуманное», был женат на Оксане Бокий и жил в семье Москвиных.

«Я хорошо знал Николая Николаевича Бадмаева — умного, спокойного, интеллигентного бурята. Приходился он племянником дореволюционному Бадмаеву и шел по его стопам: лечил какими-то травками всю кремлевскую знать», — пишет он и вспоминает, что Бадмаев, бывая у них дома, и ему давал какие-то порошки серо-зеленого цвета. Он же, будучи практически здоровым и к тому же по молодости легкомысленным, чистил ими свои брезентовые туфли.^{185}

В отличие от Разгона его тесть и теща относились к лечению Бадмаева всерьез, верили доктору безоглядно, считали его своим другом. Об этом свидетельствуют письма Софьи Александровны.

В январе 1936 года она писала в Ленинград:

«Уважаемый Николай Николаевич!

Я послала Вам телеграмму, а теперь дополнительно пишу. Огромная просьба: навестите тяжело больного Михаила Максимовича Гальперна. Больной крепко надеется на Вас; тщетно пытаются его родные попасть к Вам, но Вы спрятались так крепко, что даже нам невозможно к Вам попасть: приезжала в Ленинград Оксана, имела поручение от Ивана Михайловича зайти к Вам, попросить у Вас 96 номер, но на все ее телефон [ные] звонки женский голос упрямо сообщал, что Вас нет. Так вот, уважаемый Николай Николаевич, окажите услугу, навестите больного — друга нашей семьи.

Адрес Вам сообщит податель сего письма.

Будете в Москве, пожалуйста, позвоните нам.

Уваж[ающая] Вас. С. Москвина».^{186}

Женский голос принадлежал экономке Марии Ивановне Родионовой, преданной семье Бадмаевых всей душой. Николай Николаевич отдыхал в Кисловодске, и она тщательно скрывала это от всех пациентов, опасаясь, что его и там разыщут и не дадут отдохнуть. По возвращении в Ленинград Бадмаев выполнил просьбу Софьи Александровны, застав ее протеже в очень тяжелом состоянии, о чем и сообщил ей во время очередного визита на Спиридоновку. Здоровье самих супругов Москвиных явно оставляло желать лучшего, и Бадмаев назначил каждому курс лечения.

Через месяц он получил новое письмо от Москвиной. «Многоуважаемый Николай Николаевич!

Не писала Вам до сих пор, п[отому] ч[то] очень плохо себя чувствовала. Вот и сейчас нахожусь за городом. Приехала сюда 13. III. Думала на свежем воздухе прогулками скорее ликвидировать слабость — остаток гриппа. Погуляла 3–4 дня и опять слегла с приступами боли в печени и желчном пузыре, с тошнотой. Лежу с грелкой днем и водочным компрессом на ночь и диэта — молочные каши, кисель или желе. Сегодня лучше. Завтра надеюсь встать. Теперь мой отчет о лечении по Вашему методу. Первую шестидневку: М + Ш и варево 72 провела полностью, пунктуально. Вторую 6-ку провела почти полностью; пишу «почти», не пила ни разу порошок «на ночь». Вторая шестидневка] по самочувствию была хуже значительно первой — сильное вздутие живота, сухость во рту… По моим наблюдениям из ваших лекарств на меня прекрасно действует лишь всякое варево, а вот сухие порошки что-то не очень… Зато Ив[ан] Михайлович] абсолютно аккуратно, в точности провел весь Ваш курс на 3 шестидневки. Завтра у него последний прием порошков и конец. А что же дальше, Николай Николаевич?! Когда Вы приедете? Если не скоро, то вышлите почтой лекарства и инструкцию для Ив[ана] Михайловича] Он взялся всерьез за лечение. Анализ он сделал тогда же при Вас… А меня, Николай Николаевич, выручайте от тоски, угнетенного состояния. Просто не знаю, что предпринять. Итак, ждем Вас или хоть письма.

Уважающая Вас С. Москвина

P.S. Как дела Гальперна Мих[аила] Максимовича. Неужели невозможно уже спасти?! СМ».^{187}

Однако избавить от тоски и угнетенного состояния, которыми в это время страдали многие его пациенты, Бадмаев был не в силах. Для этого требовались меры отнюдь не медицинского характера.

Внутрипартийная борьба к этому времени накалилась до предела. Было ясно, что скоро появятся новые жертвы!

В следственное дело Бадмаева, среди прочих бумаг, вшито краткое письмо от неизвестного адресата:

«Москва. 24.5.37

Дорогой Николай Николаевич!

Спешу известить Вас, что сегодня, 24, посылку с лекарствами для маршала Егорова, Н.М. Цюрюпа и Лисе получил и известил их по телефону о присылке ко мне за получением лекарств.

С полным к Вам уважением».^{188}

Далее следует неразборчивая подпись. Впрочем, не так уж и важно, через кого именно Бадмаев переслал лекарство своим пациентам. Главное — кого он лечил.

Крупные военачальники составляли особую группу пациентов Бадмаева. Маршалы В.К. Блюхер, А.И. Егоров, М.Н. Тухачевский, сам нарком обороны К.Е. Ворошилов и его заместитель Е.А. Щаденко пользовались услугами тибетского доктора, хотя военная медицина в России всегда была на высоте. К каждому умел он найти особый подход.

Климент Ефремович Ворошилов не был профессиональным военным, зато был профессиональным революционером. Он обладал незаурядной личной храбростью, участвовал в боях с отрядами мятежного атамана Григорьева, батьки Махно, во главе 14-й армии оборонял Екатеринослав, стоял вместе с Буденным и Щаденко во главе Первой Конной. С группой делегатов X съезда РКП(б) участвовал в подавлении Кронштадтского мятежа. Вместе с тем любил покрасоваться, преувеличить свои заслуги. Например, докладывая о борьбе с мятежом Григорьева, писал: «Под моим личным руководством банды были разбиты».

К уничтожению своих личных конкурентов он приложил руку уже в годы Гражданской войны. Ворошилов, Щаденко, Буденный впрямую причастны к аресту, суду и расстрелу «первой шашки Республики» Б.М. Думенко.

Чем же объясняется взлет военной карьеры Ворошилова? Почему именно он после гибели на операционном столе Фрунзе занял место наркома по военным и морским делам?

Вероятно, при отсутствии образования по природе своей был неглуп и верно выбрал себе политического покровителя и руководителя в лице Сталина.

Ворошилов выполнял в основном представительские функции и роль политического руководителя армии. Он входил в ближайшее окружение вождя, считался его другом. Нередко они вместе отдыхали на юге или на даче Сталина, бывали у Горького.

Не там ли Ворошилов впервые услышал о Бадмаеве? Кто посоветовал ему стать пациентом тибетского доктора: Горький, Щаденко, кто-то из начальников Ленинградского военного округа или все-таки глава ленинградских чекистов Заковский, как это следует из следственного дела по обвинению Бадмаева?

Сейчас этого уже не узнать.

Скорее всего Ворошилов, как и Щаденко (история болезни последнего сохранилась), обращался к Бадмаеву по поводу старых ран и контузий и, очевидно, не без пользы, иначе доктору пришлось бы несладко. Оказывается, первый маршал был мнительным! Об этом наглядно свидетельствует следующий случай.

В 1937 году Ворошилов как-то пожаловался своему заместителю Щаденко, что три года назад (хорошая у маршала была память!) после лекарств, назначенных ему бригврачом С.Г. Филипповичем, почувствовал он недомогание. Щаденко тут же доложил об этом в НКВД, добавив от себя, что Филиппович был близок врагам народа Гамарнику, Фельдману, Уборевичу, Тухачевскому, — бывало, посещал их и на дому. Что за лекарства принимал первый маршал и чем он тогда болел (ведь здоровый вряд ли будет пить порошки и таблетки, даже если врач посоветует), чекисты разбираться не стали. Зато вспомнили о дворянском происхождении Филипповича, его загранкомандировках, да и отправили в Бутырки, а оттуда через пол года — в Сороклаг на Шуй-острове. Просил он Ворошилова, Буденного и Щаденко о помощи, но напрасно.^{189}

Разве не мог Бадмаев в любой момент повторить судьбу Филипповича? Разумеется, мог. И не только непредвиденное ухудшение здоровья какой-либо важной персоны сулило беду. Врач — профессия особая. С одной стороны, пациент доверяет ему самые интимные стороны жизни и тайные переживания. С другой стороны, к врачебной помощи иногда прибегают, когда надо спрятать «концы в воду». А поэтому любой намек на несдержанность, излишнюю разговорчивость или просто нежелательные контакты может стоить ему жизни.

Николай Николаевич Бадмаев умел хранить врачебную тайну и вообще не отличался болтливостью, но и это его не спасло! Слишком многие военачальники оказались в 1937 году нежелательными для правящей верхушки людьми. Для обозначения таких лиц появилось краткое определение — враги народа.

Врагами народа оказались маршалы В.К. Блюхер и М.Н. Тухачевский, военачальники И.П. Белов и П.Е. Дыбенко и многие другие пациенты Бадмаева. 11 июня 1937 года Я.И. Алкснис, И.П. Белов, В.К. Блюхер, П.Е. Дыбенко и другие осудили на расстрел своих сослуживцев М.Н. Тухачевского, В.М. Примакова, И.П. Уборевича, а в следующем, 1938, сами были расстреляны, перейдя из разряда «палачей» в разряд «жертв»!

Существовал ли в действительности заговор военных в том смысле, в каком это подавали народу в 30-е годы? Конечно, как большинство репрессированных, они не были иностранными шпионами и предателями. Но личные амбиции многих военачальников, их обоснованное недовольство руководством Ворошилова во многом способствовали случившейся трагедии.

Есть и еще одна версия, заслуживающая внимания. После успешного завершения хорошо известной всем (по крайней мере, по кинофильму) операции «Трест» у руководства ОГПУ возникла идея организовать аналогичную операцию, но уже с заговором среди военных. Начало ее относится к концу 20-х годов. Вероятно, все нити находились в руках Менжинского, который неожиданно умер, и вполне возможно, что Ягода не был посвящен в эти планы.

Известно, что, будучи командующим Ленинградским военным округом, Тухачевский нелегально выезжал в Германию под фамилией Тургаев. Вряд ли можно рассчитывать, что немецкая разведка это прохлопала. Второй раз Тухачевский уже легально выезжал в Англию, куда добирался через Германию. На Берлинском вокзале агенты ОГПУ засекли его короткую встречу с молодым человеком, который оказался сыном Троцкого. Через некоторое время последний был арестован в СССР и направлен в Воркутинский лагерь, затем этапирован в Бутырскую тюрьму в Москве, а потом отпущен за границу.

Считалось, что документы о связях Тухачевского с немецкой разведкой были сфабрикованы по указанию Гитлера, чтобы дать Сталину основание для расправы над маршалом. Но если ОГПУ начинало крупную игру, то, вероятнее всего, Тухачевскому было разрешено связать себя какими-то обязательствами с немцами. После смерти Менжинского и ряда служебных перестановок операция была свернута, а санкционированные ранее связи Тухачевского с немецкой разведкой использованы теперь уже в качестве обвинения. При таком раскладе немцам и не надо было ничего фабриковать.

В мясорубке 1937 года из военных пациентов Бадмаева уцелел лишь Борис Михайлович Шапошников. В отличие от большинства красных командиров он был высокопрофессиональным специалистом, полковником Генерального штаба царской армии. Ленинградским военным округом он командовал дважды — в 20-е годы и с 1935 по 1937. Весной 1937 года его назначили начальником Генштаба Красной Армии взамен А.И. Егорова. Труд Шапошникова «Мозг армии» выдержал три издания. Он был единственным военачальником, которого Сталин уважительно называл по имени-отчеству — Борис Михайлович. Но бывший царский полковник стал маршалом лишь в 1940 году, на пять лет позднее, чем луганский слесарь Клим, вахмистр Буденный или поручик Тухачевский.

Шапошников страдал тяжелым хроническим заболеванием печени, и бадмаевские порошки существенно облегчали его состояние. Позднее, уже в 80-е годы, сотрудники Бурятского филиала СО АН СССР убедились, что хронические заболевания печени и желчевыводящих путей особенно успешно поддаются лечению тибетскими препаратами. После ареста Бадмаева лечение было прервано и болезнь Шапошникова стала прогрессировать — европейские врачи в те годы не располагали эффективными средствами против этого недуга. В 1942 году Шапошников вынужден был оставить должность начальника Генштаба по состоянию здоровья и через три года скончался.

Любопытно, что инициатива лечения у Бадмаева обычно исходила от самих пациентов, а не от медслужбы. В Ленинграде, например, начальник ЛВО давал указания начальнику окружной поликлиники Ф.И. Пышкину пригласить Бадмаева. И хотя тот предупреждал, что не может взять на себя ответственность за результаты лечения неизвестными ему методами и неведомыми порошками, начальственные распоряжения всегда выполнял. Во избежание неприятных сюрпризов Пышкин контролировал состояние здоровья пациентов Бадмаева и вскоре убедился, что тибетские порошки действительно приносят пользу. Да и сами больные с большой похвалой отзывались о результатах лечения, особенно Б.М. Шапошников. Неудивительно, что военные охотно выполняли просьбы Бадмаева доставить из Забайкалья или Монголии нужное лекарственное сырье.

Не упускал Бадмаев и случая ознакомить крупных военачальников со своими публикациями и записками о возможностях тибетской медицины, надеясь заручиться их поддержкой для организации специальной клиники и, видимо, сумел заинтересовать их всерьез, найдя весьма убедительные аргументы.

Международная обстановка в 30-е годы была напряженной. В воздухе висела угроза войны, причем высказывались опасения, что в ней широко пойдет в ход бактериологическое оружие. Такие попытки уже предпринимались немцами в Первую мировую. Они хотели вызвать массовые заболевания вражеских лошадей сапом и сибирской язвой, но дивер-сайтов вовремя задержали. Большинство ученых были шокированы столь циничным использованием научных открытий. По предложению крупнейших микробиологов мира — Борде, Кэннона, Мэтсона и Пфейфера, — ассамблея Лиги наций осудила бактериологическую войну. 17 июля 1926 года представители 48 государств подписали в Женеве «Протокол о запрещении применения на войне удушливых, ядовитых и других подобных газов и бактериологических средств». Это не помешало Японии и Германии втайне готовиться к бактериологической войне. Велись аналогичные разработки и в СССР.

В статье «Бактериальная (термин бактериологическая появился позднее. — Т.Г.) война», помещенной во втором томе Советской военной энциклопедии, говорилось: «Буржуазия, готовясь к войне, мобилизует все научные достижения. Изыскиваются наиболее эффективные средства нападения. К числу последних относятся бактерии, изучением которых как боевого оружия усиленно занимаются институты и лаборатории всех буржуазных стран. Судя по литературным материалам буржуазных стран, наиболее эффективными способами нападения считается распыление их (бактерий. — Т.Г.) в воздухе артиллерийскими снарядами и аэробомбами с приспособленными распылителями. Особое значение придается комбинированному применению бактерий и ОВ (отравляющих веществ. — Т. Г.), а также бактерий и дымов. Наиболее подходящим для целей отравления считается токсин микроба ботулизма. Загрязнение этим микробом консервов превращает содержимое консервной банки в серьезное оружие в руках противника». Заканчивая статью, начальник Биотехнического института РККА профессор И.М. Великанов подчеркивал важную роль профилактических прививок личному составу для защиты от бактериологического оружия.

Массовая вакцинация против брюшного тифа и парати-фов в Красной Армии действительно проводилась, но в этом деле были немалые сложности. Эффективную профилактику в то время обеспечивала лишь трехкратная прививка с интервалами в 5–7 дней. А если в это время потребуется быстрая передислокация воинской части? Как обеспечить повторные прививки в нужные сроки, особенно в условиях боевой обстановки? К тому же выраженная реакция на первое вакцинирование нередко отшибала у бойцов желание вновь подвергаться прививкам. Добиться стопроцентного охвата красноармейцев было не так-то легко.

Разработка эффективной вакцинопрофилактики усиленно велась в Биотехническом институте, куда регулярно наведывались не только начальник Военно-санитарного управления РККА М. И. Баранов и начальник Химического управления РККА Я. М. Фишман, но и нарком обороны К. Е. Ворошилов, М.Н. Тухачевский, И. П. Уборевич, Я. Б. Гамарник.

Вполне вероятно, что Тухачевского, Блюхера, Егорова и других крупных военачальников возможности тибетской медицины интересовали не только с точки зрения личного здоровья, но и в плане профилактики массовых заболеваний красноармейцев. Вспомним один из аргументов в докладной записке Добрынина, направленной в самые верхи: тибетская медицина располагает кровоостанавливающими и ранозаживляющими средствами, а также средствами, повышающими иммунитет к инфекционным эпидемическим болезням, опасным в случае бактериологической войны. Да и сам Бадмаев наверняка рассказывал своим пациентам, как его дядя Сультим (в православии Александр Александрович) остановил эпидемию чумы[28] в Чите, после чего генерал-губернатор Восточной Сибири Н.Н. Муравьев-Амурский отправил его в Петербург. Не потому ли чумолог А.Л. Берлин, заместитель директора Научно-исследовательского института «Микроб», специально занялся изучением тибетских средств, применяемых при лечении чумы?

Проблема заживления и лечения ран и в наши дни остается актуальной. В 30-е же годы на вооружении у врачей по-настоящему эффективных средств, обладающих одновременно антисептическими, антибактериальными, бактериостатическими, некролитическими свойствами, практически не было. Неудивительно, что ранения нередко сопровождались осложнениями и надолго выводили бойцов из строя. И хотя огнестрельных ранений тибетская медицина не знала, информация о принципах лечения ран тибетскими медиками вызвала интерес у военных.

С удивлением узнали они о том, что эмчи-ламы умело использовали диагностические зонды, ланцеты, скальпели, сверла, аспираторы-шприцы для удаления жидкости и гноя из грудной и брюшной полостей; специальные инструменты для костных операций: щипцы, распаторы, кусачки, дрели, пилы, большие и малые хирургические ножи, троакары; наконечники для промывания ран; различные прижигатели мягких тканей, иглы для сшивания тканей и другие инструменты.

В древнем тибетском трактате «Чжуд-ши» описанию хирургических инструментов и способов их применения предшествовало следующее разъяснение: «Рукодействие означает удаление болезни путем внешнего воздействия или облегчения состояния больного. Оно подразделяется на три вида: легкое, жесткое (среднее) и суровое (кровавое). Легкое рукодействие включает компрессы, примочки, смазывания, наложение повязок, лекарственную обработку ран; жесткое — кровопускания, прижигания, проколы; суровое — рассечение, отсечение, выскабливание и удаление».

Однако к операциям прибегали только в случаях крайней необходимости. При лечении свежих ран применялись прежде всего различные лекарственные средства и наложение повязок. Например, для стимуляции воспалительного процесса с целью размягчения тканей в области воспаления и закупорки (имеется в виду затрудненный отток раневого содержимого. — Т.Г.) трактат рекомендовал сделать прокол в области «осложнения», затем приложить компресс из миробалана, аконита китайского, медвежьей желчи и охры глинистой, после чего очищение раны произойдет в течение трех дней. При внутренних кровотечениях назначалась пропись из облепихи крушиновидной, касатика вильчатого и кротона слабительного.

При ранах с повреждением кожных покровов раневую поверхность смазывали составом из медвежьей желчи, шафрана и киновари, затем прикладывали к ней отслоившуюся кожу и сверху накладывали повязку.

При раневой лихорадке назначали жаропонижающие отвары или порошки из таких лекарственных растений, как шафран, подмаренник, марена сердцелистная, зубчатка красная, шлемник байкальский, горечавка бородатая, аконит китайский, девясил, софора, бадан и др. При упорной лихорадке в состав отвара включали медвежью желчь, а на рану накладывали повязку из подорожника и винных дрожжей.

При проникающих ранениях «плотных органов» применяли желчь медведя, рыбы, сурик и лекарственные травы.

При нагноении ран в состав лекарственных прописей входили травы (камфора, сандал белый и красный, шафран, плаунок), рога лани, сайгака, оленя, желчь медведя, рыбы, грифа, тарбагана и других животных, минералы — сурик, бракшун.

В 1938 году Бадмаеву припомнят его близость к расстрелянным маршалам. Записки о возможностях использования средств и методов тибетской медицины военными врачами, которые ему вернул после изучения начальник окружной военной поликлиники Ф.И. Пышкин, превратятся в пакет с секретными документами для шпиона Бадмаева.

Григорий Наумович Каминский стоял с 1934 по 1936 год во главе Наркомата здравоохранения РСФСР, а с июля 1936 и во главе вновь созданного Наркомздрава СССР. Республиканскому наркомату становилось все труднее руководить соответствующими органами союзных республик. Во-первых, объем собственной работы был слишком велик — РСФСР раскинулась от Балтийского моря до Тихого океана — да и республики иногда проявляли строптивость, считая, что на месте виднее, чем в первую очередь следует заниматься. После реорганизации управления вся полнота власти перешла к Г.Н. Каминскому.

Каминский принадлежал к поколению недоучившихся студентов, связавших свою жизнь с революционной борьбой. Всего два курса медицинского факультета было у него за плечами, когда он оставил учебу — революция вытолкнула молодого большевика на руководящую работу. Секретарь губкома партии, председатель исполкома Тульского совета, член реввоенсовета 2-й армии, он сумел проявить черты хорошего организатора и преданного делу революции бойца. Когда его направили на партийную работу в Азербайджан, тульские большевики писали, что «…в лице тов. Каминского коммунисты и весь пролетариат тульской губернии уступают бакинскому пролетариату самое лучшее, что имелось в тульской организации»?^{190}

Каминский неоднократно избирался делегатом съездов партии. С 1922 года он уже в Москве на ответственной хозяйственной, советской и партийной работе. Затем, видимо, вспомнив о его медицинском прошлом, Президиум ВЦИК поручает ему «важнейший участок социалистического строительства» — здравоохранение.

За помощью к Каминскому неоднократно обращались члены Инициативной группы по изучению тибетской медицины, писал ему и сам Бадмаев. А когда они встретились лично, Николай Николаевич сумел убедить наркома в могуществе тибетской медицины и стал его лечащим врачом.

Как все ответственные работники, Каминский вел достаточно напряженный образ жизни, не соблюдал режим питания, часами сидел в прокуренных помещениях на совещаниях и заседаниях и, естественно, не являл собой образец здоровья. У него была нарушена деятельность пищеварительной системы, имелся артрит, пошаливало сердце (миокардит), он часто страдал ангинами.^{191} Видимо, тибетские порошки приносили облегчение, поскольку, став пациентом Бадмаева, он сказал свое решающее слово в пользу организации клиники восточной медицины. Соответствующий приказ по Наркомздраву вышел в январе 1937 года.

Полечиться в новом стационаре ни Каминскому, ни другим высокопоставленным пациентам Бадмаева не удалось: почти все они в 37-м году были арестованы как враги народа.

Наверное, Каминский был умным человеком и хорошим организатором, иначе бы не заслужил высокую оценку академика И.П. Павлова, резко критиковавшего правительство по многим вопросам. А о Каминском строптивый ученый отозвался уважительно: «Умный большевик. С ним все охотно сотрудничают»?^{192}

В отличие от некоторых профессоров Каминский не разделял теории об отмирании в условиях социалистического общества лечебной медицины и специальности врача-лечебника. Вопросы подготовки кадров очень волновали его. Именно в эти годы был открыт ряд новых медицинских институтов, созданы профильные (лечебные, педиатрические, санитарно-гигиенические, стоматологические) факультеты.

Однако то, что Григорий Наумович Каминский был большевиком с дореволюционным стажем, наложило своеобразный отпечаток на его взгляды и поступки. Все революционные фанатики готовы были загонять людей в светлое будущее палкой, и он действовал аналогично. Каминский был одним из руководителей коллективизации и считал, что для ее проведения все средства хороши. «Если в некотором деле вы перегнете, и вас арестуют, — напутствовал он тех, кого партия отправляла организовывать колхозы, — то помните, что вас арестовали за революционное дело».^{193} Что значит «перегнете», объяснять не надо. О зверских методах коллективизации, в том числе и бессудных расстрелах, написано уже немало.

А вот другой пример, характеризующий Каминского как сторонника сталинской политики. Бывшего главу советского правительства А.И. Рыкова, с 1931 года занимавшего скромный пост наркома связи, в 1936 году обвинили в том, что он в апреле 1932 года готовил теракт против Сталина. Рыков отверг обвинения, сказал, что в это время отдыхал в Крыму и даже представил в доказательство открытку, отправленную ему дочерью в Крым из Москвы. Однако Каминский тут же отмел это доказательство. «Ты столько лет работал в связи, что любую открытку и штамп мог подделать», — заявил он Рыкову.^{194} На февральско-мартовском пленуме ЦК ВКП(б) 1937 года, после которого террор приобрел небывалый размах, к беспощадному разоблачению врагов народа призывали и будущие его жертвы: Я.Б. Гамарник, Г.Н. Каминский, С.В. Косиор, П.П. Постышев, Я.Э. Рудзутак, Р.И. Эйхе, И.Э. Якир.

Думаю, что по отношению к Г.Н. Каминскому, которого часто рисуют борцом со сталинским режимом, так же как и по отношению к многим другим пациентам Бадмаева, ставшим жертвами репрессий, справедливы следующие слова:

«…Я не нахожу в своей душе ни жалости, ни сочувствия к ним. Конечно, никаких преступлений против партии и государства, в которых их обвиняли, они никогда не совершали… Но была за ними другая, более страшная вина — они не только создали это государство, но и безоговорочно поддерживали чудовищный аппарат бессудных расправ, угнетения, террора, пока этот аппарат не был направлен против них».^{195}

Принадлежат эти слова Л.Я. Шатуновской, приемной дочери П.А. Красикова, прокурора Верховного суда СССР (1924–1932) и заместителя председателя Верховного суда (1933–1938). Уж кто-кто, а она хорошо знала, как вели себя старые большевики. Сказано сильно, но верно.

Этот день, как всегда бывало в Москве, прошел в суете и хлопотах и к тому же принес неприятные известия…

Столица встретила Бадмаева ясной, солнечной погодой, что особенно порадовало после ленинградских дождей, гомоном и сутолокой привокзальной площади, где его уже ждала черная эмка. С утра он собирался нанести визиты пациентам, число которых значительно убавилось за прошедший месяц. Причиной тому все новые аресты. Кого еще из своих сторонников не досчитается он в ближайшее время?

За размышлениями Бадмаев и не заметил, как машина подъехала к воротам Дома правительства — так в народе называли громадное здание серого цвета на Берсеневской набережной. Более осведомленные люди иногда называли его «дом Иофана» по фамилии архитектора. В официальных документах оно значилось как жилой комплекс ЦИК — СНК СССР. В нем были предусмотрены все необходимые службы: амбулатория, почта, парикмахерская, прачечная, магазин, детский сад, спортивный зал и хорошо оборудованный тир в одном из подвальных помещений. Обслуга жила здесь же, в служебных квартирах — общежитиях. В доме была своя комендатура, и вооруженные вахтеры в синей форме с зелеными петлицами охраняли въезд во дворы, куда допускались лишь определенные машины.

В Доме правительства жили многие пациенты Бадмаева: члены Политбюро и наркомы, маршалы и работники НКВД, известные писатели и ученые. Здесь шло бесконечное движение. Кто-то постоянно переезжал из одной квартиры в другую — получше или попроще, в зависимости от повышения или понижения в должности главы семьи. В последнее время жильцы стали потихоньку исчезать. Среди пропавших были и те, у которых Бадмаеву приходилось бывать по своим врачебным делам… Когда он две недели назад навещал скульптора Меркурова, его поразило количество опечатанных дверей и запах дыма на лестнице — где-то явно жгли бумаги. У подъезда разгружалась машина с вещами — в 101 квартиру вселялся новый жилец, Александр Александрович Гу-зовский из НКВД, которого Бадмаев недавно консультировал по поводу болей в желудке…

Сегодня ему предстоит посмотреть заместителя наркома обороны Е.А. Щаденко и двух сотрудников комендатуры.

Ефим Афанасьевич Щаденко встретил Бадмаева приветливо и сразу стал жаловаться на бессонницу и покалывание в сердце. К счастью, никаких серьезных нарушений Николай Николаевич у него не обнаружил, выдал две порции порошков, по-особому завернутых в тонкую рисовую бумагу, но прервать словоохотливого хозяина и уйти было неуде б-но. Усевшись в кресло с темно-коричневой ледериновой обивкой, он терпеливо выслушивал жалобы Щаденко на пошатнувшееся здоровье, разглядывая потолок. В этом доме все потолки были разрисованы заморскими пейзажами и экзотическими фруктами, а стены расписаны под шелк или греческие колонны. И мебель тоже была везде одинаковая — тяжелая, из мореного дуба, изготовленная по проекту Иофана и техника-конструктора Головского. Неожиданно Бадмаев задумался о том, почему ни в одной из квартир этого дома, в которых он побывал, не чувствуется уюта, на всем лежит унылая печать казенщины. А ведь жилище отражает характер и склонности хозяев и, в свою очередь, влияет на их здоровье…

— Ну, как тут будешь здоровым, если кругом враги и предатели? — внезапно ворвался в сознание возбужденный голос Щаденко. — Даже в армии пробрались на командные посты. Корк, Тухачевский, Якир, Путна, Примаков… Троцкисты проклятые! А ведь Вы, Николай Николаевич, Тухачевского-то лечили. Тоже, наверное, удивились, когда его разоблачили или, может, он перед Вами не так скрытничал?

— Я не имею обыкновения говорить с больными о делах, а тем более о политических пристрастиях, — сдержанно ответил Бадмаев. — Для меня пациенты это не партийные работники или маршалы, а страдающие люды. Мое дело лечить их, а не обсуждать государственные вопросы, даже если это члены правительства… Принимайте лекарства аккуратно. Не забывайте, что эти порошки пить с горячей водой за полчаса до еды, а вот те в виде отвара через два часа после приема пищи. Впрочем, на конвертах все обозначено. Желаю скорейшего выздоровления. Извините, спешу.

Время действительно подпирало: надо было обязательно заглянуть к Соломону Абрамовичу Манфреду в пятнадцатую квартиру. Он являлся одним из руководителей ВОКС — Всесоюзное общество культурных связей с заграницей и при случае способствовал пополнению запасов лекарственного сырья по своим каналам. Манфред был диабетиком, жаловался на плохой сон, раздражительность, головные боли и экзему. Такому больному нужны прежде всего строгий режим и диета, однако служебные обязанности порой вынуждали его нарушать предписанный образ жизни. Трудный случай, но надо попытаться помочь.

Закончив обход пациентов, Бадмаев спустился в лифте на первый этаж в служебную квартиру. Здесь от старшего вахтера, которого он лечил от ревматизма, услышал неприятные новости: в квартиру Тухачевского вселился Меркулов из НКВД, а квартиру Каминского на днях опечатали. А онто собирался в этот приезд зайти к Григорию Наумовичу в Наркомздрав, чтобы окончательно решить все вопросы по клинике. Приказы подписаны еще в январе, а получить помещение так и не удалось.

Как-то в разговоре Каминский обронил фразу, что в его ведомстве большая почва для вредительства и диверсий, нельзя расслабляться и терять бдительность. Выглядел он усталым и похудевшим и, хотя тибетскими порошками удалось подлечить его спастический колит, чувствовал себя в тот день неважно. Жаловался на сонливость, раздражительность и неприятные ощущения в сердце. Типичная неврастения. Да разве только у Каминского? Все высокопоставленные пациенты Бадмаева жаловались на тревожность, раздражительность, сонливость или, напротив, бессонницу, замирание или покалывание в сердце. Конечно, они много работали, но дело, видимо, в другом…

Глядя на них, Бадмаев часто вспоминал слова из самого главного трактата тибетской медицины «Жуд-ши»:

«Трудно лечить лиц, деятельность которых исключительно направлена, чтобы делать вред человечеству, особенно из политических целей… Трудно лечить… обуреваемых политическими страстями… удрученных чрезмерной печалью, потерявших всякую веру».

Каждый из этих пациентов считал, что приносит человечеству пользу. Вредителями в их глазах всегда были другие. Правы они или нет, бесспорно одно — борьба за власть пагубно отражается на здоровье!

Теперь надо заехать в Кремлевку — так в обиходе называли больницу на улице Грановского для высокопоставленных пациентов. Родственники буквально умоляли посмотреть больного, которого безуспешно лечили уже два месяца. Сорокалетний мужчина выглядел старше своих лет. Надсадно кашляя, он жаловался на боли в грудной клетке и под ложечкой. Осмотрев его, Бадмаев понял — речь идет о раке легкого. К тому же выяснилось, что три года назад больному удалили правую почку.

Он ободряюще улыбнулся пациенту: «Я оставлю вам лекарство. Будете пить аккуратно, станет полегче. Если возникнет нужда, дайте знать — зайду еще».

За дверью палаты жена больного с надеждой спросила: «Николай Николаевич, ему действительно помогут ваши лекарства?» — «Они облегчат боли, снимут слабость, — ответил он. — Но я не бог. Опухоль легкого да еще при отсутствии почки, сами понимаете…»

Лишь к вечеру удалось попасть на прием к члену Политбюро Андрееву и заручиться согласием на приглашение из Бурятии бывших лам — знатоков тибетской медицины. Поддержал Андреев и планы по организации экспедиции за лекарственным сырьем. Сдаваться Бадмаев не собирался. Он непременно доведет начатое дело до конца. Клиника восточной медицины в Ленинграде будет.

Работы по сооружению канала Волга-Москва начались в 1939 году. Новая водная магистраль превращала столицу в портовый город, решала вопросы о ее водоснабжении, что было очень важно в связи с бурным ростом численности населения. Только за счет сооружения Истринской плотины Москва получала дополнительно 18 миллионов ведер воды в сутки. Всего на 128-километровой трассе, из которых 19 с половиной занимали водохранилища, планировалось восемь шлюзов и столько же гидроэлектростанций.

О грандиозной стройке, захлебываясь, писали газеты. Радиорепродукторы сообщали о трудовом энтузиазме строителей.

Тогда-то у скульптора Сергея Дмитриевича Меркурова родилась идея: поставить у начала канала гранитные монументы Ленина и Сталина. Естественно, что правительство ее одобрило. Оставалось решить, как воплотить идею в жизнь.

«Монументы, созданные мною, задуманы были полными движения, такими, чтобы казалось, вот-вот они заговорят и двинутся вперед, — вспоминал впоследствии Меркуров. — Задача была смелая, заманчивая и трудная. Мне впервые приходилось создавать монументы такой колоссальной величины. Моя практическая работа над гранитом началась с 1911 года при создании памятника Л. Н. Толстому. И мне было ясно, что каждая величина, каждый объем имеют свою форму, отличную от другой величины, хотя бы и той же темы.

Это знали еще скульпторы Индии и Египта. Например, до известной величины статуи детали помогают восприятию образа; далее при увеличении, эти детали мешают, так как большие плоскости выражают мысль гораздо острее, лаконичнее. При дальнейшем же увеличении масштаба плоскость и объем делаются скучными и их приходится обогащать деталями.

Вопросы силуэта, объемного отношения монумента к окружающей среде и к тону неба, вопросы контуров — все эти вопросы пришлось решать постепенно при увеличении с величины в 1 метр до 15 метров»^{196}

Кроме размеров, пропорций, позы, скульптору надо было решить множество других профессиональных задач. Например, какой именно гранитный карьер выбрать — ведь и сорт камня, и возможность добычи больших глыб играли важную роль в исполнении замысла. Меркуров выбрал крупнозернистый корнинский гранит, который добывали недалеко от станции Фастово Житомирской области. Серо-розовый с крупной искрой камень под крупной обработкой горел при солнечном свете, меняя окраску в зависимости от времени дня.

Над эскизом и фигурой Сталина Меркуров работал два напряженных года. Труд скульптора требует не только эмоциональной, но и большой физической отдачи. Неудивительно, что его здоровье пошатнулось. 11 апреля 1936 года у него произошло то, что врачи называют преходящим нарушением мозгового кровообращения: потеря ориентации, нарушения речи и движения рук. Такое состояние продолжалось два дня.

Лечение проводили врачи Кремлевской больницы, но головные боли, головокружения, раздражительность, нарушения сна продолжали мучить его и через полтора месяца. А главное пропала уверенность в собственных силах. Между тем жесткие сроки требовали возобновить работу как можно быстрее.

26 мая 1936 года в мастерской Меркурова на Главном проспекте Измайловского зверинца (позднее скульптор получил квартиру в знаменитом Доме на набережной, описанном Юрием Трифоновым в книге с одноименным названием) появился новый врач. Им был Николай Николаевич Бадмаев. Как уже неоднократно говорилось выше, тибетская медицина лечит не какую-то одну болезнь, а весь организм в целом. Поэтому не будем удивляться обилию назначенных средств. В их число вошел, к примеру, препарат, обозначавшийся в бадмаевских прописях под номером 7 или иначе агар-сон-а. Этот сухой порошок, запивать который следовало бульоном, улучшал обмен веществ, выводил из организма шлаки, был хорошим противосклеротическим средством. Номер 37 или гожила-думбо тонизировал сердечную мышцу, номер 34 — гарнак-жуба улучшал работу печени и желчевыводящих путей. Разумеется в числе назначенных средств был и 179 номер — знаменитый ши-жет, обладавший широким спектром действия. Через десять дней больному стало заметно лучше.

В июне Меркуров переболел гриппом, и его состояние вновь ухудшилось. Помимо других симптомов, периодически мучили боли в плечевом отделе, что вполне понятно для скульптора. Контакт между врачом и пациентом установился хороший, и Меркуров откровенно сказал, что его беспокоят и некоторые мужские проблемы.^{197} Бадмаев и здесь не подвел.

Вскоре скульптор вновь с головой окунулся в работу, проявив кроме профессионального мастерства великолепные организаторские способности. Надо было организовать добычу и доставку глыб, а это было непросто — ведь некоторые из них весили по сто тонн.

«Организацию работ я провел так, что на каждом участке работ находилось ответственное лицо по бригаде. Лицо это и отвечало за работу. Над бригадирами стояли еще ответственные лица, которые получали распоряжения от меня. Таким образом, я был во время работ в полном курсе всего происходившего на стройке», — вспоминал Меркуров.^{198}

На сооружение монументов ушло 20 железнодорожных составов гранита. Кроме специалистов-художников, многолетних сотрудников Меркурова, остальные работы выполняли заключенные. На работе было занято 670 гранитчиков и около 5 тысяч рабочих.

В Дмитлаг, обеспечивавший строительство канала, везли этапами заключенных со всех союзных республик. Для подхлестывания трудового энтузиазма действовала система зачетов, ударникам снижали сроки наказания, снимали судимости. Их фамилии заносились в «Почетную трудовую книгу МВС и Дмитлага НКВД СССР». Стать ударником было непросто, особенно на земляных и бетонных работах. Тяжелый физический труд, десятичасовой рабочий день на открытом воздухе в любую погоду изматывал даже самых крепких.

Среди гранитчиков ударники наверняка были. Гранитные работы начались в мае 1937 года, а уже в августе оба монумента были закончены. Сам канал вступил в строй в июле. 15 июля повсеместно кипели митинги, посвященные окончанию строительства. По лагерному радио транслировалось торжественное заседание из Большого театра и празднование в Парке культуры и отдыха имени Горького. На следующий день оглашались списки досрочно освобожденных, вручались значки ударников и премии.

Благодарность Вождя народов спасла Меркурову жизнь, и он продолжал активно работать над образом Гения всех времен и народов. История болезни скульптора, которую вел Бадмаев, сообщает о том, что 14 октября после усиленной работы у него вновь появились жалобы на головные боли, шум в ушах, сердцебиение, а 24 ноября ночью была сильная одышка, боли в сердце, прошиб холодный пот. Профессор Плетнев, приехавший осмотреть больного, объяснил сердечный приступ расшатанными нервами.

Что же заставляло волноваться скульптора после его триумфа? Главной, а возможно и единственной причиной «расшатанных нервов» Меркурова был разгром тайного общества «Единое Трудовое Братство», членом которого он являлся. Об этой организации мы еще расскажем.

Сергей Дмитриевич Меркуров родился в 1881 году в Алек-сандрополе (в советское время город был переименован в Ле-нинакан). Там же на 10 лет раньше появился на свет некий Георгий Иванович Гурджиев (Гюрджиев, Гурджиадес), великий мистификатор XX века, как говорят — двоюродный дядя Меркурова. Но их сближение произошло позднее, когда Меркуров вернулся в Россию из Швейцарии. Там он учился на философском факультете Цюрихского университета и одновременно стал учеником известного скульптора Майера. Настал момент, когда Майер резко поставил перед учеником вопрос — или оставить философию и поступить в Академию художеств или стать скульптором-дилетантом. Остаться дилетантом Меркуров не захотел, хотя на всю жизнь запомнил предупреждение учителя о том, что путь искусства тернист. Его спутники — голод, болезни, тяжелая борьба за существование, а в случае удачи — интриги и зависть сотоварищей. «Но все это окупается радостью творчества, а это — величайшее счастье», — закончил свое напутствие Майер.

Снабженный рекомендательным письмом Майера, железнодорожным билетом и деньгами на дорогу, юноша отправился в Мюнхен в Академию художеств. На его долю выпало все, что предрекал учитель: голод и болезни, нищета, радость творчества, а со временем и признание. В запасниках Третьяковки хранится уникальное собрание посмертных масок великих людей. Автором большинства их них, включая маску Ленина, был С.Д. Меркуров. Снятие маски — работа очень важная — ведь скульптор оставляет для потомков не просто облик ушедшего, а создает основу для творчества — создания бюстов, памятников. Эти исторические реликвии особенно интересны для художников, скульпторов, писателей. Однако работа с мертвым телом, особенно впервые, производит сильное эмоциональное впечатление.

Сделавший десятки слепков с мертвых лиц. Меркуров на всю жизнь запомнил, как он снимал первую маску:

«Открытые окна — зимняя лунная ночь, вдали, за монастырской стеной две шапки Арарата.

И… протяжный, душу надрывающий волчий вой и ответ, как эхо, опять вой. Под эту музыку подошел я к патриаршей кровати.

На кровати лежал покрытый простыней «отец народа» (Айрик), знаменитый патриарх Мкртич Хримян.

Открываю простыню: предо мной старик в красной изорванной на локтях фуфайке.

Большая борода. Орлиный нос.

Кровать широкая, добраться до лица трудно.

Голова откинута. Борода поднята высоко.

Невозможно в этой позе снять маску. Поднимаюсь на кровать. Беру покойника подмышки и, насколько возможно, усаживаю его (упираю голову об изголовье кровати). Жутко…

Холод дает себя знать.

Приступаю к снятию маски. От волнения забываю проложить нитку для разрезывания форм на два куска. Заливаю гипсом всю голову.

За окном, за стенами монастыря продолжается волчья музыка.

Жду, пока закрепнет гипс. Только сейчас замечаю, что забыл нитку, не разрезал формы и залил всю голову.

Так форму не снимешь. Приходится заднюю часть формы ломать долотом и молотком на куски, здесь же на голове.

Наконец, переднюю часть формы освободил. Стараюсь отделить форму от лица. В волнении залил и бороду, теперь она держит форму.

Покойник — между моими ногами.

Одной рукой беру голову сзади, другой — отдираю форму. Наконец, она отделилась от лица и повисла на бороде.

И вдруг…

Мутный взгляд двух широко открытых глаз с укоризной смотрит на меня.

Покойник ожил!

От ужаса ноги мои ослабели, я сел покойнику на колени. Держу висящую на бороде форму и смотрю в его глаза. Он продолжает на меня смотреть.

Сколько прошло времени так — я не помню. Только потом сообразил, что гипс от кристаллизации согревается и под теплым гипсом замерзшее лицо оттаяло и при снятии формы глаза открылись.

Когда я пришел в себя и хотел слезть, оказалось, что у меня от нервного шока отнялись ноги».^{199}

Большим событием в его жизни явилось снятие посмертной маски Льва Толстого. Как вспоминал сам Меркуров, он жил двойной жизнью: как художник-скульптор и как художник-ремесленник, работающий ради заработка.

В это время он и сошелся с Гурджиевым, нуждавшимся в рекламе. Меркуров ввел никому неизвестного доселе кавказского мага в круг своих друзей и знакомых, склонных ко всякого рода оккультным соблазнам. И уже через год-полтора и в Москве, и в Петербурге сложились группы почитателей Гурджиева.

После революции Гурджиев покинул Россию. Часть его учеников последовала за ним. Петербургский юрист Петр Сергеевич Шандаровский, член «Единого Трудового Содружества», созданного Гурджиевым, остался на родине и явился одним из организаторов нового тайного общества «Единое Трудовое Братство» — ЕТБ (о главе общества — профессоре А.В. Барченко поговорим особо). Понятно, что Меркуров прекрасно вписывался в ЕТБ.

На истории болезни Меркурова сверху зелеными чернилами написано: «скульптор. Через Орлова нач. мор. сил».

То, что Бадмаев знал Орлова, неудивительно — в высших военных кругах у него было немало пациентов. Однако у доктора и его больного были общие знакомые, гораздо более близкие обоим, чем флагман флота первого ранга: например, Г.И. Бокий и И.М. Москвин. Их рекомендация была бы более понятна и естественна. Так почему же именно Орлов?

Косвенно на этот вопрос может пролить свет запись, сделанная Бадмаевым теми же зелеными чернилами 4 декабря 1937 года, в то время как первая встреча врача и пациента состоялась 26 мая 1937 года, и до 4 декабря история болезни заполнялась обычными фиолетовыми. Орлов в январе 1937 года стал заместителем наркома обороны. И ссылка на его рекомендацию, вписанная в медкарту в конце 1937 года, ничем не грозила ни врачу, ни пациенту, в то время как Бокий и Москвин были арестованы еще несколько месяцев назад и к этому времени уже расстреляны.

Нет, не зря нервничал талантливый скульптор, всем существом ощущавший пристальное внимание органов к своей персоне. Возможно, его даже приглашали для бесед на Лубянку, а может быть, и подержали там два-три дня, но мы об этом уже не узнаем. Вспомним известного режиссера Ю.А. Завадского, который с первых допросов на Лубянке в 1930 году прикинулся «беспамятным» и носил эту маску до конца жизни. Даже собственному сыну лишь однажды проговорился, что побывал в тюремной камере, но по какой причине, сколько времени и как это было, так и не открыл.^{200}

Мне фамилия Меркурова встретилась в следственном деле В.И. Кулябко-Корецкого, заместителя директора клиники восточной медицины в Ленинграде, т. е. Н.Н. Бадмаева.

«Не указывая на него, как на агента за отсутствием прямо подтверждающих это обстоятельство фактов, считаю необходимым указать на гражданина Меркурова Сергея Дмитриевича, как на человека, которого Бадмаев использовал для проникновения в дома высокоответственных работников. Гражданин Мерку ров Сергей Дмитриевич, известный скульптор, возраста около 50 лет страдал упадком половой деятельности, что особо успешно лечил Бадмаев (данный факт подтверждается историей болезни. — Т.Г.). В вознаграждение за оказание ему услуг по части восстановления его мужской силы, ввел его к К.Е. Ворошилову, Миренцкову (очевидно, Мерецкову. — Т.Г.) и намеревался при случае говорить о нем с И.В. Сталиным. После ареста Бадмаева Меркуров должен был взять на себя хлопоты о его освобождении. Однако чем закончились его хлопоты, сказать не могу, т. к. 7 дней спустя был арестован сам».^{201}

Кто сам: Меркуров или Кулябко-Корецкий? Последний был арестован 7 апреля 1938 года, т. е. за две недели до Бадмаева. Бадмаев же нанес последний визит Меркурову 4 апреля. Впрочем, в деле Кулябко-Корецкого, как и во многих других следственных делах, много и других противоречий и явных нелепостей.

Процитированный отрывок взят из так называемых дополнительных показаний, написанных, кстати, в отличие от других, собственноручных, чужой рукой.

При проверке обвинений в 1956 году установлено, что протоколы допросов Кулябко-Корецкого были фальсифицированы. Но Меркурова побоялись причислить к шпионам даже сотрудники НКВД.

Почему судьба оказалась милостивой к нему? Разгадку, видимо, следует искать в творчестве скульптора. Созданные им гранитные памятники Толстому, Достоевскому и Тимирязеву были установлены в Москве в первые послереволюционные годы по ленинскому плану монументальной пропаганды. Меркуров стал автором посмертных масок Ленина, Дзержинского, Чкалова, Горького. В 1931 году в Ереване воздвигнули его памятник Степану Шаумяну, одному из 26 бакинских комиссаров, с которым скульптора связывали дружеские отношения. После смерти Ленина Меркуров начал работать над группой «Смерть вождя», и эта работа затянулась на два десятилетия. После монументов, установленных на канале Волга-Москва, тема вождей станет главной в его творчестве: через два года беломраморная статуя Ленина появится в Большом Кремлевском дворце, еще через год на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке установят мраморную статую Иосифа Сталина.

Не забыл скульптор вознести хвалу Сталину и в своих воспоминаниях, создав один из многих апокрифов. На выставке современного искусства в Париже, пишет Меркуров, его неприятно поразили работы художников-абстракционистов и работы европейских скульпторов XIX века, «лишенные всякого чувства гармонии, всякого смысла». Молодой французский скульптор уверяет его, что эти творения отражают истинное положение вещей, ведь человек превратился в ничтожество.

«Вы не правы, — перебивает его мой друг, политэмигрант из Тифлиса. — Есть люди, которые борются против рабства, и они совсем иные, чем те, которых вы изображаете в вашем искусстве. Я знаю одного такого молодого революционера у нас на Кавказе. В него верят тысячи рабочих. У него одухотворенное, тонкое лицо и добрые глубокие глаза. Его слова просты, но так правдивы, что они приносят радость и надежду тем, кто их слушает.

— Кто это? — спросил я.

— Один большевик — его зовут Сосо Джугашвили. Сейчас он в ссылке.

Так я впервые услышал о Сталине».^{202}

Великий вождь всех времен и народов умел ценить мастеров культуры, особенно если был уверен, что талант мастера послужит его, Сталина, славе. И в данном случае он не ошибся. После войны Меркуров создал еще одну статую вождя, на этот раз из кованой меди, для монумента в Ереване.

Обе работы были отмечены Сталинской премией, а сам автор удостоен звания народного художника СССР и избран действительным членом Академии художеств.

Было бы несправедливо говорить только о высокопоставленных персонах из числа бадмаевских пациентов и приближенных к ним лицах. Поэтому дадим в этой главе краткую зарисовку представителя иного мира — мира науки.

Весной 1936 года один из членов Инициативной группы Александр Брониславович Вериго обратился к Бадмаеву:

— Николай Николаевич, у меня к Вам просьба. Будете в Москве, посмотрите, пожалуйста, моего коллегу профессора Чижевского. Между прочим, близкий друг Циолковского, хотя намного моложе покойного. Удивительно разносторонний человек! Вам наверняка будет интересно с ним пообщаться, может быть, он и Вам что-то дельное присоветует.

— Отказать, Александр Брониславович, я не могу и, конечно, посмотрю Вашего протеже. А насчет советов… ведь он, очевидно, физик, как и Вы? Разве что подскажет, в какие еще двери стучаться.

— Не скажите, Николай Николаевич! Чижевский действительно личность неординарная. Леонид Леонидович[29] Вам это подтвердит, они тоже совместные исследования проводят. Судите сами. Закончил Московский археологический институт, получил звание магистра, занимаясь русской поэзией XVIII века, а через год, в 1918-м, защитил диссертацию на степень доктора совершенно в другой плоскости — «О периодичности всемирно-исторического процесса». Эта работа наделала шуму и, если бы не революционные катаклизмы, сразу стала бы мировой сенсацией. Ведь автор доказывает, что динамика исторического процесса в планетном масштабе связана с периодичностью деятельности Солнца. То есть все статистически описываемые события, например, небывалые по размаху эпидемии инфекционных болезней, зависят от солнечной активности.

Александр Леонидович Чижевский действительно был личностью выдающейся. Недаром его сейчас называют Леонардо да Винчи XX века. Однако для того, чтобы понять смелые идеи ученого понадобились десятилетия. В его работах теснейшим образом переплетались общая биология, физиология и медицина, с одной стороны, и геофизика, метеорология и астрономия — с другой. Это само по себе было ново и необычно.

Ознакомившись с результатами его исследований по ионизации воздуха, знаменитый физик-химик, нобелевский лауреат Сванте Аррениус пригласил Чижевского поработать в течение года в Каролинском Нобелевском институте. Однако последнего за границу не выпустили! Тогда Шведская Академия наук прислала ему для продолжения работы необходимое оборудование, продукты, одежду. В голодном 20-м году, когда ученые бедствовали, это было как нельзя кстати.

Другой нобелевский лауреат — физик Эрнест Резерфорд, оценив значение работ Чижевского, предложил сделать его сопредседателем (вместе с самим Резерфордом) IV Международного конгресса по физике, на который ученого также не выпустили.

Экспериментальные исследования Чижевского в области космических влияний на биосферу Земли и ионизации поддерживали видные российские ученые — академики П.П. Лазарев, А.В. Леонтович, С.И. Вавилов. Благоволил ему и нарком здравоохранения Н.А. Семашко. В 1931 году Совнарком СССР вынес специальное постановление об учреждении Центральной научной лаборатории ионификации во главе с профессором А.Л. Чижевским.

Однако путь ученого не был усыпан розами, зато терний было в избытке. Особенно резко выступал против него профессор Всесоюзного института животноводства Б.М. Зава-довский. Он опровергал пользу ионизации воздуха на птицеводческих и свиноводческих фермах, доказывал, что повышение яйценоскости кур и увеличение приплода свиноматок зависят от совершенно других факторов, требовал создания комиссий по проверке деятельности «мнимого» профессора. Негативное отношение к Чижевскому разделял и его брат, крупный биолог М.М. Завадовский.

К сожалению, арбитрами в научных спорах в те годы были люди, далекие от науки. В один прекрасный день Б.М. Зава-довского пригласили в НКВД, где попросили дать оценку работам Чижевского. Ученый муж, не задумываясь о том, какие последствия может повлечь за собой любое неосторожное слово, обрушился на него с критикой. Не будем ничего домысливать и предоставим слово самому Завадовскому:

«Мужской голос спросил кто находится у телефона. Я назвал себя.

С вами говорят из НКВД. Прошу Вас заглянуть сегодня по адресу: площадь Дзержинского… в 8 часов вечера.

Следователь встретил меня любезно. Расспрашивал о самых разнообразных вещах. В беседе он задал вопрос и о том, каково мое отношение к Чижевскому. Я ответил, что считаю Чижевского авантюристом, что его «исследовательская» работа очень мало чего стоит и что он вводит в заблуждение правительство. Поговорили еще на разные темы, следователь поблагодарил и сказал, что я могу идти, прибавив «войти-то к нам просто, а выйти без меня не выйдете», и проводил меня до дежурного. Я попрощался и с легкой душой покинул НКВД.

Еще несколько лет научная общественность Москвы периодически возвращалась к деятельности Чижевского. Работала не одна комиссия, прежде чем загадочный профессор был разоблачен».^{203}

Возможно, опубликованная вскоре в «Правде» статья «Враг под маской ученого» явилась следствием проведенной на Лубянке «научной экспертизы». Газетный заголовок звучал недвусмысленно, давая понять, что церемониться с лжеученым не намерены. Естественно, что организованная травля сказалась на физическом и психологическом состоянии Чижевского. (Правда, теперь мы знаем, что была и другая причина для ухудшения его здоровья, речь о которой пойдет дальше.) В это время профессор Вериго и обратился к Бадмаеву с просьбой помочь своему коллеге.

Встреча Бадмаева с Чижевским произошла 5 апреля 1936 года, о чем свидетельствует запись в медицинской карте последнего. Чижевский жаловался на перебои в сердце, раздражительность, плохой сон, угнетенное настроение, слезливость, снижение работоспособности.

Бадмаев внимательно выслушал больного, посмотрел анализы крови, долго осматривал. Потом спросил: ничем в последнее время не болели? Грипп, ангину на ногах не перенесли? Пищевых или профессиональных отравлений не было? И, услышав отрицательный ответ, попросил: «Тогда расскажите, что Вас волнует, что за неприятные перемены произошли в Вашей жизни?»

Чижевский рассказал о нападках, которым подвергался на протяжении всей своей научной деятельности, посетовал о том, что многие врачи не воспринимают нового, цепляясь за привычные старые схемы.

Бадмаев с интересом слушал о положительном действии отрицательных аэроионов на организм.

— Говорите, нормализуется артериальное давление, купируются приступы бронхиальной астмы? Излечивается экзема и другие кожные болезни, ускоряется заживление ран? Охотно верю. Это похоже на действие средств, которые применяются в тибетской медицине. Их основная задача — восстановить возможность организма для самостоятельной борьбы с источником патологии.

Один из признаков тибетской медицины гласит: «Лекарством может называться все, что существует в мировом пространстве, включая сюда самое пространство, если организм нуждается в нем». Медицинские ортодоксы по этому поводу иронизируют: дескать, в каких же дозах давать столь необычное лекарство, а зря. Ведь существует заболевание, при котором человек боится находиться в закрытом помещении, например, в лифте — клаустрофобия. Другого, наоборот, пугают открытые пространства, и перейти площадь для него невыполнимая задача.

Ваши отрицательные аэроионы тоже лекарство, но не панацея, иначе вряд ли бы Вы ко мне обратились. Возможно, кому-то они могут и повредить. А изучать их, безусловно, надо. И, быть может, со временем аэроионотерапия будет узаконена…

Я все думаю насчет Вашего недомогания. Нервы нервами, но есть еще какая-то причина. Перебои в сердце, раздражительность, нарушение сна — это можно отнести за счет эмоционального срыва. Но изменения картины крови этим не объяснить.

Бадмаев был прав! Его пациент в процессе экспериментов перенес мощное облучение.

Развивая идеи Чижевского, А. Б. Вериго и сотрудник Института мозга В.А. Подерни предложил портативную модель ионизатора воздуха, в котором в качестве источника ионов применялся состав, содержащий сернокислую соль радия. Чижевский предположил, что радиоактивное излучение может принести вред больным. Хотя четкого представления о лучевой болезни в медицине того времени не было, однако смерть от злокачественной анемии Марии Кюри, посвятившей жизнь открытию тайны радия, заставляла думать об опасности, которую он таил. И Чижевский решил досконально выяснить этот вопрос.

В Институте метрологии[30] он приобрел полкилограмма окиси урана, благо стоила она всего 15 рублей и отпускалась по простой заявке от учреждения.

Интересно устроен человек — Чижевский волновался, что две десятых миллиграмма радия из портативного ионизатора могут повредить больным, а сам вез банки с притертыми пробками, заполненными окисью урана, в обычном чемодане с одеждой и поставил их дома в двух метрах от своей кровати! Через несколько дней он стал проверять, как действует радиоактивная соль на электроскопы и электрометры, и убедился, что приборы мгновенно разряжаются. Ученый понял, что вещи, с которыми соприкасались банки, да и сам он, заражены радиоактивностью. Александр Леонидович спешно провел дома влажную уборку, вымылся в бане и уехал к приятелю. Банки с урановым порошком пришлось отнести на работу, упрятать в сейф и унести его в подвал.

Тогда-то анализ крови впервые показал резкое снижение лейкоцитов. Недели через две-три их количество немного возросло, но до нормы было еще далеко. Только через несколько лет картина крови пришла в норму. Вполне возможно, что этому способствовали бадмаевские порошки. Кстати, после чернобыльской катастрофы ученые из Бурятского филиала Сибирского отделения АН СССР предложили препарат, составленный на основе древних рецептов, который способствовал выведению радионуклидов, восстанавливал иммунитет.

Расстались тепло, по-дружески, чувствуя родство душ и интересов. Вполне вероятно, что встреча повторилась, хотя документального подтверждения этой догадки найти не удалось. Однако строки из мемуаров Чижевского свидетельствуют, что он не забыл разговора о тибетской медицине:

«Чем же лечат тибетские и китайские врачи? Различные травы играют основную роль в народных медицинах нецивилизованных стран. Настои и отвары, сухие порошки этих трав — вот их медикаменты, с одной стороны, с другой — опыт и наблюдения тысячелетий. Сложные органические молекулы вводятся в организм и помогают ему в борьбе за здоровье. От этих молекул в процессе усвоения отделяются частицы — ионы, которые и идут в конечном итоге на пополнение электрических ресурсов патологической ткани. Недалеко то время, когда медики поймут, что все болезни можно разделить всего на несколько, допустим, пять групп и для каждой группы найти свое «электрическое» лекарство. День этой находки откроет эру новой медицины».^{204}

По сути дела, эти строки, написанные спустя четверть века и опубликованные совсем недавно, являются продолжением диалога между Чижевским и Бадмаевым, которого уже не было в живых.

Оба они в момент встречи не знали, что через три месяца в «Правде» появится еще одна разгромная статья «Безмерная наглость профессора А.Л. Чижевского» и на работы по аэроионизации будет наложено вето. А через два года «Ленинградская правда» заметкой «Враг под маской науки» (шаблонная формулировка) известит читателей о том, что органами НКВД разоблачен Н.Н. Бадмаев, и под запретом окажется тибетская медицина.

А.Л. Чижевскому все же удастся на некоторое время возобновить свои эксперименты.

В 1939 году Первый международный конгресс по биологической физике и биологической космологии, на который Чижевского власти, разумеется, не выпустили, выдвинул его кандидатуру на Нобелевскую премию. К Нобелевской премии представил его и Стокгольмский университет. Однако ученого заставили подписать письмо, в котором он заранее отказывался от возможного присуждения ему премии, поскольку неоднократно выдвигаемые Академией наук СССР кандидаты были отвергнуты Нобелевским комитетом.

Эта подпись продлила его свободу, но ненадолго — в январе 1942 года Чижевский был арестован. Его богатейшая научная библиотека — 40 тысяч книг — была вывезена сотрудником НКВД, занявшим квартиру ученого, и бесследно пропала.

К счастью, Чижевского не расстреляли. Пройдя через ужасы тюрем и лагерей, он выжил. И помогли ему в этом аэроионы: в лагере он организовал кабинет аэроионизации и лечил там его сотрудников…

Несмотря на настойчивые попытки Ученого медицинского совета Наркомздрава, парализовать деятельность Инициативной группы не удалось. Вопреки ожиданиям членов УМС, именно «соответствующие органы» поддержали идею организации специализированной клиники. Да и письмо, адресованное наркому здравоохранения Г.Н. Каминскому с копией в Комиссию советского контроля при Совнаркоме СССР, сыграло, по-видимому, свою роль. Нарком не только заинтересовался предложением ученых, но и обратился к Н.Н. Бадмаеву за медицинской помощью.

Хроника событий, связанных с организацией клиники, отражена в документах семейного архива Бадмаевых.^{228}

15 ноября 1936 года Бадмаева вызвал для беседы секретарь ЦК В КП (б) А. А. Андреев. Разговор шел об условиях, необходимых для научного изучения индо-тибетской медицины, и закончился благоприятно. В тот же день состоялась встреча с руководством Наркомздрава. 20 ноября Бадмаев, подкрепленный официальным отношением Наркомздрава, начал переговоры об организации клиники с заведующим Ленгорздравотделом Д.Г. Богеном.

Противная сторона попыталась принять контрмеры. В архиве Наркомздрава сохранилось безадресное анонимное письмо, авторы которого сигнализировали о том, что многие высказывания членов Инициативной группы «совершенно неприемлемы с идеологической точки зрения». Заканчивалось оно просьбой «проверить основания существования этой группы», поскольку «ее деятельность не может не вызвать опасения».^{229} Датировано письмо 29 ноября 1936 года. Противник, как видим, не дремал.

Сколько подобных писем было разослано в различные инстанции в те годы! Сколько обличительных статей было напечатано на страницах сугубо профессиональных газет и журналов! Так стоит ли удивляться размаху всевозможных «чисток» и репрессий, которые нередко инициировались снизу.

На этот раз сигнал, однако, не сработал. 25 декабря Бадмаев выехал в Москву с проектом и сметной документацией, а 30 декабря вышел приказ по Наркомэдраву № 1230 об организации клиники на 50 коек. 20 января последовал новый приказ № 34, предписывающий Ленгорздраву обеспечить в первом же квартале заявку доктора Бадмаева на импортное лекарственное сырье. Следующим приказом от 21 января научному руководителю клиники Н.Н. Бадмаеву устанавливался персональный оклад в размере 1100 рублей, очень высокий по сравнению с обычной оплатой врачебного труда.

25 января состоялась очередная встреча Бадмаева с Богеном, который неопределенно пообещал «изучить вопрос». В разговоре выяснилось, что горздрав предоставить помещение для клиники не может. А скорее всего не хочет! Члены группы вступили в переговоры непосредственно с Лен-жилуправлением и в поисках подходящего варианта рассмотрели около 60 адресов. Наиболее подходящим оказался дом в Шувалово, где размещалась база пятого дня отдыха (это было время пятидневок. — Т.Г.) Союза пивоваренной промышленности, но получить разрешение занять здание не удалось. Горком ВКП(б) незадолго до этого принял постановление, запрещающее передавать другим ведомствам помещения профсоюзных здравниц и баз отдыха. Сделать исключение для клиники руководство Ленсовета то ли не запотело, то ли побоялось. Но все было в рамках закона.

Организационный период затягивался. Тем временем над коллективом еще не открывшейся клиники сгущались тучи — в Ленинграде, как и по всей стране, начались массовые аресты. Не обошли стороной они и соратников Н.Н. Бадмаева. 18 января 1937 года арестовали тибетского врача Тамергонова, который жил в общежитии при Буддийском храме на Стародеревенской улице и активно сотрудничал с Бадмаевым. Это он ездил вместе с П.И. Виноградовым в экспедиции и, по сути, во многом обеспечивал их успех.

Уже на первом допросе прозвучало имя Бадмаева. Тамергонов назвал его в ответ на вопрос, с кем поддерживал связи в Ленинграде. «Мы знакомы с 1929 года, с момента моего приезда в город, — пояснил он. — И сразу начали вести совместную работу по тибетской медицине». В Ленинград Тамергонов приехал по приглашению Агвана Доржиева, который и свел его с Бадмаевым. Доржиева знает с 1922 года, так как бывал в Ацагатском дацане, где тот руководил школой тибетской медицины.

Несмотря на все старания следователей, выбить из Тамер-гонова компромат на Доржиева не удалось. Он упорно твердил, что многим ему обязан. Учился он на тибетского врача в частном порядке у ламы Дычин Габжи в Урге в 1916–1917 годах, а позднее совершенствовал свои знания под руководством Доржиева, которого чтит как наставника. И очень благодарен ему за то, что последний безвозмездно снабжал его лекарственным сырьем и препаратами, которыми он, Тамергонов, успешно лечил людей.

Дать политическую характеристику учителю Тамергонов отказался, мотивируя это тем, что разговоров на политические темы они никогда не вели. И никаких контрреволюционных и шпионских заданий при поездках в экспедицию Доржиев ему не давал, все это выдумки. Себя он виновным не считает, поскольку честно выполнял свои обязанности врача, лечил людей и никогда не занимался политикой.

Тамергонов выдержал семь допросов, но своих показаний не изменил!

В его следственном деле имеется справка о том, что принимавшие участие в расследовании сотрудники НКВД Голуб, Вяткин, Калецкий и Передьмутр впоследствии были осуждены за нарушение законности в следственной работе и фальсификацию следственных дел. Не сомневаюсь, что следствие по делу Тамергонова также велось с применением психологического и физического давления, но в данном случае следователи по какой-то причине не стали затруднять себя фальсификацией протоколов, в которых ясно изложена позиция Тамергонова — не виновен.

Тем не менее, 24 августа 1937 года выездная сессия Военной коллегии Верховного Суда СССР приговорила Тамергонова к высшей мере наказания с немедленным исполнением приговора.^{230}

В этот же день был расстрелян и другой тибетский врач из Буддийского храма Балжир Задбоев, личный врач Агва-на Доржиева. Сын станичного атамана Задбоев был до революции ламой Янгажинского дацана… В 1922 году, как и Тамергонов, совершенствовал свои знания в Ацагатской медицинской школе под руководством Агвана Доржиева, которого почитал как своего учителя. До 1932 года жил и работал в Ацагатском аршане, где со временем прослыл одним из наиболее искусных лекарей и сам стал обучать искусству врачевания в школе тибетской медицины. Когда в 1931 году в Саратов по приглашению университетских врачей отправилась группа тибетских медиков во главе с Дон-доком Ендоновым, Задбоев был в числе командированных специалистов.

В Музее истории Бурятии среди немногочисленных уцелевших материалов Ацагатского аршана сохранилась бумага, удостоверяющая, что товарищу Ендонову «передан для нужд Бурят-Монгольской республики один скелет человека». Его подарили саратовские анатомы. Здесь же, в музее, имеется выцветшая от времени любительская фотография, на которой запечатлена группа людей в белых халатах. Это врачи факультетской хирургической клиники Саратовского университета, которую возглавлял профессор С.Р. Миротворцев, вместе со специалистами из Ацагатской медицинской школы. На другом снимке — группа врачей Научно-исследовательского института физиологии верхних дыхательных путей этого же университета. Среди них руководитель клиники болезней уха, горла и носа профессор Цитович. На обороте надпись: «Дондоку Ендонову». Есть на этих фотографиях и Балжир Задбоев.

Четыре месяца работали в саратовских клиниках посланцы Ацагатской медицинской школы, пока не закончился запас лекарств. Результаты лечения были удачными, о чем свидетельствует отношение саратовской клиники в Бурятский Наркомздрав с просьбой повторно командировать тибетских медиков на более длительный срок. Сохранились и письма больных. Одни благодарили за успешное лечение, другие просили помочь им, выражали желание приехать в Ацагат, чтобы лечиться на месте.

Однако отношение властей к представителям тибетской медицины быстро менялось — далеко не в лучшую сторону.

Ведь они являлись представителями ламства, т. е. были лицами духовного звания, а следовательно — классовыми врагами. Именно тогда Агван Доржиев пригласил Задбоева переехать в Ленинград в качестве своего личного врача. Приглашение оказалось весьма своевременным, ибо в 1932 году многие преподаватели Ацагатской медицинской школы были арестованы и высланы за пределы республики.

Задбоев держался на допросах стойко, обвинения в шпионаже и контрреволюционной деятельности отрицал. О знакомстве с Бадмаевым не упоминал, однако ему предъявили показания бывшего ламы, а ныне рабочего фабрики «Скороход» Анжоева. Тот в свое время учился у Задбоева в Ацагате, а по приезде в Ленинград в 1932 году некоторое время жил в общежитии при Буддийском храме. Анжоев не только охарактеризовал Доржиева как убежденного врага советской власти, но заявил, что присутствовал при беседах последнего с Бадмаевым, Задбоевым и Тамергоновым. Все они, по его словам, были единодушны в мнении, что дамские кадры следует во что бы то ни стало сохранить, используя с этой целью как прикрытие тибетскую медицину.

В судебном заседании 24 августа 1937 года Задбоев вновь заявил о своей невиновности: показания Барадийна, Аюрзанова и Анжоева неверны, и почему они их дали он не знает. Его заявление явилось гласом вопиющего в пустыне. Исход дела был предрешен заранее.

Начальник 3-го отделения 3-го отдела Ленинградского управления НКВД Н.А. Голуб знал свое дело. И Тамергонов, и Задбоев проходили как участники вскрытой им «шпионско-диверсионной и повстанческо-террористической организации, руководимой японской разведкой и связанной с троцкистско-террористическим подпольем, осуществившим злодейское убийство секретаря ЦК ВКП(б) и члена ЦИК СССР товарища Кирова»^{231}

Со временем Тамергонов и Задбоев будут реабилитированы — один в 1958, другой в 1959 году. А Наум Абрамович Голуб покончит в 1939 году жизнь самоубийством, чтобы не подвергаться тем методам допроса, которые применял сам по отношению к подследственным. Но все это еще впереди. А пока и Голуб, и другие мастера фальсификаций — следователи Гусейн Али Мирзоев, начальник контрразведывательного отделения Ленинградского управления НКВД Я.Е. Перельмутр, первый заместитель начальника Ленинградского управления НКВД Н.Е. Шапиро-Дайховский и другие, продолжали фабриковать липовые дела.

8 апреля арестовали профессора-востоковеда Андрея Ивановича Вострикова, который читал для врачей лекции по тибетскому языку в семинаре, организованном Инициативной группой при Институте востоковедения. Это был молодой, но уже широко известный в научных кругах исследователь. Ученый имел обширные контакты с представителями Тибета и помог снестись с Далай-ламой Н.И. Вавилову, который хотел пополнить свою коллекцию растений образцами тибетских хлебных злаков и лекарственных растений. Монография Вострикова «Тибетская историческая литература», по отзыву академика Ф.И. Щербатского, «послужила к славе и гордости советской науки». Труд этот, однако, увидел свет лишь в 60-е годы, почти через 30 лет после трагической гибели автора.^{232}

Ученый секретарь Инициативной группы В.В. Добрынин, очевидно, надеясь, что заинтересованность верхов поможет избежать ареста поборникам тибетской медицины, направил 9 апреля в Наркомздрав предложение по организации треста восточной медицины и физкультуры. «Без организации треста клиника захиреет или погибнет как это было с аналогичной клиникой при ВИЭМ или выродится в маленькую привилегированную санаторию для очень узкого избранного круга больных, т. е. нечто подобное частной тибетской санатории, которая уже существовала до революции у тибетского врача П.А. Бадмаева», — писал он.^{233}

Ответа не последовало.

Наивный Добрынин не понимал, что власти в первую очередь заинтересованы именно в создании привилегированной клиники. Что касается широкой оздоровительной кампании с использованием не только лекарственных средств тибетской медицины, но и ее богатейшего арсенала психофизических упражнений, то подобная необходимость вызывала серьезные сомнения. Для масс существует обычная физкультура. Их дело подтвердить свою полезность для общества, получив значки «ГТО», «Ворошиловский стрелок», научиться прыгать с парашютом. Вооружать их техникой восточных единоборств ни к чему, тем более незачем пропагандировать восточные психотехники.

Тем не менее, 18 марта 1937 года в «Ленинградской правде» появилась небольшая заметка о том, что в городе по решению Наркомздрава организуется клиника восточной медицины на 50 коек с амбулаторией при ней, рассчитанной на прием до 300 больных в месяц. Открытие клиники, сообщалось в газете, намечено на май — июнь, но фактически дела продвигались туго.

Н.Н. Бадмаев и его помощники весной 1937 года неоднократно выезжали в Москву, добиваясь разрешения пригласить в клинику тибетских лекарей из Бурятии, а также получить помощь в приобретении импортного лекарственного сырья. 25 апреля заместитель директора клиники В.И. Кулябко-Корецкий подал докладные записки о причинах, тормозящих открытие клиники, наркому здравоохранения СССР и в ЦК ВКП(б). В течение апреля и мая в столицу регулярно шли письма, телеграммы с предложениями и просьбами о закупке лекарственного сырья за границей, приглашении специалистов, подготовке кадров и т. п.^{234}

Время было сложное. В мае в Ленинграде прошли городская и областная партконференции, на которых громили врагов народа. Многие партийные и советские работники были арестованы, в их числе и заведующий горздравот-делом Боген.

2 июня в «Ленинградской правде» появилась небольшая статья В. В. Добрынина «Восточная медицина». В ней сообщалось, что в городе создана специализированная клиника под руководством Н.Н. Бадмаева, кратко перечислялись основные принципы лекарственного и других методов лечения. Кроме того, автор в очередной раз поднимал вопрос о необходимости создания института восточной медицины и включения в план третьей пятилетки комплекса необходимых мероприятий по ее изучению.

9 июня Президиум Ленсовета удовлетворил просьбу о передаче под клинику части дома № 58/60 по Красной (ныне вновь Галерной) улице. Здесь в бывшем особняке графа Бобринского располагался в то время Географический музей. 15 июня заведующая горздравом Юхачева, сменившая Богена, потребовала от Бадмаева отчета о состоянии дел. Через неделю его вызвали в Наркомздрав, где он откровенно заявил: если необходимая помощь не будет немедленно оказана, открыть клинику не удастся. Из Москвы «нажали» на Юхачеву, и в Ленгорздраве зашевелились: на очередном заседании решили обратиться за помощью к секретарю Ленинградского горкома ВКП(б) кандидату в члены ЦК ВКП(б) А.И. Угарову, что и было выполнено.

Между тем настал черед новых жертв. 29 июня 1937 года арестовали ученого секретаря Инициативной группы Василия Васильевича Добрынина. Почему из членов группы выбор пал именно на него, можно лишь догадываться. Утверждать что-либо определенное было бы слишком рискованно. Причинами ареста обычно являлись донос, результаты агентурного наблюдения за подозрительными лицами, упоминание фамилии кем-либо из арестованных в ходе следствия, открывающее возможность привлечь новых фигурантов и тем самым раздуть масштабы уже ведущегося дела. А иногда и просто случайность!

Полагаю, что фигура Добрынина давно привлекала внимание надзирающих органов. В 1927 году его даже месяц продержали под следствием, скорее всего по делам, связанным с ленинградскими оккультистами. Добрынин принадлежал к той породе людей, которые интересуются спиритизмом, астрологией, необычными состояниями психики вроде сомнамбулизма, телепатией, ясновидением и прочими таинственными явлениями. В прошлом они прислонялись к различным сектам, братствам и орденам религиозного толка, позднее стали объединяться в кружки. Власти во все времена относились к ним настороженно.

Магией и оккультизмом интересовались не только любители необычного — ученые и философы также проявляли к ним живой интерес. Мы уже говорили, что в Институте мозга под руководством В.М. Бехтерева в 20-е годы проходили исследования телепатии. Любопытно, что в Комиссию мысленного внушения, руководимую А.К. Борсуком и Л.Л. Васильевым, входили не только представители науки, но и спириты (Нилов, Лобода, врач Яблонский), теософы (комендант здания Лихов, в квартире которого комиссия обычно и собиралась), реже бывали оккультисты: Погорельский, врач по профессии, Антоновский и Варченко, о котором уже шла речь ранее.^{235}

После смерти Бехтерева исследования были временно приостановлены… Тогда-то ряд сотрудников и лиц, интересующихся телепатией, объединились в кружок по изучению парапсихологии. Ученых интересовала природа необычных состояний психики, а мистически настроенные участники кружка рассматривали освоение телепатии и ясновидения как обязательные ступени для последующего «выхода в астрал».

В 20-е годы, особенно в первую их половину, полулюби-тельская, самодеятельная, не планируемая и не финансируемая государством исследовательская деятельность получила широкое распространение. Члены Российского общества любителей мироведения занимались многими проблемами, начиная от наблюдений за солнечной активностью до изучения психических явлений. Да и в научных учреждениях нередко подвизались бывшие гимназисты и недоучившиеся студенты.

В том же Институте мозга, например, некто И.Ф. Томашевский, в прошлом электромонтер, затем председатель ревкома, сотрудник по изучению преступности, военком, считался специалистом в области рефлексологии, которую освоил «путем самообразования», и выполнял секретные работы.^{236} Помощником директора по науке (видимо, так именовалась должность заместителя) в 1930—31 годах был В.И. Забрежнев (Федоров), в прошлом вольнослушатель естественного отделения физико-математического факультета Петербургского университета и Биологических курсов профессора П.Ф. Лесгафта, недоучившийся в связи с активной революционной деятельностью и арестом. Человек явно авантюрного склада, он бежал из Бутырской тюрьмы, переодевшись судебным следователем, и уехал за границу. Там вступил в франкмасонскую ложу. После Октябрьской революции Забрежнев выполнял ряд партийных заданий, был заместителем директора Эрмитажа, участвуя в его разграблении, затем был переведен на работу в «Антиквариат» — организацию, занимающуюся продажей российских ценностей иностранцам, откуда переместился в Институт мозга, где объявился специалистом в области гипнологии.^{237} Столь колоритные личности заслуживают особого рассказа. Здесь же я упоминаю о них для характеристики той среды, в которой вращался Добрынин до знакомства с Бадмаевым.

В обвинительном заключении имеется упоминание о сведениях, поступивших в IV отдел Ленинградского управления госбезопасности, по поводу антигосударственной подрывной работы, которую якобы проводил Добрынин. Источник сведений не указан. Кем же был инициирован арест ученого секретаря?

Предъявленные Добрынину обвинения расплывчаты: давал читать мистическую литературу, в том числе книгу П. Успенского «Ключ к загадкам мира»[33] своим знакомым, доказывал полезность мистических наук для строительства социализма, состоял в «парахарактерологическом» (так следователь переиначил непонятное для него слово «парапсихологический») кружке, вербовал одного из свидетелей в нелегальный масонско-мистический кружок, действующий под вывеской психотерапевтического отделения клиники восточной медицины. Чувствуется, что свидетельские показания тщательно отредактированы следователем, ибо местами они совпадают почти дословно.

Практически во всех показаниях идет речь о том, что «Добрынин ходил в горздрав и другие советские учреждения, занимался склочничеством, распространял злостные клеветнического характера измышления, имеющие целью подорвать авторитет и доверие к работникам вновь организуемой клиники восточной медицины. При этом заявлял, что Бадмаев и другие специалисты использовали в корыстных целях его рационализаторское предложение после того, как группа специалистов поняла преступные намерения Добрынина нажиться на организации указанной клиники».^{238}

Не надо быть экспертом-текстологом, чтобы увидеть в этих казенных формулировках руку следователя.

А вот показания о том, что Добрынин допускал существование астральной среды, участвующей в судьбах отдельных людей и человечества в целом, вероятно, соответствовали истине, так же как и его желание попасть в центр древних наук, столицу Тибета Лхасу. Действительно ли хотел Добрынин связаться с организацией «Шамбала» для изучения древней восточной науки, как утверждал один из свидетелей, или это фантазия следователя? Во всяком случае пояснение в скобках, что древнее учение направлено против Маркса, Ленина и Сталина, явно принадлежит не шибко грамотному следователю, не понимающему абсурдности этого утверждения. Та же рука чувствуется и в других показаниях. Добрынин якобы доказывал необходимость «противопоставить культуру древней Средней Азии (Индия, Тибет, Монголия, Китай) культуре древнего Средиземноморья (Вавилон, Египет, Персия, Юдея (именно так! — Т.Г.), Греция и Рим) и с их (чьей? — Т.Г.) помощью создать общество, на котором можно заработать».'^{239} Последний мотив проходит через все показания, отражая уровень мышления следователя.

Каждое действие Добрынина перетолковано в нужном ключе. Хотел овладеть техникой гипноза — разумеется, в целях личной наживы. Брал у Бадмаева уроки восточного массажа с тем, «чтобы поверхностно с ним ознакомившись, поехать в Москву и лечить ответственных работников, хотя должен был бы знать, что может принести вред, так как этот массаж очень опасен». И наконец (верх наглости!), утверждал, что при помощи мистических знаний добьется хорошего материального положения, будет жить в роскошной квартире и заниматься оккультными науками и никакого дела ему до других не будет — пусть гибнут. Следователь, видимо, полагал, что это предел мечтаний безработного на момент ареста Добрынина. Дело в том, что Инициативная группа существовала на общественных началах и ее члены, работавшие в государственных учреждениях, поддерживали ученого секретаря материально.

Рука следователя видна почти в каждой фразе. Например, на вопрос «случалось ли вам слышать антисоветские высказывания Добрынина», свидетель отвечает, что таких высказываний не было. Следователь добавляет: «Косвенно клеветал на руководящих работников, говоря, что Сталина окружают враги». А разве не об этом кричали все газеты? Тезис Добрынина об интернациональном и внеклассовом характере науки истолкован как возможность блока с представителями фашистских стран для изучения мистических наук.

Весьма вероятно, что свидетели разделяли мысли Добрынина о том, что переход власти от капитализма к социализму должен осуществляться путем мирной реконструкции общества, а не вооруженной классовой борьбы; что расстрел троцкистов вызван внутрипартийными разногласиями, т. е. борьбой за власть, а не контрреволюцией; что руководство политической и хозяйственной жизнью общества должно осуществляться творческой интеллигенцией. Но, подтвердив, что Добрынин действительно не раз высказывался в таком духе, они обрекали его на заклание.

На фотографии, переданной мне покойным профессором К.Н. Бадмаевым, среди участников семинара по индотибетской медицине запечатлен молодой врач Л.Г. Первов. Когда я познакомилась с ним в середине 70-х, он слыл крупным психотерапевтом, был доктором наук. На просьбу рассказать, какими проблемами занимался семинар, Первов отреагировал как-то странно: заволновался и стал уверять меня, что никакого отношения к семинару не имел, на фотографию попал совершенно случайно и т. п. Чувствовалось, что разговор ему неприятен.

Как оказалось, это соответствовало истине. В списке участников семинара его фамилия не значилась. Что же привело его на одно из заседаний? Или, может быть, правильнее спросить, кто и зачем?

Только через 20 лет, когда ученый ушел из жизни, я узнала причину его нервозности. Оказывается, он проходил свидетелем по делу Добрынина. И, хотя Первов не оклеветал и не оговаривал подследственного, он чувствовал свою невольную вину, поскольку подписал отредактированные следователем показания и тем самым стал причастным к гибели арестованного. У свидетелей обычно брали подписку о неразглашении, и страх нарушить ее прочно поселялся в душах большинства людей, хотя бы раз побывавших в Большом доме. С этим фактом мне пришлось столкнуться еще не один раз.

Любопытно, что никого из членов Инициативной группы по делу Добрынина не допрашивали. Случайность или что-то другое?

Кроме Л. Г. Первова, в качестве свидетелей проходили бывший сотрудник Института мозга, в то время работавший в Текстильном институте, А.Э. Альфтам и врач 2-й психиатрической больницы Г. В. Рейтц, хорошо известный не только в СССР, но и за границей своими работами по мысленному внушению. Он был одним из трех врачей, проводивших экспертизу психического состояния убийцы Кирова Л.В. Николаева^{240}, из чего можно заключить, что пользовался доверием органов. Наконец, четвертым был В.И. Кулябко-Корецкий, о котором далее будет рассказано более подробно.

Несмотря на все ухищрения, обвинению не доставало конкретности, и тогда оперуполномоченный, он же следователь, Жмур 3 августа написал постановление о продлении срока следствия, связав Добрынина с организацией «Шамбала-Дюнхор». Это был хорошо рассчитанный шаг: выше уже говорилось, что по указанному делу проходили многие видные люди, ставшие к этому времени неугодными, в том числе начальник спецотдела НКВД СССР Г.И. Бокий, крупный партийный работник И.М. Москвин и, разумеется, профессор А.В. Барченко. Приговор в отношении участников организации мог быть только один: высшая мера!

Расстреляли В.В. Добрынина 10 ноября 1937 года.

В обвинительном заключении говорится, что он был завербован в 1935 году агентом японской разведки доктором тибетской медицины Тамергоновым. В течение 1936—37 годов передавал секретные сведения и материалы экспедиции Академии наук о пограничных районах Дальнего Востока, дорогах и строящихся автострадах. По заданию Тамергонова Добрынин ввел его и другого японского шпиона, Задбоева, в круги Военно-медицинской академии, ВИЭМа и Института мозга. За свою шпионскую деятельность получал от Тамергонова вознаграждение. Проводил японофильскую контрреволюционную пропаганду. Виновным себя признал.

Внимание! В обвинительном заключении, в отличие от постановления о продлении следствия, ни слова не говорится о связи Добрынина с организацией «Шамбала-Дюнхор», не упоминается никто из причастных к ней лиц. Да и само обвинение составлено… 1 декабря 1937 года — через 20 дней после гибели Добрынина! Необходимость в этом возникла, очевидно, в связи с тем, что его дело было затребовано для разбора в Москву в НКВД СССР.

Из всех арестованных лиц, причастных к пропаганде тибетской медицины, Василий Васильевич Добрынин был реабилитирован последним. У него не осталось родственников, которые могли хлопотать о восстановлении его доброго имени, и потому его дело долгие годы лежало в архивах службы безопасности. Выход указа Председателя Верховного Совета от 16 января 1989 года «О дополнительных мерах по восстановлению справедливости в отношении жертв репрессий, имевших место в 30-40-е и в начале 50-х годов» послужил основанием для пересмотра несправедливого приговора.

Возможно, что с той же целью — утихомирить страсти, бушующие вокруг Н.Н. Бадмаева и организации клиники, — вслед за Добрыниным арестовали Елизавету Федоровну Бадмаеву. Судили ее, в отличие от Добрынина, не по 58-й, политической, статье, а по 169-й, уголовной. За мошенничество! То бишь незаконное врачевание. Хотя так называемый «опытный кабинет», где она вела прием вместе со своей невесткой врачом В.И. Наумовой, был официально зарегистрирован горздравом.

Обнаружить какие-либо документы о деятельности кабинета в архивах не удалось. О самой Елизавете Федоровне и ее судьбе рассказал в ряде публикаций ее внук, писатель Б.С. Гусев.

Суда как такового над ней, разумеется, не было. Дело рассматривала «тройка». Однако это было вовсе не потому, что власти опасались открытого процесса и каких-то эксцессов со стороны пациентов, как считает Гусев. Никаких массовых выступлений в защиту Бадмаевой быть по тем временам не могло. Хотя с рассекречиванием спецхранов становится известно все больше фактов о попытках доказать невиновность своих родных, близких, друзей, коллег, однако характера открытых массовых выступлений эти попытки никогда не носили. Письма с просьбой разобраться, ручательства за невиновно арестованных были единственно возможной формой заступничества.

Восемь лет лагерей с правом переписки и раз в год свидания с родными — таков был приговор. Отбывала срок Елизавета Федоровна в каракалпакском лагере Долинское, описанном у Солженицына, и, как когда-то ее муж, лечила и заключенных, и лагерное начальство.

Весной 1940 года, благодаря настойчивым хлопотам дочери, Бадмаеву освободили, но без права возвращения в Ленинград. Она поселилась в Вышнем Волочке, а в начале 1941 года переехала в Чудово, где и застала ее война.

Кому помешали Елизавета Федоровна и ее медицинская практика? Кто на нее донес? Какие обвинения были выдвинуты в ее адрес? Все это, вероятно, зафиксировано в архивно-следственном деле.

Ознакомиться с ним мне, увы, не удалось.

Как выяснилось, в 1954 году часть дел из КГБ передали в спецотдел УМВД по Ленинградской области. Из ГУВД, куда я обратилась с запросом, пришел следующий ответ:

«Уважаемая Татьяна Ивановна!

На Ваше заявление сообщаю, что, согласно действующего законодательства, нормативных актов Росархива и МВД РФ, ознакомление производится только с делами лиц, репрессированных по политическим мотивам и реабилитированных в установленном порядке. Е. Ф. Бадмаева привлекалась к уголовной ответственности по ст. 169 УК РСФСР (в редакции 1926 года — мошенничество). Ознакомление с подобной категорией дел может быть разрешено только по истечении 75 лет после оформления дела с разрешения родственников Е.Ф. Бадмаевой.

Начальник ГУВД г. Санкт-Петербурга и Ленинградской области

М.И. Закревский».

Статья, по которой осудили Бадмаеву, спасла ей жизнь. Она же явилась препятствием для ознакомления с ее следственным делом. О том, что последнее не уничтожено, а передано в архив ГУВД, я сообщила Б.С. Гусеву в надежде, что он докопается до истины. По каким-то причинам этого не произошло, иначе в новой книге он обязательно сослался бы на материалы следствия. И хотя мотив старой вражды между Николаем Николаевичем и Елизаветой Федоровной прозвучал в ней более явственно, чем в прежних публикациях, подозревать, что арест был инициирован Бадмаевым, по моему мнению, нет оснований. Скорее всего имел место обычный для тех лет донос.

Зависть и желание поживиться за счет жертвы толкали людей на доносительство не только во времена инквизиции. Те же мотивы побуждали к доносам и в советское время. А завистников у Елизаветы Федоровны было, вероятно, немало. В 1935 году из пятикомнатного дома на Ярославской, купленного на ее имя покойным П.А. Бадмаевым еще до революции, она переехала в восьмикомнатный дом на Отрадной улице там же, в Удельной. Семья увеличилась: кроме замужней дочери с внуком, объявились приехавшие в Ленинград родственники, и, конечно, Елизавета Федоровна приютила их у себя, так что в старом доме стало тесно.

Вокруг нового дома был сад с липовой аллеей, заброшенным бассейном и оранжереей, имелся и огород. «Бабушка, — пишет Гусев, — взялась энергично наводить порядок. Вскоре вокруг участка начал подниматься новый частый забор, что само по себе было вызовом борцам с частной собственностью. Мало того: вмешался работник райсовета. «Мы отрезаем часть земли под детскую площадку», — и остановил плотников. Елизавета Федоровна, законница из числа наивных, обратилась в Выборгский исполком за разъяснением. Приехали эксперты, нашли, что для детской площадки место неподходящее: придется рубить много деревьев, — и забор зашагал по старому периметру. Но бабушка обрела врага и, главное, привлекла внимание к себе.

Все еще руководствуясь старыми представлениями, она отремонтировала оранжерею, наняла садовника… был вычищен бассейн, к которому, оказывается, еще до революции подвели водопроводную трубу…»^{241}

Я специально так пространно цитирую Б.С. Гусева, поскольку из его рассказа вытекает неизбежность ареста Елизаветы Федоровны, женщины деловой, с крепкой практической хваткой и умением обустроить жизнь семьи так, как она считала нужным. Думаю, нелишней будет еще одна цитата из его книги: «По сравнению с тещей (Елизаветой Федоровной. — Т.Г.), имевшей свой врачебный кабинет, отец зарабатывал немного. Это задевало его самолюбие. Случалось, он спорил с Бабушкой. До сих пор в ушах звучит его фраза: «Елизавета Федоровна, деньги — это ноль!» Бабушка: «Деньги — это все, Сережа. Еще покойная мама говорила: наверху Бог, внизу — деньги».^{242}

Видимо, сверхблагополучная по тем временам жизнь Е.Ф. Бадмаевой и ее семьи не давала кому-то покоя. И опять подтверждаю это словами Гусева: «У вас под носом живет и орудует махровая буржуйка», — писал один из соседей-доносчиков. И каким-то образом, по-видимому через пациентов-эн-каведешников, слова эти дошли до Елизаветы Федоровны, но не остановили ее. Она была в расцвете славы. На прием к ней записывались за месяц».^{243} А ведь кроме завидующих соседей, обиженным мог оказаться и кто-то из тех же пациентов-энкаведешников, кому показалось, что лечение не стоит затраченных денег.

Елизаветы Федоровны и Николая Николаевича Бадмаевых давно нет в живых. Оба они безвинно пострадали за приверженность тибетской медицине, хотя вернули с ее помощью здоровье тысячам людей. И, наверное, это для истории важнее старых семейных обид.

10 июля состоялась встреча с инструктором Больничного управления Ленгорздравотдела Соминским, на которой обсуждалось состояние дел по открытию клиники восточной медицины. Руководство клиники просило его информировать Наркомздрав о том, что сразу же по получении импортного сырья можно будет развернуть работу. Следовательно, необходимо ускорить поездку в Китай заведующего лекарственным снабжением клиники П.И. Виноградова, поручив ему же пригласить специалистов по тибетской медицине.

17 июля Соминский, вернувшись из Москвы, сообщил, что все вопросы решены положительно. 3 августа, наконец, был получен ордер на помещение.

29 сентября статья Н. Бадмаева «Индо-тибетская медицина» появилась в «Вечерней Москве». Ей было предпослано краткое сообщение о том, что Наркомздрав СССР решил открыть в Ленинграде новую клинику восточной медицины, директором которой назначен доктор Н. Бадмаев. В связи с этим газета публикует его статью об истории и принципах индо-тибетской медицины.

Статья в краткой форме излагала<основные положения доклада Бадмаева годичной давности в Ученом медицинском совете Наркомздрава. Теперь его содержание стало предметом широкого обсуждения. Но самое главное — газета официально подтверждала: решение Наркомздрава об открытии клиники остается в силе, несмотря на арест наркома здравоохранения Г.Н. Каминского. Это хорошо поняли и в Ленинграде, и в Бурят-Монголии. Недаром после ареста Агвана Доржиева весь запас лекарственных трав, минерального и органического сырья и готовых препаратов был передан заведующему лекарственным снабжением ленинградской клиники П.И. Виноградову, о чем мы уже упоминали.

В семейном архиве Бадмаевых сохранился список преподавательского состава Высших восточных физиотерапевтических курсов, призванных готовить кадры для клиники. В нем я увидела знакомые фамилии членов Инициативной группы: В.П. Кашкадамов, председатель научного совета, значится как преподаватель курса гигиены, ЛЛ. Васильев — курса анатомии и физиологии, А.К. Борсук — психологии, К.И. Поварнин — психотерапии. Н.Н. Бадмаеву, кроме общего руководства курсами, отведена роль преподавателя частной патологии, восточной фармакологии и фармакогнозии и физиотерапии.

Появились и новые лица. Для чтения курса гомеопатической фармакологии были намечены кандидатуры известных в городе гомеопатов: доктора Исакова и председателя общества врачей-гомеопатов Габриловича.

Курс лечебной физкультуры значился за профессором И.М. Саркизовым-Серазини, психотерапевтический практикум — за доцентом Б.Н. Бирманом, сотрудником павловской клиники неврозов. Предполагалось, что он будет вести аналитическую и рациональную психотерапию, а вот суггестивную (от латинского слова «суггестио» — внушаю) психотерапию — гипнотизер Н.А. Орнальдо.

Знающему человеку эта фамилия, вернее псевдоним, под которым с публичными сеансами гипноза выступал Н.И. Смирнов, говорит о многом. В книге Л.Л. Васильева «Таинственные явления человеческой психики», будоражившей умы в 60-е годы, приведена фотография: Орнальдо демонстрирует массовый гипноз с погружением в сон на арене цирка в Баку. Тогда это было еще в диковинку. Ленинградцы хорошо знали Орнальдо по выступлениям не только в цирке, но и на открытой эстраде Таврического сада, где он проделывал излюбленный трюк, погружая в сон 30–50 зрителей сразу.

Орнальдо, как впрочем большинство людей, одаренных необычными способностями, был связан с органами ОГПУ-НКВД. Профессор М.И. Шахнович, в 30-е годы молодой сотрудник Музея истории религии, являлся секретарем Комиссии по изучению таинственных явлений психики при ленинградском губполитпросвете. Он захотел познакомиться с известным гипнотизером, поговорить с ним о секретах его мастерства и сразу получил серьезное предостережение. Коллега Шахновича по комиссии врач-гипнолог А.В. Дубровский предупредил, что искать встречи с Орнальдо не следует. Более того, в случае, если Орнальдо сам пожелает встретиться, Шахновичу это сулит большие неприятности!^{244} Дубровский работал в Институте мозга по засекреченной тематике, находился «под колпаком» и прекрасно знал, что можно и что нельзя обсуждать даже в комиссии губполитпросвета.

По всей вероятности, Высшие восточные физиотерапевтические курсы не успели начать свою работу. Во всяком случае документальных следов их деятельности обнаружить не удалось…

В архивных материалах Ленгорздравотдела сведения по клинике восточной медицины представлены скудно: это приказы за короткий период с 30 декабря 1937 года по 10 апреля 1938 года. Из них мы узнаем, например, что, учитывая отсутствие кадров и ориентируясь на лечебно-прог филактическую работу, руководство клиники решило сохранить из научно-исследовательских звеньев лишь кабинет фармакогнозии, научно-литературный кабинет и лабораторию клинических анализов. Должность ученого секретаря упразднялась. На курсах хейротерапии (восточного массажа),[34] созданных по решению Наркомздрава, теоретическая подготовка закончилась 4 августа 1937 года и начались практические занятия. Зачетная сессия, закончившаяся 15 февраля 1938 года, показала вполне удовлетворительные знания выпускников, которых зачислили на работу в клинику. После этого курсы прекратили существование. Заведующему курсами В.А. Скуфати объявили благодарность и, сохранив за ним персональный оклад 500 рублей, установленный распоряжением Наркомздрава, назначили его заведующим отделением хейротерапии, открывшимся 10 марта 1938 года.^{245}

Из другого приказа следует, что в клинику были зачислены прибывшие из Бурятии восточные врачи Данзанов, Жа-пов, Гомбоев, Догбаев, консультант-тибетолог Куберлинов, консультант-монголовед Санданов, переводчик Церенжаде. В штатном расписании значится административная группа из 5 человек во главе с Н.Н. Бадмаевым, бухгалтерия (4 человека), кабинет фармакогнозии (3 человека), научно-литературный кабинет, группа восточных врачей, отделение хейротерапии, строительная группа и хозчасть. Готовился принять первых пациентов и стационар…^{246}

Развернуть работу так и не удалось.

20 марта 1938 года арестовали сотрудницу научно-литературного кабинета тибетолога Н.П. Вострикову как жену врага народа. 2 апреля директор клиники В.И. Кулябко-Корецкий отбыл в Москву в командировку и 7-го сразу же по возвращении был арестован. 10 апреля созданная в срочном порядке комиссия начала инвентаризацию клиники. В аптеке клиники в наличии было свыше 200 лекарственных препаратов как сухих, в виде порошков, Так и отваров. Все они были уничтожены!

Комиссия Ленгорздравотдела работала под председательством заслуженного деятеля науки профессора-терапевта Г.Ф. Ланга, при участии заслуженного деятеля науки профессора-хирурга Ю.Ю. Джанелидзе, профессора-фармаколога В.М. Карасика и других специалистов. Существование клиники восточной медицины оказалось недолгим. Почти все ее сотрудники были репрессированы. Изучение тибетской медицины прекратилось в нашей стране на три десятилетия…

В дни работы комиссии в «Красной газете» появилась статья Б. Рейна «По поводу клиники восточной медицины».

«Еще в 1934 году виднейшие ученые признали вредным применение неизученных средств и непроверенных методов тибетской медицины. Авторитетные специалисты отмечали, что тибетская медицина исходит из религиозных учений лам и тесно связана со знахарством, шарлатанством и религиозным суеверством, — говорилось в ней. — Прежнее вредительское руководство Наркомздрава СССР и РСФСР (прежде всего, нарком Г.Н. Каминский. — Т.Г.) упорно добивалось организации специальной «Клиники восточной медицины». Это усердие становится понятным теперь, когда сорвана маска с Бадмаева, кстати, — племянника личного врачевателя Николая второго».^{247}

А 26 апреля 1938 года статья «Враг под маской науки» появилась в газете «Медицинский работник». В ней факт организации клиники восточной медицины объяснялся происками троцкистско-бухаринских бандитов. Припомнили-таки поддержку, оказанную в свое время Бадмаеву Н.И. Бухариным!

«Под сенью созданной врагами народа клиники восточной медицины сплелись в единый клубок дворяне и белогвардейцы, ламы и знахари, растратчики и авантюристы. Прикрываясь маской науки, враг творил гнусные дела», — писал автор, умалчивая, впрочем, в чем же именно заключались эти гнусности.

У этой сдержанности были свои причины. Члены Ученого совета Наркомздрава были правы, когда говорили о том, что тибетская медицина — это вопрос большой политики. И в этой политике немалую роль играли некоторые пациенты тибетского доктора.

20 апреля 1938 года в два часа ночи в квартиру Бадмаева позвонил незнакомый мужчина и попросил доктора поехать с ним к больному, которому требуется неотложная медицинская помощь. Николай Николаевич быстро оделся и, прихватив всегда готовый саквояж с необходимым набором лекарств, ушел из дома, не попрощавшись со спящими сыновьями. Ушел, как оказалось, навсегда…

В хорошо известном всем ленинградцам Большом доме на Литейном (этим эвфемизмом по-прежнему обозначают в разговорной речи здание, где разместилась приемная ФСБ) мне выдали для ознакомления два тома архивно-следственного дела по обвинению Бадмаева Николая Николаевича.

О чем рассказали подшитые в деле материалы, в том числе и ничего не значащие на первый взгляд бумажки, каждая из которых стала документом и сыграла свою роль в следственном процессе?

Ордер на обыск и арест датирован 20 апреля 1938 года. В этот же день принято «Постановление об избрании меры пресечения и предъявлении обвинения». В нем говорится, что «Бадмаев Николай Николаевич, 1879 года рождения, бурят, гражданин СССР, беспартийный, врач тибетской медицины, племянник и воспитанник б/придворного тибетского врача Бадмаева, проживающий ул. Петра Лаврова, д. 10, кв. 3, достаточно изобличается в том, что является агентом иностранной разведки, по заданию которой занимается шпионско-диверсионной деятельностью». Посему его решено «привлечь в качестве обвиняемого по ст. 58-6-9 УК. Мерой пресечения избрать содержание под стражей. По распоряжению ГУ ГБ НКВД СССР направить его в Москву».^{248}

Итак, еще не было не только суда, но и следствия! А уже «достаточно изобличен» и на другой же день после ареста с особым конвоем направлен в НКВД СССР! Первый допрос состоялся лишь 2 ноября (по крайней мере, первый протокол на 78 машинописных страницах, подшитый в дело, датирован именно этим числом). Что испытал за эти полгода заключения в Лефортовской тюрьме доктор Бадмаев, какой психологической и физической обработке подвергался, можно только догадываться…

«Следственный аппарат во всех отделах НКВД был разделен на «следователей-колольщиков», просто «колольщиков» и «рядовых». «Следователи-колольщики» были подобраны в основном из заговорщиков или скомпрометированных лиц, бесконтрольно применяли избиение арестованных, в кратчайший срок добивались «показаний» и умели грамотно, красочно составлять протоколы», — писал из тюрьмы один из ближайших помощников Ежова М.П. Фриновский новому наркому Берии. И перечислял фамилии этих «специалистов»: Николаев (Журид), Агас, Ушаков (Ушамирс-кий), Листенгурт, Евгеньев, Жупахин, Минаев, Давыдов, Альтман, Гейман, Литвин, Леплевский, Карелин, Керзон, Ямницкий и другие.^{249}

Входили ли следователи, допрашивавшие Бадмаева, Гу-зовский и Мальцев в число этих других? Не знаю. Но, судя по материалам следственного дела, «красочно составлять протокол» они умели. Во всяком случае, когда следователь Гузовский заявил: «Бадмаев, Вы грамотный умный человек, прекрасно понимаете, что Ваше запирательство не поможет. Мы располагаем прямыми показаниями Ваших соучастников по антисоветской и шпионской деятельности. Не пытайтесь уйти от ответа, начинайте рассказывать как Вы стали агентом иностранной разведки», — Бадмаев ответил: «Видя полную бесполезность дальнейших (подчеркнуто мной. — Т.Г.) препирательств, я буду чистосердечно рассказывать о своей преступной деятельности. Эта моя преступная деятельность имеет долгую историю, я намерен изложить ее подробно и правдиво».^{250}

Итак, Бадмаев вынужден признать бесполезность дальнейших препирательств. Значит, были какие-то препирательства на протяжении предшествующих допросу месяцев, но почему-то остались незапротоколированными. Почему же?

Не потому ли, что он отказывался дать какие-либо компрометирующие сведения на своих пациентов из числа тех, что еще были на свободе? Или же с ним шел торг? Безусловно, какие-то планы использовать Бадмаева в политической игре у Н.И. Ежова были, о чем можно догадываться по некоторым косвенным обстоятельствам.

Вспомним, что политические обвинения в адрес Н.Н. Бадмаева высказывались неоднократно: и на заседаниях Ученого совета Наркомздрава в 1936–1937 годах, и в печати. В те времена этого было вполне достаточно, чтобы объявить человека врагом народа. Тем не менее этого не случилось!

Из приобщенных к делу следственных материалов (протоколы допросов секретаря Бурятского обкома ВКП(б) М.Н. Ербанова и бывшего ламы Анжоева) ясно, что органы располагали показаниями против Бадмаева уже осенью 1937 года, но в ход их пустили не сразу. Складывается впечатление, что арест был продиктован необходимостью убрать слишком информированного человека. Ведь приговор ему был вынесен 26 февраля 1939 года, т. е. спустя два с половиной месяца после того, как Ежов был смещен, НКВД возглавил Л.П. Берия, и началась частичная реабилитация ранее арестованных.

Вернемся к протоколу допроса. Абсурдность большинства обвинений и признаний обвиняемого очевидна. Так, Бадмаев признается, что являлся японским шпионом с 1912 года, завербован японским дипломатом Миякава, с которым познакомился в доме у своего дяди Петра Александровича.

Миякава начал специализироваться по России, еще будучи студентом Института иностранных языков в Токио. В 1911 году он слушал лекции в Петербургском университете и, естественно, воспользовался возможностью познакомиться с Бадмаевым как с человеком, имеющим своеобразный взгляд на русско-японские отношения. К тому же широкий круг общения делал его фигуру особенно привлекательной в глазах японского специалиста по России.

Затем Миякава вернулся на родину, защитил диссертацию, одним из выводов которой, кстати, была неизбежность русской революции, — видно, он действительно стал хорошим специалистом по России! Вновь Миякава вернулся в Петроград уже в качестве секретаря японского генерального консульства. В марте 1918 года он вместе с консульством отбыл в Москву. Семейная легенда Бадмаевых гласит, что сразу после революции Миякава предлагал Петру Александровичу принять японское подданство, но тот отказался.

Давнее знакомство с японским дипломатом послужило отправной точкой для создания шпионского дела. Явки, пароли, адреса, фамилии завербованных лиц — непременные атрибуты любого детектива — присутствуют в протоколе допроса.

Был ли Миякава шпионом в традиционном понимании этого слова?

Просматривая материалы по реабилитации Н.Н. Бадмаева, я нашла в деле справку о том, что уроженец Токио Миякава Фунай агентуры в СССР не имел, однако лично проводил разведывательную работу против СССР. Хотелось бы узнать, какой из дипломатических работников не пытается как можно глубже изучить во всех аспектах жизнь страны, где он находится по долгу службы? А значит — «ведет разведывательную работу»?

Немного позднее я узнала о судьбе Миякавы более подробно. Неоднократно представлял он Страну восходящего солнца на советско-японских переговорах, в том числе и об урегулировании военного столкновения на реке Халхин-Гол. В августе 1945 года, когда в Харбине было ликвидировано японское консульство, его арестовали и направили в спец-лагерь в Уссурийск (в то время Ворошилов). В феврале 1946 года этапировали в Москву в нарушение всех международных норм и правил под вооруженным конвоем, хотя формально никаких обвинений не предъявили. 29 марта 1950 года он умер в Лефортовской тюрьме. Тело Миякавы сожжено в московском крематории, на кладбище которого и покоится его прах.^{251} А где находится прах Н.Н. Бадмаева, мы, вероятно, уже не узнаем.

Сознаваясь в том, что стал участником панмонголистс-кой петербургской группы еще в 1913 году, Бадмаев перечисляет ее членов, называя, как правило, умерших или уже арестованных лиц. Однако некоторые его признания, вероятно, соответствовали действительности. Например, ссылка на разговор первого секретаря обкома партии Бурятии М.Н. Ербанова с А. Доржиевым о том, что предоставленная республике автономия является сплошным надувательством, что существует она только на бумаге, а на деле царит то же бесправие, что и раньше, что советское правительство разговорами об экономической отсталости республики прикрывает ничем не компенсированную выкачку ценного сырья из недр Бурятии и т. п.

Несомненно, подобные разговоры могли иметь место в среде бурятских ответственных работников и интеллигенции. Проблема взаимоотношения центра с автономиями не решена и сегодня и является одним из самых больных вопросов национальной политики России.

Значительная часть обвинений касалась врачебной деятельности Бадмаева и, в частности, организованных по его инициативе забайкальских экспедиций, руководитель которых баптист П.И. Виноградов якобы являлся связником между антисоветской группой в Ленинграде и в Бурятии. Под видом сбора трав он рассылал по районам лам для антисоветской агитации и за счет экспедиционных средств оказывал помощь репрессированным ламам.

В дело подшит тетрадочный лист, озаглавленный «Список знакомых с тибетской медициной», и копия телеграммы в Калмыкию. В списке перечислены шесть фамилий, против которых зеленым карандашом сделаны оценочные пометки:

Даржеев Дагван Доржеевич 45 лет, практик, Улан-Удэ;

Цыденов Баяндо 50 лет, Баргузинский р-н, практик (теоретик плохой);

Сондонов Лодей 50 лет, Улан-Удэ, хороший врач и теоретик;

Куберлинов Санжа 50 лет, Калмыцкая респ. Больш. Дерби, хороший врач, учился в Монголии;

Цыбиков Бизья 35 лет, аптечный работник, Улан-Удэ, небольшой практик.

Телеграмма Куберлинову Санжи Ямантыновичу гласит: «Приезжайте срочно Ленинград для переговоров работе врачом восточной клиники тчк проезд за счет клиники тчк сообщите о выезде по адресу Ленинград Петра Лаврова Юке 3». И подпись: директор клиники.

Две эти безобидные бумажки были расценены как улики заговора, целью которого являлась переброска в Ленинград наиболее активных панмонголистов под предлогом укомплектования штатов восточной клиники.

Фигурируют в деле фамилии многих пациентов Бадмаева из партийно-правительственной элиты. Проникнуть в высшие сферы, по версии следствия, Бадмаеву помог бывший начальник Ленинградского военного округа И.П. Белов, на своем опыте убедившийся в эффективности лечения восточными методами и средствами. Белов якобы поставил перед Бадмаевым задачу заручиться уважением и доверг ем тех лиц, которым Белов его порекомендует, а затем подобр ать для каждого наиболее подходящий способ ликвидации.

«Приезжая в Москву, я каждый раз звонил Андрееву, Ворошилову, жене Молотова, жене Ежова, Фриновскому, справляясь об их здоровье и усиленно подчеркивая желание помочь. В разговорах восхвалял методы тибетской медицины, приводил примеры успешного лечения» — записано в протоколе. И далее в манере совершенно несвойственной Николаю Николаевичу: «Где нужно, извиваясь ужом, где нужно, прикидываясь овечкой, я всеми мерами добивался повышения своего врачебного авторитета». В этой фразе слишком явно чувствуется рука следователя. Затем следует признание в том, что в соответствии с указаниями Белова Бадмаев предпринял шаги по превращению клиники восточной медицины в практический центр по подготовке предполагаемых покушений. Однако ни о каких ядах речь пока не идет.

В числе других прегрешений Бадмаеву вменили в вину и связь с бывшим наркомом здравоохранения Г.Н, Каминским, который подписал приказ об открытии клиники, добился выделения средств для нее, дал Бадмаеву личное письмо начальнику Ленгорздравотдела Богену, тоже арестованному как враг народа.

Почему Бадмаев не писал жалоб в высокие инстанции и не искал защиты у своих влиятельных пациентов, визировавших списки на аресты и расстрелы? Может быть, потому, что знал им цену? Или потому, что знал истинную причину своего ареста, которая могла быть связана не только с его близостью к «врагам народа», но и с возможным намерением привлечь его к работе в секретной лаборатории НКВД? Здесь занимались разработками в области токсикологии и бактериологии с конкретной целью: получить такие способы ликвидации неугодных лиц, чтобы их смерть выглядела естественно, как результат болезни и не вызывала подозрений даже у врачей.

Комплектование штатов лаборатории квалифицированными кадрами осуществлялось двумя путями: по партийной мобилизации с зачислением в кадровый состав НКВД и за счет заключенных. Бывали случаи, когда нужных специалистов, не будучи уверены в их добровольном согласии сменить место службы, арестовывали по ложным обвинениям.

Не для того ли Ежов собирал компромат на Бадмаева, чтобы потом шантажировать его и сделать полностью зависимым? Привлекать к секретным исследованиям врача, имеющего доступ к высоким персонам, нет резона. Во-первых, подобная работа требует полной сосредоточенности на проблеме, а практикующий врач постоянно занят своими больными. Во-вторых, вдруг он захочет поделиться своими сомнениями с кем-то из пациентов, что крайне опасно. А вот использовать его для разовых акций по устранению неугодных лиц, предварительно запугав как следует, имеет смысл. Или же арестовать и тем самым обрубить все контакты, а затем привлечь к работе в лаборатории. Так что возможно, незапротоколированные разговоры касались именно этих вариантов, а их отголоски прозвучали в протоколе допроса от 25 января 1939 года.

На этом допросе Бадмаев признается в том, что должен был придумать специальные методы неправильного лечения высокопоставленных пациентов и разработал соответствующие рецептурные формулы. Эти лекарства должны были усугубить ту патологию, которая уже имелась у больного. Например, при повышенном давлении не снижать его, а повышать еще больше.

Вначале это признание показалось мне абсурдным. Зачем изобретать велосипед? В арсенале врача всегда достаточно средств противоположного действия. Однако, как оказалось, чекисты уже имели опыт подобного «лечения» со смертельным исходом.

Обратимся к воспоминаниям бывшего сотрудника НКВД К. Хенкина. Вот что пишет он о деятельности своего старшего коллеги Я. Серебрянского, сменившего профессию театрального осветителя на работу в органах:

«Врезультате раздумий, а затем прилежного труда собранной им группы специалистов, любовно составленной из арестованных по его заявке химиков и фармацевтов, была разработана стройная и в то же время гибкая система. Намеченный к ликвидации объект ставился под тщательное наблюдение. Внимательно изучались, в частности, самые безобидные лекарства, которые объект имел привычку принимать: снотворные, обезболивающие, слабительные и так далее. Подчас помогал кто-нибудь из близкого окружения — например, домашний врач.

Гениальность замысла заключалась в том, что взятые в отдельности ингредиенты были безвредны. Лекарства как лекарства. Но наступал момент, когда дозировкой различных компонентов достигалось такое соотношение, что человек помирал от очередной таблетки аспирина, безобидного снотворного, ложечки английской соли. Причем никакое вскрытие ничего не давало, ибо смертоносное сочетание быстро распадалось, не оставляя следов».^{252}

Так, может быть, говоря, что должен был разработать то-то и то-то, Бадмаев имел в виду в качестве заказчика вовсе не И.П. Белова, а тех, кто безуспешно пытался склонить его к этому уже в Лефортовской тюрьме?

И, может быть, именно отказ сотрудничать в секретной лаборатории оказался решающим в его судьбе — ведь при Берии она стала работать еще активнее.

Одним из сотрудников этой лаборатории станет арестованный в июле 1937 года бывший руководитель Бюро восточной медицины начальник кафедры фармакологии профессор С.В. Аничков.^{253} Он не только сохранит жизнь, но станет лауреатом сперва Сталинской, а затем Ленинской премии, академиком АМН СССР, получит звание Героя Социалистического Труда. И еще ряд ученых, будучи заключенными, пройдут через эту лабораторию и, доказав свою преданность режиму, сделают впоследствии хорошую карьеру.^{254}Когда-нибудь об этом будет написана правдивая история.

Но вернемся к делу Бадмаева, изучив которое я не смогла отделаться от ощущения, что сущность дьявольской интриги, закрученной вокруг тибетского доктора, осталась неразгаданной и при реабилитации.

Протокол об окончании следствия датирован 26 января 1939 года. Под ним имеется подпись обвиняемого о том, что со следственным делом он ознакомлен, материалы следствия соответствуют истине и ходу допросов. Йа следующий день обвинительное заключение было утверждено заместителем наркома НКВД Кобуловым.

Закрытое заседание Военной коллегии Верховного Суда СССР состоялось через месяц — 26 февраля под председательством армвоенюриста Ульриха. На суде Николай Николаевич заявил, что виновным себя не признает и от своих показаний на предварительном следствии отказывается, ибо дал их под физическим воздействием. В последнем слове еще раз повторил, что никаких преступлений не совершал.

Судебная процедура оказалась пустой формальностью, участь Бадмаева была решена. Его обвинили по ст. 58-1а, 58-8,58–11, указав, что подсудимый являлся участником пан-монголистской буржуазной националистической организации и возглавлял ее деятельность, а также вел подготовку терактов над руководителями ВКП(б) и советского правительства.

«Расстрельный» приговор привели в исполнение в тот же день, акт об этом поступил в особый архив 1-го спецотдела НКВД, где его и подшили в 17-й том страницей под номером 187!

Серые канцелярские папки вместили трагедию человеческой жизни, однако пронумерованные страницы умалчивают о том, что чувствовал Бадмаев, когда за ним закрылась дверь тюремной камеры. Надеялся ли он, что произошла ошибка, или сразу понял, что обречен?

На основе следственных материалов постараюсь представить один день из жизни узника Лефортовской тюрьмы.

Бадмаев проснулся рано с ощущением бодрости, которого уже давно не испытывал, и мыслью о том, что его ждут какие-то перемены. Он должен что-то сделать. Но что?

Взглядом уперся в потолок — там горела забранная в проволочную сетку лампочка — и тут осознал, что лежит на жесткой тюремной койке, а приятное чувство бодрости и ожидание перемен — результат самовнушения, проведенного на ночь по особой методике. Вчера он пришел к выводу, что больше нельзя томиться в неизвестности. Надо действовать. И если сегодня его опять не вызовут на допрос, завтра он сам потребует следователя.

Уже полгода он синит в Лефортовской тюрьме и устал от неопределенности. После того как он дважды отказался признать абсурдные обвинения, несмотря на угрозы, побои и лишение сна, о нем словно забыли. Правда, с тех пор с ним беседовали раза три без протокола, убеждая, что в его собственных интересах назвать имена высокопоставленных лиц, которые вовлекли его в заговор. Чистосердечное признание, бесспорно, будет учтено, и ему сохранят жизнь.

Следователь был удивлен, когда Бадмаев наотрез отказался признать, что разработал специальные рецептурные формулы, прием которых ухудшает течение болезни и вызывает как бы естественную смерть.

— Я не имею права позорить свою профессию, — твердо ответил Николай Николаевич. — Вы толкаете меня на преступление.

— А вы своим упрямством обрекаете себя на гибель, — криво усмехнулся следователь. — Люди, которых вы не хотите называть, во всем признались.

— Кто эти люди? Пусть они повторят свои признания в моем присутствии:

— Очной ставки хотите? Не торопитесь, не пришлось бы потом жалеть. Подумайте хорошенько.

Следователь хитрил. Софья Александровна Москвина, из которой выбили признание в том, что Бадмаев хотел отравить Ежова, была расстреляна семь месяцев назад, а над головой самого наркома сгущались тучи. Многие сотрудники НКВД уже заметили, что полномочия первого заместителя наркома Л.П. Берия и по форме, и по сути превышают ежов-ские. Однако никаких новых указаний относительно Бадмаева не поступало, и следователь вел прежнюю линию.

После этого разговора прошло больше двух месяцев… Бадмаев терялся в догадках, в чем истинная причина его ареста. Вряд ли его действительно считают отравителем… Но кем и для чего написан сценарий, в котором ему отведена эта постыдная роль?

Если бы ему сказали, кого именно он хотел отравить, — стало бы ясно, откуда ветер дует. Он еще и еще раз прокручивал в памяти события последних лет, пытаясь установить какую-то закономерность в последовательности арестов тех, кто был связан с ним общим интересом к тибетской медицине.

Зимой 1937 года арестовали Задбоева и Тамергонова, бурятских специалистов по тибетской медицине из Буддийского храма. Тогда шла кампания по уничтожению ламства, а они, естественно, в прошлом были эмчи-ламами. Затем пришел черед Вострикова, профессора-востоковеда. Это случилось уже после того, как официальное разрешение на открытие клиники было получено. В июне того же 37-го взяли активного члена Инициативной группы по изучению тибетской медицины Добрынина. Основным обвинением против Задбоева, Тамергонова и Вострикова был шпионаж в пользу Японии, а вот Добрынина связали с контрреволюционной группой Шамбала-Дюнхор, члены которой якобы хотели захватить власть над миром с помощью древнего мистического учения и Учителей, обитавших в Тибете. Об этом Бадмаеву сообщил под строгим секретом один из его пациентов-чекистов, поинтересовавшись при этом, знал ли Николай Николаевич, что Добрынин является членом парахарактерологи-ческого общества.

— Вы, наверное, имеете в виду парапсихологического? — осторожно переспросил Бадмаев. — Не знаю. Я не увлекаюсь парапсихологией.

— А я слышал, что общество, в котором он участвовал, собирается действовать под крышей психотерапевтического отделения вашей клиники. Смотрите, доктор, как бы вас не подвели.

Бадмаев расстроился не на шутку. Клиника еще не открыта, а уже пошли наветы. Действительно ли причастен Добрынин к какой-нибудь группе масонского толка или это досужие вымыслы? Он действительно увлекался мистикой, читал книги Успенского и Рамачарака, интересовался техникой гипноза и телепатии. Однако Кулябко-Корецкий, которого Бадмаеву сосватали из НКВД как толкового организатора, утверждал, что Добрынина арестовали за неосторожные высказывания. Он действительно как-то сказал, что расстрел троцкистов — это результат внутрипартийной борьбы, до которой им нет никакого дела, поскольку наука лежит вне политики.

Сразу за Добрыниным арестовали жену покойного дяди Елизавету Федоровну. Правда, против нее политических обвинений не выдвинули, судили за мошенничество, то бишь незаконное врачевание, поскольку медицинского образования она не имела, но это была придирка. Ее кабинет был официально зарегистрирован в горздраве, и прием она вела вместе в Верой Ивановной Наумовой, дипломированным врачом, ученицей Петра Александровича…

Загремел дверной замок, и на пороге появился надзиратель.

— Бадмаев, на допрос!

Николай Николаевич решительно шагнул вперед. Сегодня он перехитрит следователя: подпишет протокол, в чем бы его не обвиняли. Главное, чтобы как можно скорее состоялся суд, а уж там он сумеет доказать свою невиновность. Потребует, чтобы запросили мнение Андреева, Ворошилова, Молотова. Ведь никакого вреда их здоровью он не причинил. Напротив, они говорили, что после приема его лекарств стали чувствовать себя значительно лучше…

В кабинете следователя сидел молодой мужчина со знаками отличия младшего лейтенанта госбезопасности.

— Мальцев, — представился он. — Надеюсь, сегодня Вы будете откровенны. Вы, Бадмаев, грамотный, умный человек и должны понять, что запирательство не поможет. Ваши соучастники по антисоветской и шпионской деятельности во всем сознались. Сознавайтесь и Вы.

— Хорошо, — ответил Бадмаев, — только скажите, в чем именно надо сознаться. Я не знаю за собой никаких преступлений.

Обрадованный следователь начал быстро строчить протокол.

— Вы, Бадмаев, завербованы японским шпионом Мия-кавой еще в 1912 году. Познакомились с ним в доме у дяди. Какие шпионские поручения он Вам давал? Ну-ка, вспоминайте!

— Шпионские поручения?

Бадмаев задумался. Что сказать, чтобы никому не повредить, а главное, чтобы на суде стало ясно — это выдумка, на которую его спровоцировали. Видимо, чем абсурднее она будет, тем лучше… Почему-то вдруг вспомнились годы учебы в Военно-медицинской академии. Ботанику им читал профессор Варлих, блестящий специалист, но жуткий зануда. На его лекциях большинство слушателей мирно дремали. Зато перед профессором анатомии Шанловским трепетали все без исключения — при оценке ответа он был неумолим. Экзамен он принимал, сидя в кожаном кресле, за спинкой которого обычно стоял скелет, а перед ним на специальном секционном столе лежал препарированный труп.

Неожиданно для самого себя Бадмаев произнес вслух:

— Миякава интересовался жизнью и бытом профессоров Военно-медицинской академии, где я тогда учился. Особенно подробно он расспрашивал про Варлиха и Шавловского.

— А еще кем он интересовался?

— Моими однокурсниками с Востока. Со мной учились китаец Уэйли-хон и сиамский принц Вальпокорн.

…Принца Бадмаев вспомнил не случайно. Вальпокорн частенько спорил с ним, доказывая, что радикальным способом лечения является только хирургия, а все пилюли и порошки это так, временные меры. Он не стеснялся заявлять, что будет рад, если начнется война. Тогда он сможет как следует набить себе руку в хирургии. Николай Николаевич искренно недоумевал, как врач может жаждать бессмысленной и жестокой бойни. Ведь и в мирной жизни хирурги без работы не сидят. С началом Первой мировой войны Вальпокорн пошел работать в госпиталь в Зимнем дворце и, говорят, оперировал много и успешно, а Бадмаев отправился на фронт. Вскоре его назначили начальником госпиталя для острозаразных больных — в окопах свирепствовали тиф и холера… Интересно, скольким людям помог Вальпокорн своим скальпелем? Он-то, Бадмаев, спас от неминуемой смерти сотни, если не тысячи солдат…

— Ну, и что с этими китайцами-сиамцами? — спросил следователь.

— Я устраивал Миякаве встречи с ними в ресторане «Медведь».

— Годится. А где вы встречались кроме ресторана? Давайте напишем так: Миякава звонил Вам по телефону и представлялся больным Озерковым, что означало встречу в Озерках.

— Хорошо, — ответил Бадмаев. — Что еще?

— Ваш дядя, Жамсаран Бадмаев, ведь он, кажется, потомок Чингисхана, разве не говорил, что является кандидатом на монгольский престол? — утвердительно спросил следователь.

— Будем считать, что говорил.

— Так… значит, Вы входили в подпольную панмонголистскую группу и после революции хотели отдать Забайкалье и Дальний Восток японцам.

— Ну, если вспомнить, что дядя всегда хотел присоединить к России не только Монголию, но и Тибет, неувязка получается.

— Какая неувязка? Это он вслух так говорил, а про себя по-другому думал.

— Вам виднее.

— Нам известно, Бадмаев, что вы лично завербовали в эту панмонголистскую группу несколько человек. Назовите фамилии.

— Фамилии? — Николай Николаевич задумался. Пожалуй, он назовет тех, кто уже умер или арестован. — Пишите. Я завербовал в 1914 году тибетского врача Очирова, заведующего лазаретом при Будцийском храме Хан Хасаева и бухгалтера Самбуева.

— Неужели всего трех человек? У нас другие сведения.

— Еще Дамдинова. Это наш дальний родственник. Приезжал в Петербург во время Первой мировой войны. И профессора Цыбикова. Он был секретарем Ученого комитета Бурят-Монголии.

Гомбожаба Цыбикова Бадмаев помнил хорошо. Когда-то его дядя, Петр Александрович, убедил юного Гомбожаба всерьез заняться восточными языками и поддерживал его материально. Однако вскоре их пути разошлись — Цыбиков наотрез отказался принять православие, и Бадмаев от него отвернулся. Упорный юноша стал большим ученым, дважды побывал в Лхасе, видел Далай-ламу… Теперь ни дяди, ни Цыбикова нет в живых. Петра Александровича оболгали уже давно — приклеили ему ярлык афериста и даже инициатора Русско-японской войны. И его самого сколько раз попрекали дядей! Да и Гомбожабу нет покоя после смерти. Какие-то люди раскопали его могилу и похитили тело. Наверное, из его черепа сделали «габалу»[35]. Злоумышленников так и не нашли, но болтали, будто умер Цыбиков не своей смертью — его якобы отравили ламы за то, что предал гласности сокровенные тайны Тибета. А теперь и он, Бадмаев, тревожит, хоть и не по своему желанию, дух покойного. Нехорошо это, конечно, но выхода нет. Лучше назвать покойника, чем подвести живых.

— О чем задумались, Бадмаев? Почему замолчали? Думаете, удастся скрыть, что Вы завербовали и Цыбена Жамсаранова [36] из Института востоковедения?

— Жамцарано? Даже если бы я действительно был японским шпионом, Жамцарано вряд ли бы мне поверил и пошел на вербовку. Ведь дядя отчислил его из своей гимназии за то, что он не хотел изучать Закон Божий, считая это предательством по отношению к вере отцов. А я, как и дядя, крещеный.

— Крещеный, некрещеный — какая разница? Все вы против советской власти, а потому запишем: завербовал Цыбена Жамсаранова, который ранее жил в Монголии и был там секретарем ученого комитета…

Допрос тянулся уже несколько часов. Уставшего следователя Мальцева сменил другой — старший лейтенант госбезопасности Гузовский. Теперь речь пошла о пациентах Бадмаева.

— Бывшего командующего войсками Ленинградского военного округа Белова Ивана Панфиловича лечили?

— Я провел ему несколько сеансов восточного массажа, и он почувствовал себя гораздо лучше.

— Он арестован как изменник. Это он помог Вам проникнуть в высшие сферы и поручил разработать методы устранения руководителей партии и правительства с помощью лекарств. Тухачевский и Блюхер тоже участвовали в этом заговоре. Вы все были заодно. А бывший нарком здравоохранения Каминский помогал организовать клинику восточной медицины, чтобы затем превратить ее в практический центр по подготовке медицинских убийств.

— Но я никого не убивал. Я лечил людей и многим помог. Спросите Ворошилова, Молотова, Андреева. Да и Николай Иванович Ежов с женой у меня лечились.

— Эту фамилию забудьте. Вам же лучше будет. А Молотову и Ворошилову вы специально помогли, чтобы войти в доверие и усыпить бдительность. А потом бы их устранили.

— Но я ведь и вас лечил. Помнится, вы на желудок жаловались. Насколько я понимаю, он вас больше не беспокоит?

— Не беспокоит. Только это ни о чем не говорит. Если бы Вы плохо лечили, кто бы вам разрешил клинику открыть? Лучше расскажите о своих преступных связях с бывшим начальником ленинградского НКВД Заковским.

— Не знаю, в чем вы видите преступление. Я консультировал его, так же как и многих других работников НКВД, лечил. Он поверил в тибетскую медицину и рекомендовал меня в качестве врача Фриновскому[37], Ворошилову и жене Молотова Полине Жемчужиной.

— Но он незаконно отпустил вашего арестованного сотрудника Адонова в 35-м году.

— Почему незаконно? Адонов был ни в чем не виноват. Его арестовали только за то, что когда-то он был ламой, но ведь это не преступление.

— Не валяйте дурака. Он был ярым антисоветчиком, и вы это прекрасно знаете.

— Хорошо, — устало ответил Бадмаев. — Пусть будет так. Давайте протокол, я подпишу. — А про себя подумал: «Может быть, действительно, чем хуже, тем лучше? На суде сразу станет ясно, что все это бездарная выдумка».

Николай Николаевич не мог даже представить, что суд продлится всего 15 минут и будет пустой формальностью!

Его следователи тоже не знали своей судьбы. Афанасия Ильича Мальцева уволят из органов по состоянию здоровья 1 марта 1943 года, а 25 октября того же года он умрет в возрасте 35 лет. Гузовский Александр Александрович будет уволен из органов в январе 1947 года, тоже не дослужив до пенсии, — ему исполнится лишь 43 года.

Ничто в мире не остается безнаказанным, и многие работники НКВД заплатят за свою работу собственным здоровьем — одни сопьются, другие сойдут с ума, третьи превратятся в полуинвалидов.

Не совсем обычные обстоятельства ареста Н.Н. Бадмаева (не было обыска, семья осталась жить в прежней квартире, хотя три комнаты опечатали) позволили Б. Камову выдвинуть версию об имевшем место профессиональном доносе. В этой истории, по его выражению, «торчат уши в белом халате».

Да, «уши в белом халате», безусловно, торчат, о чем мы уже не раз упоминали. Но почему Камов решил, что «Бадмаева обвиняли не в измене Родине, а в нарушениях правил, скажем, в применении лекарств, не включенных в официальный госреестр»? Он даже допускает, что «доносчики не желали смерти Николая Бадмаева, а хотели только помешать открытию новой клиники».^{255}

Борьба идей нередко переходит в борьбу личностей! В идеологизированном сообществе советских ученых последняя нередко принимала весьма своеобразные формы — научные споры решались с помощью органов госбезопасности и вместо научных аргументов в ход шли более понятные, а главное, более действенные, политические обвинения. Весьма характерно в этом плане свидетельство одного из руководителей разведки органов госбезопасности генерал-лейтенанта П. Судоплатова: «Мой друг, профессор Музиченко, ректор Московского областного института клинических исследований рассказал мне, что в споре медиков всегда так или иначе замешаны влиятельные люди в правительстве, поскольку именно от них зависят ассигнования на научные исследования… До сих пор сохраняются опасения, что конфликты по медицине и другим профессиональным проблемам могут закончиться на Лубянке.^{256}

Не думаю, что доносчики (если дело именно в них, а не в близости Бадмаева к «врагам народа») были столь наивны и не знали, чем обернется их «сигнал». Во всяком случае уже в «Постановлении об избрании меры пресечения и предъявлении обвинения» речь идет о шпионско-диверсионной деятельности. А тот факт, что сразу после ареста Бадмаева не была произведена опись имущества, связан скорее всего с тем обстоятельством, что арестован он по распоряжению не ленинградского управления НКВД, а Главного управления госбезопасности НКВД СССР.

Николая Николаевича уже не было в живых, а сотрудников ленинградского НКВД волновало, «как поступить с имуществом, принадлежащим Бадмаеву и находящимся без описи в 4-х комнатах». Направив 4 июля 1939 года запрос в 1-й спецотдел НКВД СССР, помощник начальника соответствующего отдела УНКВД ЛО Потепалов просил «ответом не задерживать». 22 июля он посылает новый запрос. На этот раз для выяснения, предусмотрена ли конфискация имущества, поскольку опись по каким-то причинам не была проведена своевременно, хотя комнаты опечатаны, и осуществляется лишь сейчас.^{257}

В составлениях описей имущества сотрудники НКВД к тому времени достаточно поднаторели. С одной стороны, описывали достаточно подробно, с другой — многие формулировки позволяли произвольное толкование, например, изделия из желтого металла, книги старые (так, вероятно, именовали старинные дорогостоящие издания. — Т.Г.).

В опись имущества Н.Н. Бадмаева вошли 322 предмета, в том числе шкаф большой красного дерева с готовыми лекарствами, шкаф медицинский с лекарствами, аптечный шкаф с медицинскими инструментами и даже отдельные предметы, например, медстул (уборная), подставное судно медицинское, четыре медицинских халата и три метра белой медицинской клеенки. Перечень бумажно-беловых товаров насчитывает 12 наименований. Здесь упоминаются конверты форматом в пол-листа 24 пачки по 50 штук, конверты в четверть листа 72 пачки по 50 штук, конверты большие, конверты аптечные печатные 34 тысячи, пакеты аптечные печатные 4 тысячи, бумага писчая разная, оберточная. Включили в перечень даже 4 килограмма бумажных обрезков!

Конфискованное имущество сдали в Госфонд: по одному акту мебель, по другому одежду, белье, гардины, по третьему картины и люстры, по четвертому фарфор и т. д. Книги описывались особо. В перечень вошли словари, книги по буддизму и Востоку, медицинская литература по психиатрии, курортологии, лекарственным растениям, книги на тибетском языке. 134 книги (какие именно, не указано) признаны не подлежащими реализации как устаревшие и дефектные!

Поскольку акт подписан не только представителями НКВД и РайФО, которые, по всей вероятности, мало что понимали в специальной литературе, но и представителями ленинградского книжного издательства и книжного магазина, можно предположить, что устаревшими в акте были названы наиболее ценные редкие книги. Скорее всего, они не дошли до приемного пункта Союзутиля, а обрели новых хозяев.

Список лекарственных трав и готовых порошков насчитывал 76 наименований. Порошки шли под номерами, как это было принято в бадмаевской рецептуре, иногда обозначались названиями, в ряде случаев с дополнительными пометками: бракшун-ханда, сурган-ханда (для ванн), бул-дог (весовой порошок), орехи неизвестного содержания (именно так и написано в протоколе), порошок № 179 с пометкой «изъятый из чемодана».

Встал вопрос, что делать с этими обширными запасами?

Вначале предложили начальнику санотдела УНКВД Грили-хесу принять их в свое хозяйство. Потом решили послать лекарства на анализ в Химико-фармацевтический институт — а вдруг и впрямь в каких-то пакетиках лежат яды?

Среди других бумаг в дело подшита довольно невнятная записка, судя по тексту которой можно думать, что энкаве-дешники искали подходящего эксперта. В начале записки написано слово «фармакогност», ниже дается разъяснение: «специалист по изучению растений.» Еще ниже: «работала лично и вместе с Бадмаевым, знакома со всей его «халтурой». Затем фамилия, имя и отчество — «Шупинская Мария Дмитриевна. Работает в настоящее время в ЛХФИ преподавателем фармакогнозии.» Еще ниже синим карандашом: «по картотеке 1 СО (секретного отдела. — Т.Г.) сведений нет. 23 августа 1939 г.»

С Химико-фармацевтическим институтом, видимо, не получилось. Запросили московское начальство. Ответ гласил: «…по договоренности с наркомом здравоохранения СССР тов. Митеревым, полуфабрикаты и сырье (лек. травы) с наименованиями на тибетском языке, а также архив научных материалов направить в Наркомат здравоохранения. Исполнение сообщите».

Значит, кто-то из ученых собирался продолжить изучение тибетских лекарственных средств, письменных источников, а также большого массива историй болезни бадмаев-ских пациентов. Только… уже без Бадмаева! Вероятно, это были те самые лица, что усиленно сигнализировали на протяжении ряда лет о его политической неблагонадежности.

Однако выполнить это указание оказалось не просто. «Ввиду того, что количество указанных материалов содержится в 4-х шкафах и 2-х кладовых, по весу очень большое, потребует специальный упаковочный материал и тару, сама упаковка может производиться только под руководством специалиста, — докладывали начальнику сотрудники ленинградского НКВД, — и кроме того потребуются затраты на транспорт, просим согласовать указанный вопрос с Наркомздравом о командировании к нам их представителя для приемки».

Московское начальство согласилось, что лишние затраты их ведомству ни к чему, и на свет появилось секретное предписание начальнику спецотдела УНКВД ЛО Цветкову о передаче лекарственных средств, сырья и научного архива комиссии от ВИЭМ в составе директора Ленинградского филиала ВИЭМ Мусаэляна, заместителя директора Иоффе и заместителя директора Первого ленинградского мединститута Липского. Осуществить операцию поручили старшему уполномоченному НКВД Комлякову.

Передача-приемка состоялась, о чем свидетельствует соответствующий акт, подписанный от ВИЭМ заместителем директора Иоффе, начальником спецчасти (фамилия неразборчиво), заведующим отделом снабжения Канторовичем и от НКВД старшим уполномоченным Комляковым. Лекарственные средства были переданы на склад института на временное хранение.^{258} В основном, они пропали, и лишь часть сушеных плодов и трав сотрудники института суровой блокадной зимой 1941 года использовали для приготовления отваров и киселей, которыми дополняли свой скудный рацион.

Что касается архива, то после реабилитации Н.Н. Бадмаева его возвратили сыновьям, однако часть бумаг бесследно исчезла.

Внимательно изучив двухтомное дело по обвинению Н.Н. Бадмаева, я не могла отделаться от ощущения, что представленные в нем материалы не отражают сущности дьявольской интриги, которая велась вокруг тибетского доктора. Многое оставалось где-то за кадром. Чтобы лучше разобраться в этой истории, решила ознакомиться со следственными делами его сотрудников, но особой ясности это не принесло.

Пока Николая Николаевича Бадмаева допрашивали без протокола в Москве в Лефортовской тюрьме, в Ленинграде «раскручивали» его заместителя по клинике восточной медицины Владимира Ивановича Кулябко-Корецкого. В следственном деле последнего наворочено столько, что разобраться, какие признания принадлежат ему, а какие выдуманы ретивыми служаками из органов, весьма затруднительно. При проверке дела в 1956 году установлено, что протоколы допросов фальсифицированы, а лица, принимавшие участие в расследовании (оперуполномоченный Захаров, заместитель начальника 5-го отделения III отдела УНКВД Ленинграда лейтенант госбезопасности Моргуль и начальник отдела старший лейтенант госбезопасности Кожевников), нарушали социалистическую законность. Однако похоже, что и сам подследственный порой возводил на себя чудовищную напраслину в надежде, что именно ее абсурдность заставит судей призадуматься и понять, что это самооговор.^{259}

Например, при допросе 3 июля 1938 года, когда Кулябко-Корецкого обвинили в шпионаже, выплыло имя его бывшего тестя Н.В. Печаткина, который с 1925 года жил за границей, и норвежского подданного Ли Эйнара, с которым обвиняемый встречался на квартире тестя в 1925—27 годах. Как же можно было встречаться с Эйнаром Ли на квартире Печаткина, если последнему Кулябко-Корецкий помог выехать за границу еще в 1925 году?

Но по сравнению с остальным это мелочь.

Итак, Эйнар Ли завербовал Кулябко-Корецкого, а тот, в свою очередь, в 1926 году завербовал юрисконсульта С.П. Папаригопуло, бывшего помощника прокурора Ленинградского военного округа; затем в 1927 году завербовал писателя Алексея Толстого (пациент Бадмаева); в 1928 году — архитектора Б.К. Рериха (тоже пациент Бадмаева), «брата постоянно проживающего в Америке и близкого к Ку-Клукс-Клану художника Н.К Рериха» и, наконец, в 1936 году — артиста Б.А Бабочкина; в 1937 — году хирурга А.С. Максимовича.

Судя по «преступлениям», совершенным этими лицами, на них просто заготавливали компромат. Так, на всякий случай! Причем, скорее всего, в форму показаний подследственного облекались сведения агентурного наблюдения.

К примеру, А. Толстой, недавно вернувшийся из эмиграции, якобы был разочарован приемом, оказанным ему в СССР, так как все командные высоты в литературе в это время захватили рапповцы[38], объявившие ему фактический бойкот. Кроме того, писатель был недоволен гонорарами, которых ему не хватало. Ли обещал помочь Толстому уехать за границу в обмен «на услуги» — сведения о настроениях литературной верхушки.

Бабочкин тоже считал себя обиженным, поскольку, по его мнению, блестяще сыграл не только роль Чапаева, но и фактически стал соавтором сценария. Артист неоднократно заявлял, что на Западе и в Голливуде его заслуги оценили бы гораздо выше, а соответственно и оплатили бы их более щедро. Бабочкину был поручен сбор данных ни больше ни меньше как о продукции военного завода, куда он как артист имел доступ.

Б. К. Рерих оказывал содействие Ли в получении концессии на разработку недр горы Белуха.

Профессор-хирург Максимович, охарактеризованный как «прожигатель жизни, завсегдатай ресторанов, неразборчивый в источниках средств для широкого образа жизни», интересовался клиникой восточной медицины «как модным медицинским учреждением». Кулябко-Корецкий просил у него мобилизационные планы больниц города якобы для составления такого по клинике восточной медицины, но «провести его не удалось, и он потребовал за это денег».

После абсурдного признания в вербовке указанных лиц следует главное. Оказывается, Н.Н. Бадмаев, директор несуществующего института восточной медицины в Москве, после высылки Эйнара Ли из СССР в 1934 году стал его «заместителем по шпионской деятельности».

Далее фигурирует фамилия бывшего морского офицера С.Н. Нечаева, который являлся приятелем бывшего заместителя начальника НКВД Орлова и свел с последним Бадмаева, а тот поручил Кулябко-Корецкому получить от Орлова шпионские сведения. Но заместителя начальника НКВД по фамилии Орлов не было!

Владимир Митрофанович Орлов, с которым Бадмаев был действительно знаком и который, как мы помним, хлопотал за скульптора Меркурова, с 1931 по 1937 год занимал пост начальника морских сил СССР, а затем с санкции Ворошилова был арестован. Другой Орлов, Александр Михайлович, он же Никольский Лев Лазаревич и Фельбинг Лейба Лазаревич, с 1924 года являлся сотрудником ОГПУ-НКВД, с 1933 года был нелегальным резидентом Иностранного отдела ОГПУ-НКВД во Франции, Австрии, Италии, а в 1937–1938 годах — резидентом НКВД и советником республиканского правительства в Испании. Когда в СССР начались массовые аресты чекистов, он бежал в США. С ним Бадмаев вряд ли когда-нибудь встречался.

В списке агентов иностранных разведок (каких?) фигурируют также начальник судостроительных верфей в Мурманске О.Н. Корнилович, женатый на дочери Печаткина, Наталье Николаевне, которая в 1923-24 годах служила у Ли в фирме секретарем, и военврач Ф.И. Пышкин.

Не в противовес ли этим навязанным ему «признаниям» Кулябко-Корецкий заявил, что был тесно связан с Мигбертом[39] и Заковским? Тут даже следователь опешил: «Если ответственный работник Ленинградского НКВД Мигберт являлся агентом английской разведки, то для последней он представлял, конечно, гораздо большую по сравнению с вами ценность. Спрашивается, зачем было Ли связывать вас с Мигбертом, что связано с его расшифровкой, а отсюда опасными для Мигберта и английской разведки последствиями 3>

По поводу шпионской деятельности Заковского следователь заявил: «Прямо говоря, мы вам не верим, чтобы английская разведка пошла на расшифровку перед вами такого крупного агента, каким являлся бы для них Заковский». Но Кулябко-Корецкий продолжал стоять на своем: он-де направлен на работу в клинику майором Коркиным, передавал шпионские сведения иностранной разведке. Как-то: фамилии и установочные данные агентов НКВД, которые удавалось расшифровать, сведения о фигурантах и характере разработок, в которых ему, как агенту НКВД, приходилось участвовать, данные, характеризующие методы и формы работы органов НКВД и т. п.

Собственноручно записанные Кулябко-Корецким признания написаны по заданной схеме: обстоятельства вербовки, цели, данные для вербовки, техника связи. Все это отражено в протоколах допросов. А вот его так называемые дополнительные показания написаны чужой рукой, и речь в них идет о скульпторе Меркурове, которому Бадмаев оказал услуги «по части восстановления его мужской силы». В благодарность за это тот обещал поговорить о своем докторе со Сталиным.

Однако известно, что Меркуров видел Сталина всего дважды, притом прилюдно. Поэтому вряд ли мог выступить перед вождем в роли человека, рекомендующего врача, да еще по столь интимному вопросу. Для чего сочинялся подобный бред?

Владимир Иванович Кулябко-Корецкий был приговорен к высшей мере наказания 2 ноября 1938 года. Приговор приведен в исполнение 6 ноября того же года. Посмертно реабилитирован, так как шпионом никогда не был. Об этом свидетельствует справка, в которой сказано, что по материалам Особого архива СССР В.И. Кулябко-Корецкий как агент разведорганов не проходит.

Данных, подтверждающих, что представитель норвежской бумажной фирмы Эйнар Ли занимался шпионажем, тоже не нашлось.

Осталось неясным, почему начальник окружного военного госпиталя Ф.И. Пышкин, арестованный за соучастие в «преступной» деятельности Н.Н. Бадмаева, считал Кулябко-Корецкого человеком НКВД?

Действительно ли тот был направлен в клинику восточной медицины органами? Если да — то с какой целью?

Вопросы… вопросы…

Руководителя забайкальской экспедиции, который заведовал лекарственным снабжением клиники восточной медицины, Петра Игнатьевича Виноградова взяли 22 июня 1938 года. Его сразу же допросил сержант Кушнир, видимо, рассчитывая получить формулировку обвинения непосредственно из показаний задержанного. Но Виноградов решительно заявил, что сознаваться ему не в чем, после чего был водворен в тюремную камеру. Лишь после этого выписали ордер на обыск, а заодно и постановление о мере пресечения, в котором ввиду отсутствия конкретных обвинений неопределенно говорилось, что Виноградов изобличен как шпион одного из иностранных государств (какого именно не уточнялось).^{260}

Список вещей, изъятых при обыске, достаточно краток: пишущая машинка, фотоаппарат, переписка личного характера, образцы тибетских лекарств и две статуи Будды.

Почти два месяца Виноградов провел в мучительной неизвестности, и лишь 13 августа его вызвал на допрос младший лейтенант Речкалов. Скорее всего последний еще не имел инструкций, какие именно признания следует выбивать из арестованного, поэтому и пошел по самому простому пути. Зная, что Виноградов является активным членом баптистской общины, потребовал рассказать о том, когда и при каких обстоятельствах он стал баптистом, с кем из руководящих деятелей связан, кто и когда рукоположил его в сан пресвитера.

Если в 20-е годы сектанты находились по сравнению с представителями традиционного православия в более выгодном положении как страдавшие от царизма, то к указанному времени сама принадлежность к баптистской общине считалась преступлением перед советской властью. Согласно директиве Л.М. Кагановича религиозные общины были объявлены легально действующими контрреволюционными организациями. Союз евангельских христиан-баптистов был фактически разгромлен.

Читая многостраничный протокол допроса, можно только удивляться ловкости, с которой следователь поворачивал любые слова арестованного в нужную ему сторону, умело мешая правду с вымыслом. Виноградов рассказал о своем еще дореволюционном знакомстве с баптистским проповедником Вильгельмом Фетлером, уехавшим после Первой мировой войны за границу. Поскольку Фетлер был немцем, началась разработка версии о шпионаже в пользу Германии. Зацепкой послужило то обстоятельство, что брат Фетлера Роберт остался в России и жил на Дальнем Востоке, где состоял в одной баптистской общине с Виноградовым. Подробно пересказывать протокол нет необходимости, важно отметить, что на протяжении нескольких часов допроса ни разу не зашла речь ни о Бадмаеве, ни о других лицах, так или иначе причастных к тибетской медицине.

Похоже, что к следующему допросу, проведенному 16 сентября, младший лейтенант Речкалов уже получил ориентировку от начальства: самые безобидные сведения приобретали в интерпретации следователя зловещую окраску. На этот раз речь шла о шпионаже в пользу Англии, к которому Виноградова якобы привлек тибетский врач Тамергонов.

С Тамергоновым Петр Игнатьевич, судя по показаниям, познакомился в 1932 году и, будучи человеком слабого здоровья, стал его пациентом. Между ними возникли доверительные отношения, и, когда Виноградов выразил желание изучить основы тибетской медицины, доктор отнесся к этому одобрительно. Зная, что его пациент баптист, значит, по логике следователя, ярый антисоветчик, Тамергонов не скрывал своего негативного отношения к большевикам, отрицающим тибетскую медицину, и усиленно склонял Виноградова в пользу Англии, на стороне которой, по его словам, были симпатии жителей Тибета.

Как следует из протокола, именно Тамергонов предложил Виноградову возглавить забайкальскую экспедицию по заготовке лекарственного сырья, главной целью которой был, разумеется, сбор шпионских сведений. Виноградов вначале отказывался, ссылаясь на недостаточное образование, но потом согласился и был представлен как будущий начальник экспедиции сначала доктору Бадмаеву, затем профессору С.В. Аничкову, возглавлявшему Бюро восточной медицины в ВИЭМ. Тамергонов познакомил его и с Агваном Доржиевым, идейным вдохновителем антисоветской деятельности.

Если верить анкете, заполненной следователем со слов арестованного, Петр Игнатьевич получил лишь начальное образование. Но вряд ли это полностью соответствует действительности. Скорее всего, в данной ситуации ему просто хотелось выглядеть в глазах следователя малозначительной личностью, с которой спрос невелик. Ведь если вспомнить, что в социальной программе евангельских христиан говорилось, что они «должны стремиться овладеть всеми достигнутыми научными познаниями и постоянно содействовать научной работе человечества», можно с уверенностью предположить: Виноградов получил основательную подготовку на библейских курсах и семинарах — ведь он был не просто членом общины, а пресвитером. Естественно, что афишировать подобное образование было не в его интересах.

Следователь сразу превратил недостаточное образование Виноградова в доказательство преступного сговора между такими отпетыми контрреволюционерами, как Бадмаев, Доржиев и тоже арестованный к этому времени, правда, совершенно вне связи с делом Бадмаева, профессор С. В. Аничков. Дальнейшие показания Виноградова еще раз подтверждают, что у тибетской медицины были сторонники из числа сотрудников НКВД. Когда он встретился с Аничковым, тот сразу предупредил, что директор ВИЭМ Л.Н. Федоров финансировать экспедицию не собирается и что ее судьба зависит от того, сумеет ли Бадмаев раздобыть денег.

Вопрос о финансировании разрешился только после вмешательства бывшего сотрудника ленинградского НКВД Садовского. Последний, придя в институт, в присутствии Виноградова в категорической форме потребовал не препятствовать отправке экспедиции и немедленно выделить для нее необходимую сумму. Более того, он вручил Виноградову письмо в НКВД Бурятии с просьбой оказывать ему всяческое содействие. Аналогичные письма Садовский давал ему при последующих поездках. Вот она — разгадка! Объяснение, почему сигналы местных активистов, в том числе и газетные нападки на Бадмаева, Виноградова и их помощников, в течение нескольких лет не вызывали неизбежной, казалось бы, реакции со стороны бурятских энкаведешников.

На вопрос следователя, чем он объясняет столь активное участие Садовского, Виноградов ответил, что истинные причины ему неизвестны, но он полагает, что главную роль в этом играет то обстоятельство, что Садовский лечился у Бадмаева, очень верил своему врачу и хотел ему помочь. Оговорку насчет незнания истинных причин Речкалов, скорее всего, добавил от себя. Она позволяла при необходимости выстроить версию врачебно-чекистского заговора — ведь многие сотрудники НКВД, лечившиеся у Бадмаева, были уже арестованы.

Вероятно, с этой же целью в протокол внесено следующее признание Виноградова: «После ареста Тамергонова Доржиев вызвал меня и сказал, что утрата Тамергонова очень велика и что сам он не может иметь со мной постоянную связь и поэтому познакомит с Кулябко-Корецким Владимиром Ивановичем, который очень умен и поэтому пользуется доверием НКВД, умеет выходить из любого трудного положения».

По словам обвиняемого, встреча состоялась на квартире Бадмаева, причем Кулябко-Корецкий предложил ему руководствоваться девизом: «Всем улыбаться, а делать, что думаешь», одобрил его связи в НКВД и сказал, что сам близок к главе ленинградских чекистов Заковскому. В конце лета 1937 года он послал Виноградова на Дальний Восток якобы для заготовки лекарственных трав, дал ему явку во Владивостоке у М.М. Никольского (представитель Лектехсырья, выступавший в свое время на заседании УМС. — Т.Г.) и задание выяснить численность воинских частей, а также съездить в корейские села: Последнее поручение он выполнить не смог, потому что корейские колхозы в это время выселяли с Дальнего Востока.

Самая страшная ложь — это ложь, перемешанная с правдой! И протоколы допроса Виноградова, умело составленные следователем, яркое тому подтверждение.

В обвинительном заключении, которое подписал арестованный, полностью признав свою вину, говорилось, что он с 1918 года являлся немецким шпионом, как пресвитер баптистской общины вел антисоветскую пропаганду, создавал подпольные группы, в 1933 году перевербован английским шпионом Тамергоновым, с 1937 года связан с английским резидентом В.И. Кулябко-Корецким.

В апреле 1939 года в заседании суда Военного трибунала Виноградов отказался от своих показаний и его дело передали в Особое совещание НКВД СССР. Через полгода 29 сентября ОСО признало его виновным и постановило выслать его как социально опасный элемент в один из районов Казахстана на 5 лет.

Почему же при столь тяжких обвинениях Виноградов отделался сравнительно мягким приговором? Слишком хорошо информированный и поэтому опасный Бадмаев был уже расстрелян, сам же Виноградов, с точки зрения органов, являлся фигурой малозначительной. Тем не менее, поданную им 22 марта 1940 года жалобу признали необоснованной. Надо сказать, что в 1939-40-х годах из тюрем и лагерей освобождали, как правило, лишь тех, кто до конца отстаивал свою невиновность. Жалобы подписавших признания под пытками оставались обычно без последствий. В этом была своя неумолимая логика — открыто признаваться в фальсификации большинства дел вовсе не входило в планы обновленного чекистского руководства.

Дальнейшая судьба Петра Игнатьевича Виноградова за исключением того, что он реабилитирован в 60-е годы, мне неизвестна. И, вероятно, уже не удастся получить ответ на некоторые вопросы, возникшие при изучении его дела. Почему, например, не получил отражения в следственных материалах трудовой путь Виноградова? Указано лишь последнее место работы — клиника восточной медицины, да глухо упоминается, что до революции он был кустарем-сапожником. Между тем в анкете записано, что с 1929 года Виноградов был членом профсоюза медикосантруд. Где и кем он работал? Его личное дело в Институте экспериментальной медицины не сохранилось — оно было изъято так же, как и личные дела большинства арестованных сотрудников.

В 1924 году в Чите Виноградов находился под следствием около года по ст. 117, 119 и. 120 УК, а затем в 1928 находился под следствием уже в Ленинграде по ст. 58–10 УК. Какие именно обвинения были ему предъявлены?

Вспомним, что именно в 1928 году была опечатана квартира Бадмаева, а сам хозяин, видимо, находился под следствием, причем в деле 1938 года на это нет даже легкого намека! Странно, не правда ли? И невольно возникает мысль: действительно ли они познакомились только в 1933 году через Тамергонова, или их пути уже пересекались раньше? Являются ли недомолвки и разночтения в документах результатом небрежности или имеют более глубокую причину?

Тайны восточной медицины привлекали не только ученых-энтузиастов, но и представителей ЧК-ОГПУ-НКВД.^{261}У этого ведомства был свой интерес не только к лекарственным средствам и методам психорегуляции из арсенала тибетской медицины, но и к самому Тибету, где интересы России и Англии сошлись еще в XIX веке. А в XX столетии у обеих стран появился серьезный конкурент в лице Германии. Пришедшие к власти нацисты неоднократно посылали экспедиции в Тибет. Более того, ламы секты Агарти прибыли в Берлин, чтобы мобилизовать «космические силы зла» в помощь Гитлеру!

В 30-е годы в Германии открылось несколько институтов, в которых лекции читали тибетские ламы, индийские йоги, китайские врачи, а практические занятия проходили не только в Германии, но и в странах Востока, а также в США. Готовили здесь врачей, владеющих малоизвестными европейской медицине методами психоэнергетического воздействия на человека. В 1937 году все работы этого направления были тщательно засекречены.

Почему нельзя предположить, что немцам не нужны были конкуренты, и они постарались чужими руками убрать Бадмаева? Конечно, возможна и более простая версия — Бадмаева убрали как человека, который знал слишком много и поэтому представлял потенциальную опасность! Ведь вслед за наркомом Ягодой были казнены 18 комиссаров госбезопасности 1-го и 2-го ранга, а вслед за Ежовым 101 высший чин НКВД.

Было бы наивно думать, что аресты и расстрелы чекистов были связаны только с преступными методами следствия. Конечно, среди сотрудников НКВД были люди с патологической психикой, которые испытывали удовольствие, истязая свои жертвы с такой изощренной жестокостью, что вызывали страх и отвращение даже у своих видавших виды коллег. Но замена кадров в НКВД шла по принципу устранения не лиц с садистскими наклонностями, а тех, кто знал то, о чем следовало забыть. И чем более информированным был сотрудник, тем меньше у него оставалось шансов уцелеть при очередной смене руководства. Поэтому нельзя исключить, что особо важные сведения с самого начала допросов оставались незапротоколированными, либо изымались позднее.

Кроме сотрудников клиники восточной медицины, по делу Бадмаева 29 сентября 1938 года арестовали Федора Ивановича Пышкина, начальника поликлиники при штабе Ленинградского военного округа.^{262} Правда, о том, что он арестован как человек, близкий к Бадмаеву, Пышкин узнал не сразу. Сперва его «изобличили» в том, что его жена Ядвига Константиновна Узульник вовсе не русская, как это указано в ее документах, а полька. И поскольку СССР государство интернациональное, где люди всех наций равны, сокрытие национальности может быть обусловлено лишь какими-то тайными намерениями, скорее всего шпионскими целями. После этого Пышкину дали некоторое время подумать и «переварить» обвинение в шпионаже (авось, окажется сообразительным и признается сам), а затем объявили, что толкнул его на путь шпионажа Бадмаев, который завербовал его еще в 1934 году.

Дело Пышкина оказалось полным и подробным. В нем обнаружились документы, отсутствующие в делах других арестованных, хотя они впрямую касались и их. Так, например, в нем имеются материалы очной ставки с Кулябко-Корецким, протокол допроса Бадмаева от 29 января 1939 года, т. е. уже после окончания следствия по делу последнего. Аккуратно подшиты в него и все протесты, которые арестованный военврач писал в высокие инстанции. И если о том, какие методы воздействия применялись в отношении других подследственных, можно только догадываться, здесь все абсолютно ясно.

Несколько суток Пышкина держали «на стойке» без сна и пищи, заставляя дать обличающие показания против Бадмаева, но он не сдавался. Ему угрожали, что если он будет упорствовать, то применят меры, «известные ему по камере», но безуспешно. Тогда вмешался сам начальник ленинградского НКВД М.И. Литвин, сменивший на этом посту Ваковского. В отличие от предшественника он был ставленником не Ягоды, а Ежова и четко выполнял его указания. Поскольку Ежов спустил разнарядку на аресты, Литвин поучал подчиненных: «Показательна в данном случае цифра, так давайте цифру. Единственно, нужно самым тщательным образом следить за тем, чтобы в этой неразберихе не получить показаний на близких кому-либо из нас людей. В таком котле можешь оказаться, что сам на себя возьмешь показания».^{263}

Бадмаев был близок как раз к тем чекистам, которых Ежов старательно «чистил», так что выбить показания на него Литвин счел делом чести. Он прямо заявил Пышкину, что не выпустит его из кабинета, пока тот не признается, а в случае отказа расстреляет на месте. В том, что Литвин выполнит угрозу, сомнений не было, и измученный Пышкин вынужден был собственноручно написать показания по схеме, составленной Литвиным. Затем их отредактировали, перемежая вопросами, и перепечатали уже в виде протокола допроса. Через два дня ему устроили очную ставку с Кулябко-Корецким, на которой оба подтвердили, что являются английскими шпионами. (Почему английскими, если Бадмаев был японским резидентом?) Секретные сведения Пышкин якобы передавал Бадмаеву через Кулябко-Корецкого.

Однако военный прокурор счел необходимым направить дела на доследование, допросить Бадмаева и изменить квалификацию обвинения с 6-го пункта 58-й статьи (шпионаж) на пункт 16 (измена Родине). Вероятно, осторожность прокурора объясняется тем, что, получив приказ срочно выехать в Москву, М.И. Литвин 12 ноября покончил жизнь выстрелом из револьвера в правый висок! Шел новый виток репрессий против слишком много знавших сотрудников НКВД. Он понял, что ждет его в столице.

Бадмаев сидел в Лефортовской тюрьме, откуда и прислали протокол допроса. В нем подтверждалось, что оба подследственных знакомы с 1909 года по совместной учебе в Военномедицинской академии, по окончании которой ушли на фронт. Повторно встретились в 1929 году на товарищеском вечере, посвященном 15-летию Октября (вероятно, это была встреча выпускников ВМА), где Бадмаев сразу понял, что Пышкин настроен антисоветски, и привлек его к работе.

27 ноября Пышкина вновь вызвали на допрос, который проходил в присутствии помощника прокурора ЛВО Федорова. Попытки арестанта убедить представителя прокуратуры в том, что его вынудили оговорить себя, применяя жестокие меры, успеха не имели. Из внутренней тюрьмы на улице Воинова (ныне вновь Шпалерной) Пышкина перевели в «Кресты». Немного отдышавшись, он направил заявление прокурору о том, как его вынуждали дать показания. Никакой реакции не последовало. Он написал повторно, и опять полная тишина.

Наконец его вызвали на новый допрос. Напрасно Пышкин доказывал следователю Афонину, что не виноват, и требовал занести в протокол, что отказывается от прежних показаний и настаивает, чтобы его ознакомили со всеми материалами дела. Следователь грубо ответил, что сам знает, что делать, и отправил заключенного в камеру. Неугомонный Пышкин письменно потребовал у Афонина вызова. Безрезультатно. Вновь написал прокурору. Ответа не получил.

В следственном деле имеется жалоба Пышкина в Президиум Верховного Совета СССР. Она написана карандашом на синих листках каких-то казенных бланков с графами «составитель» и «оценка работы». Текст выцвел от времени, и разобрать его почти невозможно, но адрес заявителя — тюрьма № 1, камера 240 — написан четко.

Зато заявление Пышкина на имя Председателя верховного Суда СССР, написанное уже с Колымы, сохранилось хорошо. Оно наглядно свидетельствует о глубоком уважении автора к Бадмаеву и безграничном доверии к нему пациентов. Подробно описав все свои злоключения и методы следствия, Пышкин писал:

«Каждый раз при указании о вызове Бадмаева мною докладывалось, что я не могу рекомендовать его как лечащего врача, так как мне не известны ни его лекарства, ни его методы лечения, ни его лечебные средства, тем более, что лекарства не выписывались из аптек, а выдавались им непосредственно из его личных запасов и не поддавались контролю. Мои возражения обычно не имели действия (из-за большой популярности Бадмаева в Москве и Ленинграде), и я, естественно, не мог не выполнить указаний от лиц, занимающих высокие посты в ЛВО. За мною оставались право и обязанность следить за состоянием здоровья лиц, получавших лечение у Бадмаева и так как все больные заявляли не только мне, но и другим об улучшении состояния своего здоровья, а я при своих осмотрах больных ухудшения или вреда от проводимого лечения не находил, а констатировал действительное улучшение, то не имел оснований заявлять о вредности лечебных средств Бадмаева. Правдивость этих слов подтверждается многократными положительными отзывами об указанном лечении командарма I-го ранга Б.М. Шапошникова.

В политической благонадежности Бадмаева я не мог сомневаться, считая его человеком проверенным, так как знал, что он пользовался большим доверием как врач в Обкоме ВКП(б), в руководящем составе УНКВД, лечил Максима Горького, а также часто вызывался в Москву к руководящим лицам партии и правительства.

Мои личные наблюдения как врача о полезности лекарственных средств восточной медицины вызвали у меня интерес к изучению их действия на больных, поэтому на предложение врача Бадмаева я дал принципиальное согласие вести научно-исследовательскую работу… в клинике восточной медицины, которая должна была быть открыта в Ленинграде; практически к этой работе не приступил из-за ареста Бадмаева (организация клиники восточной медицины по следствию представлена как организация базы для шпионской работы).

Бадмаев, фанатично убежденный в пользе применяемых им лечебных средств, многократно писал и печатал свои статьи о необходимости изучения восточной медицины, писал об этом и в Наркомздрав в своих записках. Эти материалы он давал мне для прочтения, а через меня и бывшим комвойсками ЛВО, т. к. надеялся найти в них поддержку своим начинаниям. Через меня они возвращались к Бадмаеву после прочтения. Случай возврата через Кулябко-Корецкого конверта с указанными выше материалами и послужил основанием следователю обвинять меня в передаче «шпионских» сведений, а также, видимо, был причиной моего ареста.

Абсурдность использования этого факта следователем совершенно ясно видна, т. к. мне незачем было передавать шпионские сведения, если бы они таковыми были, столь рискованным путем, через третье лицо, через Кулябко-Корецкого, известного мне как бывшего работника ЧК — ОГПУ. На самом деле Кулябко-Корецкий приехал ко мне за находившимися у меня материалами для спешного представления в Наркомздрав, куда он был срочно вызван. Этот случай с «таинственным» пакетом-конвертом весьма характерно указывает на тенденциозность и пристрастие следствия <…>

Мое искреннее и доброе начинание — использовать для РККА новые лечебные средства, если бы они в результате клинической проверки действительно оказались положительными, — закончилось тем, что меня обвинили в шпионаже, вынудили дать ложные показания и отправили на Колыму на 8 лет, обесчестив меня как честного врача и гражданина».

Примерно то же писал Пышкин в ноябре 1939 года наркому обороны СССР К.Е. Ворошилову, Генеральному прокурору СССР А.Я. Вышинскому, наркому внутренних дел Л.П. Берия, в. 1940 — вновь Ворошилову и Вышинскому и дважды заместителю наркома обороны маршалу Б.М. Шапошникову.

Не знаю, дошли ли письма до адресатов, но в судьбе Федора Ивановича ничего не изменилось. Отсидев свое, он работал в сельской больнице на Новгородчине. Там его и арестовали повторно 28 декабря 1948 года. И хотя абсолютно все допрашиваемые сослуживцы говорили о Пышкине только хорошее, его вновь признали виновным в шпионаже и сослали в Сибирь.

Военный трибунал Ленинградского военного округа в 1958 году полностью оправдал Ф.И. Пышкина и по постановлению ОСО при НКВД СССР от 2 июля 1939 года и по постановлению ОСО при МГБ СССР от 13 апреля 1949 года за отсутствием состава преступления.

19 декабря 1979 года со дня рождения Николая Николаевича Бадмаева, жизнь которого оборвалась безвременно и трагически, исполнилось 100 лет. Медицинская общественность никак не откликнулась на эту дату — время для этого еще не пришло. Сыновья же решили отметить ее так, как принято отмечать юбилеи видных деятелей науки: организовать «Бадмаевские чтения».^{264} И хотя празднование происходило в сугубо семейном кругу, готовились к нему серьезно и основательно: составили программу, подготовили доклады, подобрали любимые музыкальные произведения отца, мысленно подвели итоги собственных достижений. Оказались ли они достойны отцовского имени, все ли сделали, что было в их силах, чтобы возродить его дело?

Все три сына Николая Николаевича стали врачами, но у каждого был свой путь в медицине.

После ареста отца обязанности главы семьи взял на себя старший сын Михаил. Кирилл и Андрей шутливо называли его «матушкой». Это ласковое прозвище сохранилось на долгие годы. Михаил был уже на четвертом курсе 1-го Ленинградского мединститута и часто помогал отцу на приемах больных. Он попытался добиться, чтобы лекарственное сырье, травы, архив оставили под его ответственность (аптека была опечатана), но безрезультатно! Обращался в органы НКВД, пытаясь узнать о судьбе отца, писал лично Берии, но ответа не получил. Правда, в отличие от большинства детей других «врагов народа», братьев Бадмаевых не арестовали вслед за отцом. Лишь исключили из комсомола. Однако это была уже чисто местная инициатива, что вскоре подтвердилось на примере Кирилла. Но об этом чуть дальше.

Михаил успешно закончил институт. Конечно, пришлось нелегко — несколько комнат, где находилось самое ценное имущество, опечатали, стипендии лишили. Но друзья Николая Николаевича давали ему возможность подрабатывать, оформляя наглядные пособия для кафедральных нужд. Более того, даже помогли получить заказ на портреты вождей для магазина учебных пособий на Невском. Портреты политических деятелей разрешалось рисовать далеко не каждому, к тому же сын врага народа Михаил Бадмаев не был профессиональным художником, хотя и брал уроки рисования. Значит, поддерживали его достаточно влиятельные лица.

После окончания института Михаил получил назначение в Карелию на должность заведующего сельским врачебным участком в больнице села «Нюкча». Оттуда и был призван на трехмесячные военные сборы врачом отдельного развед-батальона. А вскоре грянула война. Он воевал на Карельском фронте. В Муезерском районе стоит памятник бойцам лыжного батальона, а в экспозиции местного музея есть и фотография М.Н. Бадмаева. Он участвовал в боях в составе этого батальона, ходил в разведку, поскольку хорошо знал немецкий язык. Ни одного раненого не оставил на поле боя военврач Бадмаев, всех вывез на носилках-волокушах, за что был удостоен ордена Боевого Красного Знамени.

В одном из боев был ранен. Из-за ранения пришлось расстаться с хирургией и переквалифицироваться в рентгенолога. Военно-врачебной службе Михаил Николаевич Бадмаев отдал 41 год и демобилизовался в звании полковника.

На долю среднего — Кирилла — выпали тяжелые испытания. Он поступил в Военно-медицинскую академию, но там шли повальные аресты, и поэтому через год он перевелся в Первый ленинградский мединститут. Блестяще закончил второй курс, приступил к занятиям на третьем, но 7 сентября 1938 года его арестовали. Скорее всего арест был связан с поездкой в Москву, где Кирилл пытался узнать о судьбе отца. Но в предъявленном обвинении говорилось, что он готовил убийство первого секретаря ленинградского обкома и горкома, члена ЦК партии А.А. Жданова.

Из институтской характеристики, представленной по запросу НКВД:

«Бадмаев Кирилл Николаевич обучался в 1-ом Ленинградском медицинском институте с 1 сентября 1937 года по сентябрь 1938 года. За время пребывания в институте проявил себя как дисциплинированный студент. С академической стороны был отличником учебы. Наблюдалось значительное количество пропусков по болезни (подтверждено справками). В группе держался особняком, старался поставить себя выше других студентов, товарищей в группе не имел.

В общественной жизни участия не принимал, в политических мероприятиях не участвовал, на демонстрации не ходил, политучебу не посещал».^{265}

Характеристика достаточно объективна. Кирилл вообще не отличался особой общительностью, а после ареста отца, который переживал очень тяжело, полностью замкнулся, отдалился от всего, что не имело прямого отношения к учебному процессу.

Он выдержал девять допросов, но виновным себя не признал. Никто из однокурсников, за исключением некоего С., по оговору которого и был арестован Кирилл Бадмаев, не подтвердил его антисоветских настроений. Говорили, что он высокомерен, ни с кем близко не сошелся, но никаких контрреволюционных высказываний или поступков за ним не отмечалось.

С. был арестован как руководитель мифической террористической студенческой группы. Когда из него выбивали показания, требуя назвать имена сообщников, следователь, вероятно, подсказал, а, может быть, и вписал собственной рукой (таких случаев было сколько угодно) нужное имя. В показаниях С. говорится, что в декабре 1937 года «на нелегальном сборище террористической группы было решено совершить теракт над Ждановым 1-го мая 1938 года. Исполнителями были назначены Бадмаев Кирилл Николаевич и другие».

О надуманности обвинения говорят прежде всего даты: задумали теракт в декабре 37-го, в мае 38-го ничего не сделали, а в сентябре органы НКВД разоблачили ничем не проявивших себя заговорщиков. Возможно, С. вспомнил разговоры о том, что Кирилл показывал кому-то из студентов отцовский браунинг (это было еще до ареста Н.Н. Бадмаева), и потому назвал его одним из исполнителей предполагаемого теракта?

Не получив свидетельских подтверждений каких-либо преступных действий или хотя бы высказываний арестованного, сотрудники ленинградского НКВД запросили Москву о результатах дела Бадмаева старшего и получили следующий ответ: «…Н.Н. Бадмаев осужден по первой категории. Бадмаев К.Н. показаниями Бадмаева Н.Н. не скомпрометирован, а лишь фигурирует в деле как родственник».

9 апреля 1939 года, через полтора месяца после гибели отца, о которой он, разумеется, не знал, дело Кирилла Николаевича Бадмаева было прекращено за недоказанностью преступления. Новый нарком НКВД Берия еще играл в объективность, и впервые за последние годы часть арестованных была оправдана и смогла вернуться «оттуда», пройдя лишь первый этап мучительных испытаний — предварительное заключение.

Кирилл Бадмаев закончил институт в грозном 1941 году. Несмотря на молодость и отсутствие опыта, ему вскоре пришлось стать оперирующим нейрохирургом на Ленинградском фронте. Выручили блестящее знание анатомии и твердая рука. После войны он работал в Ленинградском научно-исследовательском нейрохирургическом институте им. Поленова, защитил кандидатскую, а затем и докторскую диссертацию в сравнительно новой области медицины — радиологии.

В отличие от старших братьев, Андрей Бадмаев ушел на фронт недоучившись, с пятого курса того же мединститута, который братья успели закончить. Участвовал в обороне Ленинграда, затем в прорыве блокады. После войны, оставаясь в рядах Советской Армии, закончил прерванную учебу и получил заветный диплом. Демобилизовавшись в 1963 году в звании подполковника медицинской службы, он пошел работать в Химико-фармацевтический институт. Там продолжали изучать лекарственные травы из арсенала тибетской медицины профессор А.Ф. Гаммерман и ее коллеги, там было больше всего шансов реально способствовать возрождению начатого отцом дела.

Андрей Николаевич рассудил правильно. Адель Федоровна Гаммерман как специалист в области фармакогнозии была вне конкуренции, а с учетом ее доброжелательности и надежности лучшего руководителя и быть не могло. Но их совместная работа началась лишь в первую половину 60-х, поэтому вернемся на несколько лет назад.

Братья Бадмаевы хлопотали о реабилитации отца и одновременно о реабилитации в глазах медицинских чиновников тибетской медицины с 1955 года. Они неоднократно обращались в Минздрав СССР, Академию медицинских наук, пытались заручиться поддержкой видных ученых, крупных партийных руководителей и других влиятельных лиц. Активно добивался официального признания тибетской медицины и полковник медицинской службы доцент кафедры психиатрии Военно-медицинской академии Петр Евгеньевич Вишневский, сын Надежды Петровны, старшей дочери Петра Александровича Бадмаева от первого брака. Он тоже писал в Минздрав и Академию медицинских наук СССР. Вначале медицинские светила не хотели встревать в «сомнительную историю» — шла активная борьба с идеалистическими течениями в науке. Сразу поддержал его инициативу лишь известный фармаколог профессор, впоследствии академик Н.В. Лазарев.^{266} Но рано или поздно здравый смысл должен был восторжествовать.

29 сентября 1956 года Военная коллегия Верховного Суда Союза ССР пересмотрела дело по обвинению Николая Николаевича Бадмаева, и его доброе имя было восстановлено. К сожалению, посмертно. Через два месяца Президиум Ученого медицинского совета (УМС) Минздрава СССР заслушал доклад П.Е.Вишневского «Об использовании опыта тибетской медицины».^{267} Конкретные предложения по этому вопросу представили и братья Бадмаевы.^{268} Кое-кто из членов УМС еще помнил заседание двадцатилетней давности, на котором представители Инициативной группы горячо отстаивали необходимость изучения тибетской медицины. Особого успеха они, правда, тогда не добились. И хотя политический климат в стране переменился, мышление медицинских чиновников особых изменений не претерпело. Вновь, как в 1936 году, было принято решение об организации специальной комиссии, на этот раз при Всесоюзном институте ароматических и лекарственных растений (ВИЛАР). Не имея средств и полномочий, эта структура, подобно многим другим, оказалась малоэффективной. Члены вновь созданной комиссии не только работали в разных учреждениях, но и жили в разных городах, так что координировать исследования было нелегко. И все-таки это была победа!

Ленинградскому химико-фармацевтическому институту поручили организовать фармакогностическое изучение, а также химический и бактериологический анализ лекарственных средств индо-тибетской медицины, причем, как специально оговаривалось в решении, с участием врачей А.Н. Бадмаева и А.П. Гусевой-Бадмаевой.[40] В 1966 году Аида Петровна опубликовала некоторые рекомендации в работе «Применение важнейших лекарственных растений тибетской медицины по рецептам врача П.А. Бадмаева». Затем Андрей Николаевич в совместной с профессором А.Ф. Гаммерман и доцентом К.Ф. Блиновой статье «Антибактериальные свойства лекарственных растений, применяемых в индо-тибетской медицине» подытожил результаты своих исследований.

Много времени и сил потратил Андрей Николаевич, чтобы восстановить составленный отцом рецептурно-сырьевой справочник, а затем параллельно с исследовательской работой начал заниматься практическим врачеванием, хотя особо свою деятельность не афишировал. В городе еще жива была память о Николае Николаевиче, и, узнав о том, что его сын начал прием, больные потянулись один за другим.

Вскоре случилась неприятность. Любая инициатива в те годы была наказуема, и А.Н. Бадмаев испытал это на себе. Об этом я узнала от Варвары Владимировны Лыгиной. Приведу отрывки из ее письма:

«Глубокоуважаемая Татьяна Ивановна!

С большим интересом прочла Вашу книгу «Тибетская медицина в России». Большое спасибо, что вспоминаете о Бадмаевых, которые очень многим спасли жизнь, вернули к нормальной здоровой жизни. Я одна из них. Сейчас мне 77 лет, а впервые меня привела мама к Николаю Николаевичу, когда мне было только 12 лет. После неудачно сделанной операции аппендицита начался перитонит и новая операция. Потом в течение двух лет большой гнойный свищ. Врачи помочь не могли. Вот тогда и произошла моя первая встреча с Николаем Николаевичем. После осмотра он сказал моей маме: «Я чудес не делаю. Я дам организму возможность сопротивляться». Через два месяца я забыла, что когда-то была больна…

В конце 30-х годов мы знали, что Н.П. трагически погиб, но никак не могли узнать о судьбе его троих сыновей. По вот в газете «Правда» от 9 апреля 1969 года был напечатан фельетон Ю. Захарова «Лекарь по почте», в котором он высмеивал и осуждал группу сотрудников из Химико-фармацевтического института. Среди этих фамилий мне знакома была только одна — Бадмаев. Инициалы тоже подходили — А. Н. Я не сомневалась, что это один из сыновей Ник[олая] Николаевича]. На другой день я послала письмо в редакцию газеты, где выступала в защиту Бадмаева. На него я получила ответ из редакции, что дело передано в суд и подробности будут публиковаться в газете> Но никакого продолжения этой истории не было».^{269}

Обратившись к соответствующему номеру «Правды», я прочла фельетон Захарова. В нем действительно упоминался А. Н. Бадмаев, который, как утверждал автор, без ведома руководства Химико-фармацевтического института «взял на себя смелость рекомендовать не изученное наукой средство».

Этим средством было мумие! Сегодня этот препарат продается в любой аптеке, о нем за прошедшие годы специалистами написано немало работ. В тибетской медицине мумие употреблялось по многим показаниям, причем в Бурятии обычно использовали местное байкальское мумие — «браг-шун».

И хотя Бадмаев лишь дал заключение о целебных свойствах мумие, а наладил изготовление эмульсии в одной из аптек и рассылал по заявкам другой человек, публикация принесла ему немало тяжелых минут.

В.В. Лыгина прислала мне копию своего письма в редакцию «Правды», которое приводится ниже.

«В газете «Правда» от 9 апреля 1969 г. был напечатан фельетон Ю. Захарова «Лекарь по почте».

Среди фамилий, фигурирующих в этом фельетоне, мне знакома одна — А.Н. Бадмаев.

Я не знаю его лично, но мне хочется рассказать и автору фельетона и редакции, что фамилия Бадмаев и тибетская медицина тесно связаны на протяжении нескольких поколений. И вряд ли человек, знающий «фамильную тайну» тибетской медицины, может быть замешан в каких-либо неблаговидных поступках.

Известность же (русских) врачей Бадмаевых, лечащих тибетскими травами, продолжалась не одно десятилетие.

Особенно известен был Н.Н. Бадмаев — доктор медицинских наук, профессор Военно-медицинской академии им. С.М. Кирова, врач кремлевской больницы.[41]

Автор этих строк, еще ребенком, в результате перенесенных тяжелых операций, был «приговорен к смерти» и спасен только тибетскими травами.

Таких спасенных жизней на счету Н.Н. Бадмаева, как мне известно, было множество.

Нужно только приветствовать, что Л.Н. Бадмаеву известно применение трав, что он сохранил для человечества эту важную тайну и сможет, как отец, приносить людям здоровье, а значит и радость.

Хочется верить, что А.Н. Бадмаевым заинтересуются те организации и те люди, которые помогут ему в распространении тибетской медицины, и она займет достойное место в арсенале средств, помогающих здоровью людей.

9 апреля 1969 г. В.Лыгина».^{270}

А.Н. Бадмаевым действительно заинтересовались. В 1971 году его неожиданно пригласили в Москву к Георгию Константиновичу Жукову. Собираясь в дорогу, Андрей Николаевич очень волновался. Для него, боевого офицера, это был не просто новый пациент. Срабатывала магия имени, и очень важно было настроить себя так, чтобы она не помешала увидеть в грозном маршале больного человека, которому нужна врачебная помощь.

Причиной обращения Жукова, как выяснилось, были мучительные головные боли. Бадмаеву удалось облегчить его страдания. На память о нескольких встречах — за состоянием больного пришлось понаблюдать — осталась книга Жукова с дарственной надписью и… неожиданное разрешение жилищной проблемы. Вернуться в прежнюю квартиру Бадмаевым после войны не удалось, и Андрей Николаевич с женой и двумя детьми жил в проходной комнате. По ходатайству Жукова ему предоставили двухкомнатную квартиру.

История нередко повторяется. В 1973 году Андрей Николаевич, как когда-то его отец, стал консультантом 4-го медицинского управления Минздрава СССР, которое обслуживало номенклатурных работников. Благодаря помощи влиятельных пациентов, ему удалось организовать специальную лабораторию по изучению лекарственных средств тибетской медицины при кафедре органической химии в Ленинградском педагогическом институте им. А.И. Герцена, где он и работал до последних дней жизни. Большую роль в этом сыграл ректор института профессор Александр Дмитриевич Боборыкин.

Каждое лето Андрей Николаевич выезжал в экспедицию в Забайкалье для заготовки лекарственного сырья, устанавливая контакты с немногими из оставшихся в живых знатоков тибетской медицины, получивших специальную подготовку под руководством опытных наставников. Он мечтал дожить до того времени, когда тибетская медицина будет официально признана и займет достойное место в общей системе медицинской помощи, пытался, сколько мог, приблизить этот момент.

В начале 70-х ему удалось организовать первые клинические испытания тибетских лекарств для лечения детей с хронической пневмонией и бронхиальной астмой. Результаты были успешными, но дело застопорилось: не нашлось желающих наладить трудоемкий процесс заготовки сырья и изготовления лекарств. А много ли мог сделать он один с двумя-тремя помощниками? Только лечить собственными силами тех, кто обращался непосредственно к нему, потеряв надежду на излечение общепринятыми методами.

Среди пациентов А.Н. Бадмаева были артисты, научные работники, партийные и советские руководители, писатели. Книги с дарственными надписями последних хранятся в семье на отдельной полке, и среди них собрание сочинений известной советской писательницы Мариэтты Шагинян. На форзаце первого тома четким почерком выведено: «Дорогому Андрею Николаевичу Бадмаеву с глубокой благодарностью за его замечательное, действительно помогающее людям, — очень помогающее мне лечение, — и с надеждой, что он продолжит его».

Как правило, Бадмаеву удавалось помочь своим пациентам. Успешность лечения объяснялась не только действием тех лекарств, которые он применял, нередко с большим трудом добывая необходимые ингредиенты, но и его личностными особенностями.

К сожалению, по мере прогресса медицинской науки личность врача все более нивелируется, все больше становится холодных, рациональных профессионалов, которые видят в больном лишь носителя конкретной патологии. Они забывают о том, что человек, это единая система, и поражение любого из ее звеньев небезразлично для общего состояния.

Андрей Николаевич Бадмаев всегда помнил этот основной постулат тибетской медицины, и больные испытывали к нему глубокое доверие. Он легко находил язык с самыми разными людьми, включая детишек, составлявших добрую половину его пациентов. Наиболее частыми причинами для обращения являлись пневмония, бронхит, различные проявления аллергии, нарушения деятельности желудочно-кишечного тракта, было и несколько человек с тяжелым заболеванием нервной системы — рассеянным склерозом. Результаты лечения обнадеживали.

Приведу еще несколько строк из письма В.В. Лыгиной. «Однако довольно скоро (после публикации фельетона Захарова и ее письма в газету. — Т.Г.) я познакомилась с девушкой, которая работала в Химико-фармацевтическом институте именно в лаборатории Андрея Николаевича. Так, с 1973 года до смерти А.Н. я, мои друзья и родственники стали его пациентами».

Как видим, больные были верны своему доктору.

Сын Андрея Николаевича, Николай, после армии по семейной традиции поступил в Первый ленинградский мединститут. В студенческие годы ездил с отцом в экспедиции, помогал ему заготавливать лекарства. Само собой подразумевалось, что, получив диплом, он будет работать в лаборатории отца. Но, говорят, человек предполагает, а Бог располагает. Случилось так, что самый младший из братьев Бадмаевых, Андрей Николаевич, ушел из жизни первым. Его сыну Николаю еще предстояло закончить последний курс института. Планы пришлось поменять. Он выбрал своей специальностью рентгенологию. По распределению пришел работать в городскую многопрофильную больницу № 26. Это было большой удачей. Главный врач больницы Елена Семеновна Железняк, опытный организатор и заботливый руководитель, опекала молодых специалистов, создавала условия для их профессионального роста. Больница была опорной базой нескольких медицинских вузов города. Николай Андреевич прошел специализацию в Институте усовершенствования врачей и зарекомендовал себя как вдумчивый и квалифицированный рентгенолог. Казалось, все складывалось удачно, но не оставляла мысль: он должен продолжить семейную традицию. Бадмаев поделился своими мыслями с Еленой Семеновной и получил поддержку. В 1987 году при больнице открылся хозрасчетный кабинет, где Николай Андреевич начал прием больных.

Происходящие в стране перемены коснулись и здравоохранения. Больница, в которой работал Николай Андреевич, и Агрофизический институт ВАСХНИЛ выступили учредителями малого предприятия «Центр тибетской медицины им. П. Бадмаева». Предполагалось создать плантацию лекарственных трав на острове Валаам на Ладожском озере. Это место выбрали не случайно: на острове столь удивительный микроклимат, что монахи Валаамского монастыря выращивали даже арбузы! К сожалению, осуществить задуманное не удалось. На пути любой хорошей идеи выступает множество препятствий, далеко не всегда преодолимых. К тому же и организационно-правовая форма малых предприятий просуществовала недолго. Ее смело волной административно-чиновничьего творчества. После бумажной волокиты Николай Андреевич получил лицензию, и «Центр тибетской медицины им. П. Бадмаева» обрел статус индивидуального частного предприятия.

За несколько лет существования Центра Бадмаев принял около 4 тысяч больных, так что можно подвести первые итоги, опираясь на медицинскую статистику. Наиболее успешно поддаются лечению заболевания желудочно-кишечного тракта, а также печени и желчевыводящих путей: 85 и 80 процентов соответственно. Эффективность лечения заболевания органов дыхания, гинекологической и урологической патологии составляет 70 процентов, кожноаллергических заболеваний 50 процентов. Петербуржцы убедились, что предлагаемые в Центре средства весьма эффективны для профилактики и лечения гриппа и ОРЗ. Обнадеживают и результаты лечения рассеянного склероза в начальных стадиях.

Но нерешенных проблем, конечно, гораздо больше. И самые трудные из них — финансовые. Николай Андреевич ежегодно ездит в экспедицию в Бурятию, часть сырья закупает в Индии, но его возможности ограничены объемом денежных средств, поступающих от пациентов. А их поступает все меньше и меньше. У людей подчас не хватает денег на самое необходимое — питание, одежду, оплату жилья, и даже та сравнительно низкая плата, которую установил Николай Андреевич, многим не под силу.

Как разомкнуть этот порочный круг? Спонсоров у Центра пока нет. Может быть, эта книга подтолкнет кого-либо из крупных финансистов на решительный шаг, и столь необходимые Центру деньги найдутся в России.

У некоторых читателей может возникнуть вопрос: а нужен ли такой Центр сегодня, когда возможности медицины неизмеримо возросли? Приведу лишь несколько аргументов.

Несмотря на большие успехи, современная научная медицина не всесильна. Некоторые эффективные препараты имеют серьезные противопоказания, что ограничивает их применение. Сочетанная патология встречается чаще, чем изолированная, так как наш организм — единая система и заболевание какого-либо органа почти неизбежно вовлекает в патологический процесс и другие органы.

Кроме того, многие больные полностью снимают с себя ответственность за свое здоровье и перекладывают ее на плечи врача, предпочитая быть лишь объектом воздействия. Вот почему во всем мире растет интерес к тибетской медицине, которая пользуется лекарствами только из природного сырья и придает большое значение образу жизни и диете! В эффективности подобного подхода смогли убедиться многие немцы, которые лечились в тибетском центре в Гамбурге, а также в клинике аюрведической медицины от хронической патологии.

Эти и другие аргументы прозвучали в ноябре 2001 года в музее А.А. Ахматовой в Фонтанном доме, где была открыта экспозиция, посвященная судьбам репрессированных ленинградцев. Ее девизом стали строки ахматовского «Реквиема»:

В рамках программы «Реквием: Судьба ленинградцев за строками поэмы Анны Ахматовой. Из материалов семейных архивов» 3 ноября 2001 года прошел вечер памяти Николая Николаевича Бадмаева. К сожалению, его непосредственные пациенты уже не смогли высказать слова признательности и благодарности чудесному доктору — это поколение уже ушло из жизни…

Ленинград, 1936 (IV) 23.

Глубокоуважаемый

Григорий Наумович.

Ленинградская Инициативная Группа по изучению медицины и психо-физкультуры народов Востока поручила мне направить Вам прилагаемый при сем проект выработанных ею мероприятий по организации этого изучения и текст настоящего письма.

Ленинградская Инициативная Группа при выработке предлагаемого проекта руководствовалась следующими принципиальными соображениями.

1) Считая безусловно желательным и целесообразным организацию изучения и использования ценных средств и методов медицины и психофизкультуры народов Востока в целом (Индия, Тибет, Китай, Япония и т. д.) Ленинградская Инициативная Группа все же полагает, что начать это изучение следует именно с индо-тибетской медицины и психофизкультуры по ряду следующих соображений:

а) эта отрасль восточной медицины и психо-физкультуры, в основном ее содержании, включает в себя, поскольку об этом можно судить, все наиболее важные данные, средства и методы, применяемые и в других странах Востока;

б) применение средств и методов индо-тибетской медицины уже дало многочисленные положительные результаты в практике ряда тибетских врачей в Ленинграде: д-ра Н. Н. Бадмаева, Тамергонова, Зодбоева, ныне здравствующих и практикующих, а равно и в практике их предшественников д-ра А. А. и П. А. Бадмаевых и др.;

в) для организации дела изучения индо-тибетской медицины и психо-физкультуры уже имеется налицо ряд необходимых условий, а именно: аа) опытный и компетентный руководитель в лице доктора Н.Н. Бадмаева, представителя, как Западной, так и Восточной медицинской школ одновременно и его ближайшие помощники тибетские врачи Тамергонов и Зодбоев; бб) имеется богатая литература по тибетологии вообще и по индо-тибетской медицине, в частности, в библиотеках Лен. Гос. Университета и Акад. Наук СССР — Инет. Востоковедения; вв) имеются авторитетные специалисты по тибетскому языку и тибетской культуре ак. Ф.И. Щербатской, проф. А.И. Востриков, ученый востоковед Базар-Баранин; гг) наконец, уже образовалась и провела большую подготовительную работу по организации изучения индо-тибетской медицины и психо-физкультуры и тибетского языка Инициативная Группа.

2) В целях получения объективно и научно установленных данных и выводов, необходимо, по мнению Ленинградской Инициативной группы, для осуществления вышеуказанного изучения учредить специальную клинику, отдельную от каких-либо существующих лечебных учреждений, а не свести дело изучения к распределению тибетских лекарств по клиникам уже существующих больниц, организованных по планам и принципам европейской медицины, как это предполагалось некоторыми участниками заседания УМС от 1.IV.36. В этом последнем случае, ни в какой мере не могут быть обеспечены все основные необходимые для успеха лечения условия, требуемые правилами индо-тибетской медицины с одной стороны, и принципами научной объективности, с другой — постановка диагноза тибетскими врачами, выработка и проведение всего плана, программы и метода лечения под постоянным наблюдением тибетских же врачей, своевременного и правильного применения, помимо лекарственного метода, метода механотерапии по индотибетскому образцу и т. д. Этот первый в Европе опыт должен быть организован таким образом, чтобы заранее была исключена впоследствии возможность опорочения самой техники эксперимента представителями как западной, так и восточной медицины.

3) Безусловно желательно открыть клинику не позднее конца 1936 или начала 1937 г., для чего необходимо заранее подготовить открытие аптеки, что, в свою очередь, требует уже в самое ближайшее время, не позднее 15 мая с.г., проведения в жизнь мероприятий по организации собирания и заготовки лекарственных веществ на местах. Так как это дело имеет характер крайней срочности и требует некоторых средств уже теперь же, Ленинградская Инициативная группа просит Вас, в случае Вашего принципиального согласия с ее проектом, разрешить организацию отправки уполномоченных по этому делу в Забайкальскую область в первую очередь. Точный план этой работы и смета расходов будут незамедлительно Вам высланы по получении от Вас принципиального разрешения.

4) Безусловно необходимо одновременно же учредить и постоянную комиссию, о которой говорится в п. 4 проекта, с определением ее местопребывания в Ленинграде, т. к. именно здесь, как уже было сказано выше (п. 1), имеются в наличности все необходимые условия для начала работы и здесь же находится главный руководитель всего дела д-р Н.Н. Бадмаев.

В случае благоприятного развития означенной работы могут впоследствии образоваться соответствующие исследовательские центры и в других городах, где окажутся соответствующие силы и средства, план работы которых может быть согласован с планом работы ныне проектируемой комиссии.

Ленинградская Инициативная Группа позволяет себе надеяться получить от Вас в самом непродолжительном времени ответ на настоящее письмо на предлагаемый ею проект.

В случае необходимости, Группа может делегировать своих представителей в Москву для обсуждения вопросов, связанных с этим начинанием.

Члены Ленинградской Инициативной группы:

1) Д-р мед. и тибетский врач Н.Н. Бадмаев.

2) Проф. А. К. Борсук, зав. кафедрой психологии и психотехники в Лен. Гос. Орд. Ленина Институте физической культуры им. Лесгафта.

3) Проф. Л.Л. Васильев, докт. биол. наук, действит. член Института по изучению мозга им. В.М. Бехтерева.

4) П.И. Виноградов, специалист по тибетским лекарственным веществам, участник экспедиции в Забайкалье 1934 г.

5) Проф. А.Б. Вериго, докт. физико-математических наук, имеет Орден Ленина.

6) В.В. Добрынин, ученый экономист, инициатор проекта, зав. Психотехнической лабораторией на заводе им. Радищева.

7) Проф. В.П. Кашкадамов, действит. член Института по изучению мозга им. В.М. Бехтерева.

8) Проф. К.И. Поварнин, доктор медицинских наук, проф. Гос. Лен. Ордена Ленина Института для усовершенствования врачей им. Кирова.

Председатель Ленинградской Инициативной Группы по изучению медицины и психофизкультуры народов Востока проф. В. Кашкадамов

Кроме вышеперечисленных членов Инициативной Группы в работах проектируемой комиссии выразили желание принять участие еще следующие лица:

1) Проф. Гентер Г.Г. зав. кафедрой гинекологии в Лен. Мед. Институте.

2) Проф. Тушинский Н.Н. зав. кафедрой внутренних болезней в I Мед. Институте.

3) Проф. Елкин М.В. зав. кафедрой гинекологии во 2-м Мед. Институте.

4) Проф. Востриков А.И. специалист по тибетологии, проф. Института Востоковедения Академии Наук.

Постановлением Президиума Ученого Медицинского Совета от 1/IV-36 г. при Ученом Медицинском Совете организована специальная Комиссия для изучения Восточной медицины. В состав Комиссий вошли помимо наших работников представители Академии наук, ВИЭМа и Лектехсырья. План работы Комиссии прилагается.

По дошедшим до нас случайно сведениям, Вами дано распоряжение Тресту Лекарственных растений отпустить 36 тыс. руб. для сбора лекарственных трав в Бурято-Монголии, с целью передачи этого запаса доктору БАДМАЕВУ.

Нам известно, что д-р БАДМАЕВ пользуется известным влиянием, однако на заседании от 1/IV с несомненностью выяснилось, что он ни в коей мере не может претендовать на то, чтобы являться единственным представителем Восточной медицины у нас и что теоретический багаж его далеко не удовлетворяет тем требованиям, которые должны были быть предъявлены к руководству такого рода ответственным делом. ВИЭМ уже однажды пытался связаться с д-ром БАДМАЕВЫМ, организовал ему клинику, но это ничего не дало, т. к. БАДМАЕВ вместо того, чтобы вести научно-исследовательскую работу, занимался собственной практикой, на что и израсходовал без всяких научных результатов значительные средства ВИЭМа и валютные лектравы.

Просим Вашего распоряжения относительно передачи всего дела сбора лектрав в Бурято-Монголии под наблюдение нашего Комитета по Восточной медицине с тем, чтобы собранный фонд был использован по указаниям этого Комитета.

УЧЕНЫЙ СЕКРЕТАРЬ

УЧЕНОГО МЕДИЦ. СОВЕТА НКЗ СРФСР

(Н.В. ТЕРЗИЕВ)

ПРИСУТСТВОВАЛИ: гг. Беленький, Коган, Никольский, Терзиев.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: т. Беленький

т. БЕЛЕНЬКИЙ: Лучше всего начать наше заседание с объяснения т. Никольскому положения вещей.

В Ленинграде существовала группа, которая называла себя «Инициативной группой» по изучению восточной медицины, главным образом, — тибетской медицины. Эта группа нигде не зарегистрирована, потому что она не легализована.

Эта группа пыталась выступать и на первом заседании Ученого Медицинского Совета, где обсуждался вопрос относительно порядка изучения восточной медицины. На этом заседании было предоставлено слово отдельным специалистам, но не как представителям группы, а как лицам, желающим изучать этот вопрос и специалистам в этом вопросе.

Решение этого Пленума Ученого Медицинского Совета известно. Это решение предусматривает организацию специальной комиссии, которая бы занялась детальным изучением этого вопроса и привлечением к изучению восточной медицины целого ряда специалистов, как клиницистов так и востоковедов и т. д.

На основе этого решения, Президиум Ученого Медицинского Совета на своем заседании 27/IV с.г. утвердил состав комиссии и дал установки относительно порядка работы, предложив представить соответствующий план работы Комиссии.

Проект плана мы представили, и он сейчас фигурирует, как утвержденный Зам. Председателя Ученого Медицинского Совета — т. Раковским.

Договорившись с руководством УМС, мы созвали на сегодня Пленум Комиссии в целях обсуждения ряда вопросов организационного порядка — с одной стороны, а с другой — чтобы обеспечить взаимное понимание и практическое проведение этого плана в жизнь.

Еще до нашего сегодняшнего заседания я случайно встретился с приехавшим из Ленинграда членом нашей Комиссии — проф. Кашкадамовым. Он меня познакомил с Бадмаевым и Борисяком, которые пытались со мной вести беседу от имени какой-то группы, насколько я понимаю, — от имени той же Инициативной Группы, никем не признанной. Я ответил, что ни с какой группой мы дела иметь не можем, ибо никакие группы, нелегализованные, у нас существовать не могут, и единственной правомочной в этом отношении является Комиссия Ученого Медицинского Совета, подчиненная ему и ведущая свою работу по указаниям и под руководством Совета. Но против беседы с отдельными специалистами — в данном случае, с Бадмаевым и Борисяком, которые активно занимаются этим делом, я не возражал, и предложил им, если они желают, присутствовать на заседании Комиссии для того, чтобы обменяться мнениями и найти общий язык в смысле привлечения специалистов.

Кстати, мы уведомили членов Комиссии, чтобы они указали — кого из активистов они считают целесообразным привлечь, чтобы выполнить план этого года и установки, которые получены от т. Раковского. Эти специалисты — Бадмаев и Борисяк — обещали по телефону дать мне знать, будут ли они присутствовать на заседании Комиссии или нет.

Проф. Кашкадамов вел со мной беседу на тему о привлечении специалистов и старался выяснить мою позицию, как Председателя Комиссии по отношению к отдельным членам Инициативной группы. Я изложил ему то же, что говорил и Бадмаеву и Борисяку, причем указал, что в том же смысле вел беседу и в Кисловодске, когда встретился там с проф. Поварниным, причем на участие его клиники в данной работе дал свое принципиальное согласие.

При переговорах с этими специалистами из Ленинграда я выяснил, что одним из моментов, особенно их смущающим, является то обстоятельство, что Комиссия создана не в том составе, как они предполагали, а они рассчитывали, что вся Инициативная группа войдет туда. Их проект предусматривал даже, что Комиссия будет находиться и работать в Ленинграде.

Я излагаю это для того, чтобы остался след вопроса, имеющего большое принципиальное и даже политическое значение.

Проф. Кашкадамов, побеседовав, вероятно, с другими приехавшими из Ленинграда по своей инициативе (может быть, с целью выяснить вопрос о направлении работы Комиссии), отправил нам телефонограмму следующего содержания:

«От проф. Кашкадамова д-ру БЕЛЕНЬКОМУ.

14/VII-1936 г.

В соответствии с нашим вчерашним разговором, мы члены Ленинградской Инициативной группы, обсудили вопрос о моем участии в завтрашнем заседании Комиссии и пришли к выводу, что это не является целесообразным, т. к. в качестве частного лица я не заинтересован в этом заседании, а в качестве члена Комиссии я не могу быть, т. к. не получал полномочий. Ввиду этого отпадает необходимость в комнате гостиницы и приобретении обратного билета».

О разговорах, которые я имел с приехавшими из Ленинграда, я считал своей обязанностью довести до сведения хотя бы ученого Секретаря УМС. Мы договорились о необходимости ответить проф. Кашкадамову почтой, что «В связи с поставленным Вами вопросом о привлечении в Комиссию по восточной медицине Ваших сотоварищей… (читает)».

Сейчас этот документ приобретает еще большую силу, в связи с той телефонограммой, которую мы получили от проф. Кашкадамова.

Я думаю, что на сегодняшнем заседании надо обсудить этот вопрос и принять соответствующее решение, чтобы дать ход делу.

Я считаю, что, во-первых, надо поставить перед соответствующими организациями вопрос о недопустимости дальнейшего существования нелегализованной Инициативной группы, тем паче, что имеется соответствующее решение УМС по этому поводу. Это первое, что мы должны сделать.

Иначе нас обвинят в том, что мы знали о существовании группы, нигде не зарегистрированной, и могут привлечь нас, как соучастников недозволенных деяний.

Это тем более серьезно, что мы прекрасно знаем (и об этом говорилось на заседании УМС), что вообще восточная медицина имеет большое политическое значение и вокруг этой медицины ведется большая политика, во всяком случае, — в тех странах, где эта медицина получила широкое распространение. И те материалы, с которыми я познакомился у нас, со всей меткостью показали, что определенная группа лиц, являющихся инициаторами изучения восточной медицины и применения ее в России, и те лица, которые считают себя их преемниками (так об этом говорили на заседании УМС) являются не только медиками, но и политиками.

Так, например, совершенно ясно подчеркивается роль П.А. Бадмаева, деда нынешнего Н.Н. Бадмаева, его политическая роль при Николае II, его участии в деле Распутина, Курлова, роль медика с одной стороны, роль политика и крупного коммерсанта — с другой. Об этом не пришлось бы говорить, если бы проф. Кашкадамов на том заседании не заявил, что теперешний Бадмаев считает себя преемником П.А. Бадмаева, и не говорил о «семье Бадмаевых».

У нас этот вопрос имеет большое политическое значение тем паче, что имеется еще одно обстоятельство, которое нужно подчеркнуть — решение УМС по вопросу о применений тех методов, которые еще не решены и не признаны в научной медицине. В этом решении имеется целый ряд оговорок, запрещающих ряду лиц, и в том числе тем лицам, с которыми работает Бадмаев, — ламам, заниматься применением восточной медицины на практике. Так что и тут имеется момент большого общественного значения.

Еще один момент: сегодня в «Известиях» в Отделе «Читательских писем» какой-то гр-н уведомляет, что на такой-то станции проживает врач-тибетец, который производит лечение уколами игл и просит проверить. Таким образом, общественное мнение здесь не положительное, а отрицательное.

Одним словом, какое обстоятельство ни взять, оно говорит о том, что вопрос имеет не узко-специальное, а большое политическое значение.

Вот почему мы должны принять сегодня соответствующее решение, довести до сведения соответствующих организаций о существовании Инициативной группы, чтобы нам больше не приходилось сталкиваться с этим вопросом и чтобы Инициативная группа нам не мешала, а нет сомнений в том, что отдельные члены этой группы и группа в целом будут мешать нам, по крайней мере в Ленинграде, где имеется ряд положительных возможностей для проведения работы: там живет целый ряд врачей-тибетцев (по нашей структуре, он может привлечь их к нашей работе), тем живет целый ряд работников, которые могут быть полезны в нашем деле. У нас есть список этих лиц, кое с кем мы ведем переговоры об использовании их в том случае, если они будут работать так, как нужно по планам и установкам Ученого Медицинского Совета.

т. НИКОЛЬСКИЙ: Для инициативной группы требуется регистрация, или до тех пор, пока она остается инициативной, — она может не быть зарегистрирована? Выясняли ли Вы этот вопрос?

т. БЕЛЕНЬКИЙ: Я не выяснял, но известна конституция для всех общественных организаций. Каждая общественная организация может выдвигать инициативную группу в рамках данной общественной организации. Например, профсоюзная организация может выдвигать инициативную группу в пределах данного профсоюза. Но инициативная группа, стоящая вне какой бы то ни было общественной организации, не может существовать ни одного дня.

Поэтому вопрос о сроках существования Инициативной группы по изучению восточной медицины даже не может обсуждаться, а существование этой группы объясняется тем, что этому не придавалось большого значения. Мы же должны поставить вопрос о ликвидации этой группы.

т. ТЕРЗИЕВ: Вообще слово «Инициативная» группа с точки зрения юридической — нонсенс. Может существовать группа учредительная, причем члены-учредители должны ограничить свои функции следующими обязанностями. Они могут один раз собрать членов своей группы, если это разрешено Административным Отделом. Они могут принять на этом собрании проект устава своей организации и подать заявление о регистрации данной организации. Функционировать по существу предмета своей организации она не имеет права, пока по этому вопросу не состоится официального разрешения.

Если бы они желали до официальной регистрации что-либо предпринять и выступать от имени группы не только по вопросу регистрации, но по другим вопросам, она должна оформиться в виде оргбюро. Но Оргбюро может быть оформлено без административного отдела только соответствующим наркоматом. Наркоматы имеют право организовывать соответствующие оргбюро. Но в данном случае, Оргбюро налицо нет. И вообще может быть Оргбюро какой-нибудь конференции, а Оргбюро Обществ даже не предусмотрено уставом.

Таким образом, Инициативная группа по изучению восточной медицины нарушила целый ряд законов.

Поэтому надлежало бы, во-первых, отметить еще раз, что Комиссия не считает возможным иметь дело с проф. Каш-кадамовым иначе, как только с членом Комиссии УМС. Что касается его ссылки на продолжение существования в Ленинграде Инициативной группы, Комиссия с удивлением констатирует этот факт, поскольку она была убеждена, что эта группа давно перестала существовать после создания Ученым Медицинским Советом Комиссии, в которую и были включены отдельные члены этой группы, выразившие свое желание в ней работать.

Во-вторых, учитывая, что существование Инициативной группы идет вразрез с законодательством, просить т. Беленького выяснить этот вопрос в соответствующих органах. Но мало выяснить этот вопрос официально — я просил бы вас написать несколько слов, дать характеристику этой группы и указать, что данная группа не только не имеет права и законного титула, но и давать этот титул ей нельзя потому, что она не обеспечивает научной разработки вопроса — с одной стороны, и с другой — потому, что при Ученом Медицинском Совете создан соответствующий орган, и существование наравне с ним Инициативной группы частных лиц является ненужным и нецелесообразным.

проф. КОГАН: Николай Владимирович с исчерпывающей полнотой обрисовал положение вещей. Эта группа — просто незаконное сборище. Мы рискуем, ведя переговоры с ее членами; мы не имеем на это права. И поскольку они выдают себя, как инициативную группу, мы должны поставить об этом в известность соответствующие организации. Мы должны довести до их сведения, что эта группа пытается активно действовать в интересах того дела, которое она представляет.

Ученый Медицинский Совет, создавая свою Комиссию, знал о существовании этой группы, и в своих постановлениях ее учитывал. Из членов Группы были введены некоторые лица в Комиссию. И заявление проф. Кашкадамова является на сегодняшний день вызовом Ученому Медицинскому Совету. Он сделал официальное заявление Комиссии УМС, что «Группа его не уполномочила». Что это такое?

Поэтому вполне правильное заявление т. Беленького, что прежде, чем перейти к текущим делам, нужно было заслушать этот вопрос, чтобы раз навсегда положить ему конец, потому что мы заинтересованы в изучении восточной медицины, а не в устройстве парламента. Всякий человек, который хочет работать, по линии восточной медицины может войти в Комиссию, может представить свои планы, получить свой участок работы. Никто ему в этом не мешает. А существование группы непонятно, и такие выступления, как выступление проф. Кашкадамова — также.

т. НИКОЛЬСКИЙ: Я, как свежий человек, понимаю дело так, что никакой группы не было; был ряд лиц-инициаторов, которые поставили вопрос о легальном изучении восточной медицины. И проф. Кашкадамов, очевидно, имеет ввиду не группу, а 5–6 лиц, его сотоварищей.

т. ТЕРЗИЕВ: Я предупреждал проф. Кашкадамова в прошлый раз, что понятие «группа» незаконно: я ему сказал, что это слово нельзя употреблять. Я его предупреждал, как собеседника, чтобы он не пытался выступать от имени группы, т. к. это незаконно. Таким образом, проф. Кашкадамов это не человек, который не знает, в чем дело — он предупрежден. И его заявление есть результат не неведения или заблуждений, а известного упорства в своих неправильных толкованиях.

т. НИКОЛЬСКИЙ: Всякий советский гражданин может вносить свои рационализаторские предложения. Ни у кого из советских гр-н это право не отнято. Но теперь, когда состоялось решение об организации Комиссии, никакой речи о существовании Инициативной группы быть не может. И если в дальнейшем Группа будет упорствовать, нужно по линии НКЗдрава сделать соответствующие организационные выводы.

Но для меня, как свежего человека, вопрос не ясен — я думал, что существует несколько лиц, которые подняли вопрос о необходимости изучения восточной медицины.

т. ТЕРЗИЕВ: У этой группы есть и Секретарь и Председатель. И они даже поставили перед СНК вопрос о том, чтобы в качестве премии за то, что они стали инициаторами изучения восточной медицины, им было уплачено 10 т.р., потом эта сумма была увеличена до 30 т.р. Они выступали не как отдельные лица, а как оформленная группа. Но если раньше они еще могли называться группой учредителей, то теперь они существовать как организация не могут.

т. НИКОЛЬСКИЙ: Теперь все ясно. Нужно требовать роспуска этой группы.

т. ТЕРЗИЕВ: Это совершенно правильно.

т. НИКОЛЬСКИЙ: Но с другой стороны, если мы не сумеем вовлечь их в работу Комиссии, она много потеряет, потому, что это люди, которые очень много отдают данному вопросу и хотят отдавать. Лучше всего разрешить вопрос так, чтобы люди работали не за страх, а за совесть. Нужно постараться вовлечь их а Комиссию, подойти к ним с определенным нажимом и захватом, а если эти попытки вовлечь их в работу окажутся бесплодными, тогда поставить вопрос об отсечении.

проф. КОГАН: Мне не ясно поведение проф. Кашкадамова, как члена Комиссии. Он передает в телефонограмме, что, как частное лицо, не заинтересован в работе Комиссии, а своей группой не уполномочен. Он совершенно игнорирует то, что он является членом Комиссии. Этот титул и это состояние он расценивает как меньшее, чем то, что он является членом Инициативной группы.

т. ТЕРЗИЕВ: Какую-то фракцию выдумали. Проф. Кашкадамова уполномочил НКЗдрава, а он требует полномочий от Бадмаева!

т. БЕЛЕНЬКИЙ: Мы примем такое решение:

1. Поставить перед соответствующими организациями вопрос о роспуске Инициативной группы по изучению восточной медицины.

Вместе с тем добиваться привлечения отдельных специалистов, интересующихся тибетской медициной и входивших ранее в состав этой группы, к активному участию в работе Комиссии по изучению восточной медицины при УМС.

2. Считаю совершенно недопустимым поступок проф. Кашкадамова, который, как член Комиссии УМС, не счел для себя возможным участвовать в ее заседании.

Поставить перед УМС вопрос об исключении проф. Кашкадамова из состава членов Комиссии и о привлечении других, активных членов.

Теперь такой вопрос: из Института востоковедения Академии наук на имя НКЗдрава получено отношение, что там обучается тибетскому языку группа лиц, с просьбой, чтобы НКЗдрав уплатил за семестр примерно по 700 р. в месяц; если же НКЗдрав не согласится, занятия будут прекращены. На это Ученый Медицинский Совет ответил, что НКЗдрав оплатит эти занятия, но, конечно, только с момента уведомления, а не с начала занятий, и просит указать список лиц, занимающихся, с целью взятия их на учет и дальнейшего вовлечения в работу Комиссии.

Хотя этот вопрос и не имеет непосредственного отношения к тому, который мы только что разбирали, но в известной мере они связаны потому, что как раз члены «Группы» там занимались, и из того, что НКЗдрав согласился оплатить их обучение, вы видите, что мы делаем все, чтобы их привлечь.

Теперь перейдем к обсуждению Положения о Комиссии, проф. КОГАН: (Зачитывает Положение о Комиссии). (Положение прилагается).

Вот как я представляю себе Положение о Комиссии. В этом Положении я старался охватить как юридические моменты ее существования, так и порядок подчинения.

т. НИКОЛЬСКИЙ: Как Вы понимаете роль «ЛЕКТЕХСЫРЬЯ» в работе Вашей Комиссии? Ведь ЛЕКТЕХСЫРЬЕ ни с какой стороны не является научным учреждением, ни с какой стороны не ведет научной работы. (КОГАН: Но вы заготавливаете сырье). Нет не заготавливаем, а только экспортируем. Заготавливает другая организация, направляет товары на наши склады, а мы продаем и покупаем валюту.

Поэтому мне немного неясно — каково будет наше участие в работе Комиссии? Будучи представителем ЛЕКТЕХСЫРЬЯ, я должен со своим Председателем этот вопрос согласовать.

т. БЕЛЕНЬКИЙ: Ваше участие в нашей Комиссии необходимо.

Что касается участия Вашего в самой научной работе, Вы верно заметили, что никаких заданий ЛЕКТЕХСЫРЬЕ не может на себя взять.

проф. КОГАН: А отдельные лица?

т. НИКОЛЬСКИЙ: Отдельные лица — да, но об этом так и нужно сказать.

проф. КОГАН: Тогда правильнее сказать — «ВИЛАР». т. БЕЛЕНЬКИЙ: Это правильно. Это — Институт, который изучает растения, а ЛЕКТЕХСЫРЬЕ это — организация торгующая.

Также нужно поставить вопрос о НИХФИ. (Как организации, принимающие участие в работе Комиссии, включаются ВИЛАР и НИХФИ).

т. НИКОЛЬСКИЙ: Нас иногда обвиняют в том, что мы занимаемся черной магией. Чтобы это обвинение рассеять, мы отдаем соответствующие партии товаров на исследование, чтобы оправдать свою коммерческую деятельность. Если в ЛЕКТЕХСЫРЬЕ будут предъявлены соответствующие запросы, мы воспользуемся работой Вашей комиссии, и результатами ее научной работы. Только в таком порядке может мыслиться «наше участие в работе Вашей Комиссии».

т. БЕЛЕНЬКИЙ: Поскольку часть пунктов Положения имеется в плане, я предлагаю перередактировать Положение. (Принимается).

Перейдем к плану.

Не дожидаясь Пленума Комиссии, т. КОГАН и я взяли на себя целый ряд обязательств и кое-что двинули, рассчитывая, что на Пленуме мы часть этих обязанностей передоверим другим, потому что как вы увидите из плана, мы взяли на себя очень много задач, обременив себя весьма значительно.

Что мы сделали? По вопросу о библиографии мы договорились с Центр. Медицинской Библиотекой, от коей получено согласие и принципиальное и практическое об организации специального Отделения по восточной медицине и выделении специального работника, который будет систематизировать материал, составлять соответствующие аннотации и т. д. Кроме того, я вел переговоры с Ленинской Библиотекой, чтобы получить право пользоваться ее книгами как непосредственно в Москве, так и в порядке абонемента в других городах.

При этом выяснилось, что имеется некоторый материал, который может обеспечить проработку вопроса, но имеется материал, который неизвестен и который трудно найти. Это касается статей журнального порядка, т. к. летописи имеются только за последние годы, и то не полностью. А по этим дисциплинам было как раз много статей до революции, а дореволюционных летописей не имеется. Это материал потребует дальнейшей проработки, а т. к. сейчас летнее время и много библиографов находится в отпуску, а нам нужен библиограф-врач, мы должны сузить работу и ограничить ее установлением метода подыскания материала, в каковом направлении мною и ведется работа совместно с Директором Медицинской Библиотеки, а по линии китайской медицины кое-что сделано уже Генрихом Израилевым.

Второй вопрос — относительно таблицы номенклатуры болезней и лекарственных средств.

Сюда приезжала из Ленинграда проф. ГАММЕРМАН — член нашей Комиссии, которая изъявила полное согласие взять на себя выполнение п. «е» плана, касающегося составления картотеки лекарственных средств, причем ею сделано предложение и вполне целесообразное о том, чтобы картотека была составлена так, и в списке лекарственных средств было не только перечисление их на разных языках (тибетском или китайском, латинском и русском, для тибетских — еще на санскритском языке), но и указание на лекарственные средства, взаимовстречающиеся в китайской, тибетской и т. д. медицине (для того, чтобы путем выбора уточнить те лекарства, которыми мы должны конкретно заняться) и выделение тех лекарств, которые нигде не встречаются, и тех, которые применяются при болезнях, намеченных нами в плане — колиты, почечные заболевания, сердечные заболевания и пр.

Таким образом, мы суживаем работу, т. е. останавливаемся на наиболее действенных лекарственных средствах, доступных проверке в клинике.

Об этом мы договорились и проф. ГАММЕРМАН обещала составить соответствующую смету и привлечь работников.

По этой же линии ведется работа в Улан-Баторе, где три специалиста под руководством тибетолога ведут работу по составлению номенклатуры болезней и лекарственных средств по основным трудам тибетской медицины.

Таким образом, будет обеспечена эта часть работы и это даст возможность приблизиться к другой части работы — клинической.

По поводу этой работы мною и Г.И. велись переговоры с профессором Лурия, Зелениным и Вовси, и некоторыми другими, в том числе и главным врачем Боткинской б-цы о том, чтобы обеспечить клиническую проверку некоторых лекарственных средств при некоторых заболеваниях, намеченных нами по плану, чтобы с нашей стороны было доставлено достаточное количество этих Лекарственных средств, а с их стороны — обеспечено участие специалистов в их проверке.

Таким образом, известная договоренность есть, и известная направленность есть, и мы сможем после окончания летних вакаций конкретно проводить это дело в жизнь.

Наряду с этим я старался подготовить материал, по которому мы уже обменялись мнениями с Г.И., относительно методов клинической проверки. Мы занялись этим делом потому, что оно представляется нам наиболее сложным в работе нашей Комиссии.

Мне удалось, ознакамливаясь с литературой, которая имеется по тибетской медицине, в Фундаментальных библиотеках натолкнуться на работу, сделанную П.А. Бадмаевым, ныне покойным, о котором мы говорили вначале. Этот ответ Бадмаева был связан с постановлением Ученого Совета при Министерстве внутренних дел в 1910 г. Рассмотрев заявление Бадмаева относительно организации специального Института по восточной медицине и специальной фундаментальной аптеки восточных медицинских средств, — Ученый Совет постановил (Кстати, предложения, внесенные в 1910 г. Бадмаевым, почти целиком повторены Инициативной Группой): «Тибетскую медицину считать сплетением зачаточных, архаических наук, невежеством и суеверием ……….(читает)………. деятельность ее признать безусловно вредной и не разрешить».

Я подчеркиваю это, как характерный исторический штрих. Несмотря на то, что Бадмаев пользовался огромной популярностью, он получил решительный отказ на свое предложение.

Бадмаев, в ответ на это, указывает, что за 9 лет своей работы он пропустил 1/2 миллиона обращавшихся и отпустил 8 млн. лекарственных средств. Бадмаев старается объяснить решение Ученого Совета, такое невыгодное для него, незнанием тибетской медицины, и приводит случаи из его практики, им излеченные и безуспешно лечившиеся по методам европейской медицины. Сопоставления даются по трем заболеваниям: туберкулезу, раку и волчанке. Он приходит к выводу, что европейские врачи ставили неправильный диагноз. Там, где они, например, ставили диагноз неизлечимого туберкулеза, ему удавалось болезнь вылечить, и он указывает, что это не был туберкулез, потому что признаки, принятые в тибетской медицине, ему подсказывали, что это не туберкулез, и он лечил заболевание не как туберкулез, а как болезнь Боро, и получил излечение. Он приводит несколько таких случаев и всюду подчеркивает, что диагноз не соответствовал действительности.

Таким образом, мы видим, во-первых, что вопрос не в том, по его же указанию, что это было лучшее средство, чем европейские, а просто была неправильная диагностика.

Во-вторых, характерно то обстоятельство, что он приводит несколько случаев, дающих нам возможность ориентироваться в вопросах контрольной постановки клинической. Например, он указывает на применение целого ряда средств при заболеваниях и указывает, что преследовать этими средствами.

Значит, заявление Николая Николаевича Бадмаева, что нет возможности сопоставить, не соответствует действительности потому, что, применяя лекарства при одном заболевании — ошибочном туберкулезе, по его мнению болезни Барро по-монгольски, по-тибетски — Мукбо-Юкжал на почве продолжающегося катара желудка и т. д. применяются 4 лекарства, которыми он излечивает. Первое Мукбо-Юкжал — по дозировке специалистов тибетского языка и Мукбо-Юкжал — по дозировке другого специалиста. И тут он указывает, что первое лекарство способствует рассасыванию опухолей; второе лекарство способствует усвоению питания, третье улучшению пищеварения и четвертое — от малокровия.

Таким образом, есть возможность все-таки сопоставить. То есть с одной стороны, если бы этот случай был проверен в Контрольной клинической обстановке, мы бы могли задать такой вопрос: 1) Правильно ли, что он отвергает диагноз туберкулеза? 2) Допустим, что это правильно, что туберкулеза не было, то правильно ли, что каждое из примененных лекарств вызвало такую реакцию в организме? Если Мукбо-Юкжал содействует расслаблению опухолей, мы могли бы уже поставить соответствующие клинические эксперименты над этим средством.

Второе. Совершенно не применялась в этом случае патологическая анатомия для того, чтобы проверить диагноз и, с другой стороны, проверить влияние этих средств.

И третий момент, который необходимо подчеркнуть и который для нас очень важен, это отсутствие всякой статистики, которое нам до сих пор мешает в установке вопросов лечения тех или других заболеваний благодаря применению тех или других средств.

Действительно, все средства, которые он приводит, он там оговаривает, он все говорит об излечении, но ни разу не говорит о неудачах. И, во-вторых, так как по Тибетской медицине запрещено разговаривать о больных, поэтому он считает возможным применять это в Петербурге и о них он не рассказывает. И он не рассказывает о больных, которых излечил, и которых не излечил. Таким образом сопоставления, учета излеченных и не излеченньк больных не было.

Я хочу подчеркнуть, что в нашей клинике имеются некоторые пути, которыми можно пойти по линии проверки лекарственных средств и в применении их в клинической обстановке.

Тут надо подчеркнуть еще один вопрос. Я еще на первом совещании, где обсуждался вопрос о Восточной медицине, высказал мысль о том, что желательно было бы заслушать доклад д-ра Бадмаева на основе больших собранных материалов Николаем Николаевичем, чтобы он дал анализ этого материала. Я думаю, что было бы желательно поставить таким образом вопрос, что считать необходимым выделить специальную Комиссию, которая бы ознакомилась с материалом работы Клиник. Комиссию просить организовать Ленинградский Облздравотдел (Коган: и ВИЭМ, в составе которого была клиника), с участием ВИЭМа — просить включить в состав этой Комиссии представителя от нашей Комиссии с тем, чтобы ознакомиться с ходом работы клиники, с материалом, чтобы на основе этого учесть проблемы, ошибки, отрицательные стороны этой работы (клиника, кстати, закрыта ВИЭМом, т. к. не давала значительных результатов после затраты больших средств).

Вот что можно сказать относительно этой работы.

Теперь я просил бы Вас прочитать конкретный объемный план, чтобы его сегодня принять и дать ход работе.

проф. КОГАН: Я предполагаю у себя в клинике провести следующие работы, касающиеся изучения средств восточной медицины.

Во-первых, желательно привлечь тех, кого мы называем «практически знакомыми с методами и лекарствами восточной медицины», т. е. китайских врачей с тем, чтобы познакомиться с их приемами при лечении определенных заболеваний, в частности — дизентерии, и вот почему. На Востоке врачи славятся своим умением лечить дизентерию, а в той клинике в которой я работаю, в Витебске, дизентерийные случаи часты — так, что если у восточных врачей есть эффективные методы, мы могли бы их использовать и применить. Предполагаю, что можно это изучение поставить на 50 больных, чтобы посмотреть на этой полсотне, какие получатся результаты. У нас дизентерия бациллярная, амебной у нас нет (это дело Юга), и нам интересно узнать — чем они лечат. (НИКОЛЬСКИЙ: «Каолином»). Да, как адсорбирующим средством. Мы тоже его применяем в больших количествах — по 50 гр. зараз. Как по Вашему — имеет смысл эту тему выдвигать? (НИКОЛЬСКИЙ: «Конечно»).

Следовательно, стоит вопрос о привлечении к этой работе не только литературного материала, но и живых китайских врачей. Мы знаем двух.

т. БЕЛЕНЬКИЙ: Если они смогут участвовать в работе и захотят участвовать, — как специалистов, мы их привлечем.

проф. КОГАН: Вторая тема, которую мы могли бы поставить в клинике, это изучение некоторых методов и некоторых средств при болезнях желудка: гастрите, катаре желудка и язве желудка, причем из гастритов мы выбираем бескислотный, ацидозный, суперацидозный и гиперацидозный, и хотим у китайских врачей взять те методы и те средства, которыми они лечат. Здесь тоже намечается провести изучение на 50 чел.

Третья тема, которую мы можем поставить в клинике, это изучение болезней сердца в стадии декомпенсации, т. е. тех групп больных, которые мы ведем на дигиталисе. Это — группа лежачих больных. Чаще всего мы ведем их на дигиталисе, реже — на строфанте и строфантине, иногда — в комбинации с амбинуленом, те больные, которых мы госпитализируем.

И что особенно интересует — это гипотонические состояния, особенно в период реконвалесценции, в период астении и при…[46]

Я представляю себе изучение всего этого дела таким образом, по дизентерии Клиника ведет изучение действия лекарства Восточной медицины китайской ветви…[47]

на больных, подробно обследуя каждый случай клинически. На каждого больного составляются подробные карточки с двумя параллельными текстами. Записывается симптоматология по определению китайского врача и симптоматология по данным клиники. Дневник ведется на этих карточках тоже параллельно — на двух карточках. Значит, указываем температура 38, стул такой-то, не спал, возбужден и т. д. А он пишет свои вещи, он пишет может быть, про пульс, а не про стул. И в результате эти карточки нужно изучать по тем результатам, которые получаются.

В-третьих, также ведутся истории болезни больных страдающих гастритом — по этому же поводу. Это тема клинического порядка, которую мы могли бы осилить в довольно короткий срок. Мы такими больными обеспечены, гастритом завалиться можно сейчас и дизентерией — сейчас сезон. (Беленький: По тибетской мы берем только колит) — в колитах совсем запутаться можно. Туг, стало быть, я оглашаю по линии заболеваний, что мы хотим сейчас конкретно взять для изучения и кроме того, я хотел бы поставить вопрос об изучении действия пантов, пантокрина, медвежьей желчи, грибов Хэй-му-ор, корня си-шень, хвоста изюбря, кабарговой струи — на секрецию желудка, на сердечно-сосудистую систему, жень-шеня. Чтобы не показалось, что я слишком много беру, я должен указать, что я по этим веществам примерно систематически экспериментальную часть уже провел, так что фактически я уже заканчиваю последнюю часть. И дальше я наметил, что клиника, совместно с доцентом Маракуевым ведет работу по переводу главы о Жень-шене из Бэнь-цао-Гань-Му. Работа может быть выполнена в полгода.

т. БЕЛЕНЬКИЙ: Я хотел бы отметить о том, что он ставил в виде плана для той работы, которую нужно провести по его клинике с тем, чтобы это могло служить некоторым типажом для переработки таких же планов потому, что по установке, которая дана т. Раковским, работа должна вестись на определенных договорных началах со специалистами по объему работы с тем, чтобы мы могли на этой основе следить за результатами работы. (Вопрос: на каком сырье?) — Сейчас мы об этом будем говорить. Вы имеете в виду жиной материал? (Никольский: Я имею в виду лекарственные средства).

Наш план — стремиться обеспечить получение необходимых средств для экспериментальных клиник. Здесь указано, что нужно, в каком количестве это будет дано — нам важно, чтобы вы нам это обеспечили, соответствующие средства на это будут отпущены.

По линии тибетской у меня есть договоренность с Внешторгом о том, что они дадут соответствующие санкции беспошлинного провоза сюда из Монголии нужных нам лекарств потому, что у нас таких средств здесь не имеется.

т. НИКОЛЬСКИЙ: Я начну с маленького вопроса, с вопроса относительно тибетской медицины.

В свое время Бадмаев дал нам заявку, но, конечно, эту заявку разобрать было нельзя, и никто не был в состоянии ее выполнить: он дал монгольско-тибетские названия трав, написанные русскими буквами. Если бы он написал по латыни, мы могли бы по словарю установить; если бы он написал по-китайски или по-монгольски, можно было бы воспользоваться китайским или монгольским словарем.

Если давать заказ, нужно давать его так, чтобы он мог быть выполнен, и заказ Бадмаева, с сей точки зрения, был курьезен. Бадмаев мог быть заранее уверен, что ничего не получится.

В части тибетских растений у нас ничего не заготавливается. Я не говорю о таких средствах, как валерьяна и салатка — они применяются всюду, а о таких, которые применяются на Востоке, а у нас — нет. Может быть, мы эти средства знаем, но они с точки зрения коммерческой настолько мало эффективны, что никто не хочет их заготавливать. Например, заготовка растения спингому составляет всего 1.500 руб. Кто захочет ее заготавливать, когда валютный эффект мал, а канители много?

(проф. КОГАН: «На что он действует?»).

Это питательное средство. Если хотите знать подробно, у меня есть материал и могу им поделиться.

Вообще вопрос об импорте, о получении достаточного количества сырья очень сложен.

Жень-шеня у нас много, это так. Он дает большой коммерческий эффект, работают с ним 1.500 чел. Остальных средств — например, фань-гу-астрогала, пианьгаму — нет, и никто их не заготавливает.

Вопрос о сырье очень сложен и важен. Может быть, многие клиники хотели бы поработать над этим вопросом в порядке своей инициативы, но сырья нет. Может быть придется договориться с Центросоюзом, заготавливающей организацией, отобрать нужное нам сырье и попросить его заготовить. Я скоро буду на Дальнем Востоке, и думаю, что можно будет договориться с потребкооперацией, чтобы она заготовила те виды сырья, положение с которыми является чрезвычайно тяжелым.

Китайская номенклатура по растительному сырью, которую должны сейчас установить — китайская, латинская и частью из русских наименований состоит, у нас 600–700 наименований установлено. (Вопрос: Что вы предлагаете?) Я предлагаю конкретно, чтобы начать работу заняться все-таки морской капустой. Сейчас довольно много пишут о заболевании зоба на Дальнем Востоке, в Китае и что при лечении зоба успешно применяется морская капуста. Так что здесь может получиться очень быстрый и хороший эффект (Беленький: Вы ее относите к какой медицине?) — К китайской медицине. Вот я хочу, чтобы Енох[48] Израилевич пожал лавры от применения морской капусты, которая действительно очень полезна, и до сих пор морскую капусту никто не использовал. Я хочу сказать, что это несложный вопрос.

т. БЕЛЕНЬКИЙ: Вопрос стоит относительно тех средств, которые связаны с теми заболеваниями, которые нас интересуют.

т. КОГАН: Вот как мне подойти к вопросу о гастритах, чем их лечить. Мы думаем соляной кислотой, атропином, а они чем?

т. НИКОЛЬСКИЙ: Откровенно говоря, я подходил с коммерческой точки зрения.

т. БЕЛЕНЬКИЙ: Конечно, я считаю, что к вам вопрос доходит после того, как по линии клиники установлено какие средства нам нужны, 2) эти средства апробированы по линии институтов или они еще не известны и мы их ставим для исследования и к вам только просьба, чтобы вы помогали нам их добыть или для анализа, или для применения.

т. НИКОЛЬСКИЙ: Самое простое разрешить вопрос с точки зрения сырья. Я мог бы в значительной мере помочь в отношение китайских растительных ресурсов, я в этой области работал, был в Китае и имел определенные пособия.

Я просматривал наиболее ходовые распространенные товары, установил их наличие у нас — у меня имеется 500 китайских наименований и указания, в какой части их найти. Таким образом, частично работа мною проделана и ее не нужно будет начинать с азов.

т. БЕЛЕНЬКИЙ: Мы попросим Геноха Израилевича связаться с т. Никольским.

т. НИКОЛЬСКИЙ: Я могу дать сведения о том, какая часть растения используется, каков состав данного средства и от какой болезни китайцы его применяют.

т. БЕЛЕНЬКИЙ: Мы попросим выяснить вопрос — о потребных лекарствах, их количестве и тех лекарствах, которые имеют уже некоторое практическое применение у нас. Это будет продолжение той работы, о которой мы говорили с проф. Гаммерман.

т. НИКОЛЬСКИЙ: Сырье, о котором говорил проф. Коган, — медвежья желчь, хвосты — все это имеется.

проф. КОГАН: А куда сдавать химический анализ?

т. БЕЛЕНЬКИЙ: НИХФИ и проф. Штерн,

т. НИКОЛЬСКИЙ: В отношении пантов проделана большая работа проф. Павленко. Я думаю, что он не возражал бы принять участие в нашей работе.

т. БЕЛЕНЬКИЙ: Таким образом, мы договорились по вопросу о помощи нам в смысле сырья — во-первых; во-вторых, сговорились по вопросу о составлении списка наиболее ходовых лекарственных средств.

В-третьих, надо поговорить об экспедиции. Мы имеем ввиду организацию в будущем году экспедиции. Было бы очень желательно, чтобы вы приняли активное участие в этом деле. В экспедиции будут принимать участие также клиницисты. Это будет новая экспедиционная форма работы. Это будет продолжение клинической работы в экспедиционной обстановке. Каждая организация, принимающая участие в этой экспедиции, обеспечивает ее людским составом и кое-какими средствами.

т. НИКОЛЬСКИЙ: В отношении средств ничего не выйдет. Мы добивались некоторой суммы на проведение научно-исследовательской работы по жень-шеню. Наркомфин нам отказал на том основании, что мы не заготавливающая организация.

проф. КОГАН: А кто заготавливает?

т. НИКОЛЬСКИЙ: Центросоюз.

т. БЕЛЕНЬКИЙ: Надо туда обратиться. Кто именно этим делом ведает в Центросоюзе?

т. НИКОЛЬСКИЙ: ЛЕНТЕХКОНТОРА.

т. БЕЛЕНЬКИЙ: Какие есть еще вопросы?

т. КОГАН: В отношении плана, который я зачитал?

т. БЕЛЕНЬКИЙ: Мы его принимаем. Будем ставить вопрос в отношении ассигнования средств, а так как я имею принципиальное согласие по этому поводу, то вы уже можете договариваться в смысле привлечения работников и как только приедет т. Раковский, я могу этот вопрос поставить на заседании УМС.

т. НИКОЛЬСКИЙ: Я уезжаю скоро в Китай,

т. БЕЛЕНЬКИЙ: Поскольку вы активно участвовали в этом вопросе, мы бы вас просили продолжить эту работу, а именно в отношении номенклатуры средств, с указанием на китайском, на латинском и русском языках. Введение этой работы должно вестись таким образом, чтобы было указано, что встречается у нас в русской фармакопее. Эта работа для нас очень важна и мы бы зафиксировали ее за вами.

т. НИКОЛЬСКИЙ: Знание китайского языка мне позволяет в этом отношении много сделать.

т. БЕЛЕНЬКИЙ: Вот как будто все вопросы, которые мы намечали сегодня разрешить.

Проект подготовлен Инициативной группой.

I. Считать необходимым поставить серьезное и всестороннее изучение вопросов восточной медицины (в первую очередь — тибетской), в целях:

а) изучения истории медицины;

б) выяснения эффективности некоторых методов лечения, эмпирически применяемых в восточной медицине;

в) выяснения возможности использования в научной медицине некоторых из лекарств, применяемых в восточной медицине.

II. Отметить, что некоторое изучение восточной медицины уже велось в СССР (ВИЭМ, Хабаровский Мед. Институт, Монгольская экспедиция).

III. Поручить Бюро Ученого Медицинского Совета организовать изучение восточной медицины, с привлечением к этому делу, кроме органов НКЗдрава, — Ботанического Института и Института Востоковедения Академии Наук.

IV. Изучение должно вестись по следующим линиям:

а) собирания всей восточно-медицинской литературы и материалов по уже проделанной работе;

б) дальнейшего собирания лекарственного сырья, используемого в восточной медицине;

в) химического и фармакологического изучения важнейших лекарственных веществ восточной медицины;

г) клинического изучения, под обязательным контролем научной медицины, применения методов лечения восточной медицины на строго ограниченном кругу заболеваний;

д) привлечение для изучения восточной медицины восточных врачей, живущих в СССР и МНР;

е) установление связи с иностранными учреждениями и организациями, изучающими восточную медицину.

4. Организация научной связи с научно-исследовательскими учреждениями, работающими в смежных областях.

5. Организация семинара по изучению тибетского языка врачей и представителей специальностей, участвующих в работе по индо-тибетской медицине.

6. Организация работ по составлению гербария тибетских лекарственных трав (отечественного и иностранного происхождения).

7. Постоянная Комиссия при Научно-Мед. Совете Наркомздрава проводит свою работу в тесном контакте с клиникой тибетской медицины.

8. Комиссия имеет свое постоянное местопребывание в Ленинграде в следующем составе:

а) члены Ленинградской инициативной группы по изучению тибетской медицины и психо-физкультуры народов Востока (согласно прилагаемого списка);

б) представитель института Востоковедения Академии Наук;

в) лицо выделенное УМС;

г) Представитель Ботанического Сада Академии Наук;

д) руководитель клиники тибетской медицины.

9. Комиссия в основном работает по плану, утвержденному УМС и по утвержденному бюджету.

Ученый Медицинский Совет, заслушав на своем заседании от_апреля с.г. доклады проф. КАШКАДАМОВА, проф. ПОВАРНИНА, д-ра БАДМАЕВА о лечебных средствах и методах «тибетской медицины», доклады проф. КОГАНА (Витебский Мединститут), тов. БЕЛЕНЬКОГО — руководителя Монгольской медицинской экспедиции, проф. ГАММЕРМАН, изучавшей лекарственное сырье, применяемое в «тибетской медицине», востоковеда проф. ВОСТРИКОВА — о литературных источниках тибетской медицины» и заслушав прения, ПОСТАНОВИЛ:

1. Организовать всестороннее научное обследование подлинных, очищенных от всяких религиозных наслоений методов и лечебных средств, применяемых в так называемой восточной (тибетской) медицине.

Являясь результатом накопленного за многие века народного опыта, часть этих эмпирических средств входит в народную медицину вообще, которая во всех странах, в том числе — и в Европе, дала ряд полезных лекарственных средств, вошедших впоследствии в фармакопею.

2. Вместе с тем Ученый Медицинский Совет считает необходимым предостеречь против попыток возвести так называемую тибетскую медицину в научную систему, равноценную научной медицине, и категорически отвергает положение Ленинградской Инициативной Группы о необходимости «синтеза восточной и европейской медицины и построения на основе этого синтеза новой медицинской науки».

3. Современная медицинская наука развивалась на базе достижений естествознания и техники, глубокого изучения законов биологии и закономерностей функции человеческого организма, на основе точных методов микроскопического исследования и химического анализа и между нею и восточной медициной, основанной на эмпирике и голом наблюдении, существует такая же разница, какая существует между химией и алхимией, между астрономией и астрологией. Изучение восточной медицины — ее методов и приемов — представляет главным образом исторический интерес.

4. Наряду с этим Ученый Медицинский Совет обращает внимание на реакционные попытки буддизма и ламаизма воспрепятствовать внедрению современной научной медицины в быт народов Востока, противопоставляя ей тибетскую медицину, с целью сохранить их влияние на народные массы.

5. Изучение тибетской (восточной) медицины может принести пользу лишь в том случае, если оно будет проводиться людьми, вооруженными современными научными методами и на базе бесспорных достижений современной биологии и медицины.

Для этой цели Ученый Медицинский Совет считает необходимым:

Поручить Бюро Ученого Медицинского Совета организовать с участием ВИЭМа и Академии наук и с привлечением лиц сведущих в этом вопросе -

а) собирание и изучение подлинных руководств восточно-медицинской литературы;

б) собирание лекарственного сырья, используемого восточной медициной для его химического и фармакологического изучения;

в) клиническое изучение в научных институтах и клиниках «тибетской медицины» на строго ограниченном круге заболеваний, под обязательным контролем представителей научной медицины;

г) ознакомление с применением методов тибетской медицины и т. д.

Зам. Пред. Ученого Медицинского Совета НКЗ

X. РАКОВСКИЙ

Ленинградской Инициативной Группе по изучению Восточной медицины

В связи с получением Вами (с опозданием на пять месяцев) протокола заседания Бюро Ученого Медицинского Совета Наркомздрава от 7 апреля 1936 года, считаю необходимым заявить следующее:

Утверждение проф. Федорова о том, что «в СССР нет ни одного подлинного представителя Тибетской медицины» и что «доктор Бадмаев не может считаться таковым» — достаточно четко определяет отношение проф. Федорова ко мне и к моей врачебной деятельности.

Однако, для того, чтобы меня, врача с европейским медицинским образованием, всю жизнь посвятившего практическому и теоретическому изучению индо-тибетской медицины, в течение двух десятков лет лечившего только по способам и средствам этой медицины, чтобы меня назвать не подлинным представителем Тибетской медицины — надо быть решительно неосведомленным обо всем, что меня касается.

Ввиду этого я вынужден упомянуть, что помимо теоретического изучения восточной медицинской литературы и смежных восточных наук, я в течение многих лет работал практически под опытным руководством крупнейших специалистов в области восточной медицины как на Востоке, так и в Ленинграде. В течение всех лет моей собственной медицинской практики я продолжаю работу по изучению многовековой восточной литературы, находя в ней йодное теоретическое обоснование своей практической работы. В своей практике я неизменно исхожу из воззрений Тибетской медицины на здоровый и Больной организм и лечу только средствами восточной медицины.

Отражением и иллюстрацией моей деятельности, именно как представителя восточной медицины, служит мой личный архив, заключающий до 15 000 историй болезни.

На чем основано заявление проф. Федорова и чем вызвано оно? Или полным незнакомством с моей деятельностью или желанием во что бы то ни стало меня опорочить. Первое — говорило бы об опрометчивости его суждений, второе — недостойно советского врача и директора ВИЭМ’а.

Интересно, однако, выяснить кого же собственно проф. Федоров считает «подлинным представителем тибетской медицины». Не тех ли тибетских врачей Забайкальской области, которых он сам, в бытность заведующим Иркутским здравотделом, заставил прекратить свою деятельность?

В свое время, в ответ на запрос целого ряда учреждений (СНК, РКИ, АН СССР, Наркомздрав и Наркомпрос) о том, какой способ изучения восточной медицины я считаю наиболее целесообразным, я высказал мнение, что лучше всего создать отделение в ВИЭМ’е. На моем докладе в ВИЭМ’е, в декабре 1932 г. проф. Федоров не присутствовал; вообще по всем вопросам, обращенным к проф. Федорову, он направлял меня к своим помощникам, проявляя в отношении меня подчеркнутое равнодушие.

На заседании УМС от 7 апреля 1936 года проф. Федоров сообщил, что «ВИЭМ начал изучение тибетской медицины с организации экспедиции на Дальний Восток под руководством проф. Гаммерман для собирания растительного лекарственного сырья, применяемого восточной медициной. ВИЭМ’у удалось создать значительный фонд этих трав. Они хранятся в настоящее время в Москве».

Надо отметить, что подготовленные мною списки лекарственных растений и указанные мною специалисты были использованы при отправке людей в экспедицию. В этой части ВИЭМ ничего не сделал, дав только свои средства. Зато, по прибытию груза в Ленинград, началась безобразнейшая волокита с хранением трав. Груз неоднократно перетаскивали с места на место, хранили в вонючем коридоре помещения для опытных животных, под лестницей больницы имени Ленина, по которой носили покойников, мусор, грязь и т. д. Лекарственные травы, крайне чувствительные к температуре, сырости, запахам в течение нескольких лет лежат без всякого присмотра в условиях абсолютно вредных и губительных. Никакие мои просьбы, советы и указания не помогли, и теперешнее заявление проф. Федорова о «значительном фонде этих трав», который хранится в настоящее время в Москве» звучит насмешкой. Вероятнее всего — эти лекарства уже давно никуда не годятся. А, главное, здесь возникает вопрос — для кого и для чего проф. Федоров хранит эти травы в течение трех лет вместо того, чтобы их использовать по прямому назначению.

Лекарственные травы требуют большого ухода, исключительно внимательного и компетентного отношения. Своевременный сбор, хранение, сушка, сортировка трав, назначенных для клинического испытания и химических анализов может производиться только специалистами по строжайшей инструкции. А между тем травы эти, предоставленные сами себе, лишенные воздуха и надлежащего ухода, в ВИЭМ’е безусловно портятся. Мне известен случай, когда в ВИЭМ’е отсыревшие травы высушили, что привело их в негодность.

На этом ВИЭМ и закончил «изучение» восточной медицины, ибо то, что он делал в этой области дальше вообще не выдерживает никакой критики. В открытом при ВИЭМ’е отделении восточной медицины работал проф. Заводской. Я не только не возглавлял этого отделения, но даже не мог проводить своих методов лечения, имея возможность лечить больных только лекарственным способом.

Между тем Восточная медицина отнюдь не сводится к применению тех или иных лекарственных средств, но является прежде всего самостоятельной терапевтической системой, имеющей свою методику, знающей ряд еще и физиотерапевтических приемов, ей одной свойственных.

Проводимая восточным врачом система лечения — строго индивидуальна для каждого больного, хотя восточная медицина и располагает лекарственными средствами, действующими избирательно. Поэтому сводить восточную медицину лишь к использованию некоторых лекарственных средств — явный абсурд, вот почему я и настаивал на открытии самостоятельной клиники, где бы полностью применялся весь богатый арсенал восточной терапии, с ее диэтетикой, физическими методами лечения и пр.

Ни соответствующих условий, ни Соответствующего штата, ни возможности применить механотерапию и различные ванны я не имел, и, естественно, что ни о какой экспериментальной работе не могло быть и речи. Для характеристики отношения проф. Федорова к восточной медицине можно указать на следующий пример. Вскоре после открытия отдела восточной медицины он был по чьей-то инициативе переименован в «Отдел восточной и народной медицины», а впоследствии (утратив это «и») окончательно превратился в «Отдел восточной народной медицины». Это достаточно симптоматично. Проф. Федоров низводит восточную медицину до степени знахарства, хотя он по своему положению обязан знать, что как в европейской, так и в восточной — есть и научная и народная медицина.

Проф. Федоров говорит: «У меня создалось определенное впечатление, что Н.Н. Бадмаев систематически уклоняется от научной проверки средств восточной медицины».

Это заявление также неожиданно, как и неверно по существу. На протяжении многих лет я упорно, настойчиво добиваюсь создания восточной клиники, требую приглашения восточных врачей, крупных знатоков, представителей различных школ и течений, организации библиотеки восточной медицинской литературы, непременно настаиваю на открытии аптек и, наконец, затрачиваю массу времени и энергии на составление списков лекарственных формул на пяти языках, предоставив эти списки всем заинтересованным организациям.

Об этом прекрасно знает проф. Федоров, точно также, как знает, что в Ленинграде при моем участии создана инициативная группа из авторитетных представителей европейской медицины по изучению восточной медицины, что при Академии Наук создан специальный семинар для этой же цели. Это заявление тем более непонятно, что проф. Федоров прекрасно знает, что я лично ни в чем не заинтересован кроме передачи моих знаний и опыта государству.

Наконец самым возмутительным и порочащим мое имя является заявление проф. Федорова о том, что «есть основание предполагать, что импортированные ВИЭМ’ом восточные лекарственные средства были в основном использованы Н.Н. Бадмаевым для своей практики».

О каких «импортных лекарственных средствах» говорит проф. Л.Н. Федоров?

В течение многих месяцев я работал над составлением упомянутого выше большого списка на пяти языках для получения импортных лекарственных средств. Но, несмотря на энергичные напоминания об отправке людей для закупок по этому списку, проф. Федоров ничего не сделал. В этом деле были заинтересованы различные авторитетные учреждения. НКВД в разное время предлагал трех своих представителей для поездки — тов. Ритов, проф. Презент, начальник Забайкальской экспедиции тов. Виноградов (знаток тибетских лекарственных трав). Командующий войсками Ленинградского округа предлагал доктора медицины Пышкина, но всякий раз проф. Федоров упорно всех отводил. И вопрос о закупке импортных лекарственных средств так и остался открытым и никаких импортных лекарственных средств ВИЭМ не получил. Так проводил свою «работу» по изучению восточной медицины проф. Федоров.

О каких же импортных средствах говорит проф. Федоров? Не о тех, надеюсь, которые я получал для своей личной аптеки через военное ведомство, через Алексея Максимовича Горького, СНК и через Комиссию содействия ученым. Это решительно никакого отношения к ВИЭМ’у не имеет и, повторяю, средства были получены мною для моей аптеки, дабы не оставлять без необходимой помощи большой круг известных людей, пользуемых мною. Здесь кстати отметить, что во время работы моей в качестве консультанта в отделении восточной медицины ВИЭМ’а я лечил больных лекарствами из своей аптеки, так как ВИЭМ своей не имел. Проф. Федоров, по-видимому, плохо знаком с положением дела: для ВИЭМ’а по большому списку требуется 200 названий, а те очень маленькие количества (около 15–20 названий), которые я получал время от времени, шли только на пополнение моей аптеки, так как сложные рецептурные формулы не могут составляться по одним импортным лекарствам и должны быть смешаны с отечественными. Оттого так необходимо было бы получить импортные лекарства, что из одних забайкальских растений также невозможно составить рецептурных формул. Если даже, как говорит проф. Федоров, «по просьбе Н.Н. Бадмаева ВИЭМ выписал некоторое количество восточных лекарственных средств» и «эти медикаменты были переданы в распоряжение Н.Н. Бадмаева» — то какие собственно обвинения предъявляет мне проф. Федоров. Что должен был я делать с этими медикаментами? Хранить их, как проф. Федоров в ВИЭМ’е свои, и ждать их гибели?

Зачем же понадобилось проф. Федорову об этом разговаривать на заседании Ученого Совета.

Очевидно только для того, чтобы дискредитировать меня в глазах Ученого Совета, хотя бы таким образом.

Я обращаю внимание Инициативной Группы на то обстоятельство, что в основном выступление проф. Федорова на заседании УМС по вопросу о восточной медицине свелось к личным нападкам на меня. Ни одного делового пред ложения, ни одной организационной детали, ни слова по существу вопроса.

В свете такого выступления становится ясной работа ВИЭМ’а в деле изучения восточной медицины и причина того явления, что совершенно некомпетентное в данной области лицо берется судить о том — является ли доктор Бадмаев «подлинным представителем тибетской медицины» или таковым не является.

Обращаю внимание Инициативной группы на то обстоятельство, что при любой попытке, какой бы то ни было авторитетной организации, помочь работе по изучению восточной медицины — проф. Федоров решительно отклонял эту помощь, ссылаясь на то, что только ВИЭМ может этим заняться. А между тем ВИЭМ не только ничего не сделал в этом деле, но, как видно из вышеизложенного материала, вряд ли что-либо сделает в дальнейшем. Основание для такого прогноза дает мне тот факТ, что проф. Федоров не только неоднократно отклонял предложение военного ведомства, НКВД, Ленинградской инициативной группы и др., в связи с интересующим нас вопросом, но и при всех попытках каких-либо мероприятий разных организаций и ответственных лиц он неизменно дискредитирует и мою личную деятельность и идею изучения восточной медицины, беря всю работу на себя и в то же время решительно ничего в этом направлении не делая. Не будучи ни в какой степени знатоком восточной медицины, но выступая в качестве авторитета перед соответствующими организациями, и «защищая» необходимость изучения восточной медицины, он по существу подготавливает общественное мнение против изучения восточной медицины, чем наносит делу огромный вред.

Предоставляю Ленинградской инициативной группе по изучению восточной медицины высказаться по существу изложенного.

Само собой разумеется, что я работать в атмосфере, созданной проф. Федоровым — не могу и не желаю.

Что касается Ленинградской инициативной группы, то я и в дальнейшем охотно буду помогать ей своими знаниями и опытом в области изучения индо-тибетской медицины.

Ленинград.

13 октября 1936 г.

Н. БАДМАЕВ

Наркомздрав — СССР

ЛЕНГОРЗДРАВ

ЛЕНИНГРАДСКАЯ КЛИНИКА

ВОСТОЧНОЙ МЕДИЦИНЫ

21 июня 1937 г.

№ 70

Ленинград, ул. П.Лаврова 10

тел. № Ж.2.53.74

Руководящий, научный и профессорско-преподавательский персонал

1. Директор Курсов Д-р Н.Н.БАДМАЕВ

2. Замдиректора по учебной и административной части В.В.ДОБРЫНИН

З.Зам. Директора по Научно-Исследовательской Части (НИС) Проф. К.И.ПОВАРНИН

1. Председатель Проф. В.П.КАШКАДАМОВ

2. Зам. Председателя Л.Л.ВАСИЛЬЕВ

3. Ученый Секретарь А.К.БОРСУК

1. По курсу анатомии и физиологии Проф. Л.Л.ВАСИЛЬЕВ

2. -»- психологии А.К.БОРСУК

3. -»- гигиены В.П.КАШКАДАМОВ

4. -»- общей патологии

5. -»- частной патологии Д-р Н.Н.БАДМАЕВ

6. -»- фармакологии и фармакопеи Н.Н.БАДМАЕВ (восточная фармакология и фармакопея)

«- Д-р ИСАКОВ или ГАВРИЛОВИЧ (Западная гомеопатическая фармакология)

7. -»- лечебной физкультуры Проф. И.М.САРКИЗОВ-СЕРАЗИНИ — специалист по отдельным видам физкультуры

8. -»- физиотерапии: Д-р Н.Н.БАДМАЕВ

восточной

западной

9. -»- психотерапии Проф. К.И.ПОВАРНИН, доц. БИРМАН, Д-р ПОВОРИНСКИЙ

10. Психотерапевтический практикум:

а) По аналитической и рациональной психотерапии Доц. БИРМАН

б) По суггестивной психотерапии Гипнотизер Н.А.ОРНАЛЬДО

11. Физиотерапевтический практикум: Д-р ТАМЕРГОНОВ Ч.Д.

а) По восточной механотерапии Асс. ГРЕБЕШКОВ П.М.

1. Зав. психофизиологической лабораторией Проф. А. К. БОРСУК или Проф. Л.Л. ВАСИЛЬЕВ

2. Лаборант ПАРМАН ВЛ.

3. Зав. кабинетом, библиотекой и лекторским Бюро по восточной психофизкультуре и психофизиотерапии Проф. И;И.ПОВАРНИН

1. Зав. Диспансером

Д-р ЯКОВЛЕВА Е.П.

2. Восточный врач специалист по индо-тибетской медицине Д-Р ТАМЕРГОНОВ Ч.Д.

3. Психотерапевт Доц. БИРМАН или д-р МАРГУЛИС

4. Механотерапевт ГРЕБЕШКОВ А.М.

1. Заведующий Д-р ЗОДБОЕВ

«УТВЕРЖДАЮ»

ЗАМ.НАРКОМА

(Вышинский)

«»……………….193 г.

ВОПРОС:

Вами подано на имя Заместителя Народного Комиссара Внутренних Дел т. БЕЛЬСКОГО заявление, в котором Вы признаетесь в том, что по заданиям осужденного по делу «троцкистского параллельного центра» врага народа АРНОЛЬДОВА А.М., подготовляли террористический акт против Секретаря ЦК ВКП(б) т. ЕЖОВА. Вы подтверждаете это свое заявление?

ОТВЕТ:

Да, подтверждаю.

ВОПРОС:

Расскажите при каких обстоятельствах Вы установили с АРНОЛЬДОВЫМ связь на контрреволюционной основе и получили от него задание о совершении террористического акта против т. ЕЖОВА.

ОТВЕТ

Прежде чем ответить на этот вопрос, я хотела бы рассказать о своем прошлом, о том каким образом я вообще скатилась на контрреволюционный путь борьбы с ВКП(б).

Формирование моих контрреволюционных взглядов складывалось под влиянием моего первого мужа БОКИЯ Глеба Ивановича, с того времени, когда БОКИЙ вместе с ТРОЦКИМ вел борьбу против ЛЕНИНА по поводу Брестского мира в 1918 году. С тех пор мое политическое мировоззрение пошло не по пути ЛЕНИНА.

В 1920 г. я вступила в ряды РКП(б), уже зараженная оппозиционными настроениями. Дальнейшему росту и углублению этих настроений крепко способствовала та среда, в которую я попала. Я работала в качестве личного секретаря КРЕСТИНСКОГО, ПРЕОБРАЖЕНСКОГО и СЕРЕБРЯКОВА, людей оппозиционно настроенных и неоднократно высказывавших при мне свои симпатии к ТРОЦКОМУ.

Одно время, когда я отошла от непосредственного влияния этих людей (Крестинского, Серебрякова, Преображенского) — мои нездоровые настроения стали постепенно заглухать. Выйдя замуж за МОСКВИНА в 1923 г. я попала в другую жизненную обстановку. С1927 г. я жила с МОСКВИНЫМ в Москве, где он занимал видное положение в качестве Зав. Орготделом ЦК ВКП(б), что очень импонировало мне — его жене, создав положение вполне удовлетворяющее меня. В этой обстановке жизненного благополучия мои прежние оппозиционные взгляды не проявлялись.

Но после того, как МОСКВИНА в 1931-32 перевели из ЦК ВКП(б) на работу в Нарком-тяж- пром, у нас обоих появилось чувство озлобления против ЦК и это послужило вновь толчком к оживлению моих прежних оппозиционных настроений.

Эти настроения нашли энергичную поддержку в лице моего частого собеседника — АРНОЛЬДОВА Арона Марковича (осужденного по делу «параллельного троцкистского центра»), с которым я познакомилась еще в Ленинграде и который все последние годы продолжал бывать у нас и в Москве. АРНОЛЬДОВ в прошлом меньшевик, человек оставшийся таковым и после Октября, постоянно высказывал при мне недовольство руководством ВКП(б) и правительством.

Особенно резко АРНОЛЬДОВ, почувствовал обиду МОСКВИНА, начал высказываться после того как МОСКВИН был снят с работы в ЦК ВКП(б). Используя мои собственные настроения, он искусно наводил мою мысль на необходимость борьбы с руководством партии методами террора и, в частности, на необходимость устранения ЕЖОВА, против которого, как он знал, я была особенно сильно озлоблена.

После 17-го С’езда партии, когда МОСКВИНА вывели из состава ЦК ВКП(б) разговоры с АРНОЛЬДОВЫМ приняли уже определенную конкретную форму и я приняла на себя обязанность устранить ЕЖОВА.

ВОПРОС: Каким путем Вы предполагали выполнить данное Вам АРНОЛЬДОВЫМ задание и что конкретно сделали для этого?

ОТВЕТ: Для совершения террористического акта над ЕЖОВЫМ предполагала использовать доктора БАДМАЕВА Николая Николаевича. БАДМАЕВ — авантюрист, шарлатан, «д-р Тибетской медицины» был известен мне, как человек с антисоветскими настроениями, поддерживающий живую связь с заграницей через своего брата, тоже врача, проживающего постоянно в Польше.

БАДМАЕВ старался всеми мерами проникнуть в руководящие партийные круги и несмотря на свою любовь к деньгам и наживе лечил бесплатно ряд ответственных работников и членов их семей. Среди своих пациентов БАДМАЕВ считался большим специалистом в области лечения туберкулеза, которым как раз болел ЕЖОВ, и я решила использовать это обстоятельство.

Считая БАДМАЕВА человеком, который готов пойта на любое преступление, я предложила ему постараться заинтересовать ЕЖОВА своими методами лечения туберкулеза и включиться в его лечение с тем, чтобы найти затем средство устранить ЕЖОВА (залечить или отравить — смотря по обстоятельствам), не вызывая против себя подозрения.

БАДМАЕВ мое предложение принял; план этот осуществить однако не удалось, так как БАДМАЕВУ принять участие в лечении ЕЖОВА не пришлось.

ВОПРОС: Расскажите подробнее, что Вам известно о БАДМАЕВЕ, в каких Вы находились с ним отношениях; когда при каких обстоятельствах Вами было сделано ему предложение — принять участие в террористическом акте против т. ЕЖОВА.

ОТВЕТ: С БАДМАЕВЫМ я познакомилась в 1933 г. у себя на квартире в Москве. Привел его к нам директор ВИЭМ ФЕДОРОВ Лев Николаевич. БАДМАЕВ в то время начал работать в системе ВИЭМ.

Со времени знакомства с БАДМАЕВЫМ он стал лечащим меня врачом. Встречи у нас происходили у меня на квартире. Приходил он каждый раз, что приезжал из Ленинграда в Москву. Отношения у нас сложились хорошие. Мне нравился его облик — человека умного замкнутого, сдержанного, скупого на слова. Приезжал из Ленинграда БАДМАЕВ, примерно, раз в месяц-полтора. Я охотно проводила в разговорах с ним вечера.

Однажды во время посещения БАДМАЕВЫМ моей квартиры я спросила его — не сын ли он того старика БАДМАЕВА, что славился своим искусным врачеванием в былые времена и лечил царскую семью. БАДМАЕВ сказал, что он его родственник и что многое из тибетской медицины он почерпнул от него, работая под его руководством. С удовольствием вспоминал он «доброе старое» время, когда «легко было работать, когда всяк являлся сам себе хозяином, был частный капитал, и личная инициатива и энергия давала возможность быстро подниматься по пути к богатству; а теперь в условиях советского режима очень трудно, ибо все национализировано, централизовано, убита частная инициатива».

В этих разговорах ясно проглядывало хищническое лицо крупного дельца — частника. С нескрываемой завистью рассказывал БАДМАЕВ о своем брате, живущем в Польше, также враче тибетской медицины, которому удалось поставить на широкую ногу свое лечебное дело за границей и с которым у него (БАДМАЕВА) были тесные, крепкие связи.

Как я уже говорила БАДМАЕВ всячески старался проникнуть в качестве лечащего врача в круги ответственных работников, главным образом, в среду военных и работников НКВД. И это ему вполне удавалось. С его слов я знаю, что у него в Ленинграде были прекрасные отношения с бывш. руководящими работниками НКВД. Пригласили его лечащим врачем и в семью протежировавшему ему ЯГОДЫ.

Вскоре после поступления на работу в систему ВИЭМ БАДМАЕВУ отсюда пришлось уйти, ввиду его делячества и стремления к наживе и халтуре. Это обстоятельство весьма озлобило БАДМАЕВА, так как лишило его возможности проворачивать свои дела по организации поликлиники восточной медицины под маркой ВИЭМ.

Изыскивая пути для того, чтобы самостоятельно устроить в Ленинграде «Восточную Поликлинику» БАДМАЕВ подобрал здесь группу врачей и профессоров, которые совместно с ним подали в Наркомздрав заявление о необходимости такого рода учреждения. Затем БАДМАЕВ устроился лечащим врачем в семью КАМИНСКОГО (Наркомздрава) и заручился согласием КАМИНСКОГО на организацию его дела. Несмотря однако на поддержку КАМИНСКОГО, дело подвигалось медленно, так как встретило препятствие в высших партийных инстанциях. Это вызвало у БАДМАЕВА злобную досаду.

В течение длительного знакомства со мной БАДМАЕВ начал относиться ко мне с большим доверием. Его обычная молчаливость и сдержанность стали сменяться искренним доверительным отношением. Он стал все чаще говорить на общие политические темы, высказываясь откровенно в своем враждебном отношении к советской социалистической системе.

БАДМАЕВ энергично высказывался против колхозного строительства, говоря, что из этой затеи ничего не выйдет, так как крестьяне спокон веков являются собственниками в души и только сильный, крепкий мужик — хозяин, кулак, как теперь его называют, может поднять благосостояние деревни и дать стране необходимое количество товарного хлеба. Также вызывала его негодование и система Нарком-внешторга, мешающая «живой торговой связи» с иностранными государствами. Не любя трудовой люд, он отрицательно относился к мероприятиям правительства по линии здравоохранения, говоря, что раньше рабочий и крестьянин никогда не лечился и был здоровее, а теперь вот «все курорты ими забиты настолько плотно, что интеллигенции негде летом полечиться».

Чаще я начала встречаться с БАДМАЕВЫМ в период 1936–1937 гг. Осенью 1936 г., примерно в октябре месяце я однажды говорила с БАДМАЕВЫМ об ЕЖОВЕ — секретаре ЦК ВКП(б). Так как отношения у нас уже сложились достаточно искренние я откровенно рассказала ему о тех недобрых чувствах, которые питала к ЕЖОВУ, как к главному, на мой взгляд, виновнику вывода МОСКВИНА из ЦК ВКП(б). Моя горячая негодующая речь была БАДМАЕВЫМ выслушана сугубо внимательно, но в тот вечер он на нее внешне никак не реагировал.

Спустя некоторое время, в один из своих приездов в Москву, в конце ноября 1936 г. БАДМАЕВ, зайдя ко мне вечером, когда обычно никого дома не бывает, вернулся к нашему разговору об ЕЖОВЕ, отзываясь о нем с большой неприязнью. Помня задание АРНОЛЬДОВА, я решила использовать этот разговор для того, чтобы привлечь БАДМАЕВА для совершения террористического акта над ЕЖОВЫМ.

БАДМАЕВ среди своих пациентов считался большим специалистом в области лечения туберкулеза, которым, как я слышала, болел Н.И. ЕЖОВ. Вот это то обстоятельство я и решила использовать для того, чтобы устранить ЕЖОВА при помощи БАДМАЕВА, которого предполагала включить в лечение ЕЖОВА и затем залечить или отравить его смотря по обстоятельствам.

В этой плоскости я и повела разговор с БАДМАЕВЫМ. БАДМАЕВ долго молчал, видимо, что-то обдумывая, но затем сказал, что он согласен с моим предложением, но что сегодня уже поздно и он более детально поговорит со мной в следующий раз, тем более, что предложение мое очень серьезно и ему необходимо крепко подумать. На этом мы в тот вечер расстались.

Следующая встреча у нас происходила в декабре 1936 г. Придя ко мне вечером как обычно, БАДМАЕВ сказал, что он согласен принять участие в совершении террористического акта против ЕЖОВА и что для осуществления последнего у него имеются медикаменты, которые дадут возможность медленно, но верно сгубить ЕЖОВА. БАДМАЕВ просил меня принять все меры к тому, чтобы ему удалось проникнуть лечащим врачем в семью ЕЖОВА. Помочь БАДМАЕВУ в этом отношении мне было, однако, трудно, а поэтому я предложила ему самому изыскать эти пути, используя свои связи в НКВД.

ВОПРОС: Вы говорите, что БАДМАЕВ был связан через брата с заграницей. Дайте показания, что Вам известно о характере этой связи.

ОТВЕТ Я должна рассказать еще об одном обстоятельстве, о котором умолчала в своем заявлении Зам. Народного Комиссара Внутренних Дел.

Дело в том, что БАДМАЕВ являлся японским шпионом и мое обращение к нему с предложением принять участие в террористическом акте против ЕЖОВА он использовал для того, чтобы завербовать для шпионской работы в пользу Японии и меня.

ВОПРОС: Расскажите при каких обстоятельствах Вы были завербованы БАДМАЕВЫМ и какую работу вели по его заданиям.

ОТВЕТ: Это произошло при той же встрече с БАДМАЕВЫМ в декабре 1936 г., во время которой он дал окончательно согласие взять на себя выполнение террористического акта над ЕЖОВЫМ. Заявив мне о том, что он согласен выполнить мое поручение (устранить ЕЖОВА), БАДМАЕВ перевел разговор на то, что и я в свою очередь должна помочь ему в одном деле, которое его интересует. Я, не зная еще в чем дело, ответила, что конечно с радостью исполню его желание за его согласие помочь мне в моем деле.

Тогда БАДМАЕВ приступил к изложению своей просьбы. Очень осторожно, издалека, он повел речь о том, что он через брата и Польшу связан с одним иностранным государством. На мой вопрос — с каким — он ответил не сразу, но потом сказал, что это Япония. БАДМАЕВ говорил, что его интересуют сведения военного порядка секретные решения нашего правительства и т. п. и что он думает, что через меня, достаточно близко стоящей к работникам центральной власти, он сможет получить ряд необходимых для него сведений.

Это предложение БАДМАЕВА ошеломило меня, так как заниматься шпионажем я никогда не собиралась. Видя мою растерянность, явную нерешительность, БАДМАЕВ сказал, что ставит это непременным условием для совершения теракта над ЕЖОВЫМ, иначе он не только откажется, но сумеет сообщить о моих замыслах в НКВД. Таким образом я оказалась в сетях. Что было делать. Навязчивая мысль об ЕЖОВЕ продолжала грызть меня; любой ценой я согласна была убрать его из жизни. И вот таким путем я встала на ужасный путь шпионажа.

Давая БАДМАЕВУ свое согласие включиться в его работу по шпионажу, я тут же оговорила, что никаких сведений ни военного порядка, ни по линии секретных решений партии и правительства я давать не смогу, так как стою в стороне от большой жизни. Единственно чем я располагаю, это данными своей работы в Главзолото. БАДМАЕВ остался этим весьма недоволен сказав, что при желании я могла бы изменить образ жизни и быть ему полезной.

Работая с января 1935 г. в Главзолото в качестве Зам. нач. Якутского отдела, я располагала сведениями как о количестве приисковых управлений в Якутской республике, так и о плановых заданиях относительно объема добычи треста «Якутзолото». Благодаря этому я имела возможность удовлетворить просьбу, и даже уже не просьбу, а вернее требование БАДМАЕВА. Я взяла на себя обязательство по линии шпионажа, а БАДМАЕВ еще раз с горячностью подтвердил свое обещание, помочь мне в отношении теракта над ЕЖОВЫМ.

При следующей встрече уже в конце января 1937 г. я спросила его, что удалось ему сделать по делу ЕЖОВА. Он ответил, что принимает все меры, но что действовать приходится осторожно, дабы не навлечь подозрений.

Встретились как всегда у меня на квартире. В этот его приезд я передала ему первые сведения о расположении приисковых управлений, находящихся в системе треста «Якутзолото». Он сказал, что этого материала мало, что его интересуют главным образом общие запасы золота. Но я твердо решила воздержаться от этих данных, к тому же работая на определенном участке я лишена была возможности оперировать этими данными, ибо они носили сугубо секретный характер и нам — отдельным работникам не были даже и известны.

Затем мы уговорились, что следующие сведения я дам ему в феврале или марте, в зависимости от того, когда прибудут с места годовые отчеты о работе треста «Якутзолото» в целом за год и когда будут известны плановые разверстки главка на 1937 год. В этот вечер больше не удалось говорить с ним, так как домашние мои собрались к ужину.

В конце февраля, приехав из Ленинграда в Москву, он позвонил мне по телефону, прсся разрешение зайти ко мне, спросил есть ли у м: ня что-либо новое, сказал, что пробудет в Москве несколько дней. Придя ко мне, он очень торопился и на мои упорные и настойчивые вопросы, когда же он примется за «лечение» ЕЖОВА, он начал уверять меня, что это оказалось очень сложно и трудно, но что он, якобы, принимает все необходимые меры.

Время шло, дело затягивалось и у меня начало возникать подозрение, что он просто отлынивает, хитрит и, видимо, ему не хочется браться за это дело. К этой встрече я приготовила ему материал по золоту, взятый из годового отчета за 1936 год. Он опять начал ворчать, что этого мало, что я, по существу, не выполняю его просьбы. Произошла некоторая размолвка и он облекся в свою обычную холодную сдержанность.

Эта встреча оставила тяжелый неприятный осадок у меня. И я начала уже самостоятельно думать над вопросом о теракте над ЕЖОВЫМ.

АРНОЛЬДОВА уж не было и таким образом я осталась одна. Задача была трудная и вряд ли даже выполнимая, т. к. я нигде не бывала и с кругом больших людей давно уж не встречалась. Но мозг работал и я тщательно продолжала обдумывать пути и возможности выполнения теракта, имея в виду все же БАДМАЕВА и его медикаменты. Для этой цели я решила возобновить былое знакомство с ЕЖОВЫМ, войти в их дом. Решила принять меры к знакомству с его женой и постараться через нее ввести туда БАДМАЕВА.

В марте однако я заболела тяжелой формой гриппа, а в начале апреля был арестован БОКИЙ и я насторожилась и временно отложила свои поиски путей возможности для возобновления знакомства с ЕЖОВЫМ; в половине же июня меня уже арестовали.

Мною прочитано. Записано правильно.

С. Бокий

ДОПРОСИЛ: СТ. ЛЕЙТ.

_АЛИ