1977. «Берлин-Остбанхоф».

Восточный вокзал Восточного Берлина.

Последняя остановка перед Стеной.

Кроме меня и таинственного пассажира, купе не покидавшего с самой Москвы («Культурный атташе», – шепнул мне по секрету проводник из предпенсионных гэбистов), так далеко заехала только Римма Казакова3. Мы пересекались в ЦДЛ, не говоря о том, что я ее видел на снимках в газетах и журналах, а тут купе поэтессы оказалось через одно от меня. Одновременно мы выходили в коридор и курили, глядя каждый в свое темное окно. Поэтесса косилась в мою сторону, то ли ожидая, когда с ней заговорю, то ли потому, что распространял аромат американских сигарет. Репутация у нее была скорее либеральная, но я решил не знакомиться. И сейчас себя с этим поздравлял. Встречали ее с букетом, но кто? Не гэдээровские коллеги по перу, а офицеры СА. Молодые, щеголеватые. В плащах и белых шелковых шарфах. Празднично оживленные (а как же? Юбилей: 60-летие родной им власти…). Один, вынося ее багаж, обернулся: «Мы вас заждались, Римма Федоровна…» Ах, вот оно что. Турне по советским военным базам. Культобслуживание тоталитаризма… Мысль поразила отчужденным холодом. Вот так, подумал я, и становятся отщепенцами. Теряя снисходительность тепла, которое «по ту сторону добра и зла». Самоотщепляясь от всесоветского Древа жизни… Но мне поэтессу, для которой ГДР была пределом мечтаний, было жалко – да и галантных лейтенантов тоже. Видимо, до конца еще не отщепился. И это несмотря на мой международный брак. Воплощение «единства противоречий». Брак, который сам по себе стал высшей школой «Анти», причем в квадрате – как антисоветизма, так и антикоммунизма (не одно и то же!), но, с другой стороны, превратил в выездного баловня судьбы. Тридцати еще не стукнуло, а следую в Париж уже второй раз в жизни…

В мае, в мае куковала на Ленгорах кукушка, а после Дня защиты детей выпускница филфака МГУ Аурора Гальего приехала к Долорес Ибаррури и сказала, что встретила «Его».

– Все мужчины – сволочи, – с порога отрезала историческая женщина. Почетный председатель компартии Испании, Пассионария жила теперь в московском изгнании и к дочери лучшего друга и единомышленника Игнасио Гальего, который работал в Париже, относилась как бабушка к внучке.

– Правда, бывают среди них и нежные, – пожалев обескураженную «внучку», снизошла Долорес к сволочам. – Надеюсь, не советский?

У Ауроры упало сердце.

Икона международного коммунизма, Долорес была антисоветчицей. Не столько по причине идеологии, сколько на почве «веселия Руси», унаследованного и приумноженного страной ее изгнания, где попрали завет основоположников: «Коммунизм – это прежде всего трезвость!» В свое время породнившаяся с кремлевским тираном, Долорес своими глазами видела, какой трагедией было для него пьянство родного сына Василия. Лучший друг и собутыльник Василия, приемный сын Сталина Артем Сергеев, ставший потом советским зятем Пассионарии, трезвостью тоже не отличался и в отставку вышел не маршалом артиллерии, а всего лишь генералом и уже после того, как брак его с дочерью Долорес распался, несмотря на детей, трех ее любимых русско-испанских внуков. По всему по этому убедить главу своей партии, что избранник ее начинающий писатель, а не алкоголик, Аурора не смогла. «Если нет, так будет. Знаю я советских!»

И Долорес заключила:

– Выброси все это из головы и возвращайся во Францию к отцу! Ты нужна ему там!

В дверях сунула ей деньги. Не потому, что «внучка», а такое было у нее обыкновение. Без денег в руку соплеменников из своего дома Пассионария не выпускала.

Аурора вернулась в Солнцево. Этот областной город за московской окружной дорогой еще прославится всемирно как рассадник российской организованной преступности. Пока преступники эти подрастали, там, на снимаемой мной квартире в шлакоблочном доме по адресу Северная, 1, начинали мы с Ауророй нашу совместную жизнь. Сидя даже не на пресловутых бобах, а в полной жопе. Поэтому я удивился, когда она швырнула на журнальный столик пачку разлетевшихся червонцев.

– Откуда столько?

– От Долорес Ибаррури.

Мое удивление сменилось изумлением.

– Что, от той самой?

– От той самой.

– Которая «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях»? Которая «Но пасаран»?

– Вот именно, – подтвердила Аурора с сарказмом, зная, что это самое «они не пройдут» теперь адресовано нам с ней как паре.

– Разве она еще жива?

Аурора только пожала плечами.

– Женщина в метро сказала мне: «Бесстыдница!»

Обычно она ходила в джинсах, а в тот раз на ней было парижское платье, присланное матерью. Морковно-оранжевое и с черными полосками. Не то чтобы совсем прозрачное, но выглядела она в нем совершенно иностранно: как из другого мира. Она из него и была, несмотря на свой почти безупречный русский. Но этот, другой ее мир был современным, тогда как Пассионария… Я понимал, что Аурора хочет сменить тему, но слишком сильным было потрясение.

– Каким же образом ты с ней знакома?

У нее на коленях выросла, могла ответить мне Аурора, но она только фыркнула. К тому моменту наш роман был в самом начале, о друг друге мы знали мало, а конспирацию моя новая любовь впитала с молоком матери (дававшей ей грудь в сигаретном дыму подпольных собраний и без отрыва от дискуссий). Чтобы не отпугнуть советского студента своей мультикультурной картиной мира, Аурора представилась мне дочкой рядового члена партии, «публициста» газеты «Мундо Обреро». Она не врала, ее падре постоянно там печатался. А больше знать мне было незачем. Студенческий наш роман был «в отмеренных сроках». Виза в ее фальшивом испанском паспорте стремительно «истекала» – слезами, в числе других флюидов. По ночам она говорила, что через год вернется на «жуке», набитом под завязку «голуазами» и «житанами», и мы уедем в Прибалтику и на Кавказ, но я в продолжение не очень верил. Во Франции ей уже было забито место преподавательницы в университете Клермон-Феррана, где за год вполне мог нарисоваться какой-нибудь синеглазый усач типа Жака Ферра, певца, который «Potemkine». Тогда как мне здесь не светило ничего хорошего, что чувствовал я, так сказать, подвздошно. Ко всем моим прегрешениям еще и «связь с иностранкой»… В МГУ за это отчисляли, что означало, в моем случае, забритие в ряды Вооруженных сил, а там… Она мне пересказала свою любимую картину «На последнем дыхании». Так мы себя и чувствовали тем московским летом. Обреченными героями Годара.

Кончилось все это тем, что во Францию Аурора не улетела. Бросила вызов всему и всем, начиная с Долорес Ибаррури. Проснувшись в день отлета и окончания визы, порвала билет на самолет, подожгла клочки и прикурила сигарету. «Увези меня куда-нибудь». В следующем поколении парижский испанец Ману Чао9 прославит этот подвиг: Clandestino, ilegal10…

Мы долго были вместе. Москва, Париж, Мюнхен… Разлучили обстоятельства. Жена осталась работать в Германии, я переехал в Прагу.

После совместного уик-енда она уехала ночным, и показалось – вместе с жизнью. В «дуплексе» остался запах духов Guerlain, французская книжка по психоанализу, распечатанный блок сигарет и Мину́ – так она назвала свой подарок. Гладкую, искрящуюся, совершенно черную кошку. Подобрала где-то в Старом городе во время одинокой прогулки в субботу, когда я работал.

– Чтобы не скучал, – сказала Эспе́.

Какая уж тут скука. В понедельник во время ланча бросился в «Bílá labuť»14 за «вискасом» и бегом домой. Но накормить чертовку не успел. Уходя на работу, забыл закрыть окно на первом этаже. Как только вошел в свой «дуплекс» на седьмом этаже, Мину одним прыжком оказалась на подоконнике. Не успел я вскрикнуть, как длинная живая чернота скользнула в приоткрытую щель и пропала. Разбилась… объял меня ужас. Но как это возможно? Я к кошкам относился с уважением, в пространственной их ориентации не сомневался, а уж от пражской горожанки подобной глупости не ожидал. С порога бросился к окну, распахнул раму, перегнулся…

Когда осознал себя, все было уже непоправимо.

Нет, я не вывалился, успев зацепиться изнутри носками туфель.

Все остальное повисло вниз головой над улицей.

Винохрадска ее название. Бывшая Сталинская…

Седьмой этаж – тут высоко. «Дуплекс» надстроен на шестиэтажном доме лучших времен Австро-Венгерской империи. Что-что, но потолки на людей тогда не давили.

Кровь приливала к серому веществу. Ужас ситуации в этом веществе призрачно формировался на заднем плане, на переднем же имел место легкомысленный позитив. Мину была жива. Но чудом. «Дуплекс», он времен позднего социализма, надстроен над роскошью сецессиона из бетонных блоков, и снаружи никаких, разумеется, архитектурных «излишеств»: ни украшений, ни карнизов. Стена была отвесной, гладкой. Завершаясь, к счастью, каменным выступом крыши изначального здания. Выступ был узким. Поперек ботинок не поставить. Но черная кошка держалась, лапки в пучок и выгнув спину в ужасе от своего безумного прыжка. Притершись правым боком к закопченной стене. Сознавала, что идти некуда.

Спасение могло к ней явиться только сверху, но рука моя тянулась к Мину и не доставала. Еще немного, и я бы смог схватить ее за шкирку. Я вытягивал пальцы, пытаясь мысленно их удлинить.

Соцнадстройка отличалась от своей имперской базы. Стена шириной в ладонь. Оконная рама в одну створку. Впечатление, что вылез из окна вагона. Перегнувшись по недомыслию так, что центр тяжести меня как тела выпал наружу. От полного и безвозвратного выпадения удерживали только ноги, разверсто упертые изнутри по обе стороны окна. Ноги пока держали. На втором этаже «дуплекса» стоял степпер, на педалях которого эти ноги я качал по кардиопричинам. Была надежда, что они не подведут, когда я решусь на то, чтобы это проверить. Но если судорога схватит раньше?..

– Мину, Мину, Мину…

Я тянулся рукой и сам себе не верил, что, находясь в здравом рассудке, последовал за этой черной идиоткой. Как это случилось? Появившись в доме, Мину стала носиться с этажа на этаж и стала причиной того, что… Толкнула, короче, нас в объятия. Поэтому? Из благодарности за..?

Глядя на кошку сверху, окольным зрением я видел с высоты озаренную осенним солнцем Винохрадску, которая завершалась там, за мостом внизу, Музеем и бывшим парламентом бывшей ЧССР, а ныне местом моей работы, на которую, кстати, пора было возвращаться… Может быть, служебный долг придаст мне лишних сил?

– Мину-Мину-Мину…

Ну догадайся же выгнуться так, чтобы я смог тебя схватить… Рискуя вывернуть руку из плечевого сустава, я вытянул ее так, что в поле зрения попал и «Český rozhlas». Здание Чешского радио на той стороне улицы было немногим выше моего. Конструктивизм, располосованный фабричного вида окнами. Гранитные колонны входа. Отсюда в 1968‐м пражане взывали к Западу, почему Советы в первую очередь рванулись сюда своими танками. Но безоружные им дали бой. Я видел фото пражан, погибших перед «Розгласом». На тротуаре и на этой мостовой. Они, скуластые, сжимая кулаки, лежали у колес машин тех лет, имея вид несдавшийся. Как будто подтверждая дискутабельный тезис, что человека можно уничтожить, но нельзя победить. Буду ли выглядеть я аналогично? Тем яростным трупам было кристально ясно, за что они сражаются, и эта ясность сопроводила их отсюда и в Вечность, когда мир каждого застреленного моими тогдашними компатриотами перевернулся и стал выглядеть так, каким его видел сейчас я. С пыльно-красным трамваем, лениво лязгающим по рельсам поперек сизого, асфальтово-каменного неба…

Тем трупам – да, им было ясно…

А моему живому, повисшему на ниточке?..

Мысли в голове, переполненной кровью, возникали во множестве, проклевывались и за отсутствием времени исчезали недодуманные, но этот вопрос показался мне самым отчетливым.

– Мину, Мину, Мину…

И призыв вдруг дошел до кошачьих мозгов. Кошка попятилась к руке, с поворотом вцепилась в рукав и как ни в чем не бывало, ну совершенно непринужденно взметнулась по предплечью, по спине и соскочила в квартиру.

Я остался в полном одиночестве под неизбежным по причине закона гравитации и не сулящим ничего хорошего каменным небосводом, с которого доносились безмятежные звуки лета в городе. Теперь, когда исчез мотив, мое висение вниз головой над Винохрадской являло собой полное торжество абсурда. Пора приступать к акробатическому этюду без сетки и страховки. Там, внутри квартиры, мои задние конечности, превратившись в своего рода крюки и не щадя поверхности начищенных туфель, цеплялись за грани окна все ниже и ниже. Стараясь не соскользнуть, чему способствовала шероховатость халтурно отштукатуренного бетона. Сохраняя двойной удерживающий эффект – на одном бы носке-крюке не удержаться. Носок зашарил по стене ниже уровня окна, наткнулся на скользкое железо, обогнул и уцепился за прочность, сравнимую с грифом штанги. Внешне проложенные трубы уродовали «дуплекс», но в борьбе за возвращение центра тяжести пришли на помощь. Второй зацепился за «штангу» тоже. И это стало поворотным моментом… Усилием икроножных и брюшных я вышел из пике. Задом соскочил на ламинат и повернулся. О…

Все это время я был в квартире не один. У лестницы, ведущей на второй этаж, стоял незнакомец с портфелем. Опрятно и серенько одетый пражанин тридцати лет с лишним из окраинных панелаков15. Намерения не читались. Ясно, что чех и что не друг: в единоборстве с окном на помощь не пришел, а мог бы схватить меня сзади за ремень. С другой стороны – не помог и выпасть…

Но как он вошел? Неужели, несмотря на предостережения службы безопасности, я оставил входную дверь незапертой? А запер ли ее он? Глаза спасенную Мину не находили. Сиганула на лестницу?..

Вправляя манжеты в рукава, спросил на смеси чешского с немецким, чем могу помочь пану.

– Помощь – это я…

Он тряхнул портфелем. Звякнуло железо. Отец, который в немоцнице16, послал его устранить протечку.

Отличало сына от отца отсутствие массивности, мастеровитых усов и трудовой озабоченности. Вид такой, что все ему безразлично. Монопенисно, как говорят теперь в стране моих радиоусилий.

– Надеюсь, ничего серьезного?

– Srdce17.

– О…

– Жить будет, но переписал на меня квартиру…– Сын померк, но от вздоха удержался. – Так что здесь протекает?

– Всё.

– А именно?

Пришлось демонстрировать социалистические унитазы. Уже на первом этаже новый мой хозяин утомился так, что на втором сразу вышел на лоджию и раскинул под небом Праги руки. Тем самым напомнив заставку французского тиви, под которую нередко рыдала моя дочь: с улетающими на сон грядущий птицечеловечками. Сказал, что работает на том же предприятии, что отец. Только не рабочим. Инженером. Но не это было главным. Он на самом деле оказался птицечеловеком. Планеристом. Пилотом дельтаплана. Поведав это, чех уже не мог остановиться. Начинал с роупджампинга, вы понимаете? Прыжки на резиновом канате. Потом как крылья выросли. Какая недвижимость с ее протечками, и все земное вообще, когда его призвание – полет…

Пришлось прервать.

– Работа, – показал я пальцем на здание их бывшего парламента, сданное Гавелом под Радио Свобода / Свободная Европа за один доллар в год…

И клацнул по стеклу своих наручных.

Опаздывал я уже непоправимо, а сначала надо ведь найти чертовку.

Эта кульминация – одна из кратчайших, потому что и само событие заняло не более секунды. 21 ноября 2000 года, после конференции в Лас-Вегасе (мой доклад был о парадоксах мужества), ее участников повезли в один из самых знаменитых и живописных природных парков в США, Зайон (Zion National Park). Всей компанией двинулись вдоль каньона: справа отвесные скалы, слева пропасть, но дорога широкая, удобная. Правда, порой ее перерезали большие лужи, которые надо было обходить или перепрыгивать. Мы шли и разговаривали с Мариэттой Чудаковой, за нами на некотором отдалении – Наталья Иванова, Алла Латынина и Марк Липовецкий. Впереди показалась лужа, я подал Мариэтте руку, мы разбежались и перескочили ее. В этот момент на то место, откуда мы начали разбег, упал огромный камень. Ровно на секунду опоздала наша неминуемая смерть. Случай или Провидение? Остается в силе тютчевское: «никто еще не разрешил вопроса».

Но мой вопрос не в том, своею или чужой волей был низринут камень с вершины. Бог весть что там произошло. А вот когда не знаешь, что произошло в тебе самом, – это еще таинственнее и страшнее. Своей или чужой волей я вдруг поспешно взял Мариэтту за руку, чтобы перескочить через лужу, начать разбег именно с этой точки, не ближе и не дальше. Было ли это мое предчувствие? Или знак свыше, подсказка Провидения, милость Бога? Или просто случай?

И еще более загадочный вопрос – о взаимосвязи двух неизвестностей. Как эта внутренняя воля или предчувствие, спасшее нас, соотносятся с той волей или Провидением, которое сбросило этот камень с горы? Решило убить – и решило помиловать? Мгновенная перемена участи? Или это просто встреча двух случайностей, позволившая камню и нам ПОЧТИ пересечься и все-таки счастливо миновать друг друга? Почтим это удивительное «почти»!

Апрельский день 1983 года. Мне только что исполнилось 33. Недавно мы переехали на новую квартиру – в космический треугольник Москвы, образованный Звездным бульваром, улицей Академика Королева и Аргуновской. С рюкзачком я отправляюсь за покупками и беру с собой книгу – «Мертвую зону» Стивена Кинга, чтобы читать в очереди. Вот и наш гастроном на Королева… Бедный, стандартный набор. Среди всего прочего купил и банку сгущенного молока.

Возвращаюсь из магазина – и на ходу продолжаю читать. Рюкзачок с мелкими покупками на левом плече, книга в правой руке. И вдруг – сильный удар слева. Отлетаю, встаю, пытаюсь понять, в чем дело. Передо мной стоит грузовик средней упитанности, называемый полуторатонкой, – и трясется от резкого торможения. За стеклом – бледное лицо водителя, который тоже трясется. Но не вполне за стеклом, а за его уцелевшими остатками, поскольку оно разбилось вдребезги и его осколками усеяны капот машины и асфальт. И только тогда я начинаю соображать, что этот грузовик на меня наехал. А я жив, и мне даже не особенно больно.

Зачитался, не обратил внимания на поперечный узкий переулочек, из которого эта машина и выскочила прямо на меня. Только я почему-то без шапки. Куда же она подевалась? Рядом на мостовой ее тоже нет. Подхожу к кабине – успокоить водителя, извиниться за невнимательность. Он протягивает мне шапку. Оказывается, она от толчка влетела в его кабину через разбитое лобовое стекло. Такой силы ударчик!

Как это могло случиться? Что спасло меня от неминуемой гибели или по крайней мере от серьезнейшего увечья в столкновении с грузовиком? Полторы тонны – против моих 70 килограммов. Мы сшиблись в упор: мой бок – его перед. Неужели помог рюкзачок, болтавшийся у меня на плече? Когда я его открыл, банка со сгущенкой оказалась помятой – но не лопнувшей: прочный металл! Неужели она меня и спасла, спружинила удар? Или высшая сила набросила невидимый покров?

Шофер был все еще ошеломлен – я его успокаивал и твердил о его невиновности, демонстрируя книгу – вот она, проклятая, меня отвлекла, а вы тут ни при чем. У меня чуть-чуть текла кровь с одного из крыльев носа. Он повез меня в поликлинику, где мне наложили два мелких шовчика. В кабине грузовика висело удостоверение шофера с надписью: Ринат Гибайдулин. Боже, как раз в это время во мне уже бродил замысел книги, которая потом получила название «Новое сектантство». И главной фигурой в ней уже значилась профессор-атеист по имени Раиса Омаровна Гибайдулина18. Книга еще была в тумане, но это имя я уже знал твердо. Так он кто – брат этой моей воображаемой Гибайдулиной? Она его ко мне подослала с какой целью? Убить? Спасти?

Посмотрел потом в словаре значение имени Ринат. Ну конечно, Renatus, «вновь рожденный».

Мы с ним сердечно попрощались, оба счастливые, что так легко отделались. Три дня после этого я провел дома, полеживал, приходил в себя, играл с детьми… Стивена Кинга я с тех пор не открывал. Это надо же, какая книга мне попалась и куда завела! «Мертвая зона».

…А с самим Кингом через 16 лет случилось нечто похожее, но с худшими последствиями: во время прогулки неподалеку от дома, на обочине шоссе, он был сбит минивэном, отлетел и упал в кювет. Множество переломов, операций, трудное возвращение к жизни… Причем этот сюжет отчасти был предсказан им самим в романе «Мизери», где писатель попадает в автомобильную аварию, а затем оказывается в плену у своей поклонницы, которую он раньше, под тем же именем Мизери, описывал в своих романах… Чем не профессор Гибайдулина и шофер Гибайдулин? Какие-то незримые нити связывают автора и его персонажей… И писателей и читателей, даже таких далеких и случайных, как Кинг и я.

Сравниваю свой «смертный опыт» с твоим, Сережа, зависанием над Прагой в попытке спасти жизнь кошке. Хотя это кульминации и параллельные, но совсем разные. Смерть шла за мной, но я не шел ей навстречу, не смотрел ей в лицо. Лишь задним числом я осознал, что мог умереть. А перед тобой это бесконечное число, небытие, маячило впереди, глядело на тебя в упор с городских крыш и тротуаров.

В марте 2017 года мы с женой отправились в недельный круиз по Карибскому морю, от Майами до Ямайки, с заходом в Мексику и на Каймановы острова. Компанию Celebrity нам рекомендовали как одну из самых респектабельных. Шестнадцатипалубная громада под романтическим названием «Силуэт». Океан, солнце, пляжи – и прекрасная каюта с открытым балконом, чтобы все это наблюдать и радоваться жизни. А заодно и завершить срочную работу.

Сидим на балконе, обсуждаем, печатаем, правим. У компьютера кончилась зарядка, вернулись в каюту, чтобы дотянуть провод до розетки.

И вдруг – оглушительный взрыв. Кажется, что небо треснуло над кораблем или сам он вдруг обрушился в пучину вод. Нет, это взорвалась стеклянная перегородка, отделяющая наш балкон от соседнего. И вся груда осколков со скоростью взрывной волны обрушилась на стол, за которым мы только что сидели. Всего на несколько минут мы разминулись с этой волной, которая забросила осколки даже внутрь каюты.

Служащие все подмели, а мы стали ждать от администрации сочувствия, извинения, а может быть, даже компенсации за пережитый шок, как вроде бы положено по американским стандартам. Вспоминали, что за пролитый стаканчик слишком горячего кофе «Макдоналдс» выплатил обожженной клиентке сотни тысяч долларов… А нас чуть не ранило или не убило. Психологическое потрясение, моральные терзания, метафизическая тревога… Не дождались. Утром подошли сами к административной стойке. Нас обрадовали известием, что физически мы не пострадали, а за остальное они не отвечают. В порядке утешения эти две милые, но несгибаемые дамы сообщили, что такие взрывы изредка случаются, когда на океане происходит перепад температур. Стекло ведь чувствительный материал, оно не все спокойно переносит (в отличие от человека).

К вечеру администрация опомнилась и перевела нас в другую каюту, выше палубой, рангом и рядом мелких привилегий. К нам даже был приставлен персональный butler (не смею перевести словами «лакей» или «дворецкий»). Впервые в жизни мы пользовались услугами столь высокопоставленного лица, в самом деле весьма услужливого. Надеюсь, мы не слишком обременяли его, как и он нас.

Но и в этой роскошной каюте балкон был с точно такими же стеклянными перегородками, которые океан, затемпературив, мог легко разнести на кусочки. И мы, грешные, несмотря на знак, посланный свыше, все так же выходили на этот балкон, валялись в шезлонгах, распивали подаренное администрацией шампанское. А между тем, проходя на больших палубах под стеклянными крышами или даже просто приближаясь к окнам, мы, еще не оправившись от шока, чувствовали исходящую от них угрозу. И даже разыскали название своего новоприобретенного недуга: кристаллофобия – боязнь стеклянных предметов.

Хрупок человеческий мир – я бы его укрепил!

Я должен был родиться в те дни, когда моего отца Юрьенена Сергея Александровича «незабываемого» 1919 года рождения, – его отец, мой дед, уже сидел в «Крестах», – смертельно ранили двумя винтовочными выстрелами на КПП при выезде из Франкфурта-на-Одере. Простреленная шинель висела в шкафу у бабушки и дедушки в Ленинграде на Пяти углах. Я в нее заворачивался и стоял в темноте с его урной в руках. Слушал голоса извне и отождествлял себя с отцом, на которого, как все мне говорили, был похож «как две капли». Ирония этой гибели «по ошибке» до меня еще не доходила, но вопросами уже я задавался: как же так? Убит в Германии, но «нашими»? Дед, который в год своей смерти рассказал мне, 11-летнему, свою версию, даже назвал фамилии стрелявших солдат. Оба остались безнаказанными как действовавшие по уставу, и дед подвергал их словесно таким египетским казням, что от ужаса перед открывшейся мне неутоленной жаждой мщения фамилии убийц я позабыл, и сейчас видится мне лишь крапива с кирпичами, должно быть, не случайно в детстве заросшие зеленью руины навевали жуть: Крапивин? Кирпиченко?

Ехал отец в Берлин, делегатом на партконференцию СВАГ. А принят был братьями-славянами за беглеца в западный сектор оккупации. Все понятно, эксцесс шпиономании. Но, расширяя пространство иронии, можно сказать, что тем самым судьба сына была предвещена, разве не так?

Однако сначала должно было мне родиться. А весть о случившемся на КПП остановило изгнание плода. Такой метафорой, исполненной агрессии и драматизма едва ли не библейского, назван соответствующий процесс в учебниках акушерства и гинекологии. Мыслителя немецкого поражали звезды над нами и моральный закон внутри, тогда как русского – тайна бесперебойного прихода в этот мир младенцев (и соответствующую запись из «Дневника» Л. Н. Толстого можно бы предпослать эпиграфом к упомянутым учебникам). Тайной моего явления стало то, что мамин организм отказался меня рожать. Десять дней, которые последовали, потрясли наш вынужденный симбиоз. Пугаясь собственного цинизма, я не мог не предположить, что организм, который выносил этот плод, превратился в ловушку. Если вообще не обратился против практически завершенного младенца с безумной целью родить его обратно. Иначе откуда встроенный в меня механизм саморазрушения? Не исполняю ли тем самым бессознательную волю, вступившую в конфликт с моим собственным проектом по возникновению?

Я чувствовал себя прелюбодеем мысли. Как можно было огласить все это в период нашего совместного существования?

Выбирая свободу, был уверен, что больше не увижу маму. Но пришел Горби, и мама приехала ко мне в Германию, которая признала ее право на компенсацию за подневольный труд в арбайтслагере. Потом она приехала и в Прагу, где мы закончили начатую по компьютерной переписке книгу «Германия, рассказанная сыну». Рассказчице было 83, сыну 56. И он впервые узнал подробности, которые должны были пропасть. Вот местомиги этого «смерторождения», – даже и с документами…

Германия, рассказанная сыну:

Я постараюсь сейчас все точно вспомнить.

9 января 1948 года вечером с соседями (Петуховы) мы решили на следующий день съездить за творогом и молочными продуктами (Петуховым известно было, куда ехать).

Утром 10 января папа твой уезжает в Берлин по работе, обещает вернуться через пару часов (у меня появились боли). Папа предупредил Петухову (мы на одной лестничной площадке жили). Мне дал задание собирать сводки с участков по работе. Какие сводки? Данные с верфей. По репарациям. Было рано, я легла в постель… Сон как явь. На скамеечке у батареи напротив меня сидит девочка, черные волосы закрывают лицо. Я поднимаю волосы и вижу лицо папы и понимаю, что это наша девочка, но лицо как у папы сейчас. Взрослое.

Я не знала, что будет мальчик. Это папа все так говорил. Я хотела мальчика. Когда я забеременела, помочь рожать согласился доктор Кран (Krahn): «Помочь немного можно. Нужно сделать укол…» И сделал. Записал в книге, у него книга была толстая… Номер ампулы. Надо бы его разыскать…

Проснулась и стала звонить по участкам (в городах). Это проходило всегда очень быстро, а в то утро никак не могла добиться.

Звонок из Берлина: «Что у вас случилось?!» Я, думая, что это на наш с тобой счет вопрос от папы, отвечаю: «Пока еще ничего и никого».

Звонок в дверь. Открываю – Петухова. «Мы с вами срочно едем в деревню, как договорились вечером». Я: «Мне что-то неуютно, побаливает в спине». Она: «Ничего страшного, нам близко ехать».

Я пошла одеваться, оглянулась, а она рвет телефонный провод. «Что вы делаете?» – «Отключаю звонок, там сын мой спит». Я: «Но это телефонный провод!..»

И в этот миг звонок. Она не дает мне трубку, но я вырываю ее и слышу детский голос сына старшего лейтенанта Уланского: «Ваш дядя в госпитале раненный».

Я:

– Сергей Александрович уехал в Берлин.

Он:

– Папа мой приехал и привез фуражку вашего дяди.

Я бросилась в машину и в госпиталь.

Идет операция.

Мы с тобой ждем, и ты решил остаться во мне еще на десять дней. 21 января после двенадцати ночи ты родился. В госпитале города Франкфурта-на-Одере.

С 10 января до 12‐го я провела у папы в палате. Доктор сказал, что мне и тебе нужен отдых. Поезжайте домой, выспитесь, а завтра к обеду приезжайте.

13‐го я приехала к завтраку. Меня не пустили в палату – уборка. К обеду позвали (все это время сидела в коридоре-холле). Папу переодели, вымыли, побрили, подстригли и при мне переложили в постель – чистую, застеленную, подушки взбитые. Он очень весел, розовый. Мне: «Я так тебя ждал, а тебя все нет!» Я ему говорю, что я с утра уже здесь, но не пускали. Он: «Да, да…» Потом: «Поправь мне подушки, а то мне не поправляли». Я немного поправила (ведь все только постелили при мне). Он: «Вот видишь! Как хорошо теперь стало мне». И пришел доктор, сказал: «Вы видите, кризис прошел, ему нужен отдых, он засыпает, устал, и вы идите, отдыхайте, а к ужину приходите, а лучше мы позвоним, когда он проснется».

Вечереет. Ветер, дождь со снегом, гололедица. Машина с Куртом-шофером день и ночь у дверей. Шофер в машине, уезжал только обедать. У него родился тоже малыш.

Вдруг звонок. «Приезжайте». Сестра из госпиталя.

Едем.

Доктор-немец, 90 лет:

– И ему колют пенициллин? С 10‐го числа? Не понимаю ваших русских. Такое дорогое лекарство. Ведь он труп!

Я замерла.

– Как?

– Конечно. Зачем это?

Я тут же встала и ушла. «Фашист…»

Уехала и не попрощалась.

Ураганный ветер швыряет даже машину, нас заносит, машина кружится, но благодаря судьбе и Курту в трамвай не врезались, все обошлось, и мы с тобой добрались до госпиталя. Меня перехватили доктора и сестры, провели, уговаривая, что нужно проверить ребеночка, а уже потом можно в палату к папе. Проверили, дали лекарства, сделали мне укол. «Не вставайте, переждите пару минут». И вдруг сказали: «Ваш муж умер». Я бросилась к окну. Палату папы видно, яркий огонь горит, но сил у меня уже не было. Меня положили на кушетку, а доктора все говорили, говорили…

Утром его увезли в Берлин, а я не знала, ждала чего-то. Приехали, привезли уйму венков и урну.

Вот мы и снова были вместе.

Когда привезли папу в госпиталь, он сказал врачам: «Жена должна сегодня рожать сына. Сохраните ее и сына».

Это я запомнила.

ВОЙСКОВАЯ ЧАСТЬ Полевая почта – 28965

16 января 1948 г.

№ 161/3

СПРАВКА

Техник-лейтенант Юрьенен Сергей Александрович 1919 г. рождения поступил в войсковую часть полевая почта № 28965 на излечение 10 января 1948 года из войсковой части полевая почта № 30584 по поводу ранения.

Умер в части 14 января 1948 года.

ДИАГНОЗ: слепое пулевое ранение, проникающее в брюшную полость, с повреждением печени, 12-типерстной кишки и поджелудочной железы и слепое осколочное ранение мягких тканей в области локтевого сустава.

Командир в/ч ПП 28965 подполковник Божко

Копия верна: Зав. Дел Младший лейтенант Аскинази

ПРИКАЗ

Уполномоченного транспортного Управления СВАГ при Берлинской Дирекции ВПС 16 января 1948. № 8. гор. Берлин. Содержание: по личному составу

§ 1. Уполномоченного водного района Франкфурт/О техника-лейтенанта ЮРЬЕНЕН Сергея Александровича считать погибшим при исполнении служебных обязанностей и исключить из списков Советской Военной Администрации в Германии.

П. п. Уполномоченный Транспортного управления СВАГ при Берлинской Дирекции ВПС

гвардии полковник Дубровский

М.п. Зав. Дел.

Младший лейтенант Аскинази

Наследник этих документов, я вглядывался в них годами, пока не прозрел иное измерение, и даже не без намека на темы, предстоящие сыну «исключенного из списков». А именно небольшой, ущербный, но явно славянский бог… русская литература (Спокойно, Маша!.. «вы не должны бояться моего имени…») ну и, конечно, как без него, Зав нашими Делами, земными и небесными.

Божко, Дубровский, Аскинази…

Мама:

Я рожала в военном госпитале, там же, где папа умер.

После родов лежу я. Вдруг на стене туман, из тумана выходит твой отец, сидит он в кресле-качалке, в халате, курит трубку… пускает дым, и все, опять уходит… Это я доктору говорила, меня это видение преследовало: папа все смотрит с доброй улыбкой, как будто пришел меня проведать. Но я себя не вижу, а его вижу – в кресле, в домашней обстановке… и трубка. Это не сон. Видение. И не один раз, и каждый раз – одно и то же. Меня посещало часто: может, это всего лишь инсценировка, а он жив и где-нибудь в «органах», в какой-нибудь стране? Но языка не знает, и вообще не может быть, что бросил меня так… Но как это может быть? Умер – а так живо его вижу?

Врач говорила: от переживаний. Все это пройдет.

Покой. Оцепенение, и вся забота о тебе, все для тебя.

Пришла бывшая хозяйка, где мы жили, фрау Дальвиц, а с ней фройляйн Лени, которая выходила тогда замуж за машиниста-немца, поезда водил в Брест, в Россию. Фрау Дальвиц – баронесса. Когда едешь из Франкфурта в Берлин, то проезжаешь и ее имение, оно так и называется Дальвиц. Она принесла тебе и мне вещи, и тебе цветок цикламен, темно-розово-красный и внутри белое начало. Очень красивый. Не красный, а малиновый. Принесли ночные рубашки с кружевами, комбинации, кружевные, тоненькие, пеленки, простыни тонкие, говорит, что ребенку с нежной кожей надо тонкие… Ты ей очень понравился, лежишь такой вальяжный, ни разу не вякнул.

– Что собираетесь делать?

– Уезжать.

– Позвольте дать совет… Ваш гороскоп: удачу будете иметь в торговле.

И стала упрашивать остаться в Германии, сказала, что унаследую все ее имущество, квартиру, магазин…

– Куда вам ехать?

– В Таганрог, – говорю, – к дочери, к свекрови, – больше мне некуда было.

– Фрау Ленни уходит к мужу, мы с вами будем жить в пяти комнатах, ваш сын будет моим внуком.

– У меня еще дочь, я не могу.

– Муж фрау Ленни вам дочку привезет.

– Нет, спасибо вам большое. Филен данк… Но нет.

Это было самое лучшее предложение, сделанное мне за всю жизнь. А я даже чай не предложила им. В таком была состоянии, что не до чего…

Меня упрашивали, как ребенка, побыть в больнице до того, как тебе два месяца будет, в санаторий предлагали потом до полного излечения. Но звонили из Ленинграда каждый день и вечер, плакали – и бабушка твоя, и дедушка. К ним и уехала. С тобой и урной с папой…

Перед отъездом сдала под расписку его личное оружие.

Перед смертью мама велела позвонить по скайпу мне в Америку. Последние слова: «До встречи на звезде…» И через пять минут, сказал потом мне брат, который был при ней, ушла. В ту бездну, которая после жизни совсем другая, чем до зачатия. «Разницы в их черноте нет никакой, но в бездну преджизненную (считал Набоков, сам себя опровергая, см. увертюру к «Другим берегам») нам свойственно вглядываться с меньшим смятением, чем в ту, в которую мы летим со скоростью четырех тысяч пятисот ударов сердца в час».

Мама улетела, а я сижу вот, вперившись в эту обратную вечность, из которой веет лаской. Что и понятно. Последующее небытие – «навеки»: что ясно было и поэту Андропову в его должности шефа КГБ. Тогда как предыдущее non-being плодотворно, аки райский вертоград. Не сказал бы с определенностью, что предпочел бы остаться в том небезнадежном небытии, лелея там возможность почти что невероятного выигрыша во вселенской лотерее. Так или иначе, мне он выпал, и это необратимо. Даже если бы постигла судьба прожить в околоплодном пространстве только девять месяцев, чтобы оказаться бездыханно выброшенным на берег мира и стать биоотходом. Откуда же чувство, что родился в результате противоборствующей схватки Высших Сил и как бы… вопреки?

Хор благодарно славящих взирает неприязненно и требует немедленно встать в ряды. Грасиа, мол, ля вида за то, что так много мне дала.

И разве нет?

Так отчего же медлю?

У Германа в фильме «Хрусталев, машину!» в привокзальной пивной на мгновение возникает клиент: «У меня папа татарин, мама татарка, а я русский… Мне нравится быть русским!»

Мне тоже в детстве нравилось. Палкой размахивал, сказок наслушавшись: «Мой меч – твоя голова с плеч!»

Между тем исконно русской у меня была только бабушка.

Дед, конечно, был русский герой (хотя и плохой, «империалистической» войны). Но своим «норманнским» видом он гордился и напоминал, что мы – Юргенены, финские родственники влиятельного шведско-питерского семейства Юргенсонов. На углу Невского и Лиговки у этих Ю. был магазин на полквартала (там он и сейчас, когда я это пишу августовской ночью 2022-го. И тоже на букву «ю»: ювелирный. Что же до прадеда-ювелира, то в оцифрованном справочнике «Весь Петербург» он с начала XX века и вплоть по 1917 год значится как Юрьенен).

Так или иначе, мне с моим дедом было на что опереться в чувстве странности-иностранности (а также – Шкловского не забываем – остранения).

И вот мне одиннадцать. Июнь 1959-го. Город Минск. То есть еще Минск, потому что скоро объявят мне рейс на Ленинград, куда я улечу один, востребованный дедушкой. Меня провожает мама. Здание того замечательного сталинского аэропорта, несмотря на протесты белорусской общественности, уже снесено, но он все еще во мне, а я в нем, и в данную минуту мы с мамой в его буфете: со стаканами кофе с молоком, а у нее в руке еще и коржик зажат в бумажке, – занимаем столик. Одноногий, «стоячий», круглый, мраморный. Кофе всего лишь только теплый, вкус неважный, зато с первого глотка накатывает взрослость.

Мама взглядывает то в окно, то на меня. Она знает о причине неотложности моего отлета, дед болен (и в сентябре на похороны мы полетим с ней вместе). Это она от меня скрывает. Но (по закону психического равновесия) внезапно выдает другую тайну: про другого моего деда.

Знаю ли я, почему Алексей (ее супруг и мой отчим) называет ее Австриячкой? В таганрогском детстве так ее дразнили. (Меня во дворе дразнят Лорд, о чем я ей не говорю.) «А знаешь, почему? Отец мой был австриец».

Мгновенно меняется картина мира.

«Как?.. Но это же мой дед? Второй мой дедушка?»

Мама кивает виновато.

Нет, на нее я не сержусь: там драма, переходящая в трагедию. Австро-венгерский военнопленный прикалывает к френчу красный бант и остается в новой России, где влюбляется в жену большевика. Тот воюет на Гражданской, когда в 1921‐м возвращается больным победителем, у жены – новорожденная дочь. «Я…» – подтверждает мама. Большевик удочеряет девочку, дает ей свою фамилию Москвичев и умирает от ран. Возвращается Петер-Теодор, как называют в немецких колониях Приазовья (а в космополитическом Таганроге – Петр Федорович) овцевода и сыродела, получившего образование не где-нибудь, а в Англии. Воспитывает дочь как иностранку. Наряжает во все присылаемое ему семьей из Австрии. Обещает забрать с собою в Вену. Но уехать туда не успевает. Аншлюс. Австрию присоединили к Рейху. Папа получает письмо от брата: «Вернешься – попадешь в гестапо». И папа берет советский паспорт.

«И что?»

Мама бросает подозрительный взгляд на мужчину за соседним столиком. Не отвечая, крошит малосъедобный коржик.

У меня хватает ума не добиваться ответа. Зря, что ли, до этого момента она отмалчивалась на все расспросы: а где второй положенный мне дед? Куда девался?..

У стоячего столика ноги меня держат, за мрамор не хватаюсь, но все плывет. Внутри смятение и хаос. Идет преображение если не мира, то его картины. Меняется «точка сборки», сказали бы сегодня последователи Кастанеды. Но и я тогдашний понимаю, что момент должен быть отмечен на скрижалях. Направляюсь к киоску «Союзпечати» и приобретаю записную книжку и карандаш с лиловым набалдашником: с одной стороны писать, с другой стирать. Решаю вести дневник: ведь есть с чего начать…

Не говоря про первый полет на самолете.

На Пяти углах дед из халата не вылазит. Когда он снова начинает, как полз во ржи среди раздутых австрияков, я выдаю новость, с которой прилетел. «Ну да, – говорит дед, который, по-моему, в курсе, – он у тебя воевал под знаменами Франца-Иосифа, а я…» Империя на империю – это ладно. Величины непомерные. Неинтересно. Но что друг против друга сражались вы, мои родные деды, – это да… – Ты мог его убить? Он мог убить тебя?..

Я ужасаюсь.

Дед гладит меня по голове. Зная, что скоро оставит меня наедине с этой страной. И парой юных красивых призраков, которые в моей душе продолжат убивать друг друга, неведомо за что воюя: ведь иностранец – не один из них, а оба…

«Хаймерсы» достали и меня. Последние новости по американскому тиви: взрыв за взрывом над безмятежной черноморской синевой. Черные столбы дыма. Российские пляжники: одни остолбенели, другие, кто опомнился, – бегут. Американо-украинские ракеты нанесли удар по северному Крыму. Взорван военный аэродром в Саки.

«Пропагондоны» издевались над нашей рыжей интеллектуалкой Псаки, бывшей спикершей Белого дома. Смеется тот, кто смеется последним. Получили Саки. Семантика насмешки требует удвоения «с»: с-саки… Хотя, казалось бы, чего смешного? Даже для «применительно-подлых» лжепримитивов? Урина и есть урина. Целительность ее сами же пропагандируют. К примеру, мне вот совсем не до смеха. В частности, и потому, что фамилию мою на Западе произносят как попало, и в том числе как Уринен. Название аэродрома ни при чем. Но и по существу вопроса не испытал я ни злорадства, ни торжества «над русскими». И вот почему.

«Хаймерсы» только что – в августе 2022-го – накрыли один из глубочайших «местомигов» моей жизни. Через этот аэродром я проходил дважды в полном одиночестве – туда и обратно. Через всю запретную зону, которая отделяла от моря санаторий Министерства обороны СССР. Говорили «нельзя». Но я хотел выйти к морю. И вышел. Никто в «запретке» меня не остановил. «Миги» поразили меня беззащитностью. Они оказались меньше, чем я думал. Я шел и трогал крылья, которые стерегли границу сверхдержавы. Ветер раскачивал за ними на веревке задубевшие кальсоны ВВС и посиневшие рейтузы, от вида которых глаза сами убегали.

Январь 1964-го. Мне только что исполнилось 16. Всю предыдущую осень я провел в областной больнице Минска. Библиотека оказалась там роскошной. Впервые открыл там Фолкнера – книжку рассказов «Поджигатель». И был сражен рассказами Сэлинджера в «огоньковской» книжечке «Грустный мотив». Меня распирала любовь к Америке. Читал и вдохновенно писал, пытаясь выразить и как-то преодолеть заданную действительность американским стилем. Не телеграфность, не избегание наречий. Снятые шоры. Преодоленное недоверие к себе. И чем вся эта американская припадочность той осени кончилась? В ночь на 23 ноября сорвал наушники. Убили Кеннеди. «Моего» президента. Его портрет, вырезанный из журнала «Америка», давно сменил в нашей с братом комнате Ленина, которого нам навязывали родители. И кто убийца? Человек из Минска! Палата спала. Я выскочил в коридор. Рыжеватая медсестра, немолодая, лет тридцати, дремала у настольной лампы. Я разбудил. Она бурно зарыдала.

В Саках начался период философский. Здесь тоже была хорошая библиотека. Полковник Стрелков, с которым делил я номер, удивлялся количеству томов, которые я приносил. Добрый был человек, и со своей трагедией: дочь забеременела от негра. Полковник не возражал против нарушения режима – чтения при свете настольной лампы. Но резко не одобрил намерения, связанного с нарушением запретной зоны. «Это же граница?» Пугал, что могут застрелить.

Дело не в том, что моря я не видел. Видел, но не зимнее. Это раз. И летнее море видел глазами курортного мальчика. Теперь же, в Саках, под воздействием актуальной философии, глаза мои открылись. Wesensschau! Сущностное видение! Непосредственным схватыванием, сетчаткой, зрачками, захотелось «овнутрить», перевести в голову, по-осьминожьи обхватить извилинами и познать объект, глубоко меня волнующий: границу. Между СССР и тем, что за горизонтом. Где Свобода.

И вот воскресным утром после завтрака я удалился по мосткам. Проложенные через схваченные ледком пространства целебных грязей, дощатые дорожки меняли углы и скрипели, пока не вывели в пустые поля бурьяна. Подгоняемый порывами ветра, хрустел я, пока не возникли красные звезды на серебристо-сером. Я вышел на бетонное поле с заиндевелыми «мигами». Унизительно-советское исподнее раскачивалось справа. Ветер гнал фекальные обрывки газет. Желтелись (именно как ссаки: ну почему таким отвратительным мы красим?) приплюснуто-двухэтажные домики летного состава. Вспыхивали на солнце их окошки. Снаружи ни души. Без охраны самолеты казались сиротливыми, и все это по непонятной причине сжимало сердце. Не знаю, чего я ожидал от пограничной зоны страны, но не этой вот удручающей интимности. Брошенность и заброшенность. Во всем, через что я прошел насквозь, единственно осмысленным было замеченное за окном движение руки с зеленым чайником.

Зато море превзошло все ожидания. Нахлынуло в уши, ноздри, глаза. Гремело и бушевало. Завершая то огромное, что звалось СССР и где самым драгоценным, упорно разыскиваемым и, к великому счастью, находимым были лучезарные крохи Запада. Будь то литература, чистый разум философии или улыбка вечного юноши-президента. Любые отсветы великого Факела, который там, за горизонтом. Он оказался не таким, как летом. Близко придвинутым, взрыхленным и темным. Солнце по какой-то причине пропало. С моря надвигалось что-то злокачественное. Все посерело, почернело. Блеск камней потускнел.

Не слыша в общем шуме собственного грохота, сбежал к берегу. Здесь море было не пляжным: к нему было приставленное прерванное на зиму производство, не то камнедробильное, не то пескодобывающее: нечто обширное, возвышенное, мокрожелезное и хлипко сочлененное. Долго уходил я по кромке вдоль прибоя, чтобы избавить свое Wesensschau от налипшей индустрии. Но вот и море в чистом виде. По-пушкински. Как свобода. Хотя какая свобода с «мигами» за спиной? Только как томление по тому, в чем отказано судьбой. Хотя кто знает?

Я стоял перед накатом здоровенных камней. Волна поднималась стеной. И вдруг на меня накатило это самое сущностное видение. С точки зрения здравого смысла, не говоря про чистый и нечистый разум, совершенно несбыточным было охватившее меня предчувствие. Ну совершенно, абсолютно невозможное! Однако я знал, что сейчас произойдет. Если не в это мгновение, то в следующее. Из этой яростно вскипающей стены выйдут существа в перепончатых ластах и тускло блестящих черных гидрокостюмах и протянут ко мне руки.

Прощание с родиной было так неминуемо, что я зарыдал, как та сестра в больнице.

От жалости к СССР.

Вот это и взорвали мои «хаймерсы».

Заодно с самолетами врага.

Ясно было, что после школы в БССР я не останусь. «Я русский и вернусь в Россию». Каким образом? Путем поступления в университет. Но в какой из двух намеченных? Очевидным выбором был ЛГУ: город предков, целая поляна ржавых крестов Юргененов/Юрьененов на Больше-Охтенском кладбище, бабушка, родственники, наследственная, от прадеда, квартира у Пяти углов, оттуда увезен был в белорусскую эмиграцию…

Однако зимой 1965 года мы с братом, находясь на школьных каникулах у друзей родителей на курсах «Выстрел» в Солнечногорске, электричкой поехали в Москву, чтобы увидеть МГУ. Шпиль на горизонте призывал к дерзновенному посягновению. Мы его, правда, не увидели: когда добрались до Ленинских гор, возобновилась метель, и все, что было выше огромных башенных часов, исчезло в облаках. Но намерение возникло. Грандиозное, как само здание. Но разве не был я предрасположен? В Ленинграде, в пять лет (1 сентября 1953‐го) мы с мамой услышали по радио новость об открытии Храма науки в Москве, и она сказала: вырастешь, будешь там учиться. Научиться хотел я только одному. Писательству.

МГУ собрал в букет кульминации юности. Для начала пару взаимоисключающих – отчаяние и восторг. Сначала «недобрал балла», который дерзновенному провинциалу без протекций не доставили злонамеренные экзаменаторы за то, что не смог назвать фамилию мужа Татьяны Лариной (в тексте «Евгения Онегина» нет никакого Гремина, фамилию выдумал автор либретто оперы, брат Чайковского Модест). Следствием было возвращение «на щите» в Минск и кульминация отчаяния, растянувшаяся на целый год. А потом экзальтация поступления – благодаря «отлу» профессора П. В. Юшина: за меня, «подающего надежды», его просили писатели Юрий Казаков и его лучший друг и представитель в официальном мире, секретарь Московской писательской организации прозаик Василий Росляков. (На экзамене Юшин стал вдохновлять меня к созданию трагедии о Сталине, как потом Максимов в эмиграции…)

Университет важен не тем, чему там научился, а тем, с кем свел знакомства, говорил Хемингуэй, и в общежитии на Ленгорах я это часто повторял. Оно и подтвердилось в моем конкретно-уникальном случае. Вот главные, в порядке хронологии. Знакомство с Ю. Т., полиглотом и экзистенциалистом из лагерного края, развилось в кульминацию первого предательства (с письменным доносом в КГБ: «Источник сообщает…»). Знакомство, Миша, с тобой, возносившее в сферы «чистого разума», стало метафизической «серебряной подкладкой» всей моей жизни, от МГУ до Америки. Знакомство с сыном главы Пятого управления КГБ накрыл «колпаком» экзистенциальной угрозы. С Ауророй/Эсперанс, бросившей вызов своей влиятельной семье европейских коммунистов, мы прожили больше четверти века (1972–1998). Но для начала это знакомство развеяло все угрозы, вынесло в Париж и превратило в явь безумную мечту.

В 1961 году Хрущев развернул борьбу с «валютчиками». Заодно досталось нумизматам. В марте того года денежной реформы в Ленинграде милиция совершила налет на центральную нумизматическую лавку, которая находилась на улице Герцена (ныне снова Большой Морской) у той самой, «эйзенштейновской» Арки Генерального штаба, через которую «атакующий класс» пер на Зимний. Так, начинающий нумизмат, в 13 лет я попал в свою первую милицейскую облаву. Поскольку опыт задержания в День советской конституции 1960 года уже имел, то исхитрился унести ноги из ситуации безвыходной, как тот дворик, типичный питерский «мешок», где меня накрыли среди взрослых собирателей. С последнего этажа парадного с бьющимся сердцем смотрел в окошко, как им заламывали руки и уводили одного за другим. Странен был контраст насилия (и запущенно-аварийного состояния лестницы) рядом с великим архитектурно-советским символом – Аркой Генштаба.

В 15 лет прочитал Платона – белое с золотом издание – и решил, что тоже стану слушать своего «демония». По звуку вроде величина негативная, но Сократ именно так называл божественный внутренний голос предостережения.

В 17 лет, однако, в центральном ресторане Минска (который изобретательно назвали «Минск»), празднуя день рождения однокашника, первым из нас достигшего совершеннолетия, злополучно смешал водку с коньяком. Произнес – «пьем стоя!» – сомнительный тост за реализм без берегов. А также других, поименных (за Джойса, Сартра, ревизиониста Гароди и т. п.). После чего на спор пригласил на слоу красивую иностранку, которая была выше меня на голову, вдвое старше, а к тому же оказалась объектом наружного наблюдения (и прототипом антигероини Порции Браун19, развратительницы юных поэтов в романе-памфлете В. Кочетова «Чего же ты хочешь?», который через несколько лет взволновал страну).

Наутро позвонил приятель: «Чекисты в бешенстве! Ты сорвал им операцию…»

Мы что, в кино? Подумал, шутит. Тогда приятель поделился тем, что услышал от своей мамы, а ей был звонок по дружбе. Из комплекса лишенных вывесок зданий по соседству с заведением, над тавтологическим названием которого я дерзко насмехался. И уже это было опрометчиво. Ресторан был местом службы. И в поле зрения товарищей, по виду просто культурно отдыхающих, попали мы сразу, как вошли. После твоего танца с американской старухой решили реагировать. Последовали консультации с вышестоящим начальством. Лично рассмотрев из‐за кулис гуляющую «золотую молодежь», оно опознало в двух случаях «сыновей».

«Только поэтому дали нам уйти, – сказал приятель, который был одним из «сыновей». – Но все, что мы там говорили, на пленке у них. Мамаше проиграли избранные места. Чуть глаз не выбила антоновкой…»

Синяк, с которым он явился в школу, долго не проходил.

Влиятельные «предки» собутыльников подвергли меня хаусферботену – запрету на посещение своих квартир в центре Минска.

Тем, к счастью, и отделался…

Кульминация младенчества – это такой возрастной разрыв, когда существование впервые становится «для-себя», предметом осознания и будущего воспоминания. По сути, это второе рождение: как плод выходит из чрева матери в самостоятельную жизнь, так сознание выходит из бытия и начинает за ним наблюдать.

Первое, что я помню, – это свое пробуждение, вероятно, года в два. Вьются занавески, поскрипывают рамы, суматоха воздуха во всем доме, а я кричу и плачу навзрыд в своей кроватке – никто ко мне не подходит, и я не знаю, сколько длится вокруг меня этот угрожающий ветряной кавардак. Потом я уже сижу на диване, и соседка Нина Викторовна успокаивает меня – протягивает мне тонкую желтую книжечку, на обложке которой нарисована девочка-замарашка со спущенным чулком. «Ах ты, девочка чумазая, где ты ножку так измазала?»

Почему из всего множества событий именно это запомнилось мне?

Вероятно, первое воспоминание, выводящее из младенческого забытья, уже откладывает отпечаток на всю сознательную жизнь. То, от чего отстранились мы, что запомнили, – не это ли и составит предмет дальнейших исканий, сомнений, раздумий?

Первый момент самосознания – это выход из сна, из утробного «бытия-в-себе». Поэтому нет ничего удивительного, что «рождение в сознание» вторит «рождению в бытие». Предмет моего первого воспоминания – само пробуждение и та растерянность, заброшенность, которую я переживаю, словно впервые родившись на свет. Отсюда и распахнутость дома, отворенные окна, ветер, играющий занавесками, – знаки опасности окружающего мира, куда я выброшен одиноким, беззащитным.

Дальше начинается тема защиты, соседства, среды. Нина Викторовна была бабушкой моего ровесника Виталика, с которым мы потом учились в одном классе. Он был злой, непутевый, рос хулиганом, вырос бандитом; отсидев тюремный срок, остепенился и стал таксистом. А Нину Викторовну я любил как воплощение всего доброго, округлого, спокойного в том «народе», среди которого мы жили. Сами мы были другие – более беспокойные, озабоченные, неровные, «многоугольные». (О том, что это называется «евреи», я узнал гораздо позже, лет в десять. «Еврей нервней».) По семейным рассказам, именно Нина Викторовна первой искупала меня – мама по неопытности боялась ко мне подступиться, совать новорожденного в ванночку. Так что первое свое водное «крещение» я принял из русской купели.

Книжечка, которой она меня утешала… Тут и объяснять нечего. Читать, а потом и писать стало главным занятием жизни. Из той книжечки потом выросла моя библиотека в 10–12 тысяч томов. А в десять лет, едва начав вести дневник, то есть «писать для себя», я пожелал себе стать автором 14-томного собрания сочинений. Откуда взялась такая арифметическая точность детской мечты? Кажется, меня вдохновило собрание сочинений Н. Гоголя, последний том которого, 14‐й, вышел как раз в том 1952 году, к которому, вероятно, относится это первое воспоминание (хотя узнал я об этом книжном факте, конечно, намного позже). Но та желтая книжечка, конечно, заложила фундамент и большой библиотеки, и тех двух полок, на которых теперь стоят написанные мной книги.

Девочка чумазая… Бессмертное сочинение Агнии Барто в соавторстве с ее мужем Павлом Барто. Девочка измазалась в грязи, но ей лень отмываться, и она выдает эту черноту за загар. Землистое – за солнечное. Ее пытаются отмыть, она кричит, царапается, сопротивляется, но в конце концов побеждают взрослые и чистота. Мне кажется, этот детский стишок, возможно первый текст с картинками в моей жизни, тоже сильно на меня повлиял. Это можно проследить по моей книге «Любовь» (2018), по таким ее темам, как «хитрость желания», «превращение природного в культурное через запрет и его преодоление», а также по статье «Самоочищение. Гипотеза о происхождении культуры». Это настолько глубокая философско-эротическая тема, что я не берусь ее здесь подробнее обсуждать.

Это воспоминание потому и стало первым, что отложилось в самом глубинном слое сознания и ясно просвечивает сквозь тысячи более поздних слоев, задавая им общий рисунок. Все другие кульминации – вторичны по отношению к этой, выводящей младенца в свет памяти. Поэтому хочется опять и опять прикасаться к этому дальнему краешку «себя», даже и без надежды его «отогнуть» и заглянуть еще дальше.

Такого родственного чувства, как к дедушке, я в своем детстве к родителям не испытывал. Они приходили издалека, со своими делами и заботами, с еще не прожитой и влекущей их от меня жизнью. Теперь-то я понимаю, что не было более преданных дому и сыну родителей, чем мои, – но все-таки у них было что-то еще: работа, сослуживцы, отношения между собой, а у дедушки – только я. Разница в возрасте нас не разделяла, а сплачивала – минуя родителей; за их спиной мы как будто обменивались всепонимающими взглядами. И вместе мы коротали то долгое, сладко-тягучее время детства и старости, внутри которого им, с их спешкой и наставлениями, не было места.

Куда нам было спешить, когда в летний день мы гуляли, взявшись за руки, на солнышке, в который раз осматривая все тот же повалившийся забор и ржавую бочку? Или когда в скучный зимний день мы растапливали печь, подбрасывая по щепочке, чтобы долго следить за огнем и не оставаться без дела; рассматривали в лупу какие-то картинки, которые прекрасно были видны и без нее; резали на мелкие лоскутки старую одежду и усыпали ими и разноцветными блестками вату между двойными рамами, чтобы веселее было смотреть в окно? Наша жизнь, не спеша ни к какой цели, наполнялась смыслом сама по себе – высшее благо для тех, кто только ее начинает или уже завершает.

Особенно запомнился мне тот день, когда дедушка привел меня в квартиру, которую снимал неподалеку от нашего дома. Он подрабатывал тогда склеиванием коробочек для лекарств, стол у него был постоянно завален картонками, и вот он снял себе уголок, чтобы не загромождать нашего и без того тесного однокомнатного жилья. Волшебство этого пребывания в чужой квартире состояло в том, что полновластным хозяином в ней был дедушка, а я был его любимым и единственным внуком. Конечно, я не мог здесь хозяйничать, переставлять, уносить вещи, но мне это и не было нужно – достаточно было бесцеремонных отношений с вещами в собственном доме. В чужой квартире все было окутано дымкой и тайной, и я впервые, быть может, ощутил счастье «целомудренного» отношения к предметам, когда они достижимы, но неприкасаемы. Это как любовь, которая «не берет» не из страха, а из любви, то есть из желания сохранить все как оно есть. Такой свободы – в отличие от вседозволенности, такого владычества – при нежелании распоряжаться, такого согласия с природой вещей, их доступностью-таинственностью, я не ощущал нигде, как в этой снятой квартире.

Мы с родителями тогда жили не у себя, на Таганке, а у дедушки, в Измайлово, чтобы родители могли вечерами заботиться о нем, а днем – он обо мне. Все это кочевье было оттого, что я еще только вселялся в мир, а дедушка – уже готовился к выселению, и все это знаменовалось смещением наших жилищ, что обостряло ощущение мира как съемного, сданного на время, причем от старшего – младшим. Мы жили у дедушки, а дедушка – у кого-то, неизвестного мне, но казавшегося еще более старым, передавшим ему на хранение свое имущество, как дедушка передал его нам. В нашей комнате на Таганке все было новое, покупное, без прошлого. У дедушки были старинные вещи – скрипка, столик из стекла и красного дерева, люстра из бронзы и фарфора, картина прошлого века с венецианской гондолой – они внушали почтение, осторожность, чувство истории, замкнувшейся в молчании. А на той квартире, которую снимал дедушка, вещи были еще более ветхие, чем у него, бедные и потертые до призрачности, отчего я, наверно, и заключил, что эта квартира принадлежит кому-то еще более древнему – настолько уже невидимому, что остается только беречь все оставленное им.

Будь я взрослее, я бы подумал о том, какое духовное благо – снимать: не распоряжаться по-хозяйски и не ютиться гостем, а входить с домом в ту полусвободную-полуобязывающую связь, которая соответствует преходящему сроку человека на земле. Мы не видим хозяина этого мира – входим в заботливо приготовленное жилище с правом пользоваться им, пока не истечет срок нашей жизни. Мы не можем ничего присвоить и унести с собой, ничего изменить в расположении и устройстве, кроме мелких переделок, которые, в свою очередь, будут переделываться теми, кто придет после нас. Мы пользуемся тем, что хозяин оставил нам, но каждая вещь сохраняет в себе что-то неведомое, известное лишь ему. В каждой вещи есть тайна – мы не можем ни разгадать ее до конца, ни сотворить из ничего, а только передать потомкам. То, что я ощутил в этой снятой квартире: притягательность незнакомых вещей и их строгая отстраненность; возможность освоения в границах неприсвоения – все это было предчувствием и угадкой, чем для человека является мир вообще.

Бывают мимолетные впечатления, которые откладываются на всю жизнь. Вокруг них, как крохотных кристалликов, формируются целые мирочувствия, мировоззрения.

Я шел навестить маму в больницу. Тогда у нее еще не было особых осложнений, но сама ситуация держала ее в тревоге.

На пути в больницу надо было пересечь пустырь. По нему бежала тощая лохматая собака. Она дрожала всем телом, высовывала язык, наклоняла набок голову. Шерсть у нее местами вылезла и вообще была подозрительно-лилового, какого-то злокачественного цвета. Вдруг остановилась и стала озираться на проехавшую мимо машину; и что-то билось в ней и дрожало, глаза лихорадочно блестели, как у совсем больного существа. Дул ветер, обдувая ее со всех сторон и вырисовывая как мелкую подробность, заброшенную в пустое и холодное пространство. Я ощутил в ней дрожащий на ветру и готовый погаснуть язычок пламени, который мы зовем жизнью: тонкий корень в непространственный и неветреный мир, откуда притекает к нам по капле тепло и сила существования.

И вдруг все люди увиделись мне одинокими и дрожащими, готовыми разлететься по ветру; но они тонко укоренены в чем-то ином, их держащем и наполняющем. Они и знать не знают об этом слабеньком корешке, из которого растут. Вот один из них, тоже проходящий через пустырь, лихо цыркнул слюной на снег – идет, ни о чем таком не думая; а ведь и теплота его слюны, растопившей слегка снег, прежде чем замерзнуть, тоже из этого корешка. И сам я, и все мы – облачка, сгущенные на холодном ветру, но выдуваемые чьим-то теплым дыханием…

Я застал маму в разговоре с соседкой по палате. Моя мама была общительная, легко заводила знакомства. Она увидела меня и сказала: «Ох, как я соскучилась!» И в глазах у нее на миг промелькнуло то самое, дрожащее…

Давным-давно после не слишком удачного перелета я стал бояться воздушных путешествий. Каждое из них превращалось в тяжелое испытание, к которому я долго готовился. Больше всего я боялся самого состояния страха. Так продолжалось около года.

Однажды, уже во время взлета, я почувствовал, как тяжесть меня отпускает. Я вспомнил, что просил об этом, и почувствовал благодарность за эту вдруг подаренную мне легкость. Потом я стал опасаться, что легкость уйдет так же быстро, как и пришла, но тут же ощутил, что благодарность закрепляет во мне это состояние легкости и даже усиливает его.

И вдруг я понял, что благодарности заслуживает не только то, что полет проходит спокойно, но и то, что я дышу, вижу, существую, ведь все это не зависит от меня, а мне дано. С самого рождения я нахожусь в полете – и что меня держит? Какая сила возносит над землей? Меня самого, как такового, по сути, нет. Все мне даровано – и свет, и воздух, и тело, и каждый волосок, и каждая клеточка. Ведь не я все это сотворил. Если вычесть из меня данное мне, что останется? Ничего. Меня у себя нет.

Почувствовать все свое бытие как именно дар – и значит благо-дарить. Раз мне это дано, значит, есть Дающий. Каждая частичка бытия получает двойной смысл, как встреча принимающего и наделяющего. Благодарность, как соль, придает крепость и вкус любому опыту. Благодарность за легкость полета – и за тяжесть полета…

Действительно, самолет стало слегка потряхивать, что раньше вызывало оцепенение – представлялось, с какой высоты мы будем падать. Сердце начинало вслушиваться в каждое сотрясение и перебой самолетного гула. Но на этот раз благодарность вобрала и эту болтанку – и не просто примирила с ней, а окружила той же теплотой приятия. При каждом толчке я мысленно повторял: «И за это благодарю!» Вдруг почувствовал, что не только каждый волос, но и каждый миг моей жизни находится в чьих-то руках и продлевается чьей-то поддержкой, щедрым усилием. И мне остается только отвечать благодарностью за то, что не умираю сейчас, не умер вчера, что вообще появился на свет.

Благодарностью изживается страх. Он достигает максимума, когда все сущее, и прежде всего свое бытие, ощущаешь всецело своим. Тогда боишься его потерять. Если же оно не твое, то нет и страха: терять нечего, ибо все и так тебе дается. Остается благодарить и за тот минимум, который тебе остается, за последние ощущения, за глоток воздуха, потому что и они подарены тебе.

Лишь в экстремальных условиях, когда почва уходит из-под ног, когда мы лишаемся контроля над своим телом, до нас доходит простая истина: вся твоя жизнь – это запуск в полет, отдача себя на высшую милость. С самого рождения мы находимся в болтанке, в подвешенном состоянии. Тогда и приходит чувство благодарности, не нуждаясь уже ни в каких богословских обоснованиях, – живое, радостное, как открытие благодати в самой основе своего существования.

Благодаря благодарности становишься другим человеком – легким, «искупленным». Раньше я чувствовал на себе огромную тяжесть существования: все зависело от меня, все приходилось делать самому, чудовищными усилиями, как каторжнику, вращать колесо своего бытия. Но сказано: «Иго Мое есть благо, и бремя Мое легко». Достаточно благодарно принять на себя иго – и жизнь становится легкой.

Благодарность всегда предполагает дар, подарок, то есть свободную и добрую волю того, к кому она обращена. Предвижу возражение: разве нужно благодарить за все? И за геноцид, и за садизм, и за фашизм и коммунизм? Разумеется, нет! Благодарить следует только за дар, как, например (и прежде всего), дар жизни от Творца. Благодарность обращается только к проявлениям свободной и доброй воли. Ее нельзя обращать к злой воле или к явлениям, лишенным свободной воли. Ведь невозможно благодарить абстрактный закон, принцип, сущность, которая действует автоматически. Если благодарность обращена к материи, скажем, к атомам или клеткам, из которых мы состоим, или к воде и воздуху, которые нас питают, значит, материя предполагается одушевленной, наделяется качеством воли, то есть действует как Личность, Субъект.

У Юза Алешковского есть замечательное определение: «Счастье – это состояние бессознательной благодарности Всевышнему абсолютно за все». Не так уж много мое «я» создает из себя, а в основном, как нищий, принимает подаяния. Если чувствуешь боль, страх, обиду, скажи «благодарю!» – и боль ослабевает, страх проходит, а удар судьбы воспринимается как подарок. Окажется, ты просто засыпан подарками, и вся жизнь – как новогодняя елка. Если случается что-то тревожное, опасное, начни благодарить – и тут же ощутишь прилив сил! Это лучший способ исцеления от всяких обид, травм и фобий. Правильно учили в детстве: «волшебное слово спасибо». Пища, за которую благодаришь, питает вдвойне или втройне. Надвигается ужас или неизвестность, скажи: «благодарю и за это», – и все то, что против тебя, вдруг окажется за тебя…

Вот мы уже подлетаем к аэропорту… Душа летит над полетом, выше его, на той высоте, с которой и падать не страшно, ничего не страшно… Посадка.

Бывают состояния беспредметной задумчивости, когда между тобой и миром словно возникает прозрачная преграда. Почему-то это чаще случается осенью. Все, что происходит снаружи, четко воспринимается и запоминается, но не проникает внутрь тебя, остается вовне. И в тебе самом ничто не звучит, нет ни малейшей потребности выразить себя, вступить в общение. Ни о чем не думается, ничего не чувствуется. Обычно в душе блуждают какие-то обрывки ассоциаций, толкутся слова, реплики, отзвуки чужих голосов, навязчивые мелодии, – всего этого нет, пусто и тихо. Но при этом не испытываешь ни меланхолии, ни тревоги, ни грусти…

Это нулевая точка зависания души в собственном пространстве. Я называю такое «подвешенное» состояние: «душа на воздушной подушке». Тонкой оболочкой нечувствия и самосредоточения душа отделяется от всего окружающего и может долго и безучастно скользить в каком-то безвременье, ни за что не зацепляясь, ни на что не отзываясь. Пересменок. Дом, из которого выехали прежние жильцы, а новые еще не въехали. Душа ощущает свой объем, но он ничем не заполнен.

Наверно, как для дома, так и для души важно побыть в одиночестве, при этом даже не вступая в беседу с собой. Такие состояния порой возникают после поспешных саморастрат, волнений, порывов, когда душе нужен отдых от предыдущего – или приготовление к предстоящему.

Похожие состояния – замирания, неподвижности, безотзывности – бывают и в природе, одно из них описано Ф. Тютчевым:

В такое время природа обретает меру в самой себе. Есть своя краткая пора «хрустальности» и у души. «Пустеет воздух…» Стоит глубже вглядеться в эту прозрачность, смириться с нею – ведь уже назавтра начнутся новые тревоги. Возможно, лишь после смерти душа станет для себя началом и концом, опорой и средой, всем тем, чем раньше был для нее внешний мир.

«Душа на воздушной подушке». Один и тот же корень во всех трех словах как бы подразумевает, что душа приобретает ту форму, которая сообразна ей самой.

Услышал я о нем случайно. Можно даже сказать, подслушал…

Мне было лет двенадцать, и в гостях за взрослым столом я не задерживался. Сколько можно глохтить обидное «Ситро»? Тем более что манили чужие книги. У Копысского, историка, сотрудника АН БССР, библиотека располагалась на стеллажах в коридоре. Вот там я подпирал стену (листая историю испанской инквизиции или русских пыток), когда в гостиной женщины понизили голос и сменили интонацию. Слух обострился.

И вот что я услышал…

У Зямы моего есть старый приятель, тоже гуманитарий, в своей области науки еще более известный, а вдобавок с партизанским прошлым, орденами и медалями… Но вот трагедия. Сын влюбился в москвичку. Это при том, что ему пятнадцать лет и у него врожденный порок сердца. Врачи дают мальчику год-два жизни при условии отсутствия эмоциональной нагрузки. А у него, представь себе, любовь. И, к сожалению, не безответная. Москвичка там бальзаковского возраста, и он к ней рвется, как мотылек на пламя. Поездами, самолетами. Родители во всем идут ему навстречу. А что им остается, если дни единственного сына сочтены? Школу разрешили ему бросить. Мальчик он умный… «С таким диагнозом зачем мне терять время?» Решил жить одной любовью.

Рассказывала жена Зиновия Юльевича (она была русской). Моя мама, внимая рассказу, что называется, живо реагировала. Проявляя не только сочувствие несчастным родителям, но и одобрение моему, можно сказать, ровеснику. Исходя из молчаливо подразумеваемого «Что может быть в жизни выше любви?». С другой стороны, разница в возрасте вызвала у мамы возмущение. «Эти бальзаковские, знаешь…» Во дворе одна бедная мать ей жаловалась на бесстыдную любовницу сына-девятиклассника: мальчик плачет по ночам, яички болят…

Плакса вызвал у меня презрение. А вот обреченному мальчику я остро позавидовал. Не завтра ведь прощаться с жизнью, а год-два – это же уйма времени. Тем более что сняты все рогатки и препоны. И деньги родители дают. Как еще пятнадцатилетний сердечник мог пылать с таким размахом: сразу на две столицы, БССР и СССР?

Этот мальчик стал моим героем на переходе от отрочества к юности. Я думал о нем по ночам. Не только потому, что мечтал о совращении со стороны какой-нибудь «бальзаковской» и перебирал варианты. Хотелось, чтобы Любовь победила Смерть.

Фамилия его была Перкин. «Пишущая»: и перо мне здесь мерещилось, и он был из семьи литературоведов, а по созвучию я, читающий не только Хемингуэя, но и все про него, не мог не думать о том «редакторе гениев», с которым Хему так повезло в издательстве «Скрибнерс». Не знаю, что это значило, но каким-то неисповедимым образом отсвет американского Перкинса падал и на моего.

О его кончине, кстати, впоследствии я так и не услышал. Не исключаю, что пламенный мальчик Смерть победил.

(Из Дневника тех лет)

В постели жена повернулась вопросительно; ответил: лихорадит.

– Обгорел?

– Это само собой, но чувство…

– Какое?

– Будто снимаемся в кино.

Она засмеялась:

– Даже боюсь предположить, в каком.

– Ну, ясно, что не в «Спермуле»… Про лето во Франции. Лето первой любви и последнего месяца перед войной. Как же он называется… На Елисейских смотрели?

Дорис Ли, заблаговременно взявшая себе американское имя, была из Шанхая. В родном городе, по населению в два с лишним раза превосходящем Чешскую Республику, Дорис преуспела: сначала как модель, затем как автор книжки о том, как делаются в КНР модели. Книжка стала бестселлером. Приваливших юаней писательнице хватило на загранпаспорт, с которым она добралась до Праги.

Язык общения, однако, у нас английский. Конечная цель Дорис – Америка, а именно город Сан-Франциско.

– Be sure to wear flowers in your hair40.

– Цветы?

– Обязательно.

– Почему?

Я отвожу шелковистую руку. После развода я в таком состоянии, что ничего мне этого не нужно. И вообще все человеческое – чуждо. Но о «Фриско», где сам не был, как и вообще в Америке, отчего же не поговорить…

– Смотрела «Чайна Таун»?

– Чайна… что?

Поняв, что между нами ничего не будет, и не особенно настаивая, Дорис Ли приподнимает попку, чтобы натянуть обратно салатовые трусики с тиснеными узорами. Распростертая на диване свиной кожи того оттенка розовости, который называют поросячьим, китаянка уводит в сторону колени, чтобы видеть мой артикулирующий рот и лучше понимать мой английский. Ей интересно, что рассказывает незадачливый клиент. Особенно про сценарий великого фильма Запада. Как он сделан. Губы – лепестки, кожа – будто чайную розу подвергаешь ласке. Ноготки покрыты изумрудным лаком с блестками. Ступни китаянки из уважения к рассказчику тормозят себя на шершавой коже дивана у самой границы соприкосновения. Влечение? Равно нулю. Но этот интерес… Китаянка шепотом повторяет имена: Роман Полански… Роберт Таун… Джек Николсон… Сид Филд… Трехактная структура… Поворотный момент…

– Мне столько всего нужно узнать! – восклицает Дорис Ли. – Но почему так называется, если фильм не про нас?

– Метафора.

– Чего?

– Nobody knows, – развожу руками… – Но должна быть тайна.

Дорис вздыхает.

– Здесь китайского квартала нет.

– Вопрос времени. Есть уже парикмахерская, рестораны… (Морщится пренебрежительно.) Есть ты.

– Я в Праге одна.

Автор китайского бестселлера, Дорис Ли работает и живет в публичном доме «Трубадур» на Житной. Собирает материал? Не то что «собирает», там материал возникает сам собой. Но стоит ли писать такую книгу?

– В каком смысле «стоит»?

А в самом прямом. Она боится не мести клиентов, это же Прага, здесь убивают редко и не за секс. А вот стоит ли овчинка выделки с точки зрения успеха? Succsess, sexsess… Созвучие забавляет. Но если серьезно, то тема вечная, что собственная жизнь показывает. В советской ее первой половине весь этот «блеск и нищета» казался архаикой, в Лету канувшей вместе с Софьей Мармеладовой, Катюшей Масловой и как ее там, из купринской «Ямы»? Но вот поворот спирали, и снова лупанарий сияет призывными огнями…

Я предлагаю помочь ей с книгой.

– В смысле… фифти-фифти?

– Нет.

– Сколько ты хочешь?

– Нисколько, – говорю. – For free?

Вот об этом «проекте» мы и говорим при дальнейших встречах – нечастых и совершенно платонических. Не проститутка и клиент: потенциальные соавторы.

«Трубадур» сексплуатирует ее по полной. Шесть дней в неделю, и не сказать, что работа там не бей лежачего. Хотя бывает, что приходится, но это обычно немцы, англичане…

Выходной в понедельник – когда там нет наплыва.

«День тяжелый» у меня тоже выходной, и я приглашаю Дорис Ли к себе на новоселье. От переезда «Трубадур» приблизился. Китаянка является не на такси, а пешком, встречаемая с моего кассетника гимном хиппи:

При отсутствии в Праге необходимых ингредиентов обед в моем исполнении назвать китайским можно только приблизительно. Зато у меня настоящий китайский сервиз из дерева. Черный лак с золотом. Темно-красные палочки. В поле зрения гостьи попадает и пагода. Подарок Мао моему тестю (покойному и бывшему, поскольку это с его дочерью мы развелись). Перед приходом китаянки старательно протер от пыли изгибы и скаты крыш с висюльками. Другие элементы фольклорной роскоши были завещаны мне коллегой по работе (покончившей с собой и post mortem разоблаченной в качестве советской агентессы).

Антураж обеда никак не действует. Будь на ее месте, все же ухмыльнулся бы на положенную мне наивно, но ведь от чистого сердца (допустим) ложку с золотом из Хохломы. Ну а на борщ отозвался бы и больше. Дорис же Ли, попив японского сливового вина и поклевав то и это, никаких признаков ностальгии не обнаруживает. Вот он, глобализм. Отрывает даже такие могучие корни, как… Конфуцианство, да, но что, собственно, я помню из его канона? Не успеваю вынести суждение, как гостья засыпает на моей зеленой оттоманке. Сидя и привалившись к спинке немного наискось. Я вынимаю из ее руки, чрезмерно украшенной «ювелиркой», свои лакированные палочки.

Возможно, она шпионка тоже. Почти что несомненно. Но я не собираюсь открывать матрешку, которую изобрели ее соотечественники заодно с бумагой, порохом и всем прочим, включая «культурную революцию» (а вот как называется их ГБ, этого я уже не знаю). Работа моя, во всяком случае, не интересует китаянку. Тут совсем другое задание, если оно на самом деле есть (а быть должно), и Дорис пока только в начале своего дао-пути к нему: стадия инфильтрации. Вот о чем я думаю, моя посуду. А возвращаясь на странный птичий клекот, ею изданный в безмятежном, вспоминаю и другое слово для всего этого. Паранойя. Профессиональная. Моя…

Мы гуляем по Старому городу. Не под ручку, конечно. И все равно несовместимость нашей пары – несмотря даже на мороз – обращает внимание пражан.

При всей ее совершенной красоте и живом уме Дорис Ли не без досадных изъянов. Названия и лого «высокой моды» правят ее миром. С «брендов» же просто брендит. На улицах вокруг отеля «Париж» не может пройти мимо витрин. Заметив нечто, прерывает на полуслове даже самый интересный разговор, – и в двери, да не в одни, а во все подряд – пока хватает ей наличных. А их у нее, и всё тысячи, всё лиловые тысячи, неизмеримо больше, чем у меня.

Не знаю, есть ли такой канон в конфуцианстве, но намекаю на необходимость здравомыслия: «Так разбрасывая деньги, ты еще долго будешь добираться до Америки. If you’re going to San Francisco…» Китаянка возражает. Ну и что? Могу позволить себе расслабиться после трудовой недели.

Другая особенность, которая меня смущает, – полное отсутствие бунтарского начала. Дорис Ли ничего не подвергает критике. Не говорит плохо ни о ком и ни о чем. «Трубадуром» своим вполне довольна. Кто там, за сценой, владеет борделем, это ей неведомо, а на первом плане управляет старичок за стойкой. С ним Дорис Ли всегда может договориться. Бывший, кстати, узник немецкого концлагеря. Клиентов ей тоже не в чем упрекнуть. В Праге Дорис пользуется растущей популярностью. Деньги под ноги так и летят. Никто не скупится, даже западные. Основной поклонник – молодой сенатор Чешской Республики, периодически высылающий за ней машину. И не какую-нибудь «Шкоду» – «Мерседес»!

Отбивая себе подошвы, вместе с дымом сигареты выпуская пар, я стою у магазина, за якобы роскошной витриной, внутри которой мечется жертва общества потребления. То появляется, то снова исчезает за кулисами примерочной. Даже любуюсь этим поначалу. Потом ухмыляюсь: «Но жить с этим безумием было бы…» Затем вдруг чувствую, что глаза обратились в лед. И зрительные нервы внутри. И вся эта картина…

– Да пошло оно все —

Носок ботинка вкручивает недокуренную сигарету в щель мерзлых кубиков пражских торцов. И в зимних сумерках среди спешащих домой прохожих через минуту я забываю девушку из некогда братского Китая.

Сидя под подвальными сводами «Трубадура», кропаю нечто свое в блокноте на пружинке. Девушки на высоких табуретах у барной стойки обращены ко мне лицами и другими фронтальными прелестями, на которые я, подыскивая слово, порой поднимаю невидящий взгляд.

Рядом садится на банкетку русскоязычная. Семнадцать лет, Луганск, Восточная Украина. С соответствующим «хгаканьем» спрашивает, как мой друг и почему не захожу. Спешит сообщить, что «твоя узкоглазая» с клиентом, – полагая, что здесь я ради Дорис Ли.

Но вот и она. Отработав, влезает на свободный табурет. На фоне вульгарной полураздетости товарок выглядит привлекательно строго. Застегнутая на все пуговицы рабочая «маодзедунка» и штаны цвета синих советских чернил. Окидывая взглядом приземистый зал, обнаруживает меня. Соскакивает на каменные плиты и на ощупь, не спуская с меня черных глаз, вдевает маленькую ножку в сабо на деревянной подошве.

Щелк, щелк…

И никаких упреков.

Все это время она думала про книгу. Конечно, в Шанхае был бы взрыв. Тиражи. Много-много юаней. Но предлагать такое в Праге? Здесь сексом никого не удивишь. Да, книжных магазинов на Вацлаваке много, но это только видимость, на самом деле рынок – вот такой. Показывает между большим и указательным. Скорей всего, отложит она совместный наш проект.

– Что, до Америки?

– Well…

В проеме овальной арки возникает старичок, переживший Холокост и коммунизм. Деликатным знаком указательного просит меня обратить на него внимание соседки, которую, возможно, требуют высшие эшелоны местной власти. Звезда борделя в ответ ему тоже поднимает пальчик: мол, секунду…

Ей кажется, что я еще не понял.

– Пойми, здесь никакого смысла. С точки зрения маркета…

– А с других?

– С каких?

– Искусства для искусства?

Озадаченная несколько, китаянка удаляется из моей послеразводной жизни, а я остаюсь под сводами «Трубадура», где нахожусь в качестве местного Вергилия. В ожидании, когда спустятся «из нумеров» мои гости из Швейцарии. Супруга там настолько ревнует мужа, что, попав в атмосферу пражской вольницы, собственноручно притащила его сюда, желая воочию увидеть навязчивые картины бурного воображения; черные ее глаза так и метали молнии:

– Шоковая терапия? Пусть! Говорят же у вас…

– Что?

Будучи слависткой, она вспоминает, несмотря на стресс:

– Клин клином вышибают?

Хозяин «Трубадура» оказался широк. Watching41, к тому же освященный браком, в счет им не поставил… Бонус!

Когда-нибудь я буду об этом вспоминать, а пока в ожидании беспокойной пары нейтралов продолжаю писать за мраморным столиком с выдыхающейся на краю бутылочкой «маттонки» и бокалом с пузырями и ломтиком лимона.

Есть вещи, которые волей-неволей приходится мне шифровать. Я прошел мне выпавший туннель и вышел к свету. Тут был Храм с невероятной Библиотекой, а заведовала там женщина с бесподобным чувством юмора. О, как она смеялась, когда я рассказал, почему пришел к ней босиком. Мои туфли, мои прекрасные туфли, подобранные в хламе, выброшенном женой Луиса на обочину, схватил, спаял и сорвал с ног расплавленный гудрон на подходе к ступеням Храма. Такая была жара. Смешливая женщина еще раз зашлась от смеха, когда ближе к вечеру мы вышли и я отодрал свои туфли от приостывшего асфальта. Что было делать? Нам было на метро…

Любил ли эту женщину? Вне всякого сомнения. Даже не стану делать оговорок, что да, но возвышенно, идеально, чисто платонически. Хотя именно так оно и было. Но у нее был Прекрасный Муж. Именно так, с прописных, ибо он был – ну как Ахилесс. Или, скорее, Одиссей. На краю света нашедший эту женщину, которая полюбила его так, что предала все свое родное и ушла, предавшись ему безоговорочно и беззаветно. А он был не только Герой. Он был еще и Посвященный.

Что – я? Ну, ударял по струнам. Таково мое незавидное призвание. Сказывал и развлекал, как с понтом скандинавский скальд. Безбашенно срываясь с тормозов… Ах, как они смеялись белозубо. Пиво лилось рекой. И за реку эту они доставляли меня на своем «Кадиллаке». По месту моего там пребывания. Величественного, но убогого, как чухонцу и предписано.

Потом и мне фортуна улыбнулась до ушей. Повстречав на путях эзотерических Блондинку, я привел ее в Храм, и Брюнетка искренне за меня возрадовалась. Показала нам Тайное Тайных, а под конец дигитально нас запечатлела – счастливых, на фоне мраморным пьедесталом вознесенного бюста Платона, а Платон мне всегда был более чем друг…

Ну и вот. Уехали. Страна радости большая, а Блондинка была с севера…

Год счастия прошел.

И два, и три…

Как вдруг имейл. Ты нужен. Приезжай.

А у моей Любови жар. Местами бредит. Одновременно подключенная к служебному «Делл’у», по которому вынуждена делать только ей одной понятную работу. И никого у нее, кроме пары сострадательных, но, увы, Господом Богом ограниченных в смысле помощи котов…

Никаких возражений та не принимает. Должен здесь быть. Взойти в Александрии на трибуну и сказать!

С акцентом?

Именно! В этом все дело!

Но как могу я бросить в таком положении Единственную?

Та ничего не хочет знать. Начисто потеряла чувство юмора. Если тебя на церемонии не будет, утратишь нас обоих навсегда! Ну я-то ладно, а он, мой Ахиллес и Одиссей, он все равно ведь будет Верховный Жрец… Решай.

И что?

Я глазом не моргнул и отпустил свой Шанс туда, откуда Он возник.

Остался при любимой.

Остолбенели холода? Тогда в субтропики!

На Вест-Сайде высадились у терминала. С первого взгляда на круизный лайнер стало весело. Нос его – форштевень – психоделически расписан. Вот так, глядя прямо в нос, не сказать, что эта громада в пятнадцать этажей вмещает три тысячи душ.

– Почему…

– Почему «что»?

– Если корабль, то обязательно «дураков»?

– Совсем не обязательно, – отвечает любимая жена, слегка задыхаясь, не совсем понимая, значения не придавая – слегка затуманенная, но целеустремленная.

Я человек не первой молодости. Над этим океаном летал, но в него еще не «выходил». А тут сразу в Бермудский треугольник…

Перед лицом непознаваемого я оставался при своем, ведя ментальный генезис из исчезнувшей страны «научного мировоззрения», к чему в наступившую «эру Водолея» можно приравнять такие «измы», как скептицизм, агностицизм и старый добрый экзистенциализм. Но факт есть факт. Сколько этот кусок синевы на карте поглотил судов и самолетов, включая целую их эскадрилью. Корабль, конечно, с небоскреб, но потерял свою огромность в открытом океане. Вдруг все разверзнется? Жену опасность возбуждала, когда спортивным шагом нарезали круги по палубам, периодически удаляясь от света корабля во тьму. Поколениями младше, жена как чистый «нью-эйдж» не исключала, что под нами «портал» и выход в потустороннее. В параллельную вселенную, возможно. Может быть, не на все сто верила. Но допускала охотно. Слегка даже разочаровавшись, что круиз прошел без каких-либо сверхчувственных событий.

Мне было 24, я ощущал этот возраст как «вторую», или «последнюю», молодость и очень хотел найти постоянную спутницу жизни. Я боялся, что через год-два зачерствею в своих холостяцких привычках и уже ни с кем не сумею надолго себя связать.

У меня было несколько знакомых девушек в разных стадиях отношений, но я понимал, что ни с кем из них не достигнут тот уровень зрелости, который позволяет думать о браке.

Постепенно одна из них стала вызывать все более серьезные мысли. Страсти не было, но возникало чувство родства. С ней можно создать семью, воспитывать детей… Спокойная, доброжелательная, рассудительная, но и с чувством юмора, тонко воспринимает абсурдно-комическую сторону вещей. Единственная, с кем я познакомился через родственников, – обычно я противился такому «сватовству», считал, что только стихийные, неподконтрольные знакомства могут превратиться в настоящую любовь. Но эта девушка была исключением. Хорошая семья, экономическое образование, художественные интересы. Внешне не яркая, но миловидная, я даже не мог запомнить ее лица, что всегда служило мне показателем влюбленности: столь сильное впечатление, что засвечивает фотопленку памяти. Я ее воображал, мысленно разговаривал с ней…

Мы были знакомы уже месяц, но ничего определенного между нами еще не было, и я чувствовал по ритму отношений, что пришла пора. Не хотелось начинать сразу с резкой попытки сближения или создавать такую ситуацию, где мог бы возникнуть выбор: да или нет. Я воспринимал ее уже как возможную спутницу жизни и хотел плавного, благопристойного начала. Как-то мы гуляли в парке и сели на уединенную скамейку вдали от всех аллей. Я стал говорить что-то нежное, она нежно мне отвечала. Мы поцеловались. Я положил руку на воротник ее блузки и попытался отстегнуть верхнюю пуговицу. Она не сопротивлялась.

И вдруг блестящая черная пуговица на тонкой ниточке оторвалась и выскользнула у меня из пальцев. Скатилась, сделала круг пред скамейкой и замерла. Я ожидал продолжения. Или милой шутки в знак поощрения. Но вдруг мне было сказано довольно злым голосом: «А вот это уж совсем ни к чему. Как мне теперь идти обратно?» Подняла пуговицу и стала прилаживать ее к воротничку, хотя и без нее блузка выглядела вполне пристойно, лишь чуть-чуть приоткрывая ключицы.

Я извинился за свою неловкость. Она, смирившись с неудачей, положила пуговицу в сумочку. Мы посидели молча еще несколько минут, я проводил ее домой. Больше мы не встречались. Вот так одна пуговица решила мою судьбу, которая, как оказалось, висела на тонкой ниточке.

Стали разбирать и наклеивать фотографии в альбом, и вышел спор об их расположении. Для того и затеяли это альбомное дело, чтобы теснее сойтись в умиленно-бережливом собирании совместного прошлого. Но оказалось, что это овеществленное прошлое, выпавшее фотографиями из живой памяти, только разъединяет…

И я вспомнил, как давным-давно мы путешествовали с другой подругой, уже подводя итог нашим отношениям. Вялые, раздраженные, ездили по Прибалтике и Карпатам и снимали, щелкали без конца друг друга во всех видах, на всех фонах. Выбирали самые живописные места – сюда! нет, чуть правее, не щурь глаза! – и готово, пошли, хорошо бы еще сняться вон у той развалины! Ни смотреть на это отснятое место, ни дольше оставаться в нем уже не хотелось, ведь мы уже присвоили его себе навсегда с помощью камеры. Тюремный смысл этого слова только теперь начал доходить до меня: приговорены к долгому сроку в камере… И так мы переезжали из городка в городок, переползали от одного архитектурного памятника к другому, карабкались по крутым тропам и лестницам, чтобы сделать эффектный снимок, – и вся наша жизнь уже в этот момент имела смысл лишь как предмет воспоминания.

И напротив: мы позволяли себе ссоры и резкости, потому что лучшее в наших отношениях оставалось нетленным и уже не зависело от нас, становилось историей в миг своего рождения. И чем длиннее разматывались рулоны пленок, чем объемнее был этот еще не проявленный, в темный негатив погруженный мир, тем равнодушнее и скучнее были мы сами, готовясь разъехаться; только предстоящий Ужгород с его живописными видами еще удерживал нас. Само путешествие было негативом с фотопленки. Фотоаппарат сохраняет кусок жизни для будущего, вырезая его из настоящего.

«Hello!» – окликнули меня. Всякий иностранец в центре Пекина слышит такое приветствие раз десять на дню. Местные предлагают свои мелкие товары или услуги: часы, солнечные очки, игрушки, массаж, сексуальный массаж… Я давно научился не слышать таких обращений, проходить мимо, ускоряя шаг. Если же продавец забегает вперед, преграждает путь, на помощь приходит волшебное слово «бу яо» – «нет, не надо». Это действует лучше, чем все жесты отказа. На этот раз голос звучал так мелодично, что я оглянулся. «Hello. Where are you from?» Я привычно и неохотно ответил: «US». «О, – сказала она, —можно я буду вас сопровождать? Мне нужно подтянуть мой английский». Все это я уже слышал – и пропускал мимо ушей, но сегодня… После двух месяцев путешествий по Японии и Китаю мне оставалось всего три дня до отъезда. Мы стояли на шумной непроезжей улочке хутонга, у входа в аптеку, между двумя сторожевыми львами. Накануне я обнаружил, что за время странствий натер ногу и без пластыря не обойтись. Потом собирался осмотреть древний даосский храм, а если повезет, еще и конфуцианский – такой был план-минимум на сегодня. Пекин огромный, все в нем разбросано, даже таксист может не знать этих не самых знаменитых достопримечательностей. Может быть, местная леди поможет мне разобраться в лекарствах и найти дорогу к храмам, а взамен потренирует свой английский, если уж ей так хочется. Чем я, собственно, рискую? И я впервые – поддался. Поделился своими планами, и она с готовностью двинулась за мной. Приятная, миловидная, интеллигентной наружности. Старательно объяснялась с аптекаршами – и деликатно отвернулась, когда я нанес себе на волдырь мазь «Пять звездочек» и наклеил пластырь. Готово. Едем в даосский монастырь, в храм Белого Облака.

– Вы там не бывали?

– Была один раз, давно, в детстве. Помню только, что надо было погладить фигуру обезьянки у входа в монастырь, мама сказала: кто ее погладит, будет счастливым. Я поверила и долго гладила.

Я не стал спрашивать, сбылась ли примета. А вместо этого спросил, чем она занимается.

– Менеджер продаж в компьютерной фирме. Работа хорошая, бывают свободные дни. Сегодня и завтра у меня выходные.

– А где изучали английский?

– Изучала сама. А по образованию я филолог, училась по специальности «русский язык», жила в северной провинции, недалеко от России. Даже побывала во Владивостоке. Очень мне нравится этот язык, такой музыкальный, слушала оперы. Россия закупает у нас много товаров, шелк, платья, парфюмерию, я надеялась, что с ним не пропаду. Но вот пока что не нашла работы по специальности.

А во мне уже все пело, на том, на родном.

– По-русски? Какое совпадение! Это мой родной язык.

Она даже приостановилась и была, кажется, больше смущена, чем обрадована.

– Но ведь вы из Штатов?

– Да, живу в Штатах уже давно, но родной язык бывает только один. На каком языке будем разговаривать? По-русски?

– Можно попробовать, конечно, но я давно им не пользовалась, стала забывать. По-английски все-таки говорю свободнее.

– Как вас зовут?

– Мейфенг. Это значит «красивый ветер».

– Как странно! – по-русски так и не скажешь. Ведь ветра нельзя увидеть, как же он может быть красивым? Но мне нравится.

На вид ей лет 35. Золотая середина жизни. Все в ней зрелое – и при этом плотное, подтянутое.

Мы выходим из метро. На перекрестке высится арка в виде разорванной радуги, сломанные концы которой повисли в воздухе и не могут соединиться…

Мне сделали очередную колоноскопию. Из общего наркоза выходишь освеженным, радостным, с чистым сознанием, как будто содрав с себя старую шкуру; кажется, что это прообраз воскресения.

И вот я пробуждаюсь, рядом со мной сидит медсестра и наблюдает, правильно ли я вышел из наркоза. Я ее приветствую, она спрашивает меня о самочувствии и рассказывает, на основе своего опыта, что люди выходят из наркоза по-разному: некоторые в приподнятом настроении, а некоторые в подавленном. Я спешу заверить ее, что у меня все в полном порядке – я бодр и весел. Разговор, конечно, идет на английском.

– Такое чувство, что мне весело (merry), – говорю я. И в доказательство одаряю ее самой лучезарной из своих улыбок.

Медсестре лет пятьдесят, и она от моей декларации несколько настораживается. Мало ли что после наркоза человеку придет на ум.

– Вы можете жениться (marry) на ком хотите, – говорит она осторожно, не желая спорить со мной (а вдруг я стал буйным?).

Я осознаю, что она неправильно меня поняла, – вероятно, из‐за разницы в произношении двух слов. Я сказал merry (веселый), а ей послышалось marry (жениться). Я хочу разуверить ее в том, что я сделал ей предложение, и вспоминаю точный синоним к слову «merry».

– Нет, я имею в виду, что мне весело (gay).

Медсестра краснеет, бледнеет и входит в состояние ступора. Только что я говорил о своем желании жениться, а теперь заявляю, что я – гей. «Gay» означает и «веселый», и «гей», но в контексте нашего, как ей почудилось, матримониального разговора напрашивается второе значение. Так чего же я хочу, только что восставший из наркоза, а уже столь разнообразно предприимчивый?

В разгар всей этой неразберихи появляется моя жена и говорит медсестре, что пришла забрать мужа.

Немая сцена.

Это случилось в далекой юности. Мою подругу волновала смерть. До нее краем слуха уже дошло учение Николая Федорова о всеобщем воскрешении, да она и сама дошла своим умом до похожих идей. Когда суета жизни и повседневные заботы отступали, в лирических состояниях она начинала думать о смерти. А это случалось чаще всего, когда мы оставались вдвоем.

Вот мы лениво лежим в постели. Воскресное утро. Вчерашний день прошел в толкотне, разъездах, мы к ночи до смерти устали, бросились в кровать и сразу заснули. А теперь я чувствую наклонность к любви. Обнимаю ее.

– Ты понимаешь, что все это прах? – вдруг говорит она. – И через какое-то время всего этого не будет.

– И это прах? – говорю я, целуя ее… – И это? И это?

– Не шути. Ты знаешь, о чем я говорю.

– И что же делать?

– По большому счету, сама не знаю.

– А по малому? Ну вот что делать прямо сейчас? Вставать и идти на борьбу со смертью? Строить светлый город будущего, где люди будут жить вечно?

– Да, в целом так.

– Но вставать не хочется. Еще бы немного поваляться… А вообще-то можно начать борьбу со смертью прямо здесь и сейчас.

– Как?

– Ну смотри. – Я целую ее в плечо.

– И что?

– Это и есть борьба со смертью. Чувствовать себя живым – и живить других. Вот как я тебя сейчас.

– Живишь меня? Мое плечо?

– Да. И все остальное.

– Это жизнь?

– Да, я хочу, чтобы мы жили с тобой. Прямо сейчас. Недаром говорят: «они живут вместе». Значит, жизнь к ним приходит друг через друга.

Минута раздумья.

– Ладно, раз так, давай и я тебя поживлю. – Она протягивает руку. – Это и правда похоже на борьбу за жизнь.

Однажды в Москве мой испанский тесть, завершивший свою жизнь генсеком просоветской компартии «Народов Испании», осадил мою пылкость ироническим вопросом: «С каких это пор ты стал „народником“?»

Надо сказать, что этим словом он меня удивил. Хорошо, подумал я, учили вас в школе Коминтерна. На свой же счет сарказм не принял. Мимо. Народу, то есть, в случае хронотопа, о котором речь, народам Советского Союза, всей совокупной четверти миллиарда разноязычных душ, я сочувствовал и желал, конечно, лучшей жизни. Но не могу сказать, что ради этого, говоря политически, рвал на груди рубаху. Ну, разве что иногда в порыве антисоветизма хватался за ворот.

И все же народничество меня схватило. Своей мозолистой рукой. Это произошло, когда я выбрал свободу в Париже. Я понял, как страдала интеллигенция в XIX веке. Схожие страдания стало причинять мне положение вышеупомянутых «народов СССР». У тех народовольцев еще был выход. Хождения в народ. Я же себе этот путь перекрыл своим «особо опасным» госпреступлением. Идти невозвращенцу было некуда. Что было делать?

Непраздный вопрос в условиях, когда желанная и обретенная свобода, которая была каждодневной радостью и наполняла счастьем, одновременно стала источником «меа кульпы», всепроникающе-терзающей, и причем в математической, прямо пропорциональной зависимости: чем лучше я себя чувствовал в Париже, тем мучительней меня терзало. Читал ли книгу, смотрел ли фильм на Елисейских… «Ну почему они лишены Набокова? Почему им нельзя смотреть „Таксиста“?» (Не говоря уж про «120 дней Содома»?) Не могу сказать, что я в тоталитарном Союзе был цельным человеком, но выбор свободы меня решительно раздвоил: на миллион новых, положительных и даже в превосходной степени впечатлений от так называемого свободного мира – мильон терзаний оттого, что этого лишены они…

Кто именно? Все обделенные и лишенные энергии впечатлений. Брат, сестра, мама, отчим, бабушка и далее, по списку родственников. ТЫ. Что само собой – как возглавляющий список оставшихся друзей и в силу твоей способности оценить меру и свойства «открытий чудных». Не знаю, произвели ли бы на тебя впечатление авокадо с артишоком, клубника зимой, красота эспланады Трокадеро, секс-шопы пляс Пигаль, парижское метро или сложность межличностных отношений во Франции, но книжные магазины, но музеи, но кино…

Вина неофита свободы, однако, перехлестывала границы и ближнего круга друзей, и дальнего, «знакомых». Случайно ли я начинал профпуть в журнале «Дружба народов»? Я думал о прибалтийских рабочих и чабанах Киргизии – и даже не думал, образы тех, кому отказано в свободе, являлись сами, вырываясь из клетки абстракции под названием «хомо советикус».

Все это и толкнуло к микрофону тебе известного радио. Одна из главных причин. Mea culpa.

Среди эриний, терзающих меня тем сильней, чем неисполнимей в силу возраста и энтропии, накопленной выше крыши, особой агрессивностью отличаются замыслы минувшего – еще полного сил и не разменянного на злобу дня и «скрипты» для американского радио. Именно там, в Париже, в бюро Liberty на авеню Рапп, в начале 80‐х прошлого века, пересекся я с нечастым гостем, главным редактором журнала «Континент». Отношения были неровными, но в целом Максимов благоволил к молодому автору.

«Когда, Владимир Емельянович, вы напишете роман о Сталине?» – спросил я. «Про Сталина напишете вы», – сказал он с силой и верой и как бы даже возлагая эту задачу на мои тридцатилетние плечи.

Где он, этот роман?..

Невозвращенец отличается от эмигранта «вольноотпущенника» – и необязательно «колбасного», как в моей «третьей волне» спесиво говорили эмигранты «политические». Невозвращенец – он не возвращается45. Этот point of no return – точка невозврата – приходит в движение и отчеркивает границу. По ту ее сторону все застывает. Время того, что было покинуто, дальше не идет. Фул стоп.

Первокурсником, приехав из МГУ на ноябрьские в Минск, открыл полученный по подписке в мое отсутствие том Бунина. «Был страшный семнадцатый год», – кончался один из рассказов, написанных лет тридцать спустя, скажем, году в 1947‐м. В Париже! Где триумфально утверждалась новая эпоха с французским вариантом экзистенциализма. А у русского парижанина на уме все те же «темные аллеи», та же предреволюционная эротика. В 1967 году я еще не ведал о предосудительности фаллократии и сексизма, но бунинское «Повалил и как ножом зарезал» воспринималось все же и тогда архаикой…

Я выбрал свободу в 1977‐м. А этот текст пишу в 2022‐м. Сорок пять лет за пределами «страны отказа» (как это называется по-французски). В отличие от Бунина (хотя сказал это Гуль) я не «унес Россию» и задачи такой не ставил. Мое отдельно взятое сознание, как могло, преодолевало расколотость мира и по ту его сторону, в Союзе, и по эту, на Западе. Биполярности была противопоставлена мультикультурность. И все же Союз, оборвавшийся на госгранице в Бресте во время юбилейных ноябрьских праздников 1977 года, застыл в то прекрасное мгновение, как мастодонт отряда хоботных в вечной мерзлоте.

И Бог бы с ним, с Союзом, но люди… Дорогие мне люди, которые остались. Скажем, бабушка. Перед убытием я навестил на Пяти углах питерскую родню и дал понять, что это прощание скорее навсегда. В Париже жизнь бабушки стала для меня бесплотным феноменом виновного сознания – «mauvais consience». Недобросовестной, нечистой совести, выносящей тебя в морально серую зону к разделительной черте добра и зла.

Твой выбор стать «особо опасным госпреступником» подвел всех, с кем был там близок. В сталинские времена месть по закону падала на родственников «изменника родины», но и в 1977‐м, сдавая зарубежный советский паспорт во французское отделение ООН по делам беженцев, я знал, что «подвожу под монастырь» (как говорил мой отчим) моих советских близких и дальних. Не расстреляют, не сошлют, конечно, но что на них ляжет пусть и не «клеймо», но тень.

И все же я в Париже представить себе не мог, как ГБ раздует мое «дело». Не знаю, как прорабатывали за потерю бдительности отчима, члена КПСС и подполковника, преподавателя военной кафедры минского политеха, но он сопровождал маму на допросы в КГБ БССР на Ленинском проспекте, где от нее добивались писем ко мне с просьбой о возвращении. Следователя Матусевича мама ставила в тупик, высказывая убеждение в том, что «вы же его и послали на Запад». Эти допросы продолжались до самых предперестроечных времен и завершились тем, что Матусевич проводил отчима с мамой по проспекту до самой Круглой площади, она же Победы, где их изумил: «А знаете? Ваш сын все сделал правильно».

В Ленинграде сестра, корректор академиздательства «Наука», в ожидании допросов работала спицами и связала целый свитер в «Большом доме». Брату, выпускнику мехмата МГУ, перекрыли работу над диссертацией и выгнали из Академии наук БССР, закрыв научную карьеру. Допрашивали людей, меня знавших, в Союзе писателей, в журнале «Дружба народов», где я работал в середине 1970‐х. Полковник КГБ по Москве и области, имевший фамилию Котеночкин, разрабатывал соседа по подъезду поэта Вадима Ковду, который отказался от предложенной ему поездки за казенный счет в Париж, чтобы уговорить меня если не вернуться, то прекратить антисоветскую активность на радио и в эмигрантской периодике. Тебе, чтобы этого пресса избежать, пришлось отъехать на время в Ленинград. Отразилось даже на твоей маме Марии Самуиловне, которой снились кошмары, связанные с преследованиями тебя из‐за меня. То, что мне в Париже стало известно и возникало в предположениях, трансформировалось в непреходящее чувство вины. И ее не облегчает сознание, что тем, кто согласился прокатиться за счет ГБ в Париж (а были и такие в порядке «разработки»), мой «выбор свободы» принес хоть что-то не совсем со знаком минус…

Комплекс вины невозвращенца принимает разные формы в диапазоне от простой, «нормальной» и повседневной виноватости перед всеми, кого «оставил на земле» наедине с ГБ и в условиях обделенности решительно всем, начиная с Ля Либертэ и кончая открытыми авокадо-артишоками и прочей «les nourritures terrestres»46 – до более рафинированных, утонченно-садистских проявлений ненависти к себе якобы любимому. А ведь твердил в своей советской юности, вычитав у Томаса Манна, прочитавшего Ницше: «Мораль художника есть воля к творчеству». Но зло есть зло, и сознание, что ты его породил своим деянием, следом за чувством вины вытягивает к жизни и потребность в самонаказании тем или иным способом саморазрушения – варианты общеизвестны, ничего нового Танатос там не придумал…

Чувство вины у ребенка возникает рано, в первый год жизни. Пробуждение этого чувства оказывается и его кульминацией, поскольку для младенца еще нет никаких объяснений и смягчающих мотиваций. Просто вина, в чистом виде, без извинений и оправданий. Удивительно, что такие метафизические вещи тоже могут прорезываться в определенный день, как зубы.

Чувство вины у дочери выдало себя дрожью. Мы уже давно запретили ей брать в рот тапочки, которые она мусолила с особенным наслаждением. В этот день мы сидели в саду. Десятимесячная девочка, вопреки обыкновению вести себя шумно, вдруг притихла… Уже в этом, видимо, затаилось сознание греха. Когда я увидел, как она засунула в рот тапку, и тихо, не повышая голоса, сказал: «Чем ты занимаешься?» – она вдруг резко и сильно вздрогнула. В первый раз она вздрогнула, как будто повинуясь чему-то внутреннему, – и в таком младенце это было неожиданно и жутковато. Как будто молниеносная трещина прошла по всему ее душевному составу, расколов навсегда цельность и лишив безмятежности.

Никогда раньше она не вздрагивала, даже когда самолеты с диким ревом низко проносились над нашим дачным участком в Щербинке, чтобы сесть на аэродром по соседству. Зернышко первого трепета, которому предстоит разрастись в бурно трепещущее древо познания добра и зла. Никогда еще все будущее моего ребенка так близко и мгновенно не касалось меня, пронзая своим цепким корешком. Никогда еще история человеческого рода, мистерия греха и искупления, так вплотную не подступала ко мне.

Вздрагивает человек, застигнутый врасплох и осознавший, что тайна его обнаружена. Дрожь есть внезапный, прерванный порыв к бегству, попытка спрятаться, когда спрятаться нельзя. «И воззвал Господь Бог к Адаму, и сказал ему: [Адам,] где ты? Он сказал: голос Твой я услышал в раю, и убоялся, потому что я наг, и скрылся» (Быт. 3: 8–10).

Мне кажется, я вижу трепет, пробежавший по телу Адама, когда он услышал настигающий его голос, от которого никуда не скрыться, он звучит отовсюду. И я понимаю жалость и нежность, пронзившие сердце Господа, когда он увидел трепет своего творения. Вот и мое дитя уже доросло до греха, и ему некуда от меня скрыться, мой родительский голос должен неумолчно раздаваться над ним, не отпуская ни на минуту в его крошечные, но уже недозволенные тайны…

И все-таки хорошо, что ты вздрогнула. Это лишь потом, упорствуя в грехе, человек начинает изыскивать надежные средства к сокрытию – тогда-то он и становится преступником, когда грешит не дрогнув, не сознавая тщетности своего бегства от Всеведущего и собственной совести. Тот, кто вздрагивает, еще не конченый грешник, ибо признает себя таковым. Вся жизнь и мысли Раскольникова после убийства есть сплошная дрожь, метание в поисках сокрытия: он рванется – и замрет, бросится – и остановится, потому что видит себя то перед людьми, от которых можно спрятаться, то перед Богом, от которого не укроешься. Отсюда и лихорадка – физический симптом внутренней дрожи, повторяющихся и тщетных порывов к спасению.

Бедная, ты вздрогнула, взяв запретную вещь, – какой пустячный грех, но какое истинное его переживание! Ведь проще было бы тебе не понимать запрета и не чувствовать греха, а продолжать как ни в чем не бывало возиться с тапочкой в детской своей непосредственности. Мы бы отняли ее у тебя, как у неразумной, непонимающей, не упрекая и не наказывая.

Но ты предпочла понять – и потому вздрогнула. Ты не столько совершила «грех», сколько взяла его на себя, восприняв как запретное то, что родители еще могли бы простить как невинную шалость. Можно ли осуждать тебя за такой грех – или надо сильнее любить? Я впервые понял, почему Бог любит грешных, тех, которые не отказываются понимать и вздрагивают, – всю эту «тварь дрожащую». Умом-то они, быть может, и отважились преступить запрет, но вся природа в них своим сотрясением этот запрет подтверждает. Оттого дрожащие ближе к Господу, чем твердые и надменные.

После рождения дочери мне стало понятнее, почему «возлюби ближнего как самого себя» так трудно исполнить. Ведь любовь к детям – нечто гораздо более ясное и несомненное, чем любовь к себе. Человеку свойственно любить свое дитя больше и желать ему лучшей участи.

Разве я люблю себя? Наверно, люблю – но еще и ненавижу, и боюсь, и стыжусь, и борюсь с собой. Отношение к себе столь противоречиво, проникнуто застарелой враждой, недоумением, обидами и упреками; любовь здесь погружена в такое сплетение светлых и темных начал, что непонятно, какой из этого можно извлечь образец отношения к другому. Порою человек вообще не любит себя или безразличен к себе, или даже хочет собственного уничтожения, – неужели на таком шатком основании должно строиться его отношение к другому? Нет, его нужно любить как другого, не сводя счетов с собой, а то может получиться эгоизм наизнанку. Если человек беспощаден к себе – значит, имеет право на беспощадность к другим?

Заповедь становится яснее и проще для исполнения, если заменить «себя» на «свое дитя». Относись к другому так, как если бы он был твое дитя, не делай ему того, чего не хотел бы для собственного сына или дочери. Возлюби ближнего, как отец – своих детей. Не относись к людям так же небрежно, расточительно, равнодушно или ожесточенно, как мы склонны относиться к себе. Ребенок – более «я», чем я сам: «я» в том пределе, где оно перерастает мою усталость, ограниченность и смерть. Вот почему любовь к ребенку – более надежное мерило нравственности, чем любовь к себе.

Пробую обращать свое родительское чувство на других людей – и даже самые чуждые, надменные, неприятные вдруг открываются мне в такой беззащитности, что нельзя их не любить жалеющей и понимающей любовью. Только родителю ведомо слабое, хрупкое, незавершенное в ребенке – как родничок на темени после рождения.

Во всех людях, знакомых мне со своей надежной, укрепленной стороны, вдруг проглянула такая потайная брешь, заметная только их родителям, что впору броситься и заслонить собой. Никто из нас сам собою, готовым и целым, не приходит в мир, у каждого остается свой родничок. И эту нецелость, уязвимость и нужно прежде всего воспринимать в других. Каждый каждому отчасти ребенок и родитель.

Это было давно, почти полвека назад, но такую щемящую жалость я редко когда-либо испытывал. Она была подобна пронзительному состраданию, которое в «Шинели» Гоголя испытал молодой человек к беззащитному Акакию Акакиевичу. Но мое сочувствие было даже сильнее, потому что и его предмет был беззащитнее.

Я тогда подрабатывал репетитором, и на уроки ко мне приходила странная девочка, восьмиклассница. Ее приводила мать, а уходила она уже сама. Маленькое бледное существо, с миловидным лицом и потупленным взглядом. Одно простенькое правило мы с ней проходили полтора часа – целый урок. Дать сравнительную характеристику Чацкому и Молчалину она никак не могла или толковала так: Молчалин очень умен, а Чацкий лишь отчасти. Спрашиваешь ее о чем-то – она долго молчит, бегает глазами по столу и очень хочет что-то вымолвить, да не может. Памяти, воображения, почти ничего, относящегося к работе ума, в ней нет, а все же она существо кроткое и разумное: девочка, попавшая в беду непонимания. Вежливая, добросовестная, тихая, старательная, но все это в ней как-то смазано, словно она вообще лишена качеств, хочет уничтожиться и не быть. Не сердится на досадливые вопросы, не замыкается, не жалуется, – она понимает необходимость всего этого «образования», но видно, как мучительно не для нее создан этот мир, где пишут Жуковские и Грибоедовы, а декабристы готовят политический переворот. Просто заблудилась и робко вошла не в ту дверь, когда ее позвали на этот свет. А между тем чувствуется, что главное: совесть, душа, искорки радости, созерцательная унылость, мировая печаль – есть в ней и живет она достойнее многих, кто пользуется умом с привычной резвостью. Что-то есть в ней «нищее духом», хотя в Бога она, по воспитанию, вряд ли верит – да и знает ли она что-нибудь о «верованиях»? Вот придет, разложит учебники – в этом живом доставании, возне с портфелем еще остается для нее какой-то интерес, она это делает с явной охотой… А потом угаснет, и ничто уже не оживит ее: ни Чацкий, ни Рылеев, ни «Светлана» Жуковского.

Может быть, это все и не нужно, и сам мир заблудился, если ставку сделал на памятливых и смекалистых? – Конечно, не стоит на бедную девочку весь мир равнять. И однако, поручить бы ей вышивание, или рисунок, или прогулку в лесу – как бы, наверное, все возликовало в ней! А мы нудим, долдоним, пытаемся зажечь воду. Зачем насиловать человеческую природу? Вот кто сумасшедшие: мы, а не Рута, эта странная щемящая травка на городском асфальте. Не нужна она ни науке, ни промышленности, ни образованию, а нужна маме, папе, еще какому-нибудь влюбчивому одинокому человеку, который будет изъясняться с ней взглядами и улыбками; а еще, быть может, деревьям, цветам, собачке. А все эти реалисты, нигилисты, либералы, славянофилы – это хуже концлагеря для таких вот хрупких беспамятных натур, как бы вылепленных из текучего воздуха, пальцами в полкасания, не для прочности, а для бесконечного рассеяния в этом просторном мире. Чтобы ее глаза на все смотрели, уши все слышали – и ничего бы не присваивали, отпускали на волю легкого, забывчивого существования. Зачем эти ряды исторических законов и литературных форм, этих пыточных лабиринтов ума, если рядом солнечный день и зеленая трава?

Вот сидит она, думает, пальцы на тетради сцепив, в глазах – сосредоточенность и неподвижная мука, а дыхание – тихое и глубокое, по-детски сладкое, сонное. Попробую-ка я сказать что-нибудь совсем простое, ну вот – евангельскую притчу о зерне. Вдруг произойдет чудо, она оживится, как зерно, и сразу в ней прорастет понимание? Нет, вряд ли – будет по-прежнему молчать и дышать, а я при ней останусь лишним, со своими конспектами и тезисами. Почему-то именно дыхание я воспринимаю как главное в ней, чувственно сопереживаю ему, да и самому хочется дышать так же утробно, блаженно. Только это в ней и живо сейчас, когда она, потупив глаза, сидит над тетрадью, не смея шевельнуться, – чтобы ни малейшим движением не уронить, не расплескать мысль, так трудно зреющую в мозгу. Да, главное для нее – общение с воздухом, не с тобой. Так будь же милостив к ней – растай, растворись…

– Ну вот, на сегодня все, а к следующему уроку подумайте все-таки, какую главную мысль хотел Грибоедов выразить в образе Чацкого.

У нее такое обычное лицо, что легко забывается. Карен. Лет 40, но может быть и 35, и 50. Видел ее только в полутьме ночного автобуса.

Она из Эдинбурга, социальный работник. Два года проработала в Бангладеш. Взяла неоплачиваемый отпуск, чтобы поехать туда ухаживать за детьми-сиротами и готовить их воспитателей (to train orphanage workers). На добровольных началах, без компенсации. А сейчас (2007 год) она уже девять месяцев в Кабуле, тоже занимается сиротами и собирается остаться еще на год, только боится огорчить своих родителей. Правда, ей выдают allowance (довольствие), и она даже не знает, что делать с этими деньгами, а в следующем году ей уже будут выдавать зарплату. Кроме того, ей положено два бесплатных рейса в год. Она уже летала в Индию и Дубай, а в этом году отдыхала неделю с матерью на Мраморном море… Как в Кабуле? – Она боялась, что будет скучать вечерами, но работы так много!

Мы оказались в одном автобусе из Стамбула в Каппадокию, я сел на единственное свободное место – с ней рядом. Мы проговорили всего минут двадцать. Я собирался спросить, что движет ею: бросить Шотландию и родителей и ехать на бесплатную работу в нищее и опасное место. Но решил подождать – ведь у нас была еще ночь в автобусе до Каппадокии, а потом, возможно, два дня общих туров. В это время шофер объявил: «Adventure person, на выход!» (это я заказывал тур через Adventure travel agency). Почему-то меня одного выдернули из всего автобуса, набитого туристами. Так и не удалось мне узнать, что движет праведниками.

Алкоголь погубил его через четыре года после описанного здесь события. Думаю, он смог понять, как на самом деле относилось к нему ГБ. Последние годы прошли в нужде. Похоронили сначала за счет муниципалитета на окраине, потом друзья добились места, которое соответствовало важности покойного: на Северном кладбище. Друг-скульптор сделал могильный камень. С параллельным текстом на немецком и русском. Два креста, православный и евангелистско-католический, символизировали оба мира Александра «Саши» Кемпфе. Двадцать лет спустя могила исчезла, камень работы «самого» Карла Оппенридера пропал.

И это Мюнхен? Господа?

В который раз стюардесса остановила рядом тележку с алкоголем. Окинул взглядом веселящие бутылочки и снова улыбнулся: «Данке шён, абер нихт хойте…»47 А как иначе? Летел я на работу, которая начиналась завтра. И моя, и работа самой работы: стартап русскоязычного радио, предложившего мне ангажемент сразу после того, как потерял свою в Европе.

Летом 1977 года мы с женой выбрали маршрут очередного путешествия, наудачу ткнув карандашом в самую дальнюю точку Дагестана. Оказалось, что это село Бежта, уже почти на границе с Грузией, высоко в горах, примерно в 300 километрах от Махачкалы. Как мы туда добирались на попутном грузовике: жена в кабине, я в кузове – отдельная история. Дорога вдоль обрыва была изрезана ручьями и следами камнепадов, а водитель Мухаммед все время знакомил нас с местными достопримечательностями: вот здесь на днях машина свалилась в пропасть, а здесь месяц назад – целый автобус. При этом и сам водитель был не робкого десятка: каждые полчаса он останавливал свой грузовик на краю обрыва и выскакивал поохотиться на зайцев. Мы прощались навек перед каждым очередным рывком грузовика в неизвестность. Но к полночи все-таки добрались до Бежты, где провели чудесную неделю в общении с аварским населением и обзавелись друзьями среди ровесников.

А дальше решили перебраться из Дагестана в Грузию через Вантлиашевский перевал до села Ахалсопели. Не понимаю, на что мы тогда рассчитывали, двинувшись в середине дня через этот узенький проход, требующий целого дня пути, причем уже без всяких попуток, поскольку пробраться там могли лишь пешеходы и вьючные животные. Вскоре стемнело, но, по счастью, мы вышли на палаточный лагерь грузин, которые охотились в этих горах на туров, кабанов, косуль. «Ведь именно в местных горах, – как гласит путеводитель, – обитает величественный дагестанский тур, охота на которого требует высокого мастерства, прекрасной физической подготовки и, что немаловажно, решимости и целеустремленности».

Грузин, дежуривший в лагере, пригласил нас заночевать, а наутро двинуться с одним из охотников дальше через перевал. В прекрасном расположении духа мы приготовились к вечерней трапезе по обычаям прославленного грузинского гостеприимства.

Между тем охотники вернулись в лагерь усталыми и злыми, без добычи, – накрапывал дождь, и промысел в этот день не удался. Человек пятнадцать уселись за длинным столом и мрачно уставились на нас, юных и беззаботных… Пиршество было уже в разгаре, а веселья не прибавлялось. И вдруг, с особым старанием разлив всем вино, провозгласили тост за Сталина! И стали сверлить меня испытующим взглядом. Чарки подняты. Попробуй тут не поднять свою! Выжидательно поглядывают на нас, уже недобро прищуриваясь. Я чувствую напряженность и безвыходность минуты.

Вот он, момент истины. Знаю, что за Сталина я пить не могу, не могу до такой степени согнуть и сломать себя – буду презирать себя до конца жизни. НЕТ, НЕ МОГУ! Но если мы сейчас откажемся выпить, вся их злость перенесется на нас, и последствия – в глухом темнеющем ущелье – могут быть опасно непредсказуемыми. Точнее, предсказуемо опасными. Пятнадцать угрюмых охотников, и это уже не любительская стрельба по зайцам, а профессиональный промысел на крупных животных, и ружья у них под рукой. Да и зачем ружья? Мало ли туристов теряют равновесие на крутых горных дорогах, да еще скользких от дождя. А судьба жены, оставшейся в обществе горячих джигитов, уже неделю на промысле вдали от семей?..

Вдруг что-то снизошло на меня… Хотя по молодости я еще был шаток в вопросах богословия, но уже знал, что душу преступника нельзя отождествлять с ним самим, с его делами. Душа все равно Божья, и ее спасение зависит от милости Бога, на которую нужно уповать, даже если речь идет о закоренелых злодеях, слугах дьявола.

В гробовой тишине раздался мой голос: «За душу Сталина!»

Мне ответили настороженным молчанием. Не за самого Сталина, а за его душу? Такая оговорка не может не вызвать подозрения. Но, с другой стороны, как же не выпить за душу великого человека, величайшего из грузин. Такая душа вполне достойна возвышенного тоста. Мы опрокинули бокалы.

Видно было, что многие все же остались недовольны, сердито переговаривались между собой и бросали на меня враждебные взгляды. Но постепенно успокоились, запели, расположились на ночлег и даже щедро выделили нам отдельную палатку.

На следующий день один из грузин, уже подобревший и не знавший ни слова по-русски, навьючил свою и нашу поклажу на милого ослика и повел через перевал в Грузию. Никогда раньше нам не приходилось ступать по таким крутым тропам на краю таких глубоких обрывов, но после вчерашнего испытания это путешествие воспринималось как приятная прогулка. К ночи добрались до села Ахалсопели, где нас приютила семья того охотника, который пригласил нас на ночлег. Мы подружились с ними, и они потом гостили у нас в Москве.

Вот говорят, что теология – это мертвая наука, а главное – это живой опыт веры. Но что сталось бы с нами, если бы теология не наставила меня тогда на единственный путь спасения, не подсказала бы слово «душа»? Я мог бы уже давно лежать на дне пропасти, сброшенный туда страшным богом этих охотников, их круч и обрывов…

На третьем курсе филфака МГУ я попытался найти себе нового научного руководителя, хотя оба предыдущие: П. А. Николаев и особенно В. Н. Турбин – были со мной любезны, обходительны и многим мне помогли. Но один был марксист, другой бахтинист, а мне хотелось пройти другую, более точную научную школу, двинуться не историко-литературным, а структурно-семиотическим путем. Проблемную группу по семиотике на филфаке возглавлял профессор Александр Григорьевич Волков (1920–1975), о котором говорили как о честном и знающем специалисте, хотя человеке замкнутом и резковатом. Какое привычное, почти генетически предсказуемое сочетание честности и резкости в людях советской эпохи! – в Штатах такого не встречал. Поскольку направление Юрия Лотмана меня уже давно интересовало, хотя и вчуже, а ближайшей к нему на филфаке (и единственной по семиотике) была эта «проблемная» группа, весной 1970 года я поехал к Волкову в Переделкинский санаторий, где он, как ветеран войны, отдыхал или лечился.

Он принял меня крайне сухо и недоверчиво, задал пару каких-то контрольных вопросов по истории моих семиотических интересов и исследований, которых я к тому времени, на третьем курсе, еще не успел провести. Лотмана и тартускую школу мне советовали при нем вообще не упоминать, так что и сослаться было не на кого… А потом чуть ли не выгнал меня, потрясая своим инвалидным костылем и крича вослед, что со стукачами и гэбней он водиться не намерен. В моем мифологическом воображении он являл образ горгоны Медузы – всклокоченные волосы на фоне черных мартовских сучьев переделкинского леса.

Никогда не забуду свое потрясение, когда я шел солнечной талой дорогой от санатория и весна мне казалась черной; и когда стоял на платформе, ждал электричку и глотал слезы. Потом мне сказали, что старик страдал манией преследования, что у него были нелады с органами. Как впоследствии выяснилось, еще до войны Волков учился в МГПИ (Московском педагогическом), но после ареста отца в 1938‐м был исключен из института как сын врага народа. Работал фрезеровщиком на заводе. Добровольцем ушел на фронт, после нескольких ранений потерял обе ноги, демобилизован как инвалид войны…61 Так за мной, оказывается, гнался безногий!

Это не снимало чувства обиды, наоборот, раздувало ее до вселенских размеров. Было обидно за старика, который так обознался, приняв меня за стукача. Было обидно за страну, которая так изуродовала этого человека, что в свои 50 он выглядел глубоким стариком (он умер через пять лет). Обида ширилась: за себя, за того парня, за весь этот уродский мир, в котором народ сам себя боится и ненавидит…

Так я получил сразу два урока семиотики: сначала визуальной, когда профессор гнался за мной с костылем, а потом исторической, когда я узнал, какие силы сделали его физическим и душевным инвалидом. Проблемная группа, к которой я хотел присоединиться, по сути выполнила свою роль: эта краткая встреча заключала в себе так много знаков, что на их расшифровку у меня ушли потом годы.

Ноябрь 1971 года. Мы, старшекурсники филфака МГУ, проходим педагогическую практику в московской школе № 16 с литературным уклоном (около Ленинского проспекта). Мне поручено вести уроки под наблюдением М. Он незаурядный учитель, лет тридцати пяти, яркой гусарской наружности, любимец школьников. Как порой бывает с учителями словесности, подавившими или не развившими в себе какой-то литературный или филологический талант, он тяготился своим положением учителя и компенсировал это запоями, к которым его ученики относились с пониманием и старались помочь. М. был настроен резко антисоветски и не скрывал этого от воспитанников – некоторые его выпускники и сами потом пошли в диссиденты. На уроках он был бесстрашно откровенен. Мы успели с ним пообщаться до занятий – и признали друг в друге «своих», не диссидентов, конечно, но нормально инакомыслящих…

И вот в этом элитарном классе, избалованном рафинированным учителем и повидавшем много всяких именитых гостей, поэтов, писателей, филологов, я вел занятия по творчеству А. Блока. Горел, парил, взмывал, особенно с учетом того, что меня с живейшим интересом слушала одна ученица, вдруг ставшая мне небезразличной. И вот – поэма «12». Я описываю демоническое вдохновение, охватившее Блока, разоблачаю иллюзию, что красные, стреляющие в Христа, сами его апостолы, говорю о варварстве уличных орд («запирайте етажи») – и, в историческом контексте 1918 года, употребляю выражение «советский режим». Это выражение воспринималось как резко антисоветское, видимо, потому, что «режим» – нечто временное. Но логически, конечно, трудно объяснить, почему «советская власть» – это хорошо, а «советский режим» – это плохо. Такая была устойчивая ассоциация, которую я, конечно, осознавал, но в пылу лекции не придал значения – ну, переступил на вершок, так мы же здесь свои люди, все понимаем, М. и не такое им говорил.

Что делает М.? Он сидит на задней парте, слушает практиканта. Что-то в моей речи его уже, видимо, настораживает, а когда я дохожу до «советского режима», он поднимается и взмахом руки обрывает меня: «Я прекращаю урок. Так говорить недопустимо!» И идет к директору школы докладывать об антисоветской пропаганде в классе. Уж не помню, повел ли он меня к директору или она сама пришла и вывела меня из класса, но от преподавания меня отстранили по идеологическим причинам. «Мы сообщим в университет, и там решат, что с вами делать дальше. У нас вы больше не будете вести практику». А это был последний, выпускной год, уже просматривался диплом с отличием. Да какой там красный диплом, мне бы теперь волчий билет не получить, то есть вообще не вылететь из университета с недопущением во все другие, – за антисоветскую пропаганду!

Что делалось с мамой, у которой я – единственная надежда (папа год назад умер)!

Руководителем нашей педпрактики был некто Василий Журавлев. Каким-то невероятным образом ему удалось замять скандал по поводу моей антисоветчины. Не знаю, что он для этого сделал. Может быть, наоборот, чего-то НЕ сделал: кому-то не позвонил, не донес, не передал, не возбудил дела. Поступил не по правде, но и не по лжи, а в ту эпоху это было самое драгоценное. И вообще как-то вдруг он исчез с моего горизонта – за что большое ему человеческое спасибо! В школу я больше не приходил. И в университете обо мне молчали. Думалось, что само собой это и рассосалось.

Нет, не рассосалось, всплыло уже летом, перед самым выпуском и распределением. Я получил диплом с отличием, и кафедра теории литературы рекомендовала меня в аспирантуру. Но парторг факультета Петр Федорович Юшин выступил резко против62. И в аспирантуру меня не взяли.

Лето 1988 года – одно из самых светлых и радостных на моей памяти. Перестройка мчится вперед на полных парах. Рушатся прежние запреты. СССР открывается Западу. Еще в мае 1988 года начинается вывод советских войск из Афганистана. Создаются новые партии, в том числе Демократический союз во главе с Валерией Новодворской. Открыто и всеобщественно празднуется тысячелетие крещения Руси. Принят проект конституционной реформы и учрежден пост президента. Рейган посещает СССР и подписывает с Горбачевым договор о ядерных ракетах. Проводится первый в России конкурс красоты. Ускоряются реабилитации жертв политических репрессий. Впервые опубликован в СССР «Доктор Живаго». Издается почти все, что раньше 70 лет запрещалось и за что можно было получить тюремные сроки…

Это была кульминация свободы в истории России, праздник падения деспотизма, сравнимый только с 1861 годом, отменой крепостного права, и Февральской революцией 1917 года. Но поскольку тирания, установленная в октябре 1917-го, была несравненно более жестокой и тоталитарной, то и освобождение от нее, да еще поддержанное средствами массовой информации, переживалось несравненно шире и праздничнее. Почти каждый день мы просыпались в новой стране.

И для меня это было счастливое лето – на даче, с четырьмя детьми. Хорошо работалось, вынимались из-под спуда, дописывались и постепенно выходили в свет вещи, которые раньше было немыслимо не то что опубликовать, но и показать кому-то, кроме близких друзей. Эссеистика: «Ленин – Сталин», «Блуд труда»; книги «Великая Совь» и «Новое сектантство» – деконструкция советской, да и вообще имперской идеологии… На даче я прожил до конца сентября, завершая на большом подъеме «Великую Совь» – опыт описания тоталитарной державы как царства полночных птиц на языке тотемических мифов и ритуалов. Вернулся в Москву, предвкушая, как заново вольюсь в публичную жизнь, в свой старый клуб «Образ и мысль» (1982–1989) и в новую «Лабораторию современной культуры» (1988–1989): какие мы будем проводить вечера, чтения, дискуссии, импровизации, как будем заново открывать мировую цивилизацию и наверстывать упущенное за XX век. Это была эпоха «клубления» в жизни Москвы, когда постоянно открывались все новые творческие объединения, клубы по интересам, лекционные программы…

В один из таких дискуссионных клубов, «Прометей», расположенный в Доме культуры гуманитарных факультетов МГУ на Моховой (моя alma mater), пригласили выступить и меня. Это было 1 октября 1988 года, как раз тот день, когда Горбачев сделал еще один шаг к демократии, заняв пост председателя Президиума Верховного Совета, то есть переводя власть в стране с партийных на выборно-парламентские рельсы. Вечером в клубе проходила дискуссия «Русское, как мы его понимаем». Я, окрыленный новыми свободами, решил прочитать отрывки из своего эссе «Обломов и Корчагин» – о маниакально-депрессивном психозе в отечественной истории и о путях его преодоления. Условно: Обломов – депрессивный полюс, а Корчагин – маниакальный. Они сочетаются, например, в героях А. Платонова, воинах-сновидцах63.

Я читал из главы «Метафизическая воронка».

«Целые народы, как и люди, могут страдать от душевных недугов… Долго наше общество терзалось маниакально-депрессивным психозом. При этом маниакальное начало преобладало среди господствующих сословий, на вершинах политики и культуры, тогда как масса нижних и средних слоев была погружена в депрессивное состояние, отразившееся в унылых, тягучих народных песнях, в тоске и жалобах, в бесконечном равнодушии ко всему. Маниакальный склад личности ярче всего обнаруживался у выдающихся людей – собственно, сила маний и фобий и выдвигала их на передний край. Петр I и Суворов, Аввакум и Распутин, Белинский и Бакунин, Н. Федоров и Э. Циолковский, Писарев и Нечаев, Гоголь и Маяковский, не говоря уж об Иване Грозном, Ленине, Сталине, Троцком… У всех этих людей, даже при величии натуры и гениальной одаренности, есть какая-то резко выдвинутая черта, навязчивая идея, оттесняющая все остальные. Великан, стоящий на одном каблуке и размахивающий руками, – вот поза нашего великого человека. Он широк по размаху своей энергии – и крайне узок в точке ее приложения. Эта маниакальность соединяет два понятия, противоположных по смыслу: партийность (от латинского pars – часть) и тоталитарность (от латинского totus – целое). Мания тотальна по объему притязаний и партийна по точке приложения, в ней частичное и целое подменяют друг друга. „Pars pro toto“, „часть вместо целого“ – формула мании. Широко разверстые зрачки, неподвижно устремленные в одну точку. Воронка взгляда – эмблема мании…»

Уже на этом месте стали раздаваться возгласы: «клевета», «провокация», «нас оскорбляют», «почему мы это допускаем?». Под негодующие выкрики я все-таки дочитал до конца:

«…В иные периоды преобладают маниакальные порывы: стремительные реформы, революции, перевороты, почины, скачки – нетерпеливо закусывают удила „вихри-кони“, зачуявшие призыв будущего. Но затем наступает долгая эпоха застоя, упадка, безвременья. Гнетущая безысходная тоска; настоящее и будущее видятся мрачными; в памяти всплывают былые обиды, несчастья… Нелепо было бы ставить перед психиатром вопрос, что первично, а что вторично: биполярность предполагает совместность обоих полюсов. Точно так же вряд ли историк объяснит: инертность народа ведет к одержимости правителей или бушевание верхов заставляет притаиться и застыть низы? …Эти пульсации бывают в истории каждой страны, но мало где они достигают такой амплитуды и резкости перепадов, как в России. Конечно, коль скоро речь идет об обществе, такая биполярность – это проблема не медицины, а метафизики, это бинарность самой культурно-исторической модели в ее болезненном и порой саморазрушительном выражении».

Озлобление нарастало. После громких возгласов и ропота из зала взял слово член Национального совета общества «Память» Николай Детков, «правая рука» самого Дмитрия Васильева, как он себя представил. Он успокоил публику: все под контролем, такие выпады даром не пройдут, русских в обиду не дадим, «Память» ничего не забывает. Далее, назвавший себя научным сотрудником А. Зелинский объявил, что, если бы такое произнесли в Иерусалиме о евреях, докладчика побили бы камнями. Прозрачный намек. Его жена, психиатр, рассуждала об открытости и доверчивости молодого русского народа и о жестокости старого еврейского, ссылаясь на кровожадность пророка Иезекиля64.

Содержание моего эссе вообще не обсуждалось. Только моя фамилия, национальность, гены. А значит, у меня нет права судить о стране, в которой я прожил почти 40 лет.

Стало ясно не только из слов, но из интонаций и жестов, что теперь я внесен в их списки. И только потом, уже рассказывая об этом происшествии встревоженным близким, я сам удивился своему безрассудству. Двух с половиной лет гласности оказалось достаточно, чтобы потерять осмотрительность и полезть на рожон, забыв, чему меня учили десятилетия жизни в тоталитарном государстве.

Так 1 октября 1988 года закончилось для меня «лето Господне благоприятное» и то «царство свободы», счастливый приход которого я переживал с весны 1986 года. Навалилось предчувствие мрака, который вскоре начнет обволакивать всю страну. В ту осень и зиму гласность стала оборачиваться кликушеством и мракобесием. Со всех сторон в печати и изустно роились одни и те же слухи: о «Памяти», об антисемитизме, о кровавой бане, о предстоящих погромах… Подумалось о детях, о будущем. Через год с небольшим мы уехали из страны. Двадцать лет спустя этот мрак стал прорываться за границы России: Грузия, Крым, Донбасс… А теперь он пытается объять целый мир.

В конце 1958 года судьба переместила нас из центра Минска не в ГДР, как мы готовились, а на окраину. Новоселье было трудным. Отчим не разрешил маме держать в квартире икону, подобранную во дворе, а мама не разрешила ему вешать портрет генералиссимуса. В первый же день знакомства с новым районом, который вторгся в деревню Слепянка, частично сокрушив и отодвинув ее избы и сады, я пережил совершенно зверское убийство свиньи мужиками и нападение дворовой банды.

Если это и был «народ», то я его возненавидел. Решил из дому не выходить. Сидел над трофейными марками и читал книгу Шпанова «Война невидимок».

Наступил Новый, 1959 год. Второго, но, возможно, и 1 января мама сказала: «Чего ты томишься? Нечего читать – запишись в библиотеку». – «А где она?» Мама объяснила. Я нашел ее за домами и вернулся: «Нужен паспорт». С маминым паспортом меня записали и, заглаживая вину за недоверие к новоселу, выдали «на руки» все, что я на радостях набрал.

С охапкой книг стало труднее балансировать по льду, но, ни разу не упав, не уронив ни единой книжки, я преодолел крутизну, вышел на пологое и остановился на краю тротуара.

Улица Долгобродская свое название оправдывала. Постепенно поднимаясь и разделяя заводы, она уходила вдаль, сверкая и сияя трамвайными рельсами до самого виадука над железной дорогой Восток–Запад. Вот оттуда по проезжей части летела телега, запряженная конем. Тот, кто им правил, стоял, откинувшись, в телеге. Бил коня кнутом и натягивал поводья. Конь задирал голову и столбами выдыхал морозный пар. Грохот телеги нарастал.

Гужевой транспорт к тому времени был уже чем-то редким. В центре, где я жил до этого, никогда лошадей не видел. Троллейбусы, машины. Да и здесь, на окраине, увидев такое, нельзя не удивиться. Вот я и стоял, удивляясь и дивясь. Возница тем временем принял вид старухи. Крепкой такой бабки в плисовом жакете, юбке, штанах и сапогах. В телеге стояла она прочно. Лед летел из-под копыт. Ноги у коня были мохнаты и заиндевелы. Скакал он во весь опор. Как у Гайдара. «Аллюр три креста». Но бабке было мало, она все вскидывала кнут. Куда она так несется? Я посмотрел налево, в том направлении улица тоже была пуста, насколько ее было видно. Никаких на ней пожаров. Ни трамваев, ни грузовиков. Квартал высоких, построенных еще по сталинским проектам пятиэтажных домов, к которому на страшной скорости приближалась телега, был совершенно пуст. Мороз и солнце, снег слепит, и лед сверкает, и все сидят по домам, медленно оживая после праздников. Снаружи только я и эта бабка.

Завороженно я смотрел снизу, как рука в плисовом рукаве возносит кнут, чтобы наддать и без того летящему коню, как вдруг услышал крик гнева и ненависти. Разобрал я только обращение к себе:

– …байструк!

(«Вот тебе, байструк»? «Получи, байструк»?..)

И тут же я оглох.

Мало того что удар сам по себе был внезапным. Сложно-коварный его характер я еще меньше ожидал. Сыромятный кнут завился вкруг меня спиралью, схватил тело, голову в шапке, ужалил кожу у левого глаза – и был таков… Унесся! Вместе с телегой. Википедия недаром пишет про сверхзвуковую скорость удара кнутом: я не успел не то что уклониться, даже не увидел, что мне, «по-современному» выражаясь, прилетело…

На мне была шапка, к счастью. Солдатская ушанка. Сукно и рыбий мех снизили силу удара. Я не упал, потому что кнут, сшибая с ног, в то же время меня удержал. Но книжки разлетелись. Помню, как приходил в себя: скользил по льду, собирая книжки, и среди них толстенькую брошюру Политиздата о венгерской контрреволюции; на эту тему я с восьми лет читал все, что мог достать, а тут были еще и фотовкладки со снимками наших танков и симпатичных молодых врагов в беретах и элегантных светлых плащах. Да, мальчик был непростой, находился в самом начале отождествления с противником, чисто эстетического пока что, но кнут не остался без последствий. Как, например: всем в классе было наплевать, что при царе казаки разгоняли демонстрации нагайками, – а мне вот нет. Достаточно было вспомнить полученный удар.

Хотя сразу после того, как сверху мне его отвесили, страдание было только от несправедливости: «За что?!» Нет, но действительно? Обратив на себя сверхкритический взгляд, ничего себе предъявить я не мог. Десятилетний мальчик стоит на углу, прижимая к себе книжки. Не сказать по одежде, что «барчук». В чем же можно нащупать хоть какой-то антагонизм? По линии «деревня – город»? «Народ – интеллигенция»? Никаких свидетелей, кроме льда и солнца, почему же не выразить этим ударом все, что у нее там накипело на душе, у этой народной Беларуси. Интересно, что удар сопровожден был словом «байструк». По-белорусски, но общепонятно. Хлопчик без бацки. В моем случае бабка с кнутом была права даже формально. И кого же еще можно безнаказанно бить, как не безотцовщину, за которую батька не вступится за его отсутствием…

Но то мои позднейшие предположения, а тогда я просто кипел от ярости. Безадресной. Хотя с отчетливо различимыми антинародными обертонами.

Дома рассказывать я не собирался, но пришлось: возвращая маме ее паспорт, выдал себя вздувшимся рубцом от глаза к виску…

– И за что она тебя?

– Ни за что.

– Как ни за что?

– Просто так.

– Просто так не бывает. Ты же чуть глаза не лишился?

Как будто сама мера свалившейся на меня кары предполагала нечто зловредное с моей стороны. Мама добивалась от меня правды, но что я мог совершить такого в пустыне сияющего льда, где все силы уходили на то, чтобы найти сцепление с поверхностью и удержать на ногах себя и все зло, что я нес в себе как десятилетний преступник антинародных мыслей, защищенных солдатской шапкой…

Никто их не видел, кроме Бога.

Оттого и привел Он в действие свой бич.

Бабушке моей на городском пространстве от Пяти углов до Кузнечного рынка в виде приветствия нередко говорили «шолом», но Екатерина Александровна Юрьенен, урожденная Грудинкина, была – русее не бывает.

В родословной ее новгородские предки по матери сошлись с ярославскими по отцу, но сама бабушка родилась в конце XIX века в СПб., дочерью питерского купца 2‐й гильдии, хозяина извоза (таксопарка, как я это уяснял) и много чего еще, что было национализировано, а наследница, которая хотела стать вторым Пироговым в юбке, то есть женщиной-хирургом, попала в категорию, для которой доступ к высшему образованию был закрыт. На руках же сын 1919 года рождения и супруг, который, отсидев в петроградских «Крестах» в 1918–1921 годах, мог утешать себя тюремно-лагерной пословицей «раньше сядешь – раньше выйдешь» еще до ее возникновения в толще «гулагизированных» масс. Бабушка села за американскую машинку «Зингер», подаренную отцом в день бракосочетания 28 августа 1917 года (когда ничто не предвещало), и не вставала из‐за нее лет пятьдесят, если не больше, увенчав свою карьеру модной (и преследуемой ОБХСС65) портнихи сшитыми внуку техасами, как мы тогда называли джинсы.

Вот в эти черные техасы из чертовой кожи, простроченные, но, увы, без заклепок, я и влез, отправляясь с бабушкой в ее «вотчину». Это говорилось шутливо, а вот «Новгородская» произносилось всерьез, и я знал, что слово, опускаемое бабушкой, – это не «область», а по-старорежимному «губерния». Имелась же в виду деревня Залесье, которую найти сейчас можно только в моей памяти.

Астральный двойник мой ее навещает. Бродя на сон грядущий по дорогим местам этого мира, мой туманный доппельгангер перед городом Крестцы (435 километров от Москвы, 265 – от СПб.) сворачивает с «государевой дороги» прямо в леса. Километров через десять открывается простор с перекрестком в центре. Налево, где была деревня с правомерным названием Залесье, можно не ходить, дорожка заросла, и ничего там нет до самой зубчатой дуги. Ну разве что бурлит ручей, которого никто уже не слышит. А вот направо и наизволок в километре от перекрестка по-прежнему стоит деревня Воробьево. Была тогда и благоденствует поныне. Далее вниз по большаку опять леса, а там, километров через пять, центральная деревня округи под названием Ручьи. Расположена на высоком берегу речки Яймла. Сейчас деревня приобрела определенную известность, а во времена нижеследующего изложения мало кто про нее знал – как и про весь этот глухой угол, куда в сентябре 1917 года бабушка повезла моего деда, героя войны, но юношу до мозга костей столичного, на их медовый месяц. С тем чтобы любил там вместе с ней ее Россiю. Патриотичный бабушкин расчет оправдался. Независимо от судеб России, с которой, как мы знаем, было кончено вместе с их медовым месяцем, они потом, в советский период, ездили туда всю жизнь с дедом и моим отцом. Потом бабушка осталась одна. Терпеливо ждала, когда придет черед и моему приобщению святорусских тайн.

Надо сказать, что тогда в борьбе за светлое будущее СССР распространился, казалось, на полмира. Это снаружи. Внутри же и как бы в пику размаху советского глобализма стал входить в моду поиск «малых родин». Так тогда заговорили. Еще корнями стали увлекаться. Искать по лесам, лакировать и украшать хрущобы. Возник интерес и в переносном смысле. Так сказать, откуда есть пошли. То есть не ложки вынимая из‐за голенищ, а где совершилась тайна прибытия из небытия в наземное существование.

Забегая вперед, скажу, что «малая родина» моих предков по бабушкиной линии меня очаровала. И было чем. Земля была если не святая, то заговоренная, и не кем-нибудь, а нашим предком: он исходил ее по кругу, через который не переступил ни один ворог (исключая внутренних). Из местных сосен Петр I строил русский флот. А накануне моего появления столичная киногруппа снимала тут «Русский лес»66. Лучшей натуры для картины в РСФСР не нашли. Меня, правда, как девственника и поэта больше волновала натура другого рода. Фортуна улыбнулась мне здесь только на следующее лето, а тогда познание русских глубин было предотвращено решительными действиями бабушки. Пожертвовав своим отдыхом, она в срочном порядке меня эвакуировала и вернула под семейный контроль неиспорченным. Но кое-что пережить мне в России удалось…

Первое утро после прибытия у нас с бабушкой было напряженным. Некогда большая, судя по черным фундаментам в окрестных лугах, деревня Залесье вымерла. Не считая избушки у леса, погрузившейся в болото по окошки и населенной горбатой ворожеей, здесь было только два дома. Ни радио, ни электричества. Старики и старухи. Ночь, проведенная взаперти с ними, меня глубоко удручила. Я сказал бабушке, что хочу ночевать вне дома. Где? На сеновале. Тут было несколько мертвых домов, превращенных в сенные сараи…

– Чудишь, – поставила диагноз бабушка. – Чем тебе плохо в горнице?

– Во-первых, комары.

– Так они здесь повсюду?

– Я сказал: «Во-первых».

– Что еще тебе не так?

Она смотрела на меня как на сумасброда, а я не знал, как донести неудобосказуемое, пока не вспомнил, что на Пяти углах есть книжка, где описаны сходные муки:

– «Дневник Анны Франк» читала?

Путь извилистых иносказаний бабушка отвергла.

– Можешь на меня сердиться, но в ночь одного тебя я не пущу. Я перед матерью твоей в ответе.

– Что может здесь со мной случиться?

– Час неровён. Вдруг зверь какой.

– На сеновале? Страшнее мыши там зверя нет.

– А вдруг кто из лесу выйдет.

– Кто?

– Мало ли кто может выйти. Вдруг беглый каторжник?

Я закатил глаза, но бабушка смотрела с таким выражением, что мне вспомнилась другая книжка в том же шкафу, а именно «Корабли штурмуют бастионы».

– Днем гуляй где хочешь, а спать будешь дома.

– В библиотеку я хочу. Есть здесь какая-нибудь изба-читальня?

– Это тебе в Ручьи.

– В какие ручьи?

– Маня нарисует, как туда идти. Заодно хлеба принесешь.

– Насущного?

– Какой уж завезут. Мы, внучек, с тобой не в городе…

Это я уже за ночь осознал.

Отец мой Наум Моисеевич Эпштейн (1907–1969) родом из Погара, маленького городка на юге Брянской области, в бывшей черте еврейской оседлости. Один из древнейших на Руси, этот городок назывался Радощ, или Радогощ, и историю свою ведет с VIII–IX веков. Кто только его не разорял и не отстраивал! После разорения в середине XVI века население разбежалось, и на месте прежнего поселения долго оставалось только городище. Вновь возникший, неизвестно когда, городок носил уже имя Погар, то есть погорелый. Так обозначился его путь во времени и языке: от корня «рад» к корню «гор».

Я давно тянулся к этим оборванным корешкам своего рода, но попал туда, только когда мы путешествовали с женой в ожидании рождения первенца. В апреле 1979 года я был приведен туда как бы силою «дуговой растяжки»: настоящее потребовало сомкнуться с прошлым.

Стою в центре Погара, на земле, исхоженной предками, и чего-то жду, на что-то надеюсь – словно в благодарность за то, что я приехал сюда, ко мне навстречу должна двинуться здешняя природа, обнять, приветить как родного или хотя бы подать тайный знак узнавания: вот почва твоя!

Была ранняя, нежнейшая весна, а пыль на дороге уже клубилась тучами от проезжающих машин. Это шелушение земли, это замутнение воздуха – в обычае таких полупоселковых городков, где земля утрачивает здоровую жирность и комковатость – сохнет, болеет, распыляется. Не почва была у меня под ногами, а пыль, «пыль отечества», стягивающая лицо липкой маской.

От синагоги, где мой прадед служил раввином, ничего не осталось. Зато сохранилась церковь, куда никто из предков моих не заходил; но даже такая отрицательная точность была мне драгоценна. Собственно, никаких других знаний я и не рассчитывал приобрести, ведь ни место дома не было известно мне, ни прежняя планировка города – ничего. По сути, я приехал узнать то, чем не было это место для моих предков. Но уж это я узнал с пугающей достоверностью.

Мы и раньше много путешествовали: и на Севере бывали, и на Урале, и на Волге, в самых заброшенных городках, самых мусорных поселках, – но таких страшных, нечеловеческих лиц, как здесь, нигде не попадалось. На улице Мглинской, где раньше стояла синагога, я случайно встретился взглядом с подростком – и ужаснулся: такая в нем животная немота и равнодушная злоба. Не ко мне, не к кому-то другому, а злоба вообще: к воздуху, домам, деревьям. Жгучий, режущий взгляд – он рассек меня и заскользил дальше, оставляя за собой кровавую набухающую полосу. Почему-то подростки в таких местах больше всего и запоминаются – степень безнадежности, убитости в них резче, что ли. Детям почти все равно, где жить, они везде радостны; взрослые уже намертво приколочены к своему месту, а вот в подростках что-то еще упрямо корчится, пока жизнь их не перерубит…

Еще один запомнился мне: конопатый, рыжий, с растрепанными волосами, в редких здесь очках. Он шел среди сверстников, выделяясь сутулостью, диковинным цветом волос – оробевший павлин в стае диких и злобных уток. У него было то выражение растерянности и неловкости, которое придает даже глупому лицу некоторую интеллигентность. И одновременно я уловил этакую нагловатую и жалкую попыточку быть как все – над чем-то он смеялся и рубил воздух рукой, словно уничтожая невидимого врага. И сердце у меня сжалось от беззащитности здешней души: единственный выбор – между страшным и жалким. Я вдруг узнал себя в этом рыжем подростке – да, в нашем роду ведь были рыжие. Мой отец остался бы здесь, женился на местной, и это я, его сын, возвращаюсь из школы, довольный тем, что меня слушают, а не бьют и не дразнят. В следующем году я буду поступать в авторемонтный техникум или финансовое училище… Верность роду, заветам, земле!.. И я вздрогнул, словно очнувшись от страшного сна, когда мое настоящее наконец отделилось от этого возможного поворота судьбы.

А к вечеру того дня, проведенного на родине предков, почти перед самым отъездом, случилось со мной и долгожданное «знамение» – прямо и лично ко мне обращенное. В безлюдном магазинчике, куда мы зашли купить продуктов в дорогу, ко мне подошел огромного роста детина – придвинулся вплотную, мерно покачиваясь, и выговорил до неправдоподобия правильно, но без всякого выражения: «Интеллигент, кажется?» Я чуть было не ответил, как требует учтивость: «Да, я такой-то, чем могу служить?»

Но он не ждал ответа – придвигался все ближе и тяжело дышал, грудью уже почти упираясь мне в лицо, куда-то тесня, окружая меня и сверху, и спереди, и с боков необъятным своим телом. Жена взяла меня за руку и вывела из этого плотного окружения – очень быстро и вместе с тем крайне медленно, как уходят от опасного животного, стараясь не раздразнить и не увлечь его за собой. Через два часа поезд уже вез нас дальше, к югу.

Так я понял впервые, что ностальгия, погнавшая меня сюда, беспочвенна и неутолима. Есть тоска по далекой, заброшенной в другое пространство родине, но моя родина не где-то далеко – ее просто нет, она исчезла, растворилась во времени, и пыль, осевшая на улице Мглинской, там, где раньше стояла синагога, и есть ее рассеянный прах. Все эти мужчины с торопливыми повадками, громкой и уверенной речью, быстроглазые кудрявые дети, женщины, чьи руки бегают в такт разговору, – все они, окружавшие отца, смыты временем и обратились в тусклую, уже стершуюся память этих мест. И нельзя мне найти умиротворение в своих корнях, потому что род мой – только во мне; и это ко мне прилепились сейчас со всех небес мои предки: я – их земля. Мой род – в младенце, который спешит к нам из будущего.

И не для того ли эти страшные маски вокруг – небывалые, несуществующие, нарочно для меня созданные лица, чтобы я тверже усвоил этот урок, обратясь от чужой земли – к своей плоти? Ностальгия – эдипов комплекс пространства, тяга к кровосмешению с матерью-землей, к возвращению в родимое лоно. И меня, две тысячи лет назад утратившего историческую родину, кто-то по-доброму, самым малым злом учит отвернуться от призрака родины внешней. Свою родину мы в себе носим, из себя рожаем. А если так, то скоро «земля обетованная».

Однажды подруга жены решила снять комнату в подмосковной деревне на лето, для беззаботной жизни с ребенком на лоне природы. Я поехал с ними, но меня, как мужчину подозрительной внешности, с богемными волосами и бородой, в последний момент решили оставить на станции. Когда договорятся, тогда и позовут.

Но даже и двум молодым женщинам везде отказывали. Наконец, подсказали старушку, с которой есть шанс на удачу. Домик заброшенный, идти к нему по шатким мосткам через ручей, в другой мир, где пустынно и обособленно от людей… Встречает их благообразная старушка, узнает, в чем просьба, и сразу начинает сомневаться. Да, сдаю, но не знаю, что вы за люди. От людей-то неизвестно, чего и ждать. Вот меня в молодости обманула одна женщина: попросилась тоже, как вы, жить, да и ушла однажды, не сказавшись, прихватив с собой мое добро. И с тех пор я всегда думаю: что за люди? Я бы сдала, да боюсь: вы незнакомые мне, как бы чего не вышло.

Тут женщины принялись клятвенно ее убеждать, что люди они честные и порядочные и все документы ей предоставят, а Лариса – даже партийный билет. И профессия у нее приличная: философ, преподает в институте, а муж у нее – химик, работает в Академии наук, и маленький ребенок, для которого они и собираются дачу снимать. Что ж они, с ребенком, разве натворят что плохое? И паспорт ей оставят, и деньги заплатят вперед… Старушка жевала губами, слушала и все сомневалась. – Что-то я подозрительная стала. Как с тех пор меня обманули… Кто вы такие, Бог вас разберет. Я бы и сдала, да ведь люди незнакомые. Сходите еще где, поищите.

Наконец вроде бы уговорили. Разговор до сих пор проходил на крыльце. Попросили впустить, показать. И вот боязливая старушка вводит их в комнату, предназначенную для сдачи. Странная комната! Все обои в ней ободраны, остались только старые газеты, наклеенные на стены. Диван стоит перевернутый, ножками к стене. Но вид из окна очень красивый: зелень, прудик, ручеек.

– А что же у вас обои-то сорваны, бабушка? – спрашивают девушки.

Не по себе им в этой комнате.

– Да кровью они были залиты, вот мы и ободрали их, – уже успокоенная, отвечает старушка. Вроде она уже сжилась с мыслью, что сдаст свою комнатку, поверила этим девочкам и теперь непринужденно, от души делится с ними, как с будущими жильцами. – Невестка-то у меня – топором мужика зарубила. Прям на этом диване. Все и разбрызгалось, ужас крови-то было. Вот мы и диван повернули, а то пятна на нем. Застелить, конечно, можно. А невестка-то – уже третий месяц сидит. Следствие с ней проводят. И, говорят, меньше пяти лет не дадут за убийство. Так-то вот, милые, угораздило ее. А другой-то мой сын сам недавно из тюрьмы вернулся. Вот дети-то какие горемычные. То он, то она.

Женщины слушают – и уже не глядят на комнату, убраться бы поскорее. Как здесь жить с ребенком, спать на диване с пятнами крови? Да, да, бабушка, мы подумаем, а сами пятятся. Старушка же ласково и уже почти доверчиво: ну что же, подходит вам? Искренняя: сначала страхи им свои поведала, а потом все начистоту рассказала.

И вот спрашивается, как это совместить? Благонравным столичным она не верит. А о своих преступниках задушевно рассказывает. Ну зарубила невестка ее сына, ну ободрали обои – привычное же дело. С кем не бывает. Это и есть местный характер. Подозрительность к городским, образованным. А к своим ужасам и злодействам – примирительный вздох: что ж поделать, бес попутал. Трудно ли человека зарубить? – да как по головке погладить. Чего же тогда ей бояться, если у нее самой в доме такой страх живет? И так во всем. Если за рубежом убийцу на электрическом стуле казнят: ах они нелюди, нехристи! Это ж надо до таких истязаний додуматься. – А у себя? – миллионы гибнут в лагерях, подыхают с голоду – это в порядке вещей. Бывают, конечно, ошибки. Некого винить. Ты, что ль, один пострадал? Все мучаются…

Так мы и не сняли комнату, и вообще по деревням больше с этой целью не ездили, поскольку уже достигли кульминации деревенского опыта.

Поезд Минск–Брянск. 1979 год. Шум поднял я – потому что раньше положенного времени в вагоне отключили свет. Я как раз писал дневник этого путешествия: от Риги до Батуми – и помеха меня раздосадовала. Кроме того, я впервые путешествовал с удостоверением литературного критика, члена Союза писателей, и к возмущению добавилось желание проверить силу воздействия этого магического слова («я вас тут буду критиковать»). Итак, я решился «качать права» и, захватив удостоверение, пошел в купе проводников, хотя жена меня отговаривала. Хорошо, что я пошел, – не потому, что я чего-то добился, а потому, что раз и навсегда, без особых жертв, отучился от «правокачания»; а кроме того, экспериментально познал некоторые свойства российского характера и советской действительности.

Проводниц было две: одна злая, мрачная, другая толстая и добрая. Злая взглянула на меня как на мужика-недоноска, видно было, как противны ей, сильной, смуглой, такие вот очкастые интеллигентишки. Она и разговором-то меня не удостоила – вопреки всякой должностной этике, грубо напирая и по-женски презирая, стала выталкивать меня за дверь. Добрая же очень подробно и бестолково стала объяснять что-то про амперметр, про соседний багажный вагон, в котором свет отключится, если у нас его включить. Обе были пьяны. Я чувствовал, что они на этой экономии что-то выгадывают, и упрямо твердил свое: по правилам положено выключать свет в полдвенадцатого, сейчас полдесятого, по чьей вине нарушена инструкция? Добрая распахнула створку какого-то прибора, стала показывать движки, циферблаты. Я твердо повел свою линию: показал удостоверение критика и потребовал сообщить имя, фамилию – «я о вас буду писать». Удостоверение перешло в их руки, и злая сделала угрожающий жест, как бы собираясь его разорвать. «Отдай, отдай», – заторопилась добрая, и та ее нехотя послушала. «Я б с такими… вот ночью придем», – и вышла, остро саданув меня локтем в бок. Добрая, впрочем, обещала дать свет, хотя и «не отвечает за последствия».

…Только я успел записать все это при свете, как является толстуха и уже ведет разговор по душам: «Приличные люди дома читают, а если вы в поезде работаете, то молодой еще, ничего из вас не выйдет. Я 18 лет в поезде и знаю. Научные сотрудники в поезде пьют, гуляют, развлекаются, спать ложатся». Так она меня увещевала по-матерински, и вдруг неведомо откуда вмешался взъерошенный мужик – ревмя заревел: «Я просил выключить свет. Я гонщик. Три дня не спал. Я завтра в рейс иду». В голосе клокотала угроза. Даже молодой человек с боковой полки, который сидел с книгой и тоже пострадал от темноты, внес недружественную мне саркастическую ноту, дескать, «вот этому больше всех надо». Жена шепнула: «Молчи, а то уже весь вагон на тебя смотрит, соседка напротив спрашивала, кто ты „по нации“, я правду сказала – как бы они погром не устроили!»

Напрасно я запасся своей бумажкой, как Хельсинкской декларацией. Ни малейшего сочувствия у попутчиков я не вызвал, ни в ком сознания прав не пробудил – и сам впервые осознал, насколько обречено у нас «диссидентство». В сущности, тут сошлись все аргументы, какими затыкают инакомыслящих, желающих такой небывалой роскоши, как свет в пути, – свободного чтения, мышления, письма. Дескать, свет этот помешает спать рабочим людям, например «гонщику» (который непонятно что гонит, уж не самогон ли?). И в багажном отделении свет нужнее, чем в пассажирском вагоне, – по той же причине, по какой тяжелая промышленность для страны важнее, чем легкая.

Вспомнил по контрасту: когда мы в прошлом году после долгого путешествия, возвращаясь из Еревана в Москву, так поиздержались, что ехали безбилетными по тихой договоренности с проводниками, то и соседи по купе нас подкармливали и даже подпаивали, и разговоры интересные вели, и в вагоне-ресторане бесплатно целый обед на двоих выдали, и добрая женщина из Кировакана пять рублей подарила, и мы куртку соседу дали на холодную осень, – в общем, приехали в Москву пьяноватые, но радостные, умиротворенные. Только так и можно жить в этой стране – не бить правилом по нарушению, а одним нарушением лепиться к другому, абсурдом к абсурду, тогда и с людьми тепло, по-свойски живется…

В этой поездке мое правосознание достигло вершины – и постигло свою обреченность. В стране, где правит левая идеология, у права нет никаких шансов, все хорошее всегда оказывается левым: товары, услуги, доходы, заработки… Оставалось только надеяться, что когда-нибудь «жизнь качнется вправо, качнувшись влево»68. Но, как потом выяснилось, и эта качка вправо к добру не привела.

Москва, 1989 год. Все голоднее и тревожнее. У меня четверо детей (от года до десяти). Есть официальное удостоверение многодетной семьи, выданное для предъявления в продуктовых магазинах, – с правом на обслуживание без очереди.

Очередь на Смоленской площади за молодой картошкой. Предъявляю удостоверение вместе с паспортом. Продавщица громко, размеренно, по складам сообщает, как бы обращаясь ко всей очереди: «Михаил Наумович Эпштейн». В музыкальном напоре этой фразы звучит крещендо. «Михаил» – это слабое начало, проблеск. «Наумович» – это резкое усиление, растущее подозрение. «Эпштейн» – это кульминация, ликующая сила и звенящий восторг. Фамилия-экстаз.

Очередь глухо рокочет… Раздаются возгласы, которых я стараюсь не расслышать…

Вот почему я в Америке.

Я выбежал из парадного, и пар из меня вылетел белым облачком. Весна началась, но был мороз. Меня вывели из подворотни за руку. Пять углов нас встретили белизной и музыкой. Нападавший ночью снег никто не убирал. Музыка была печальной. Сеть проводов над перекрестком серебрилась. Под семафором стоял милиционер. Звали его «Буденным»: маршальские усы закрывали ему щеки. В валенках с отворотами и нахлобученными галошами топтался он на месте. Белая палка с петлей надета на большую варежку. Регулировать «Буденному» было нечего. Ничего не ездило. Ни автобусов, ни машин. Мимо него шли люди, а с ними прошли и мы.

Зачем мы шли – не помню. Но потом, нечто необходимое приобретя, мы возвращались. Предположительно с сестрой Земфирой, которой было лет пятнадцать. Дом Йоффа с башней красоты был необыкновенной. Волнующе-тонкие вазы украшали купол. Фалличность архитектурного послания сверху очевидна в мои 75, когда я знаю все о доме, рядом с которым прошло ленинградское детство. То, что там происходило, зеркально отражалось в моем, на Рубинштейна, 29. Но дом Йоффа был особенным. И остается совершенно уникальным. Молодая вдова убитого государством ученого-астрофизика там написала великую книгу протеста. Подвиг Лидии Чуковской превратил и дом Йоффа, и все Пять углов в «место силы» – силы сопротивления.

Ничего об этом в пять лет, конечно, я не знал.

Палка «Буденного» вращалась на запястье. Смотрел он в сторону троллейбуса, который застрял у дома Йоффа со стороны Загородного проспекта. Водитель за стеклом разводил руками. Что я могу? Не давить же?..

Обтекая троллейбус, черные на белом люди прибывали издалека – оттуда, где золотился купол. Похоже было на демонстрацию. Только без красного над головами. Портретов на длинных палках тоже не было. И никаких флажков, чтобы махать на палочках.

– Та-тата-тата… – наяривал репродуктор с крыши дома поэта Капниста.

Предположительная Земфира тащила меня за руку, а я крутил головой. Важность происходящего я понимал. Она нарастала по радио в дни борьбы Вождя с болезнью. А сегодня утром радио объявило то, о чем взрослые в квартире избегали говорить. Скончался. Перестало биться сердце. В ответ на это мир снаружи изменился. И все мне стало крайне любопытно. Мешали только рост и туго завязанная шапка. Белая палка «Буденного» била по рыжей коже полушубка. Страж порядка, он был растерян перед хаосом, находящим на нас со всех пяти сторон. Немало было выпивших. Шапки сбиты на затылок. В зубах зажаты папироски. Из одной из таких шеренг рванулась женщина:

– И на кого ж ты нас оставил?!

Горе ее распирало одежду, которую женщина рвала на себе, но спутники, что давили снег рядом, прикусили папиросы, чтобы перехватить эту попытку вылезти из кожи вон. С заблокированными руками женщина извивалась и билась между ними, ощеренно – папироски вбок – ее волокущими, а с дома Капниста – ну почему не Пушкина? – взмывала музыка:

– На-на-на-на…

Она так катала по самой себе свою простоволосую голову, что я понял, почему ее держали. Вырывалась она, чтобы разбить ее об стену, но мужчины держали ее крепко, они не рыдали, как мужчинам и положено, но тоже не вызвали у меня сочувствия. В их перекошенных лицах и неподвижно-диких глазах была та же готовность погибнуть, как в воплях женщины, которая просто выворачивалась наизнанку:

– Как же мы будем без тебя-а-а…

Берхтесгаден, Верхняя Бавария.

Начало 90‐х XX века

Пусть «амерлоки» занимаются скучными ядерными делами разоружений и взаимных сокращений, пусть «боши» бьются лбом о берлинскую Стену. Франция, культурный флагман человечества, считает долгом возглавить процесс «восточно-западной» конвергенции в области belle-lettres…

1988, ноябрь. Дворец Европы. Купол в виде морской раковины распространяет такой свет, что нельзя представить, насколько паршива погода снаружи. Зал пленарных заседаний переполнен, многие стоят. С удивлением вижу в синем проеме дверей Владимира Котлярова, «Толстого», издателя «Мулеты»80. Приехал из Парижа вместе с толпой журналистов, освещающих событие, с невероятной помпой проходящее под эгидой Совета Европы в Страсбурге: как же! Первая в истории XX века встреча писателей советских и антисоветских.

В качестве последнего – которому публика склонна больше доверять – я извещаю аудиторию об успехах Перестройки-Гласности. В заключение говорю:

– После всех этих публикаций меня не удивит, если в СССР опубликуют и «Лолиту». Притом что сам Набоков на этот счет был пессимист и говорил, что ему трудно представить себе режим, и не только тоталитарный, но и либеральный, при котором в чопорной отчизне цензура пропустит этот его роман.

– И был совершенно прав! – с правой, «советской» стороны президиума возражает мне московский поэт Олег Чухонцев. – Нет, я согласен. Напечатают все, возможно, даже «Архипелаг». Но – не «Лолиту».

Динамику распада эмигрант чувствует лучше москвича. Через несколько месяцев «Лолита» выходит в Москве, на год опередив «Архипелаг ГУЛАГ», и к концу существования СССР (1991) достигает тиража два миллиона. Но этого в Страсбурге 1988 года никто пока не знает. Никто не может в точности сказать, чем вся затея Горби кончится. Есть опасение, что кровью, но малой или большой?

Пока, однако, продолжается бескровная «революция культурой».

И тут надо отдать должное Миттерану и его министру культуры Жаку Лангу. Социалист и борец за права гомосексуалов, этот чувствительный Жак, любимец левой публики, перенял у бывшего «молодого» философа Бернара-Анри Леви моду на белоснежные сорочки, носимые без галстука и в романтически распахнутом виде. Но в данном контексте существеннее то, что министр-социалист перехватил инициативу у ФКП, которая ровно год назад, под очередную годовщину «Великого Октября», провела в Париже в Доме французско-советской дружбы первую встречу писателей. Правда, советских не с антисоветскими, а с прокоммунистическими французскими.

В тот четверг 24 июля 1997 года я работал с продюсером на Меципатро, что по-чешски значит – Межэтажье. В перерыве на ланч девушка ушла «кушать», а я погасил сигарету в черной пепельнице у монитора и поднялся на четвертый этаж к автомату. Он выбросил медную монету в желобок возврата. Стал, не без чувства вины за порчу и оправдывая себя, что все так делают, и иногда с победой, шлифовать эти десять крон, стирая патину сначала со стороны «Градчанского замка», потом со стороны чешского «Льва».

– Лучше колу возьмите, – сказала, проходя, какая-то новая сотрудница. Может, из Украинской службы или Белорусской (в конце коридора), а может быть, из Центрального – англоязычного – news desk’a. Но может быть, что и из отдела новостей Русской службы.

– Вы, может быть, правы…

– Кола австрийская, а кофе из водопроводной воды. Читай – технической!

Но на этот раз мне повезло. Придерживая за ободок стаканчик с кофе из этой технической воды, я спустился по внутренней гулкой лестнице, двумя маршами ниже плечом открыл створку стеклянной двери с надписью Mezipatro. Просторный объем встречал белой громадой ксерокса с приставленной к нему пластмассовой урной. Бумагу у нас никогда не жалели. Высокие стены Межэтажья были покрыты каменными панелями – крупноформатными прямоугольниками пористого, испещренного рытвинами и ходами, шлифованного камня, грязно-белесого и серого. Зимой на Меципатро было холодно, все простужались; летом же, как вот сейчас, дышать было нечем. В студиях без вентиляции работать нельзя, и там она была, а в зале и на третьем году нашего здесь пребывания чехи никак не могли наладить. Все для нужд производства, люди потом. Как было при социализме, так и продолжается «под американцами».

Что плохо на Меципатро в перспективе взрыва, так это обилие стекла. Стеклянная перегородка до самого потолка разделяла предварительную, студийную часть Меципатро от зала, окнами «от пола» выходящего на Королевский дворец / Музеум. Производственный комплекс был на две студии. Внутри объема Меципатро похож был на аккуратный жилой домик с огромной, рифленой и серебристой вентиляционной трубой. Зал просматривался сквозь стекло. Там нашли себе место как «младшие ветераны», так и «новорусские». Там же столы ведущих продюсеров, ветеранши и новорусской (моей). На работе сегодня не все, что и понятно. Время отпусков.

В духоте я поставил кофе на край стола, сел к монитору, завернул рукава рубашки, все еще парижской, хотя давно уже был оторван от места своей «документальной» приписки. Надел наушники – слушать дальше почищенную передачу на предмет сокращений, чтобы вписаться в прокрустово время. Компьютер испортил мне почерк, но обозначал сокращения я рукописно на листе бумаги А4, предназначенной для продюсера: «OUT… 11:13 – 13:25» и т. д. Работа поглотила. Я отвлекся от того, что происходило за спиной. Но не целиком. Какие-то радары мониторили незримое. За спиной иногда открывалась и закрывалась стеклянная дверь в зал. Справа распахивалась толсто-слоистая дверь студии. В боковом зрении возникал продюсер Молли. Узкобедрый блондин в модельных джинсах. Белесые ресницы. Лицо было нечитаемо, но выскакивал, видимо, не случайно. Я остановил программу. Наушники не снимая, спросил на правах начальства, а был я замдиректора:

– Проблемы?

– Мне на ланч, а Молли нет…

Ему предстояло записывать ее «Контакты». Но он простаивал. Все материалы Молли привозила с собой из Мюнхена. На этот раз она везла несомненный scoop82.

Я бросил взгляд на круглые электрочасы, висящие над порталами лифтов. Выехав из Мюнхена утренним поездом, Молли должна быть здесь, на Меципатро, где-то между часом и двумя.

– Еще рано, – успокоил я продюсера.

Молли, и только одна-единственная среди нас, ветеранов «Свободы», в дилемме, «переезжать в Прагу» или «оставаться в Мюнхене», нашла решенье третье: «наезжать». Оставаясь на Западе, работала в Праге наездами раз в две недели. Молли вела одну из наших «знаковых» программ постсоветского периода. Ее «Контакты» считались «живой» программой, но, разумеется, условно. Материалы, которые везла Молли – под которой, должно быть, уже громыхает виадук Негрелли на подъезде к Праге, – нужно было подготовить: почистить, сократить, подогнать, загнать в компьютер. Темой новой программы был Международный женский конгресс, а гвоздем – взятое Молли в Вене интервью с первой леди США. Цейтнота с подготовкой при этом не было: планировалась в эфир через неделю. В четверг 31 июля в 14:00 по Праге…

Шум открывшегося лифта отвлек от работы. Я обернулся, приветственно поднял руку навстречу выходящему из кабины. Айтишник Тоша был любим всеми и неизменно приходил мне на помощь в компьютерных проблемах. Тоже новорусский, только, несмотря на юность и серьгу в ухе (впрочем, в правильном – в правом), ориентации не только традиционной, но даже где-то консервативной: хороший семьянин. Мимику новорусских ребят, которые, видимо, загодя общнулись по мобильникам, можно было реконструировать так: «Ну, так чё, идем?» – «Да видишь…» – «Не ссы, успеем обернуться!» – «Думаешь?..»

Сидя в наушниках, я развернулся в крутящемся кресле, проводив их взглядом. Пришел лифт, оба исчезли в стене за сомкнувшимися дверями. В голове у меня на мгновение возник дальнейший их маршрут: за угол здания и через подземный переход у Государственной оперы к массивному зданию, где было гестапо и начиналась улица Политических Узников, где на правой стороне был подвальчик турецкого заведения под названием «Донау». Там подавали шаурму. Туда молодежь ходила на ланч.

В студийной зоне теперь я был один. Разбросал руки, свесив с подлокотников. Вытянул ноги. Курить в такой духоте идиотизм. Но с курением на работе Америка в Праге тогда еще не развернула борьбу. И все курящие курили. Стресс… Я крутанул колесико зажигалки. Кончик набитой белой трубочки втянул пламя. Дым я вдыхал с осторожностью, надеясь с его помощью стряхнуть какое-то напряжение, кажется, в плечах. Я ими подвигал. Под ложечкой возникло ощущение какой-то тревожной странности момента. Текущего, как говорится. Но неподвижно стынущего при этом в духоте. Докурив, нахлобучил наушники, разворотом плеч крутанул кресло к монитору, в рамках которого время пошло…

Есть прощание в пространстве и во времени. Первое обратимо, второе – нет. По-настоящему я попрощался со страной не тогда, когда из нее уехал, в январе 1990 года, – я знал, что еще смогу вернуться. Но вскоре оказалось, что вернуться уже некуда.

26 декабря 1991 года, утром после Рождества, я летел из Атланты в Сан-Франциско на конференцию и в полете раскрыл свежую газету. И вдруг… Два чувства смешались, когда я прочитал, что Советского Союза больше не существует, что флаг его спущен, а президент ушел в отставку. Первое чувство: что все мое прошлое мгновенно унеслось от меня во времени, как оно унеслось в пространстве, кануло в глубь Атлантического океана, над которым я за два года до этого перелетал из Старого Света в Новый. И теперь мое скучное детство, пионерский лагерь, песни у костра, опасные анекдоты, влюбленность под бряцание любительской гитары, вынужденные недомолвки в моих статьях и препирательства с редакторами – все это наклеилось на пожелтевшую страничку истории, следующую за крепостным правом, революцией и пятилетками. «А вот так жили в Советском Союзе. Была такая страна. Период позднего Хрущева… И раннего Брежнева…»

Как странно осязать прямо под своей кожей пыльные отложения веков! Откуда ты? Я родился в Атлантиде. Я родился в Византии. Я родился в СССР… Экзотические слова – отголоски уже немых исторических миров…

«О мертвых или хорошо, или ничего». Даже посылая в небытие заклятого врага, стоит постоять молча над его могилой, а то и привести на память все лучшее о нем. Этого требует не сам покойный, но чин смерти, чин прощания и отпевания. В смерти есть тайна, которую не дано унизить живым, не унизив себя. Относится это и к той могиле, куда сегодня опускают целую страну, еще вчера заносчивую и беспощадную. Не стоит плясать на этой свежей могиле. Не стоит поносить последними словами мертвую державу. Это пристало делать в прошлом, когда она была опасной и мстительной. Для сурового приговора найдется время и в будущем. Но сейчас редкое время для сосредоточенной скорби, для соучастия в таинстве погребения. Ведь если верно, что колокол всегда звонит и по остающимся жить, то тем более это верно, когда умирает страна. Вместе с ней мы хороним себя, расстаемся кто с детством, молодостью, а кто и почти со всей прожитой жизнью…

И вот уже вежливый голос экскурсовода ведет меня по закоулкам моей памяти. Мгновенно вся моя прошлая жизнь перестала быть личным достоянием и обратилась в музей, открытый равнодушному скопищу потомков. Для этого оказалось достаточно одного слова: бывший Советский Союз. И вся моя жизнь, это сорокалетнее блуждание по пустыне в поисках выхода из нее, тоже вдруг оказалась бывшей. Прожитая не столько мной, сколько человеком моего поколения, из тех, ранних пятидесятых, с налетом серости, усталости, ожидания. Эсесесер. Сколько оттенков серости рокочут и переливаются в этом слове!

На это первое чувство накладывалось и другое. Не то, что я остался смутной тенью в прошлом этой страны, – а то, что страна эта теперь переселилась в меня. Обосновалась. Во мне живет. Напевает вполголоса дивные песни. «Эх, дороги, пыль да туман…

Только ветер гудит в проводах… Где закаты в дыму…» Словно эта страна продолжает вещать из меня. Я с ее, советским, акцентом произношу американские слова. С ее советским недоверчивым прищуром озираюсь в американских универмагах. С ее советской беззаботностью плохо разбираюсь в американской банковской системе. С ее советской упертостью я стараюсь подчеркнуть и обосновать свое особое мнение, хотя никто вокруг его не оспаривает.

В тех, кто остался, она постепенно начнет превращаться в Россию, Украину, Грузию, Узбекистан… А в тех, кто из нее уехал, она останется навсегда, потому что ей не во что превращаться. Америкой, или Францией, или Израилем ей не стать никогда. Так ловко она выпихнула нас из себя, чтобы в нас надежнее выжить.

Что осталось советского в мире? Москва перестала быть советской. И улица Горького – ныне Тверская. И учебники истории – ныне антисоветские. И Кремль – уже без кумачовых полотнищ. И радио – без марша ударных бригад. В нынешнем мире, где почти не осталось ничего советского, самое советское – это я. Мои ребяческие инстинкты, которых не могут пересилить годы взрослой рефлексии. Моя вера в дружбу народов. Мои попытки вызвать у читателя несогласие со своею собственной мыслью. Моя нелюбовь к авторитетным цитатам и любовь к многозначительным повторам. Моя любовь к разговорам до одури и до потери своего «я» в «ты» собеседника. Моя неохота встречаться взглядом с прохожими, чтобы они не подумали чего-то плохого и не стали выяснять отношений. Мое чувство строгого и праздничного порядка, возможного на земле, как в те дни, когда под гром репродукторов люди дружно шагают в Май и готовятся обнять друг друга в отблесках красных знамен и золотых литавр. Мое уважение к учительнице, со значком на лацкане и гладко зачесанными волосами, мое желание слушаться ее всегда и во всем, быть примером. Мое запойное желание вникать, вживаться в идеи всякого рода и мало обращать внимания на то, как они вяжутся или не вяжутся с реальностью. Все это – советское во мне.

И нельзя сказать, что я это в себе люблю. Но меня без этого нет. А поскольку сказано, что ближнего нужно возлюбить как себя самого, могу ли я не любить себя, пусть через не хочу? Даже и такого, советского от рождения. И пусть я трижды антисоветский и даже постсоветский, все равно я – последнее пристанище этой страны. Прекратившись исторически и географически, она еще сильнее воспрянула в нас как метафизическая, вечная родина, как тот пепел, что, утратив свое земное тело, теперь стучит в наше сердце. Опять и опять обходит память эту погибшую страну, как часовой – Мавзолей, навытяжку, чеканным шагом, которому открывается пустая даль будущего.

26.12.1991

Я в Хиросиме, в Парке мира. Смотрю на небо, которое могло уронить такое чудовище. Именно оттуда, с высоты 580 метров, где сейчас плывут светлые облачка.

Место и время в Хиросиме имеют отчетливое измерение. Расстояние от эпицентра. Время от взрыва. Все исчисляется по этим двум параметрам. Судьба человека определялась тем, сколько метров отделяли его от эпицентра и через сколько минут после взрыва он успевал добраться до воды, чтобы увлажнить горящее тело и смыть радиоактивную пыль, следы черного дождя, который обрушился на город.

«Стрекоза порхала передо мной и села на ограду. Я приподнялся, снял свою кепочку и почти уже захлопнул стрекозу, когда…» Это из воспоминаний выжившего. Тогда они все были еще детьми или подростками.

Почему пораженные А-бомбой (тепловой волной, излучением) идут, подняв руки и закинув головы, как будто в знак капитуляции? Потому что их глаза распухли и через узкие щелочки можно видеть, лишь закинув голову. Почему у них растопырены пальцы на руках? Потому что с них сошла кожа и прикосновение пальца к пальцу причиняет боль.

Выжившая вспоминает: это похоже на ад на буддийских картинах, какие мне показывали в детстве. Только там было еще и зеленое, а в Хиросиме только белое, черное и красное.

Дома рушились, и многие люди оставались под бревнами, когда начинался пожар. Подросток, выбравшись из-под обломков своего дома, слышит стон матери, придавленной тяжелым брусом. Он не может сдвинуть его с места. Он зовет прохожих, кто-то берется ему помогать, но брус слишком тяжелый. Слышен треск надвигающегося пламени. «Мама, что мне делать?» – «Беги, сыночек, беги, меня уже все равно не спасешь». Так он выжил.

Экспонат: каменные ступени, на которых запечатлелась тень сидевшего на них человека. Сам он был мгновенно сожжен, а его тень осталась и контрастно выделяется на более светлом фоне ступеней.

Фигура ангела, опаленного взрывом, – скульптура с католического собора, попавшего под бомбу.

Вечером прогулка по новой Хиросиме: длиннейший молл, забитый всевозможными шмотками и развлечениями. Думаешь: неужели весь выбор человечества – между разрушительной грандиозностью и комфортной посредственностью? «Где стол был яств, там гроб стоит…» Только здесь наоборот – яства на месте гроба…

Обычно, когда ищут прецедента нынешней ситуации (2023), указывают на Карибский кризис 1962 года. Тогда я был слишком мал, чтобы его осознать. Зато мне запомнился другой кризис, который почему-то выпал из общеизвестной исторической летописи, – ноябрь 1983 года. Отчасти он заслонен фейерверком вскоре начавшейся перестройки, но бездна, которая тогда разверзлась, в самом деле не имела дна.

Что произошло? После прихода к власти бывшего шефа КГБ Юрия Андропова резко обостряются отношения СССР и США. В марте 1983 года Рональд Рейган назвал Советский Союз «империей зла», а 1 сентября, словно для подтверждения этой характеристики, советским истребителем был сбит южнокорейский самолет, погибло 269 пассажиров и экипаж. Рейган назвал это «преступлением против человечества, которое никогда не должно быть забыто», «актом варварства и нечеловеческой жестокости». 23 ноября, после начала размещения американских ракет в Европе, представители СССР покидают переговоры по ограничению вооружений, проходившие в Женеве. 24 ноября генсек Андропов, которому оставалось жить всего два с половиной месяца, объявляет об увеличении числа ракет, нацеленных на США.

Привожу свою запись 26 ноября 1983 года – и легко представляю, что ровно то же самое я мог бы написать сейчас, 40 лет спустя:

Архиерейское подворье в центре Минска в 30‐х годах XX века разрушили, чтобы возвести на правящем холме дворцового вида окружной Дом офицеров (ОДО). От подворья осталось два здания. В одном был Дом мастацтв, где меня, десятиклассника, чествовали после первого публичного выступления с поэзией и прозой (в ЛИТО газеты «Знамя юности»); в другом ныне заслуженно разместился Институт теологии – да, есть такой в Республике Беларусь. А в мое время была закрытая гостиница «для господ офицеров». Я прожил там полтора года в 1957–1958 годах, сидя с иллюстрированным словарем Duden в удобных монастырских оконных нишах с видом на площадь пекинских размеров и 10‐метровым памятником в ее центре.

Потом жизнь резко изменилась. ГДР, куда должны были назначить отчима, накрылась медным тазом. Никуда его не назначили, а перевели на преподавательскую работу. Тут же в Минске, в местный политех. Город, который был для меня транзитным, городом ожиданий и надежд на убытие, стал местом прибытия.

Насильственного: я этот Минск не выбирал!

Тем более что нас переместили на окраину. Заводы окружали микрорайон со всех сторон, а деревня под названием Слепянка начиналась прямо во дворе за трансформаторной будкой с черепом, который издевательски оскалился мне в лицо, когда я вышел из подъезда.

Новоселье было отмечено моей первой в жизни дракой. Да… До десяти лет не доводилось отбиваться кулаками. Я всхлипывал, держа нос под краном и слушая отчима: «В следующий раз бей первым». Да, папа, но кого? Если их семеро?..

Меня переименовали. Еще до того, как лихорадка смены имен охватила страну… Сказали, что в новую школу пойду под другой фамилией. Какой? Юрьенен… Дед твой прислал письмо (оно лежало на столе в раскрытом виде). Просит возвратить тебе фамилию рода. Последняя, мол, воля…

В школьном журнале я скатывался с начала списка в его конец. Но дело не в этом. В одно мгновение мне представилась жизнь под этой нерусской и вообще ни с чем не сообразной фамилией. «Не хочу! – вскричал я. – Я хочу быть русским!»

Теперь, в мои 75 и с моим американским паспортом, я не могу отказать тому мальчику в силе предвидения.

Но что он мог поделать с последней волей дедушки?

Все оказалось хуже, чем я предполагал. Учитель избивал учеников. Двор только ждал моего появления, чтобы наброситься. А река Слепянка, разморозившись по весне, вынесла из-под дамбы на всеобщее обозрение частично ледяную девушку…

Отмучившись полгода, я решил, что праздник встречу в центре. Отчим выразил скептицизм. «Он же будет оцеплен? Как ты прорвешься через малиновопогонников?»

Раннее утро. Район еще спит, когда на Долгобродскую выходит нарядный мальчик. Зеркально отражают утро модные ботинки, присланные бабушкой с дедушкой из Ленинграда: на микропоре и с рантом (к сожалению, рассекающим носок, а не вкруговую, как мечталось). Шелковый пионерский галстук призадернут молнией кобальтово-вельветовой куртки производства ГДР.

В обе стороны улица пуста до горизонтов, и он пускается в путь по осевой.

Каждый фонарь обвешан флагами, что напоминает папиросницу, из которой, когда выдвигаешь за колечко сверху, неожиданно красиво рассыпается букет латунных вставочек: кури на здоровье! Флаги СССР – сплошной кумач, другие, БССР, – с белым орнаментом по вертикали вдоль древка и травянисто-зеленым низом. На витринах под вывесками «Грампластинки» и «Хозяйственный» намалеваны толстые белые единицы, каждая на своем постаменте. В «Смене» идет все тот же «Друг мой Колька», а по обе стороны дамбы открываются пожухло-зеленеющие долины. Трубы над ними не дымят в виде праздничного исключения. Деревца на тротуарах вдоль дамбы воспаряют трогательными дымками. Как ясно по названию, улица эта длинная: шагать и шагать. Причем энергично. Чтобы проникнуть в центр до того, как будет он оцеплен. «Встань пораньше, встань пораньше, встань пораньше, – запел я песню из фильма про Кольку, —

Я добежал до Красноармейской, но решил, что в парк Горького ближе проникнуть с улицы Фрунзе. Тут было желтое здание военной прокуратуры, а перед ним караульный, который меня заметил и держал взглядом, пытаясь объяснить себе внезапное появление в этот час школьника младшего возраста. Я приспустил застежку-молнию, наружу выбился алый пионерский шелк. Солдат утратил бдительность.

Я прошел почти весь парк, когда, заглушая птиц, со Сталинского проспекта послышался шум моторов. Через белый мост над Свислочью шли в центр крытые брезентом «Студебеккеры». Параллельно и я пересек реку по деревянному мосту и вышел на улицу Янки Купалы. Здесь начинался центр. Мощные дома на гранитном цоколе стояли плечом к плечу. Арку входа во двор перекрыл грузовик.

Посреди улицы лежал флажок на палочке. Подобрав его, я протиснулся в арку. Во дворе радовалось солнце. Солдаты курили, не обращая на меня внимания. Но повернулся сержант – весь при параде, надраенная звезда на бляхе ремня, короткий автоматный штык в ножнах…

– Стой, куда?

– Я здесь живу.

– Где ты живешь?

Я указал флажком:

– Вон в том подъезде.

– Ну иди…

Наверно, пошел я слишком быстро…

– А ну подожди! – догнал сержант. – Почему на улице так рано?

– Рыбу ловил.

– Где ты ее ловил?

– В Свислочи.

– И где она?

– Клева не было.

– Клева не было? А где это… чем ловил?

– В парке спрятано.

– Ага… Ну пошли. Сдам на руки родителям.

– Они спят.

– Разбудим, – пообещал сержант. – В этом подъезде?

– Да.

– А этаж?

– Третий, – сказал я нагло. – Генеральский.

Тот споткнулся и чуть не упал.

– Что, папа генерал?

– Ракетами командует…

В подъезде было чисто, пахло празднично. Я сел у двери, склонил голову к стене и заснул. Разбудил крик за дверью: «Мама, где моя удавка?» Ответила мужчине не мама, а молодой женский голос: «Где что?» – «Ну это, на шею надевать?»

Со двора я вышел на Карла Маркса. Внизу улица была перекрыта двумя грузовиками. Поставленные нос к носу, «Студебеккеры» как бы целовались. Солдат там было полно, но я уже находился по эту сторону оцепления и беспрепятственно взошел на широко раскинутое плато правящего холма. На перекрестке между памятником танку Т-34 и огромным зданием ЦК стояла группа штатских в шляпах и плащах. Один направился мне наперерез. «Куда?» – «Я тут живу». – «Тут работают, а не живут. Где ты живешь?» – «В гостинице», – махнул я флажком направо. Он взглянул на мою куртку с молниями. «Из ГДР приехали?» Я кивнул и был пропущен на плац между Домом офицеров и Александровским сквером. Старинные деревья за чугунной оградой нежно зеленели; немцы на них вешали партизан. На плацу отдельными группами стояли штатские и генералы с лампасами разных цветов. Я стал фланировать туда-сюда. Генералы на меня внимания не обращали, а на косые взгляды штатских я помахивал флажком, делая вид, что погружен в праздничные мысли. Вскоре стали появляться заслуженные люди БССР, и штатские заняли оба прохода на лестницы, которые огибали гранитную балюстраду с античными вазонами. Люди предъявляли пригласительные билеты и спускались в Восточную, дощатую и обтянутую кумачом трибуну. Подъехала «Победа», выскочил шофер и обогнул машину, чтобы открыть дверцу. Из передней вышла нарядная старуха, из задней – мой бывший одноклассник. Игорь Новиков был похож на упитанного поросенка, но мальчик был неплохой, и мы дружили, я даже был у него дома, где он показал мне привезенные бабушкой из Америки с сессии ООН сувениры: водяной пистолет «дилинджер» и медную статую Свободы. Сейчас Новиков выглядел очень важным, прошел рядом с бабушкой и меня не заметил. А вот мальчик из параллельного класса, который стоял у выхода из сквера, меня окликнул. Красивый высокий мальчик с благородным лицом. Он спросил, не скучаю ли я по 4‐й школе. И утешил: он тоже ее скоро потеряет. Переезжает в Москву. Папу переводят на работу в Кремль. «К Хрущеву?» – «Ну… Седьмое ноября буду встречать на Красной площади». Мы посмотрели в сторону Главной трибуны, куда из сквера с другими руководителями БССР вышел его отец и положил ладони на гранит перед площадью с памятником.

– А этого, – сказал мне мальчик, – скоро снесут.

– Как это снесут?

– А так…

Я поразился:

– Сталина?!

Он поднял брови и ушел к отцу.

Плац пустел. Остаться одному под взглядами штатских мне не хотелось. Где укрыться?..

Глядя на окна нашего бывшего номера, я подошел к гостинице. Тут было подобие двора: залитое асфальтом пространство, справа – глухая торцовая стена ОДО. Во время игры в «штандер» здесь хорошо резонировал мяч, который иногда укатывался по крутой, с перепадами, лестнице, которая вела в проход, где всегда было сумрачно и стояли кверху ногами фанерные транспаранты. Спрятаться можно, но я хотел увидеть то, ради чего приперся в центр. И решил рискнуть. Делая вид, что я все еще законный постоялец, поднялся по лестнице и открыл дверь гостиницы.

Дежурной не было: закуток ее еще при мне заколотили фанерой и сделали добавочный номер. Коридором я выписал букву «Г», миновал наш бывший номер, потом номер Зензиных и в конце ковровой дорожки уселся в нишу на мраморный подоконник. Вид был на трибуны, на устье проспекта, на площадь и памятник. Еще лучше, чем из моей бывшей ниши, где я сидел часами, читая разную ерунду и размышляя на темы, можно сказать, метафизические, поскольку только небо, населенное, возможно, Богом, было выше десятиметрового Сталина. Лучшего вида на праздничные парады-демонстрации во всем этом городе не было. Трибуны? Почетно, но нужно стоять на ногах. А я наблюдал, упираясь подошвами в простенок. «Созерцательная натура», – слышал я о себе с извиняющейся интонацией: мама предупреждала упреки соседки Зензиной. И я полноправно созерцал, наполняясь чувством незыблемости бытия. Вокруг гранит и камень, а посреди площади Сталин держит в порядке весь видимый мир. Неужели снесут?

Я отсмотрел парад и демонстрацию. Никто меня не потревожил, все постояльцы праздновали снаружи. Из номера в глубине коридора появилась пережившая гетто старуха, мать коменданта ОДО Рыбака. Вскипятила на примусе чайник, ушла. Потом открылась дверь рядом. По пути в уборную майорша Зензина меня не заметила, а возвращаясь, спросила: «Что, соскучился?»

Конечно. И всего больше по ее 17-летней падчерице, блондинке по имени Диана. «Развратница, – жаловалась Зензина маме. – Оставили одну на Новый год, так привела… Напились и на полу, вповалку! Половики все измарали, пришлось выбрасывать…» Я ничего не понял, но было загадочно-интригующе, и новыми глазами смотрел я снизу вверх на свою невозможную развратную любовь.

Злой ее мачехи нельзя было отказать в проницательности, она догадывалась о моих чувствах, и сейчас, возвращаясь из уборной, она с удовольствием причинила мне боль: «А Динки нет! На целину завербовалась!»

Дверь за ней захлопнулась. В конце коридора открылась другая. Вышел сын коменданта ОДО. Старший. Семиклассник. Тоже направлялся в уборную, но увидел, что кто-то перед окном. Меня узнал он издали и нацелил указательный палец:

– Нельзя! Нельзя возвращаться туда, где было хорошо.

– Почему?

– Закон природы.

– А если нехорошо там, где сейчас?

– А там так плохо?

Я только фыркнул.

– Зря, – посочувствовал он, – зря ты дойч зубрил. А знаешь, почему в Германию вас не отправили?

– Папа туда не захотел.

– Нет. Потому что мама твоя в Германии работала.

– Ее туда угнали.

– Да, но она вернулась.

– И что с того?

– Ничего. Просто думал, мама твоя из наших.

– А ваши, – спросил я, – это кто?

На Нурекскую ГЭС в том году (1974) должен был лететь Окуджава, но выяснилось, что Булат не летает, то есть вообще, и «Дружба народов» в лице главного редактора Сергея Баруздина предложила полететь мне. В Средней Азии я еще не был. В Домодедово сел в таджикский самолет.

Сзади места заняли два милиционера в голубых рубашках и с непустыми кобурами и парень в наручниках. Все трое таджики. Когда внизу начались горы, подконвойный прижал сложенные руки ко лбу и забубнил на своем языке. «Молится Аллаху. Просит, чтобы мы упали…» Объяснил это мне милиционер без улыбки. И попросил сигарету (тогда можно было курить). «Это какие у вас?..»

Квадратную пачку «Житан», на которой цыганка в дыму, пришлось ему объяснять.

Вид на горы сверху – это нечто. Думая о жене с дочерью, улетевших на лето во Францию, я всей душой завис в воздушном пространстве Таджикской ССР над пустынными пиками и кручами цвета горелого мяса. Жизнь попала и пребывала в зависимости от силы веры инаковерующего в наручниках. Оба милиционера обливались потом, темными пятнами проступавшим на их рубашечках с короткими рукавами, однако же не прерывали молящегося вплоть до самой посадки в Душанбе.

В том автобусном пробеге по Канаде впервые увидел «глобальных русских». В основном бывший «пятый пункт», а теперь американцы, австралийцы, новозеландцы. Но этого заезда ради (не знаю, что в нем было такого уж особенного) из России прилетела еще и группа состоятельных людей эпохи зрелого путинизма. Супружеская пара гэбэшников на пенсии: она все брала на перо, он же демонстрировал профиль вылитого «человека Мальборо», не снимая еще и кожаной ковбойской шляпы с ожерельем из клыков, вырванных им неведомо из кого. С ними, молчаливыми, контрастировала пара модных гомосексуалов. Среднего возраста славянин с умильной улыбкой Куравлёва и «она» – розовые шортики в обтяжку – капризный молодой сын гор. Еще была одинокая дама из «Лугандона», как она представилась, одетая исключительно дорого и безбоязненно отправленная супругом даже не по Канаде, а в кругосветку. Ну и мы с Мариной как часть того же туристического сброда с русским языком в качестве общего знаменателя, нас собравшего в один автобус, который вез нас по Канаде.

Не знаю, на каком отрезке меня впервые посетило это чувство… не знаю даже, как его определить. Сожаление, что жизнь проходит не в пределах равноправного звучания двух моих любимых языков, охватило еще на пограничном пункте и более не оставляло до самого возвращения в Штаты через Ниагарский водопад. Но то был только фон для нарастающего чувства удивления, восхищения, восторга и так до самой экзальтации, о которой хочу поведать.

Однажды в советский период меня взволновало название американской стихотворной книжки: «Павшие за Союз». Тронуло до глубины. Автор сборника «For the Union Dead» Роберт Лоуэлл85 имел в виду, конечно, союз соединенных штатов, за который сражались северяне в Гражданскую войну, и все же я не мог не думать о Союзе нашем, Советских Социалистических Республик, о несложившемся Союзе, за который сложило голову поколение отцов, включая моего собственного. Не мог не задавать себе те же вопросы, которыми задавались герои стихотворений Лоуэлла: а собственно, во имя чего? За что?

Себя «живаго» закладывать Абсурду не желая, я оказался по другую сторону мира, где включился в крестовый поход по защите цивилизации, называемой здесь иудеохристианской. Я сознавал, что в контексте всеобщего благоденствия ставлю себя и моих близких в ситуацию, которую экзистенциалисты называют «пограничной». Рыцарь готов был существовать «на краю дыхания» и, если надо, сложить голову за ценности Запада. Проблема была в том, что в «пермиссивном обществе» такой аттитюд постепенно выходил из моды, а после крушения тоталитарной системы стал стремительно делаться архаичным, ценности все более инфлировали, и смысл ускользал, становясь неразличимым и все более бесплотным – вплоть до голого абстракта. Не беда, можно стоять и за исчерпанные формы, за умозрительную пустоту, что я и делал 30 лет сначала с одной стороны Атлантики, потом с другой, и ничего особенно не ждал, лелея свою способность к различению, как нечто сугубо индивидуальное, чем был наделен и от чего не уйти, пока не попал в Канаду.

Не то чтобы здесь со мной случился духовный переворот. Просто пошли вдруг «знаки и символы». Вдруг я оказываюсь в Иерусалиме. И не когда-нибудь, а в день распятия Христа. Происходит это в новофранцузском Лурде, городке Сен-Анн-де-Бопре, растянувшемся узко меж горных отрогов и берега реки Святого Лаврентия. Сюда стекается по полмиллиона паломников в год. Турист, я невольно оказался в ситуации пилигрима. Это внутри ротонды с православным куполом и надписью над порталом входа «Циклорама Иерусалима». Город золотой – работы парижского панорамиста Поля Филиппото – развернулся вкруг одинокого мученика на кресте. Но это Внук, тогда как сам город посвящен его Бабушке, матери Богородицы: у выхода в базилику Святой Анны по обе стороны горы костылей, тростей, протезов и глазных повязок, оставленных здесь исцеленными. Вновь обретенных зрение я не видел, поэтому готов свидетельствовать только об искрах веры в глазах. И вот так пошло в Канаде накопление. Мощь замка Фротенак в Квебек-Сити, традиционное со Второй мировой войны место встреч защитников цивилизации и выработки стратегии победы. Королевская гора в Монреале, 230 метров, увенчанных собором Святого Иосифа, где я наблюдал пару фанатиков, получивших официальное разрешение совершить восхождение к собору на коленях. Они добрались уже к середине первого марша лестницы, но предстоящая им высота была такой, что я содрогнулся при мысли о том, во что превратятся коленные их чашечки, лишенные, конечно, по причине бескомпромиссной веры защитных накладок, когда они доберутся до цели. В столице, в Оттаве, темы веры и защиты обогатились образами королевских канадских воздушно-космических сил. В парламенте, в коридоре, у входов в зал заседаний палаты общин, была развернута фотоэкспозиция, которая меня надолго перед собой остановила. Посвящена была боевым подвигам отечественных ВВС в Афганистане. У меня было чувство, что я взят врасплох. Я сам себе не ответил пока на вопрос о нашем западном присутствии в этой стране: оправданна ли эта стратегия навязывания ценностей? К ответу склонялся отрицательному. Но дело тут не во мне. Дело в том, что за всю жизнь на Западе я не сталкивался с таким откровенным любованием отечественным милитаризмом. И «крыльями Родины». И «нашими соколами». Все то, что прочий политкорректный мир стыдливо прятал в песок, тут низвергалось с фотоглянца, суперзвуковые монстры на фоне синего неба и хорошо прожаренных гор, и спокойствие наших границ дышало в каждом пропеллере, в каждой белозубой улыбке аса из страны алого Кленового листа…

На последнем этапе, по пути к Ниагаре, я открыл купленную в Оттаве книжку, стал читать про бегство в СССР отца Саши Соколова, разоблаченного беглым шифровальщиком Гузенко, но гид поставил нам фильм про Ниагарский водопад, про несчастные случаи и счастливые, про самоубийства (по два с чем-то в месяц) и, конечно же, про канатоходцев. Последние 100 лет никто не ходил над Ниагарой. Потом эту прогулку, но с обязательной страховкой, разрешили американскому акробату Нику Валленде. 15 июня 2012‐го Ник благополучно прошел над водопадом с американского берега на канадский…

Я закрыл глаза, и слово «Ниагара» увело в детство, когда свеча обеспечивала непрерывность экскапизма при перебоях с электричеством. А где свеча, там и нагар, миниатюрный парафинопад, который, застывая, уводит тебя в пещеры со сталактитами-сталагмитами. Не стану утверждать, что именно при свете свечи было прочитано впервые про Ниагару. Скорее (но где?..) про водопад Виктория на реке Замбези в Африке, а про латиноамериканский Игуасу в те времена первоинтереса к миру никто не слышал. Ну и что же? Большую часть жизни податель сего прожил все же не в Америке, а там, где при слове «Ниагара» надо было делать бросок по ментальной карте Западного полушария: налево и кверху. Не только в Союзе – в том же Париже, когда смотрел по французскому тиви «Ниагару» с Мэрилин Монро. Но жизнь полна неожиданностей. Полагаешь себя сверхъевропейцем, смиряешься с тем, что жизнь так и пройдет по эту сторону Океана, но потом один крутой поворот, другой, и ты уже «амерлок»… как говорят французы. Хотя что это значит сегодня, когда все нацпринадлежности воспринимаются как бутафория, внутри которой формируется гражданство мира? Скажешь, что wishful thinking86?

В первоначальный период, находясь в статусе newcomer’а в Вашингтоне, ДиСи, я познакомился с пожилым болгарином. Отработав летний сезон физическим трудом, он перед возвращением на родину познавал Америку. Он посетил и Ки-Уэст, и Гран-Каньон, но все это меня удивило меньше, чем его бросок на север, к водопадной границе с Канадой. Он рассказывал, я на него смотрел как мальчик. Широко открытыми. Этот Митко на старости лет причастился Чуду света – может быть, чуду и не самому главному, однако же неоспоримому.

Вторым после Митко человеком, побывавшим на Ниагарском водопаде, была моя американская жена Марина. Впервые я ее увидел в Праге, а потом отыскал почти на небесах – в виртуале. Когда пересеклись в реале, стало ясно, что Ниагары мне не избежать, вопрос только времени и обстоятельств. И дело не в том, что наезженная по миру моя жена (которая чувствовала себя обязанной мне это показать: поменяйся мы местами, и я бы в Париже не находил себе покоя, пока не придержал бы ей дверь – ladies first! – на смотровую площадку Эйфелевой башни, где она, впрочем, успела побывать и без меня). Это естественно – разве нет? – делиться самым интересным из пережитого тобой в период «до». Но, помимо этой потребности, у жены имелась и схема ее реализации. План. Вызвавший к жизни нашу с ней Канаду, которую жена просто не могла не увенчать как тиарой этой Ниагарой-Фоллз – парой одноименных городков, глядящих друг на друга из разных стран, из провинции Онтарио на штат Нью-Йорк и наоборот: с противоположных берегов одного и того же каньона, куда посредством трех водопадов из США срывается в Канаду чудовищная мощь.

Это излияние мы наблюдали с канадской стороны. Куда более обустроенной, кстати. И не только благодаря более благоприятному изгибу, а будто общее чудо природы воспринимают серьезней и ответственней с этой стороны. Даже не сравнивая города: отвесная сторона каньона с той стороны вся в ярусах деревянных лестниц с переходами, как будто мы в древнем мире Египта, тогда как здесь на берег Ниагары, к причалу, извольте лифтом.

Мы спустились, а там взошли на палубу «Девы Тумана» и завернулись в сувенирные плащи-накидки ярко-синего цвета (прямо напротив, в США, туристам выдавали желтые, что менее оригинально, но, возможно, более рационально в плане спасения утопающих…) Кораблик наполнился и отчалил к водопаду под названием «Подкова».

– Чарльз Диккенс, задолго до вас все это переживший, – донеслось из капюшона нашего бруклинского гида по имени Миша, – сказал, что в этой «Подкове» можно ощутить присутствие Того, Кого мы пишем через дефис…

Синяя толпа на палубе напряглась как перед ливнем. Мы стояли у поручня. В обнимку. Заглядывали в глаза друг другу и смотрели, как нарастает Ниагара.

Несмотря на плащи, мы оказались совершенно мокрыми, когда пришли в себя после встречи с чудом. Слово «купель» напрашивалось, изнутри толкая в «кумпол», но вслух мы его не произносили.

Однако пафоса избежать не удалось. Сойдя на берег и оправляя волосы, жена подняла голову.

– Смотри!

Золотая искорка полосовала небо над каньоном.

Когда вышли из лифта и стали подниматься по главной улице к месту расположения в ее конце последнего отеля в Канаде, небо над этим городком приводопадных развлечений было беспредельным, и на чистом закатном склоне был выписан огромный крест. Латинский. Он же – крест Запада…

То и дело поднимая головы, мы шагали вверх по авеню Виктория, а крест не таял, словно прочерчен был не просто реактивным самолетом канадских ВВС – допущение, которое заставило нас в конце концов нарушить утомленное молчание.

Когда я начинаю ощущать все внешнее как клетку, из которой тянет вырваться, то вспоминаю отпечаток маминых губ на обратной стороне желтовато-шершавых страничек, пробитых скоросшивателем (вот и бог Шива не заставил себя ждать!..): первый мой самиздат, попавшийся маме под руку и второпях перед уходом поцелованный, чтобы снять излишки губной помады.

Собственноручно перепечатывал с затрепанной копии, мамой, кстати, и принесенной. И это был текст не «от мира сего», не политика и не литература. То была хатха-йога, которую я вознамерился превзойти на пути к раджа-йоге, практике сверхъестественного. Сколько мне было, 14, 15? Не самый лучший период для обуздания праны. Но я был предрасположен. Мистическая наклонность мамы (раздражавшая отчима, который до поры до времени стоял на страже материализма: «Мы – твердолобые марксисты!») для меня открылась, когда мне было 10 лет. При авантюрных обстоятельствах. На вокзале в Киеве, спасаясь от бандитов, она втащила нас с моим семилетним братом в первый попавшийся поезд, а затем, поскольку на этот поезд успели и упорные бандиты, вытащила в ночь на какой-то станции (оказалось, что город Коростень), вскочила в запряженную лошадью телегу и умолила одетую, как мужчина, женщину нас спасти. Женщина та приехала в город, чтобы продать поросенка, но потерпела в том неудачу. Не задавая лишних слов, она дернула за поводья и вынесла нас из гибельной ситуации. И вот той украинско-гоголевской ночью в телеге, по пути к далекому селу я прислушался к удивительному разговору, который повела, сидя на облучке, мама с нашей спасительницей. Они говорили о запредельном. Я понял смысл выражения «волосы дыбом встали». Помню этот озноб в корнях волос, в фолликулах. Мурашки по телу…

К рассвету нас привезли в маленькое село посреди совершенно плоской местности. Хозяйка жила со старухой-матерью, с виду ведьмой, но сама оказалась сельской учительницей, знававшей лучшие времена, судя по обнаруженным мной в их мазанке дореволюционным книгам и журналам вроде упоительной «Нивы». Недели две мы там прожили. Это село посреди Житомирской области называлось Клочи. Мы с братом его осмеивали (мол, «не Сочи»). Вот клочковато и запомнились женские разговоры на оккультно-мистические темы. Помню, что услышал там фамилию Блаватской. Произносилась хозяйкой с большим почтением.

Мой собственный непосредственный выход «за пределы» произошел в 13 лет. Опыт милицейских «воздусей», к сожалению, даром не прошел. Через год я попал на операционный стол. Заводская больничка над ж/д магистралью Минск–Москва (а если брать шире, то на оси West–Ost). Хирург, которого не могли добудиться – пришлось посылать медсестру, – прежде чем возникнуть надо мной со скальпелем, поправлял голову разбавленным спиртом и дышал перегаром. Последний запах мира сего… думал я, пока не наложили наркомаску и не велели считать вслух. Если подходить объективно, то ситуация «между жизнью и смертью» в то солнечное утро 17 октября 1961 года была не в мою пользу, тем более что, как потом выяснилось, диагнозировали мои «кинжальные» боли неверно. Но мне было снисходительно-весело. Все развязалось во мне. Прежде чем начать всю эту арифметику, я шутил с медсестрами, немного сожалея, что не дал им себя побрить. В общем: «Ныне отпущаеши…» И я всепрощающе отпускал всех и вся в этом мире, но себя пока что удерживал, слыша, как отделяется от меня мой голос на счете примерно «…4…». Последующие цифры, исполняемые моим голосом, отплывали, как мыльные пузыри и так же золотисто-радужно переливаясь, а меня уносила ласковая лазурь волны, но не в море, а в океан, причем воздушный, где я осознал себя между зубцами передаточного колеса, составной части механической начинки как бы огромных часов без оболочки и циферблата. Вся эта конструкция зависла, как космическая станция, посреди синевы, которая оказалась цветовым атрибутом Ничто. На карнизе зубца я почувствовал себя даже отдохновенно. Но только на мгновение. Медленно, но зубец накренялся. Колесо двигалось вниз. Поверхность зубца была гладкой, слегка маслянистый массивный металл. Я продвинул себя внутрь зубцов до упора и вжался спиной в выемку. Глядя, как опускается оставленная поверхность. Медленно. Предоставляя мне время для раздумий. Но о чем тут было думать? Я знал, что меня ждет. Зацепиться было не за что. Маслянистость под ладонями, ее «оружейная» густота, нанесенная на гладкошлифованный металл, была только иллюзией сцепления. Издевательской, если вдуматься. Вместо того чтобы позволить мне соскользнуть за край зубца сразу, смазка немного задерживала. Притормаживала. Оттягивала конец. Но вот и начал скатываться. Не пассивно. Ведя встречную борьбу. Но в конце концов перед глазами появились мои руки, вцепившиеся в металл зубца, чтобы удержать меня от срыва в пустоту. Как мучительно соскальзывали пальцы. И вот я сорвался, полетел и преобразился. Стал не меньше, а больше. Но утратил плотность. Из живой нашлепки на металле превратился в плывущий сквозь ничто огромный и полупризрачный череп. Чувство пустот там, где были глазницы. Чем я смотрел, мне было непонятно, может быть, уже не своими глазами, потому что видел я «себя», то, во что преобразился, как изнутри, так и снаружи, под разными углами и со всех сторон. И вот эта озабоченность, она не исчезала. Тревожил меня я сам в ракурсе сзади. Дело в том, что оптика моя осталась позади, решив, что дальше ей хода нет, и я стал видеть, как, удаляясь, начал уменьшаться в размерах. Можно ли назвать возникшую зыбь всплеском отчаяния? Во всяком случае, этот трепет уже внеземного, но бытия был последним, и причиной его было то, что я не только предвидел, но и зримо свидетельствовал свой финал: неминуемое сведение в точку. А вот чего не ждал – это того, что на прощание она засветилась и этой обретенной светимостью продлила видимость своего существования в сгущающейся бездонной синеве, пока не унесла свой крохотный меркнущий свет в полную черноту. Последним переживанием было наступление всеобъемлющей тьмы.

Потом я очнулся. На соседней койке в муках корчился и кричал сосед, держась обеими руками за область почек над резинкой синих семейных трусов.

Когда после ушивания прободной язвы желудка меня выписали, первой книгой, которую я стал читать дома в постели, была «Смерть Ивана Ильича». Но это было биение о стену по эту сторону, где я и пребывал весь последующий экзистанс на пресловутых «дорогах свободы». Но вот, оказавшись в Америке, в возрасте не сказать преклонном, но все же 58 лет, я встретил блондинку с надмирным взглядом зеленых глаз.

Особенно близоруким я не был, но очки в 17 лет мне прописали, и я их в Старом Свете всю жизнь носил. Зеленоглазая для начала их с меня сняла. Здесь не место говорить, каким образом, но когда после рабочего дня в школе имени Карлоса Розарио, Вашингтон, округ Колумбия, я, не веря возвращенному зрению, их в виде опыта надел, то сразу споткнулся на стыке плит сайдвока – американского тротуара. Очки при этом слетели. Поймав их на лету, сложил, запрятал в карман и никогда больше не надел. Потом Зеленоглазая научила меня видеть ауры. Даже галстук стал подбирать под цвет, который утром доминировал вкруг моей головы.

Классе в пятом-шестом, когда я начал бросать вызов окружающему миропорядку, меня донимала радиопесня «Юность верит в чудеса». Помнишь? «А ты твердишь, что на свете не бывает чудес. Ну что тебе ответить? Они, конечно, есть. Чудес на свете столько, что их всех не счесть!» Никакого агитпропа, даже напротив, если вдуматься, но раздражала страшно. Может быть, фальшивым исполнением. Благовест Зеленоглазой в конце моего voyage au bout de la nuit87 происходил параллельно чудотворной практике. Всю жизнь я думал, что оргазм ставит пределы так называемым земным блаженствам, но вот за открытием точки Цзу-сан-ли, за пяточным дыханием и т. п. пришла пора «восстановления цельности», над горизонтами моего невежества взошло слово «анахата». Ее надо было открыть. Туда, говоря анатомически, в загрудинный Центр перед позвоночником, можно попасть разными путями. Есть техники диалогические. Я пытался вызвать свою анахату на разговор. В ответ она молчала. Отказывалась соединять с Абсолютом (он же Космическая Любовь, говорят эзотерики, приверженцы заглавных букв).

И вот незабываемый постельный хронотоп. С Зеленоглазой мы лежали в позе «96». Мне не хватало французского «бон ньюи», но по каким-то своим причинам она не имела обыкновения прощаться на ночь. Может быть, поколенческое одичание, она была много моложе. Но возможно, что за этим были соображения высшего, так сказать, порядка. Мысли мои блуждали, но внезапный «сдвиг по фазе» их остановил. Я осознал его в самом начале и визуализировал как самораскрытие цветочного бутона. Лотоса? Возможно. Некая сила одновременно меня заворачивала в облако. Название фильма исторгло из меня назальный звук. «Облако-рай»…

Одним движением я вырвался:

«Что это?»

«Что – что?»

«Со мной происходящее?..»

Она не обернулась. Пробормотала что-то насчет подарка на ночь.

Когда я завел собаку, мне стала понятнее вера в Бога. Я начал более достоверно ощущать присутствие более могущественного существа, которое по уровню сознания относится ко мне так же, как я – к собаке. У нас ведь с ней много общего: мы оба живые, хотим и любим жить, радуемся друг другу. Оба едим, дышим, иногда испытываем боль и грусть. Но она не понимает 99% из того, что понимаю я. Она не понимает, что такое холодильник или компьютер, как ими пользоваться и как они устроены (впрочем, и я этого до конца не понимаю). Она живет у нас в комнате-библиотеке, но не понимает, что такое книги, как и для чего их читать. Она не понимает, куда я ухожу и откуда возвращаюсь. И мерой ее непонимания я могу измерить собственное непонимание. Я не понимаю – и никто из людей не понимает, – как устроена Вселенная и для чего она существует. Мы не понимаем, почему происходят несчастные случаи, в которых гибнут невинные. Мы не понимаем, откуда приходят люди, когда они рождаются, – и куда уходят, когда умирают. Мы не понимаем, почему некоторые дети рождаются больными и рано умирают. Но мерой моего превосходства над сознанием собаки я могу измерить превосходство другого сознания над моим – и тем самым признать достоверность его существования. Вот собака, вот я – и вот Третий, чье сознание относится к моему примерно так же, как мое к собачьему. Это вполне достоверно и допустимо – проецировать разные градации свойств на более высокие ступени, раз передо мною наглядный пример – собака, которую я люблю, которая любит меня, но не понимает, как устроен мой мир. Слишком пафосно было бы сказать, что ее присутствие укрепляет веру во Всевышнего. Но рядом с ней, по аналогии и контрасту, нагляднее присутствие Того, для кого ты сам – такое же резвое, импульсивное, но крайне ограниченное существо. Маленький смиряющий урок «собачьего богословия»…

Собака умерла, и вере моей стало недоставать чего-то предметного, повседневного, невоскресного.

Однажды, вскоре после окончания университета, году в 1973‐м, я зашел в читальный зал Ленинской библиотеки – и увидел там бывшую сокурсницу. Она сидела, заслонившись от мира высокой стопкой книг.

Это была едва ли не самая умная студентка на нашем факультете. Ее ум был настолько явно, физиологически мощно выражен на миловидном лице, что всякие легкомысленные помыслы моментально отпадали. Одного ее насмешливо-проницательного взгляда было достаточно, чтобы любая глупость застыла на устах или даже не успела появиться в мозгу. В английском языке есть выражение «no-nonsense». Это значит: прямой, серьезный подход к делу, без всякой бессмыслицы и околичностей. Конечно, такой человек может шутить или дурачиться, но всему свой черед. Так вот, она была «no-nonsense girl».

Мы не виделись больше года и обрадовались друг другу. Я поинтересовался, чем она теперь занимается. «Масонами», – однословно ответила она. «Все эти книги – о них?» – «Да».

Чувствовалось, что она не хочет суесловить о том, что ей дорого. Мы вышли из зала, и я стал ее подробно расспрашивать, а она несколько уклончиво рассказывать – про масонство вообще, про российское, про то, что цепочка передачи тайного знания сохранялась даже в самое жуткое сталинское время. «И сохраняется сейчас?» Она пожала плечами, но было видно, что у нее есть на этот счет какие-то сведения или догадки.

И вдруг мною овладело безумное желание проникнуть в эту среду и стать одним из них. Я не так уж много знал о масонстве, в основном то, что прочитал о них в «Войне и мире». Ну и, конечно, то, что важнейшие политические и культурные движения последних веков вдохновлялись, а во многом и осуществлялись масонами. Что общего между великими немецкими композиторами Бахом, Гайдном и Моцартом – и великими американскими президентами Вашингтоном, Теодором Рузвельтом, Франклином Рузвельтом? Между Б. Франклином, Г. Фордом и У. Черчиллем? Между итальянским карбонарием Гарибальди и американским летчиком Чарлзом Линдсбергом, впервые перелетевшим через Атлантический океан? Общее только то, что все они были масонами. И в этом смысле опера Моцарта «Волшебная флейта», рисующая стадии масонского посвящения, торжественная закладка Капитолия в американской столице и перелет отважного летчика через океан – все это произведения одного формующего духа, действия одной организации, кирпичики единого всемирного храма. Да и в России: Новиков, Радищев, Карамзин, Пушкин, Грибоедов…

Как же мне найти тропинку к этому храму, проложить ее из духовной пустыни нашей заблудшей истории, «общества реального социализма»? Вот оно, живое движение, идущее через века, к которому я должен примкнуть. Я готов долго ждать у входа, даже перед закрытой дверью, – лишь бы меня позвали, хотя бы намекнули на такую возможность.

И вот передо мной стояла она, так много знавшая и, возможно, сама одна из них. Внезапно открывшийся «тесный путь».

Я заговорил робко и просительно: «Мне очень хотелось бы узнать больше, не только теоретически, но и практически, – вы понимаете, что я имею в виду? (Мы все на филфаке, кроме близких друзей, были на «вы».) Вы не могли бы связать меня с ними? Хотя бы для самого предварительного разговора. Вы можете мне доверять – полнейшая конфиденциальность».

Она молчала, не отвергая с порога моей просьбы. «Подскажите мне, пожалуйста, что нужно сделать? Можно я запишу для вас свой адрес и телефон? Со мной можно связаться в любое время. Просто сказать, что это от вас».

Видимо, я выглядел столь просительно, что она не решилась сразу мне отказать. А может быть, у нее и в самом деле мелькнул какой-то план. «Хорошо. Запишите».

Я вырвал лист из своей тетради и самым разборчивым почерком, на какой только способен, все записал. Проводил ее до читательского места, окруженного книжной крепостью. Постеснялся попросить ее телефон. Но во мне все пело и ликовало. Я бросил бутылку с запиской в море; нет, я вложил ее в надежные руки, моя духовная жажда дойдет до самых мудрых и деятельных людей на свете, и они не замедлят связаться со мной. Моя жизнь приобретет высокий исторический смысл…

Уже в гардеробе на выходе из библиотеки я стал внимательнее присматриваться к окружающим. Выйдя на площадку перед библиотекой, туда, где четверть века спустя поставят памятник грустному Достоевскому, я стал прохаживаться, ожидая, не подадут ли мне тайный знак. Почему-то мне представлялось, что масоны действуют повсюду и что моя знакомая уже сумела им передать сведения обо мне. Никто не подошел. Конечно, успокаивал я себя, должно пройти несколько дней, прежде чем мне дадут знать. Им нужно проверить, насколько я достоин доверия.

В напряженном ожидании я провел недели две-три. Отзывался внутренним трепетом на каждый звонок. Выходя на улицу, рассматривал всех проходящих мимо и следующих за мной. Это была мания не преследования, а счастливого ожидания. И, конечно, я читал то немногое, что было доступно о масонстве в атеистической стране, готовил себя к возможному посвящению. Потом напряжение стало спадать… Я уже стал забывать о той встрече, но не терял надежды: а вдруг меня все-таки найдут?

Полночь. Крестный ход. Люди выходят из церкви, прикрывая ладонями маленькие огоньки на холодном весеннем ветру. Борьба с порывами ветра, стремление защитить свой огонек ослабляют внимание к молитвам, возгласам священника, звону колоколов. Все это звучит глуше, в каком-то отдалении, потому что возишься со своей свечечкой, лишь бы она не погасла. И вдруг понимаешь, что этот огонек и есть то таинство, которому посвящена пасхальная служба, и тебе поручено его охранять.

«…Жизнь была свет человеков. И свет во тьме светит, и тьма не объяла его» (Иоанн, 1:4–5). У этого слова «κατέλαβεν» (объять) несколько смыслов: «воспринимать, захватывать, овладевать». Соответственно, евангельская строка может толковаться двояко. То ли тьма не объяла, не погасила свет; то ли не приняла, не вобрала его, осталась непреображенной89. Видимо, оба смысла верны: не приняла, но и не погасила. Вот почему свечение – не ровный процесс, а метание огонька под струями воздуха, трепыхание «дрожащей твари», которая вот-вот испустит дух. И почти уже гаснет, но каким-то чудом синеватая искорка, оставшаяся на фитильке, вновь наливается теплом и светом…

А если погаснет, то рядом стоят люди, готовые поделиться своим огоньком. Это и есть суть «соборности»: чья-то свеча всегда горит рядом. Если же ты пришел на крестный ход с кем-то вместе, то можно сдвигать два фитилька, – тогда они горят ярче, как бы подпитывая друг друга. Когда слышишь начало Евангелия от Иоанна и смотришь на свечу, которую ты поставлен охранять, понимаешь наглядно, что свет – это всего лишь усилие не погаснуть. Это не данность, а дар, который возобновляется каждый миг сочетанием усилия и удачи.

В храме, в безветрии, свечи горят ровно, благостно. Но таинство свечения – в его порывистости, трепетности – сильнее всего переживается именно снаружи, на ветру, в продуваемом пространстве, где огонек колеблется и мерцает, гаснет до дрожливой искорки на стынущем фитильке – и снова вспыхивает. Это и есть бедная вера, не защищенная церковными стенами90. Это и есть внехрамовое место крестного хода, где совершается таинство жизни как перехода в смерть, а из смерти – в воскресение.

В церкви тоже со свечой легче выстаивать службу. Как бы ярко ни пылали люстры под сводами храма, они не заменят свечи с ее колеблющимся огоньком. Воздух вокруг него такой живой и теплый, что хочется погладить его, как пушистого юркого зверька. А когда свеча гаснет, вдруг наваливается усталость, ощущается тяжесть в ногах…

Труд этого огонька, жадно глотающего воздух в попытке продлить свое тепло и свет, напоминает мне труд всего живого, труд начальных форм жизни – и высочайших умов. Инфузорий и гениев. Труд каждой клетки, семени и ростка, труд каждой души – восстание против энтропии, против космической пыли, мрака и пустоты. Не отрывая глаз от свечи, начинаешь лучше понимать природу этого дерзания, этой веры.

Как-то в Шанхае я посетил монастырь Нефритового Будды. Подходя к воротам, я заметил старого монаха, который, отвернувшись от прохожих, читал по книге какие-то молитвы, перебирал листы, бормотал. У него был голый череп и худое тело, так что кожа почти обтягивала скелет. Я подумал, что если и может быть явлен образ посмертного в живом человеческом существе, то вот он, этот монах. Когда, осмотрев монастырь и почувствовав величие Будды, я возвращался назад, старик стоял на том же месте и так же читал, бормотал, складывал руки. Миновав его, я обернулся, чтобы получше его рассмотреть. Вдруг, видимо почувствовав мой взгляд, он повернулся ко мне – и улыбнулся.

Это была улыбка ничуть не отталкивающая, не осудительная, а сочувственная, почти веселая и очень человечная. В ней даже чувствовалась какая-то неловкость за то, что на шумной улице он занят посторонним для прохожих делом и может выглядеть для них слишком суровым и отрешенным. Он улыбнулся мне, как бы извиняясь за то, что занят чем-то другим, и приглашая подойти и поговорить. Если бы я сам не был так застенчив и не торопился, я бы, пожалуй, мог к нему подойти и по крайней мере сказать «hello» (вряд ли у нас нашлось бы много общих слов). Он как бы давал мне понять, что смерть и потусторонность, которые он для меня воплощал, тоже имеют дружественное измерение. Они не чужды веселья, простой человеческой симпатии. Никакой насмешки не было в этой улыбке, ничего похожего на оскал черепа, который мне поначалу почудился, – ведь череп всегда как будто скалится над тобой. Дескать, и ты будешь как я: прах ты и в прах вернешься. Нет, это был ободряющий кивок прохожему, с которым случайно пересекся на жизненном пути и через секунду расстанешься: не бойся.

Может быть, этот старик на пути к Будде успел стать бодхисаттвой? В отличие от Будды, который прокладывает путь в нирвану, чтобы избавить людей от страданий, бодхисаттва приходит в этот мир, чтобы сострадать живущим, помогать в невзгодах, жалеть и любить. Много дней я находился под впечатлением этой улыбки и даже сейчас, спустя много лет, не понимаю до конца ее смысла, – но она отгоняет страх и внушает надежду.

Одно из моих любимых занятий, наряду с домоседством, – хождение в народ. Пять раз мне довелось бывать в экспедициях: двух фольклорных (Карелия, 1968; Архангельская область, 1969), двух религиоведческих (Украина, 1985; Краснодарский край, 1987) и диалектологической (Селигерский край, 2006). И всякий раз это бывали счастливейшие периоды жизни. Душевный подъем, летание, горение, пробуждение от жизненной спячки. Меня воодушевляли странствия, игра случая или воля судьбы, ожидание небывалых встреч… Но гораздо важнее то, что сама ситуация полевых исследований позволяла прямо говорить с людьми о главном: о жизни и смерти, о верованиях и обычаях, о конце света, о наследии предков, о народной мудрости, о творчестве и языке… Разве заговоришь об этом с «людьми из народа» просто на улице? Или в очереди? Или в пивной? Возмутятся, отвернутся, высмеют, прогонят. А тут стучишься, заходишь в дом, объясняешь, о чем пришел поговорить (обычно весть о твоем приезде уже заранее облетает деревню)… И пусть не сразу, но постепенно собеседники выкладывают всю душу. И можно, не стесняясь, записывать, – даже нужно: они обижаются, если ты не настолько ценишь их слова и свидетельства, чтобы предать их бумаге и вечности.

Первая моя экспедиция по старообрядцам была в Украину, в Житомирскую и Хмельницкую области. Официальная цель этой так называемой археографической экспедиции от библиотеки МГУ – сбор старых книг, которые сохранились у старообрядцев лучше, чем у «никонианцев», нововеров, передаваясь из поколения в поколение, поскольку приходилось прятать их от государства. Да и на украинских окраинах их было легче сохранить, чем в российских центрах, где свирепствовала идеология, сначала церковная, потом атеистическая. Предполагалось, что цель наших бесед со старообрядцами – судьба книг, их происхождение, история хранения, традиции и верования, которые их окружали. Но я выходил далеко за рамки этой роли, а из второй экспедиции, краснодарской, даже был изгнан за то, что интересы мои простирались шире, – я разговаривал с пятидесятниками, адвентистами и свидетелями Иеговы.

Некоторые из этих встреч стали для меня откровением – речь шла не столько о догматике, сколько о живом опыте данной веры, о тех страданиях, которые приходилось за нее претерпевать. Кульминацией стала встреча со старообрядкой в деревне Теньковке Новоград-Волынского (ныне Звягельского) района Житомирской области, 4–5 августа 1985 года. По приезде в Теньковку я зашел в сельсовет, где секретарша посоветовала поговорить с Марией Трофимовной Осиповой. «Дуже богато говорит. Правда, она женщина с закидонами, но так, ничего зловредного».

Я сразу же к ней отправился, но интересных книг там не нашлось. Ее отца, каменщика, репрессировали в 1937 году – обвинили в том, что он тайный сборщик молитвенного дома, и отобрали все книги. Разговор с ней продолжался до полуночи и стал для меня кульминацией экспедиции, да и всех исканий народной мудрости. Такого человека, с твердым осознанием своей миссии, с устремлением к новому, с привычкой записывать свои мысли, отдавать себе отчет в прожитом и сделанном, – никому из нас еще не довелось встречать.

Осиповой 68 лет, родилась в год революции. Образование – семь классов, работала телеграфисткой на железной дороге в Новоград-Волынском, откуда и сама родом; принимала депешу от Ворошилова во Львов в начале войны.

От нее я впервые услышал замечательное определение коммунизма – неожиданным расчленением самого слова. «Коммунизм – кому низ, а кому и верх». И она многозначительно кивнула, глазами указывая на самый верх. Кто этот верх: власть земная или небесная, для меня оставалось не совсем понятно. Но однажды она добавила: «Верх будет священству».

Дальше приведу ее суждения по наболевшим для нее темам, выделяя прямую речь курсивом. Основные идеи М. Т. – о земле и чистоте, о вере, о мирной борьбе, о будущем.

Мне было 13, я переминался на паркете в гулкости зала. Смотрел в окно. Чешуя ледохода, Петропавловская. Шпиль сиял, но тускло. Наконец появился сотрудник отдела нумизматики. Бесшумно. В полуботинках на резиновом ходу. Ростом оказался выше, чем мною ожидалось. Перхоть на плечах неярко-черного костюма искусственного волокна, выбритые с утра, но снова, буйному росту щетины благодаря, сизо-темнеющие щеки. Был недоволен, что оторвали от работы, смотрел свысока и даже переходя грань от снисходительности к презрению…

– Ну что там у вас?

Я вынул монету. Толстенькую и не очень круглую. В этот тускловато-пасмурный день бронза просияла. Взял он ее в пальцы с болезненной гримасой. Взглянул на выпуклый профиль, на решку с загадочными буквами S. C. и даже не стал раскрывать складную лупу, которую захватил с собой:

– Сенатус Консульто… Ну что? Естественно, Германикус… – О таком императоре я в пятом классе на уроках истории Древнего мира не слышал, но впасть в разочарование не успел: – Отец Калигулы, между прочим. Если это вам о чем-то говорит…

А как же. Коня в Сенат привел…

– Первый век, – добавил сотрудник Эрмитажа.

– Нашей?

– Нашей, нашей… Чем вы ее драили, молодой человек? Зубным порошком?

Я вспыхнул. Именно так. Под названием «Серебристый ландыш». Белой пылью которого, открывая, неизменно пачкаешься. Но что было делать? Монета была почти что непроглядной. Черно-зеленой. Нет, не купил. Выменял у мальчика Голубева, сына маминой знакомой по Таганрогу, проживающей теперь в комнате коммуналки на Ломоносова – в двух шагах от Пяти углов. Что это Римская империя, было ясно по сокращению IMP, которое я дедуцировал, как Шерлок Холмс. Но все другое было полусрезано монетным прессом и неразборчиво. Решив идти с ней на опознание в Эрмитаж, я целый вечер накануне натирал монету порошком и радовался. Я боялся идти в мир взрослых, тем более экспертов. Но монета придавала мне не то что взрослость, но какую-то важность вовлеченности в исторический процесс, что размывало возрастные границы. Почему, зардевшись жарко, я и пошел на обострение:

– А что?

Эксперт отрезал все мои надежды на оправдание:

– А то, что вы стерли патину веков!

Эти слова обрушились на меня, как молот. И вполне заслуженно. Даже сейчас, оглядываясь, думаю, что большего идиотизма не совершал…

Сгорая от стыда, я несся мимо имперского Столпа – Александровской колонны – по плоскости Дворцовой. Там дальше, за аркой Генерального штаба, на Герцена, была справа лавка, где продавали монеты, старинные и зарубежные. Я застал ее накануне закрытия, что случилось по причине кровавого хрущевского похода против «валютчиков». Но пока что магазинчик торговал своими разложенными под витринными стеклами наборами, и я знал, что мимо не пробегу: была потребность окунуться в кисловато-металлически-монетный запах, настоянный на эманациях коллекционных страстей.

Да. Несмотря на стыд.

Потому что чувствовал я себя как варвар. Погубивший не только свою бесценную монету, но и всю Римскую империю, которая ее отчеканила.

Так оно и было – если по существу вопроса.

Трудолюбиво стирая патину веков, нумизматом был я начинающим, но потом, продвинувшись, античность уже не собирал. Предпочел переноситься в мыслях не столько через временные, сколько через пространственные границы современных стран мира.

Хорошо от меня защищенные.

Больше всего мне нравились монеты США. Помню, как обрадовал меня в Ленинграде новенький, с пылу с жару отчеканенный медный ONE CENT 1961 года с бакенбардным профилем Авраама Линкольна: именно с этого пенни началась моя американская подтема…

Кто знал, что она станет главной?

Fight or flight?92

Ответ на вопрос, о существовании которого я тогда не знал, пришел сам собой, когда кончилось детство и навалилась неизбежная тема под названием «физкультура и спорт». Почему впоследствии мне так нравилось название книжки «Одиночество бегуна на длинные дистанции»93? Коллективные игры меня отвращали, предпочитал соревноваться сам с собой. Именно в беге стал отличаться и (пока не «сошел с дорожки» после подорвавшего здоровье контакта с милицией) бывал даже посылаем «защищать честь» школы на разных мелкомасштабных состязаниях.

Культ же силы, необходимой для «fight», угнетал. Гантели липли к ладоням, вид их, закатанных под батарею, тоже чугунную, вызывал чувство вины. Надо было, было жизненно необходимо «качаться», а хотелось читать. Но Заводской район города Минска, куда я был, как я это всегда понимал, заброшен, – место для сильных, и сильных далеко не духом. Вот эти «сильные» избрали меня там мишенью. Что ж, я был воплощением «инакости». А то, что я читаю, их особенно раздражало: вот они скользят под уклон мимо окон районной библиотеки имени автора «Как закалялась сталь», а там в освещенном ярко читальном зале сижу одиноко я. Как вынести подобное?

Приходилось отрывать время на обороноспособность. Бокс или самбо? Кьеркегоровское «или – или» той эпохи запрещенных боевых искусств. Иначе, возможно, выбрал бы джиу-джитсу, следы которой встречались в худлитературе («Зеленый фургон»94, к примеру). Борьба, включая классическую и вольную, всегда мне казалась смехотворной. Хотелось свести контакт с противником до минимума. Я выбрал бокс и даже записался в секцию на стадионе «Динамо», но после первых боев вылетел оттуда, и не то что плохо «махался», а «за язык».

Что ж! В притолоку нашей с братом комнаты был ввинчен крюк, повешен набитый тряпками чехол диванного валика. Основным учебным пособием была книжка Джо Луиса. По ней я стал отрабатывать удары. Джо Луис (1914–1981) был великий панчер95. Напрашивается русское «ударник», но в этом семантическом гнезде сидит советская кукушка, да и сам этот новый американизм не был тогда в ходу (хотя я тогда уже точно знал о существовании в Англии юмористического журнала «Панч»). Идея в чем? В ставке на единственный решающий удар. Зачем множить раунды, изнемогать и превозмогать, когда можно поймать момент и решить исход одним ударом? Хуки, джебы, прямые левые и правые – диванный валик на растяжках эспандера отскакивал по-разному. Иногда подходил отчим, он в школе тоже занимался боксом, и это пригодилось ему однажды, когда в послевоенном Ленинграде он одним ударом выбил из трамвая хулигана. Некоторое время отчим поправлял и «учил» («Корпус, корпус вкладывай!..»), но скоро ему надоедало, и я снова возвращался к своему авторитету. Джо Луис! Внезапность, скорость, всесокрушающая сила удара…

А мир тем временем меня ловил. Внешний то есть.

И он меня поймал. Выбрав самый непредвиденный момент. Момент, когда мне было до него как «до лампочки» (как тогда говорили).

Маме стало плохо. Сердце. Приступ. Дома телефона не было. У соседей тоже. Такой район достался, что его еще не «телефонизировали». Мы с братом выскочили без шапок, без пальто в метель. Скорее! «Скорую»! 03!..

Единственный доступный публичный телефон-автомат (ты обратил на него внимание в моей первой книжке: тот самый «ЕЛЕФОН» со сбитой первой буквой) был на углу у кинотеатра «Смена». Метров двести – двести пятьдесят вниз по улице туда, где район завершался пустырями и обрывами в долины реки Слепянки между дамбой, в тот момент вереницей мигающих в метели огоньков. Цивилизация в виде телефонной будки, прильнувшей к срубленному углу стены, здесь прерывалась на полкилометра дикой натуры. Цивилизация тоже была относительной: трубка была на месте, но, сдернув ее с рычага, я обнаружил, что две копейки в щель не вставить, чем-то была забита. У брата, ему было 11–12, тоже не получилось. Что делать, куда бежать? Мы выскочили в панике и тут же пришли в себя. На пути спасения мамы воздвиглось препятствие. Из полутьмы возникла целая ватага моих врагов. Восторженно опознав меня, враги дугообразно окружили будку. Дверь приоткрыта, еще можно было дать задний ход и получить то преимущество, что нападавших будет только двое, третьему не протиснуться. Отступить и стоять там насмерть. Но тут был фактор брата, которому погибать со мной. Не говоря о цели, ради которой мы тут оказались налегке. Холода, кстати, мы пока не чувствовали, а вот то обстоятельство, что движений не стесняла зимняя одежда, оказалось в мою пользу.

Стая была как стая, их было много, но с флангов, а передо мной нарисовался вожак. Приказа для расправы ждали от него. Но он успел только подступить. Брат потом говорил, что удар был молниеносным. В один момент он стоит, замахиваясь, а в следующий отрывается ботинками от снега и улетает за сугроб на трамвайные рельсы. А у меня на костяшки кулака, соприкоснувшегося с вполне победимым подбородком врага, налипает невыразимое чувство триумфа.

Они бросились за нами, когда мы, унесшиеся уже далеко, перескакивали, как в беге с препятствиями, сугробы вдоль улицы. Можно было продолжать спасать маму. Но как? Победа, ослепительно сверкнув, померкла и превратилась в поражение. Мы уносили ноги, заранее убитые чувством вины. Возвращаясь в дом, где мамы, может, уже нет…

Но с ней тоже случилось чудо.

Нам открыл отчим.

Улыбаясь…

Подмосковное лето 1979 года. Вечером вышел гулять за ограду, на берег озера, где стоят расщепленные грозой дубы. Ветви уже отвалились – стоят обугленные, страшные, как незахороненные, в пятнах смерти, трупы. И только на одном стволе – свежие, только что проросшие, зеленые веточки: целый лесок их поднялся на коре дерева, начисто отломившегося от своего основания. Я обошел это дерево, стараясь заметить хоть одну живую связь, прожилку, волоконце, прикрепляющее вершину к основанию, – хоть что-то способное вливать соки в эти молодые, тоненькие побеги на отвалившейся части ствола. Нет, верхушка отломилась полностью и лежала на некогда питавшем ее основании отдельно, как на подставке; развороченные, лопнувшие волокна, побуревшие от времени, безжизненно обрывались. И только взглянув на другой, утончающийся конец вершины, уткнувшийся в мелкое дно озера, я понял, откуда могли приходить соки в ствол, отделившийся от своего основания: они шли по старым волокнам – в обратном направлении! Дерево, отщепленное от корней, стало питаться верхушкой. Не станет ли так, что верхушка эта, уткнувшись в дно, сама пустит корни, и дерево оттуда заново пойдет в рост? Иначе откуда эти побеги?

Не знаю, возможно ли такое с деревом, но с людьми так бывает. Набежит исторический вихрь, надломит человека, уведет от семьи, от языка, отрежет от прошлого – и, уткнувшись в совершенно чужую почву, человек начнет давать ростки, приживаться, а то и вырастает в новое могучее дерево – гений, изобретатель, пророк… Или тысячелетнее общественное древо, расщепленное молнией, ломается посередине, основание его засыхает и отмирает, а новые поколения, отрезанные от прошлого, тонким, верхушечным своим концом начинают вбирать соки из будущего и гнать их обратно. Сама крона укореняется, и дерево начинает расти с конца, давая зеленую поросль там, где давно уже чернели зола и уголь.

Весной 2014 года я бродил по ботаническому саду в Даремском университете, на северо-востоке Англии, где преподавал в те годы, – и наткнулся на удивительный вид растений. По-латински они называются Saxifraga, буквально «камнеломки». Они настолько неприхотливы, что могут расти из щепотки земли, забившейся в трещины горных пород. И в этом их воспитующий пример. Мы знаем, что трава может ломать асфальт, поскольку давление в растительных клетках порой достигает десятков атмосфер, как внутри парового котла. Камнеломки привлекательны тем, что не столько ломают камень, сколько просто растут – упрямо, неотвратимо – из своей предельно скудной почвы.

Вспомним евангельскую притчу о сеятеле. «Вышел сеятель сеять семя свое, и когда он сеял… иное упало на камень и, взойдя, засохло, потому что не имело влаги» (Лука, 8:6). Следует признать, что у этой притчи может быть и другой исход: даже упав на камень, семя не погибает, а находит в его трещинках несколько крупиц земли, из которых и дает побег. Слово, подобно камнеломке, прорастает порой и в каменных сердцах…

Согласно Библии, растения были созданы на третий день Творения, животные – на пятый, а человек – на шестой. У растений больше опыта общения с Творцом. Как старшие по возрасту, они несут в себе нечто учительное, председательствуют на совете старейшин жизни. Поэтому мудрость растений так востребована в библейских и евангельских притчах, и даже Царствие Небесное уподобляется горчичному зерну. Поэзия тоже доносит до нас уроки старших братьев. «Учись у них, у дуба, у березы…» – призывает Фет. Много таких растительных назиданий можно найти у Л. Толстого: старый дуб, обновленный весною, – начало духовного возрождения Андрея Болконского; дерево, дающее пример достойного, красивого умирания, в рассказе «Три смерти»; колючий и несгибаемый репейник в зачине «Хаджи-Мурата». Значительная часть русской словесности, от Пушкина и Некрасова, Тургенева и Бунина до Пришвина, Есенина, Заболоцкого, А. Тарковского – это мифопоэтика и дидактика растительного царства, его уроки людям. Прогулка по саду или по лесу – упражнение в мудрости выживания, укоренения и светолюбия. Можно даже подумать о возможностях такой дисциплины, как фитогогика, – педагогика, основанная на жизненном опыте растений…

Однако в русской поэзии, по крайней мере у авторов первого ряда, камнеломки не встречаются, хотя именно они подают пример наибольшего упорства и жизнестойкости. Видимо, они не органичны для флоры и поэзии равнинной страны. Между тем я нашел их в украинской поэзии, в замечательном стихотворении Леси Украинки из цикла «Крымские отзвуки» (1897). Поднимаясь на одну из высочайших гор Крыма, Ай-Петри (в переводе с греческого – святого Петра, причем «петр», как известно, означает «камень»), Леся Украинка встретила этот цветок на самой вершине:

Эти стихи мне впервые довелось прочитать тогда же, весной 2014 года, в разгар крымских событий. Подумалось: если там, на вершине Ай-Петри, растут цветы, способные одолеть даже крепость камня, нельзя не поверить в жизнестойкость этой земли.

Как известно, афинская школа философии, представленная Сократом, Платоном и Аристотелем, породила идеализм, направление мысли, которое считает высшей реальностью чистые идеи, а чувственно постигаемые вещи – их множественными копиями. Например, то общее, что присуще всем дубам, березам и соснам, есть идея или форма дерева, которая вечна и неуничтожима, в отличие от единичных деревьев, растущих, дряхлеющих, умирающих.

Перенесемся теперь в другие Афины, штат Джорджия, США. Южане-аристократы любили давать своим маленьким городам имена больших европейских городов, окружать себя словесным изыском. Здесь, на Юге, есть Рим, Афины, Венеция, Неаполь, Санкт-Петербург… Именно в здешних Афинах, университетском городке в часе езды от Атланты, мне удалось обнаружить самую наглядную альтернативу тому идеализму, который считается интеллектуальным достижением древних Афин. Если греческий идеализм возвышает вечные идеи над единичными, преходящими вещами, то в американских Афинах мне был явлен образец высшего почитания единичной вещи.

Ил. 2. Дерево

Вот сухая справка из путеводителя:

«Самый невероятный владелец собственности в Афинах – белый дуб, который стоит в сквере на перекрестке Диаринг и Финли улиц. В знак восхищения его тенистой красотой владелец передал дубу право собственности на самого себя и на всю землю в окружности 8 футов. Дерево было повержено грозой в 1942 году, но другое выросло из его желудя на том же самом месте. Законность прав этого „Дерева, Которое Владеет Собой“ никогда не подвергалась сомнению».

Я посетил этот белый дуб, широко раскинувший ветви. Он действительно красив и тенист, но более всего поражает в нем не величавая внешность, а царственная принадлежность самому себе. Он не есть собственность ни государства, ни корпорации, ни частного лица, он сам владеет собой, в нем – Самое-Самое. В каком-то смысле этому дереву повезло больше, чем роскошным коронам, алмазам и изумрудам, которые хранятся в царских палатах или национальных музеях. Те драгоценности кому-то принадлежат и имеют цену. А дуб – ничей, его нельзя присвоить или продать, он не имеет цены. Дуб не только самовладелец, но и землевладелец – ему принадлежит земля в округе примерно 2,5 метра, то есть его права собственности простираются и на ближайшие условия его существования.

Передо мной пронесся образ полноты бытия, когда все станет Самим собой и Самым-самым. Вдруг понимаешь, что есть еще один способ преобразования мира: раскрепостить вещи, животные, растения от полезно-служебных функций, – то, о чем писал Велимир Хлебников: «Я вижу конские свободы / И равноправие коров» («Ладомир», 1920). Но у Хлебникова, в духе революционного времени, это социальная утопия. Ровно за 100 лет до Хлебникова полковник Уильям Джексон (William H. Jackson) продемонстрировал иной вариант освобождения, передав любимому дубу право собственности на самого себя. Этот юридический акт, совершенный на основе частной собственности, исполнен поэтической дерзости, которая не уступает хлебниковской, а практической воплотимостью – превосходит. Полковник так возлюбил это дерево, что в 1820 году, умирая, передал ему права юридического субъекта. На участке земли, который тоже принадлежит этому дубу, стоит табличка:

«В силу и знак великой любви, которую я питаю к этому дереву, и огромного желания сохранить его на все времена, я передаю ему право полного владения собой и всей землею на расстоянии восьми футов во все стороны. Уильям Джексон».

В заключение – несколько строк из стихотворения Robert J. McCaffery Jr. «Дерево, которое владеет собой» (2000):

Когда Юнион сползал к войнеи классики сдавались романтикам,белый дуб, один из многих,в Афинах, Джорджия,по неизвестным причинамбыл передан в собственность самому себеУильямом Джексоном в 1820.…Но кто дарует намполное владение собой,в силу и в знаквеликой любви?

Такова метафизика американских Афин. Такова юридическая декларация белого дуба. Такова, наконец, основа человеческой свободы – право владеть собой.

Понятие о государстве сложилось у меня лет в 6–7, когда я помогал дедушке проверять облигации государственного займа. Ни с чем другим у меня государство тогда не ассоциировалось – только с ровными рядами цифр, которые могли принести удачу. Пожалуй, это была единственная пора в моей жизни, когда я был твердым государственником, – уже лет с 14 я стал склоняться к скепсису.

В какой-то газете, кажется, «Вечерней Москве», раз в несколько месяцев печатались номера выигравших облигаций. Это и был момент моей долгожданной встречи с государством. Дедушка доставал список номеров хранившихся у него бумаг – и мы сравнивали два списка. На этот случай у него была припасена большая лупа в металлической оправе, сквозь которую он разглядывал мелкие газетные номера, – эту лупу я долго хранил после смерти дедушки и даже привез с собой в Америку, как реликвию. Я особенно радовался, когда первым находил выигрышный номер, – и победно об этом докладывал дедушке, словно это была и моя заслуга. А может быть, дедушка притворялся медлительным, чтобы потренировать мою арифметическую смекалку и порадовать внука самостоятельной находкой. Если выпадал счастливый номер, дедушка вынимал приятно пахнувшую серую шелковистую коробку, наверно, из-под старых духов и, внимательно перелистывая, доставал оттуда выигравшие облигации.

Ил. 3. Облигация, выпуск 1956 года

Вид этих красивых бумаг, строго и мелко расчерченных, с цветным тиснением, мне очень нравился – и казалось, что именно так выглядит само государство. Это был единственный осязаемый предмет, называвшийся таким именем, и мне казалось, что государство – это нечто очень точное, правильно начерченное и приятно пахнущее. А к тому же еще и выдающее деньги с надбавкой. Смысл слова «заем» не умещался в моем сознании, как и тот факт, что граждане принуждались к покупке этих облигаций: прежде чем получить редкий шанс на 3%-ный выигрыш, они должны были за них платить. Государство выглядело для меня как строгая марширующая колонна чисел. Ко всем оно справедливо, а некоторых еще и балует, как своих любимчиков. Список облигаций в газете был как бы приветственным посланием государства своим гражданам – и благодеянием лично нашей семье.

Впоследствии я свыкся с мыслью Радищева, что государство – «чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй». Но может быть, в той детской идее была своя правда? Государство, которое сплошь состоит из облигаций (obligations, обязательств) по отношению к гражданам и возвращает взятое у них с избытком, – где ты?

Монеты или марки? Это такой же «аксиоматический» вкусовой выбор, как «чай или кофе», «собаки или кошки». Но в моем случае легко объяснить, Сережа, почему, в отличие от тебя, моя детская страсть к коллекционированию склонилась к филателии, а не к нумизматике. Я боялся, что увлекусь денежным содержанием коллекции, ведь монеты – еще и валюта, а у меня на этой почве была маленькая детская травма. В возрасте пяти-шести лет я стал подбирать валявшиеся по дому монетки и складывать их в старый кувшинчик, «копить богатство». Дедушка его обнаружил, разворошил, а меня пристыдил. И с тех пор я очень боялся оказаться жадным и накопителем. Вплоть до того, что совсем недавно, когда возвращался из Англии в США, решал: куда деть сотни скопившихся у меня иностранных монет. Отдать внучкам, пробудить у них нумизматические интересы? Нет. Решил отдать за бесценок, все вместе за пять фунтов, лондонскому коллекционеру. Чтобы не соблазнять «малых сих».

Зато я с чистой совестью собирал марки и к девяти годам завел целый альбом. Любимейшей была марка Бельгийского Конго, изображавшая жирафа на фоне знойного африканского неба. Жираф был цвета сгущенной желтизны, желтее, чем яичный желток или подсолнух, а небо – иссиня-синее. Цвета были неправдоподобно яркие, до галлюцинации. А может быть, они остались такими только в моей памяти? Потому что марку у меня украли…

В СССР филателия была больше, чем филателия. Марки были крошечными посланиями из другого мира, своего рода «тамиздатом» в миниатюрной форме. Книги и альбомы редко проникали через железный занавес; может быть, поэтому собирание марок ценилось, как «атомарная глобалистика». Далекий, фантастически неведомый мир приобретал в них наглядность. Сейчас в это трудно поверить – уже не помню, когда я последний раз был на почте, когда своими руками приклеивал марку к конверту и чувствовал на языке пресно-терпкий вкус клея. Мир, окружавший нас еще вчера, становится экспонатом исторического, а то и антропологического музея, куда перемещаются не только конверт с маркой, но и само письмо, рукописание. Может быть, лет через десять–двадцать уже мало кто поймет Владимира Набокова: «Желания мои весьма скромны. Портреты главы государства не должны превышать размер почтовой марки».

Это литота. А в моем восприятии марка была примером гиперболы: по размеру и силе воздействия равна целой картине. Однажды я показывал альбом своему школьному приятелю. Мы словно гуляли с ним по картинной галерее, путешествовали по временам и странам. Мне кажется, что я ни на минуту не сводил глаз с драгоценного альбома. Но когда я заглянул в него на следующий день, марки Бельгийского Конго там уже не было. Пустой квадратик. Уже не помню, выяснял ли я с приятелем причину пропажи или безропотно с ней смирился. Долго меня терзала грусть, а теперь понимаю: если бы ее не украли, я бы так хорошо ее не запомнил. Она осталась во мне ярчайшим, как мираж, зрительным образом детства: желтейший жираф на фоне синейшего неба. А вскоре и невообразимо далекое, волшебное Бельгийское Конго навсегда исчезло с карты мира.

Если есть сфера, вызывающая у меня мучительную скуку, то это спорт. Я ни разу не был ни на одном спортивном состязании и за 30 лет жизни в Америке так и не смог понять, что такое гольф или бейсбол. Но и для таких, как я, полных профанов спорт может быть интересен как символическое выражение человеческих страстей и их труднообъяснимых приливов и отливов.

В детстве я был страстным болельщиком. В начале 1960‐х летом на даче в Загорянке жили три мальчика: Илюше 16, Яше 13, мне 10. Дружили, играли на улице в футбол. И болели: Илюша за ЦСКА, Яша за «Спартак». А я не знал, за какую команду мне болеть. Илюша посоветовал мне «Торпедо»: классная команда, за нее играл великий Эдуард Стрельцов. Сейчас она не в моде, но есть потенциал. И я с удовольствием стал болеть за «Торпедо», ощущая себя оригиналом. Так образуются многие страсти, не только спортивные, но и политические, культурные, потребительские: вдруг попадается тебе какое-то имя, марка, название партии или бренда, раздается неслышимый щелчок, – и ты уже болельщик, фанат, адепт… Зимой про «Торпедо» я даже не вспоминал, но летом, оказавшись на даче, в окружении болельщиков, сам им становился.

И вот наступил великий и ужасный день, когда в чемпионате страны должны были сразиться «Спартак» и «Торпедо». Яша заранее торжествовал, его команда весь сезон уверенно шла к победе. А я надеялся, что «Торпедо» пусть и проиграет, но с достоинством, забьет ответный мяч или два. И вот мы забираемся на дачный чердак, чтобы ничто нас не отвлекало, включаем радио…

Первый гол забило «Торпедо». Я ликую, Яша с сардонической улыбкой переживает этот момент неудачи: то ли будет, спартаковцы только разогреваются. Через семь минут торпедовцы забивают еще один мяч. Яша уныло комментирует: вот теперь «Спартак» по-настоящему обозлится. Это будет резня. Еще через четыре минуты счет уже 3:0 в пользу «Торпедо». Чтобы представить степень моего ликования, нужно не складывать эти голы, а возводить в степень, поскольку каждый следующий умножал величину предыдущего на полную невероятность происходящего, на прежнюю уверенную поступь «Спартака» в чемпионате, на растерянность Яши и внезапность моего торжества. Во втором тайме «Торпедо» добавило еще два мяча и разгромило «Спартак» всухую: 5:096. Это было чудо, это был экстаз, про меня можно было сказать словами горьковского «Буревестника», который мы тогда проходили в школе: «Он от радости рыдает!»

После этого исторического и, в каком-то смысле, истерического матча мой интерес к футболу и вообще к любому спорту резко сошел на нет. Мое сердце перестало биться при звуках любимого имени «Торпедо». Вероятно, я понял, что моя карьера болельщика достигла пика. 5:0 – дальше двигаться уже некуда, пора на заслуженный отдых. Я, как болельщик, уже получил свою «Нобелевку», своего «Оскара» – и могу спокойно почить на лаврах. За всю жизнь я ни разу не побывал ни на одном футбольном матче. Даже когда в моем городе Атланте проходила Олимпиада (юбилейная, столетняя, 1996), я посетил только одно ее мероприятие – концерт пианиста М. Плетнева.

В детстве мы все сладкоежки, но помню, что самым сладким в конфетах мне представлялось не их содержимое, шоколадное или карамелевое, а их обертка. Может быть, так складывался будущий филолог: слова реальнее вещей. Ведь фантик – не только одеяние конфеты, но и имя. И если бумажка есть материальный покров сладости, то надпись – выражение ее «идеального» смысла. Конфеты моего детства: «Маска», «Муза», «Чародейка», «Былина», «Кара-Кум», «Озеро Рица», «Южная ночь», «Вечерний звон», «Мишка на Севере», «Гулливер», «Полет», «Стратосфера», «Жар-птица», «Красная Шапочка», «Красный мак», «Золотой петушок». Все эти названия необыкновенно красивы и сказочны, уводят в дальние края, волнуют воображение. Такая сладость будто не от мира сего, обретается за тридевять земель, в царстве обольстительных грез.

У вещей есть своя служебная лестница, и фантик находится едва ли не в самом ее низу. Жалкая участь вещей, служащих обертками, упаковками для других вещей: коробки, кульки, пакеты, конверты не имеют собственной ценности и лишь облекают более важные, достойные хранения вещи. Но даже в этом второстепенном ряду фантик занимает последнее место. Какая-нибудь коробка или футляр еще могут и дальше использоваться по своему назначению, но куцый фантик, развернутый и скомканный, становится решительно ни к чему не пригоден.

Однако роль обертки в конфете неизмеримо выше, может быть, даже больше, чем у начинки. Предвкушение всегда сильнее самого вкушения – как, впрочем, и послевкусие. Конфета никак не сводится к съедобному содержимому – она обращается к человеку как мечтателю, грезовидцу. Типичная конфета советских времен была «человекоподобна», завернута по крайней мере в две бумажки, белую и цветную, словно нижнюю и верхнюю одежду, «маечку» и «рубашечку». Тут действует закон всех многослойных покрытий, к какому бы «содержимому» они ни относились: внутренний слой немарок, бесцветен, предназначен хранить чистоту; наружный – пестр и ярок, предназначен привлекать взор.

Казалось бы, задачи эти противоположные: сокрыть и привлечь – но вместе они и образуют существо обертки, через которую вещь одновременно уходит вглубь и выходит наружу, пребывает внутри и вовне себя. А ведь есть еще и средний слой – роскошно-серебряная фольга, шуршащая, как одеяние сказочной принцессы. Сама многослойность фантика указывает на присутствие в нем чего-то соблазнительно-сокровенного и превращает процесс развертывания конфеты в растянутое предвкушение того, что иначе пришлось бы лишь грубо и коротко вкусить. Дети чувствуют это лучше взрослых и порой сберегают фантики не только за их нарядность, но и потому, что это некий экстракт сладости, существующий вне и помимо языка, – в словах и картинках…

Да и не случайно, что «фантик» созвучен словам «фантазия», «фантом»: на этом крошечном листочке пишется только одно-два слова, но они почти всегда – из мира воображения. Фантик – минимальная страничка фантазии, а конфета – двойная сказка, поведанная языком-мечтателем языку-лакомке. «Сладкая» фантазия низводит себя в материальную действительность того языка, идеализирующая способность которого обозначена словом на фантике. Так два свойства языка (знаковой системы и органа вкуса), разошедшиеся к дальним пределам культуры и природы, вновь сходятся, как две стороны одного листка, узнают свое забытое родство в фантике, этом маленьком двуязычном словарике, переводящем с языка говорящего на язык вкушающий. Обертка конфеты – обращение языка к самому себе, плотской его стороны к знаковой, способ беседовать с собой и восстанавливать единство своих способностей. Не такая уж малая вещь этот фантик: через него цивилизация внедряется в природу и учит нас культивировать прекрасное на кончике своего языка.

Не создай себе кумира?

Но как можно было избежать? Кумир сотворился сам собой. К 11 годам, когда озорные сестрицы Ежовы принесли мне книгу, открытую на рассказе под названием «У нас в Мичигане», я много чего прочел и многим поклонялся – и Рабле, и Марку Твену, и Пушкину…

Но с того момента подпал под власть как Х, так и Иваном Кашкины́м руководимого переводческого коллектива. Этот Х+ засел во мне, как вирус, подчиняя и преображая все изнутри. Именно Х+, русскоязычный то есть Х, ибо, когда я стал читать оригиналы by Hemingway (первым было «The Short Happy Life of Francis Macomber»), то испытал разочарование. Меру же зачарованности мне сейчас трудно передать. Жить и писать иначе, чем задано Х, было совершенно невозможно, что подтверждали, кажется, все возникающие тогда (до Сэлинджера+ и Фолкнера+) или заново рождающиеся: Юлиан Семенов, Виктор Конецкий, Леонид Жуховицкий, Эдуард Шим. Аксенов придумал смешное слово «хемингоиды», вот только они могли бы меня понять, – но где они? Где позапрошлый снег.

Вот, например, я, 13 лет, осилил крутой откос дамбы и, как в бруствере, залег в сугробе перед дорогой и тем, что открывалось. То был индустриальный пейзаж под гаснущим солнцем, потом оно ушло, на той стороне, слева беззвучно вспыхнула неоновая вывеска кинотеатра, а я лежал, как снайпер, одну за одной укладывая, как мишени, образы, мне навязанные в ощущениях. Ну почему не летний вечер в Париже, не рассветные часы в Гаване? Вместо этого мигающая вывеска магазина авто-мото, элеватор с комариной тучей ворон и пастельно-ядовитые дымы, распускающиеся над трубами омерзительных фабрик и заводов. Х+ меня, может, и научил видеть, но на то, что мне подсунул мир, смотреть было тошно.

В дневнике нахожу выписки с названиями итальянских и французских вин и прочего алкоголя (сопоставленных с тем, что удавалось пробовать старшекласснику).

Х+ менял мою картину мира не только в западном направлении (честно пустив на след Гертруды Стайн и Джойса), но и в восточном, сумев заинтересовать подростка русской классикой. Тургенев, правда, пошел не очень, зато главное наше «Т»! А после «Д»…

От самого же Х+ я ловил каждое слово. Искал посредством республиканской библиотеки то, что было пропущено, накапливал все произнесенное кумиром…

В 16 лет на вокзале в Сочи купил в дорогу «Иностранку», а в ней «Праздник…». С верхней полки не слез, пока не дочитал, а дочитав, начал читать снова. Или уже взрослый, 18, а какое головокружительное счастье испытал, нарвавшись в Вильнюсе, куда сбежал на день от домашней невыносимости, на «молодогвардейский» сборник «Прометей», где был большой материал о Х и Кашкине, тексты, интервью, еще что-то, и за всем этим пролетели четыре часа железной дороги в обратном (восточном) направлении.

Когда началось остывание? С восхождением Фолкнера+? С появлением Битова? Это от него в спесивом Ленинграде я услышал (изначально набоковское): «Хорош, но как Майн Рид. Писатель для подростков…».

Ах, как я обиделся за Х…

Я убеждал себя, что перерос. И действительно. «По ком звонит колокол», перевод которого на русский без малого 30 лет тормозила Долорес Ибаррури, не то что зазвонил по автору, но не вовлек даже там, где под героем и его испанкой «тряслась земля», или как там?

Главный удар нанес Селин, прочитанный мной в 20 лет в МГУ. Я осознал, чего мне не хватало в Х+. В первую очередь юмора. И это при том, что рассказ «Мотылек и танк» я бы включил в хрестоматию смеха.

«Предумышленное низколобие», – сказал Олдос Хаксли. Сам, впрочем, тоже не особенный авторитет, в «Контрапункте» хорошо только название. Но формула оказалась жизнеспособной, и впоследствии мне пришлось возвращаться к Х+ как с открытыми на Западе писателями 1930–1940‐х (Джеймс М. Кейн), так и с Норманом Мейлером, а потом с плеядой новых, американских хемингоидов конца XX – начала XXI (как Чарльз Буковски, Реймонд Карвер, Ричард Форд и т. п., которых при всей их замечательности тут не перечислить).

Ржавеют чувства, рушатся кумиры. Любовь к кошкам остается симпатичной, но терпеть не могу охоту и охотников. Бои быков с матадорами. Снисходительность к женщинам. Патернализм, мачизм и самоизоляционизм. Искательность по отношению к побеждающим, как ему казалось, силам «прогресса». Осуждая фашизм, романтизировал «ЧеКа» (пьеса «Пятая колонна»), и не только испано-республиканское. Не знаю, как кого, а меня не удивили сенсационные разоблачения беглых гэбэшников эпохи перестройки… Таки да. Значился в списках. И не просто как «полезный идиот», а как предложивший (в 1940 году) НКВД агентурные услуги и даже получивший кодовое имя. Мы исполнялись отроческим негодованием на происки ФБР, а надо было задуматься о причинах паранойи, охватившей Х еще до победы кубинской революции, попыткам выброситься из вертолета в Гольфстрим и безобразной автодекапитации98, завершающей этот прекрасный миф ХХ столетия.

«Writer, Sailor, Soldier, Spy…»99

Покойся с миром.

Прус – Джойс – Кафка. О том, что литература XX века (а дело было в 1963‐м, мне 15) стоит на этих трех китах, прочитал у Ахматовой – еще была жива – в одном из ежегодных сборников «Дня поэзии». Троица была труднодоступна. Развернул охоту. Не все же Хемингуэем единым (и еще Толстым Л. Н.).

По мелким библиотекам можно было не искать. Сосредоточил поиски на минской «Ленинке» – центральной библиотеке БССР. Во втором и третьем классах, когда я был Центральным мальчиком, я жил с ней рядом и на задах этого конструктивистского здания, перед которым сидели на скамейке Ленин со Сталиным, обнаружил однажды крытый загон с макулатурой, а в ней официальные конверты загранбиблиотек, с которыми Ленинка поддерживала связь. Больше всего было американских, и дома с этих конвертов я отпаривал марки с факелоносной женщиной в венце лучей.

Место, куда я в своих целях записался, оказалось либеральным. Дискриминации по возрасту не было, хотя иногда библиотечные дамы с любопытством взглядывали. На дом книг не выдавали, но в читальном зале сиди-читай. Так и повелось по воскресеньям (в субботу тогда учились). Поиски сразу обнаружили, насколько свободней были времена от революции до середины 1930‐х. В тот период Пруст выходил официально. Первым на руки мне его и выдали. «Девушки в цвету», «Германты»… Не пошел. («Не зацепил» уже не говорят, по-современному: «Пруст мне не зашел».)

Трудней всего оказалось с Кафкой. В «Иностранной литературе» прочитал два-три рассказа, но «черный» малоформатный его однотомник вышел только в 1965 году. В книжном спецраспределителе книгу эту получил секретарь идеологического отдела Минской области товарищ Короткевич. А его сын, мой одноклассник, этим похвастался, зная о моих интересах. Долго он меня мытарил, но выдал Кафку на прочтение. Зачитать мне ее не удалось. Пришлось возвращать. И о счастье! Получил ее от Джона (Женьки) в подарок на 18-летие. По опыту Кафка оказался ближе, но не захватил всецело, в отличие от Бабеля, зачитанный однотомник которого с предисловием Эренбурга достался мне в мои 11 от соседа по лестничной площадке, инженера Кировского станкостроительного завода Ефима Лазаревича Гинзбурга (человек с альтернативной внешностью, а неполиткорректно карлик, он обрел если не бессмертие, то жизнь после жизни благодаря фильму Владимира Вайнштока «Остров сокровищ», 1937, где стоит среди пиратов на столе с кружкой пива).

Первым и безусловным для меня стал Джойс. В «Ленинке» нашлись не все выпуски этой вершины подсталинского либерализма – журнала «Иностранная литература» (1933–1943). Публикация глав «Улисса» была оборвана перед Большим террором (1935, № 1–3, 9–12; 1936, № 1–4), главные редакторы Ясенский и Динамов (состоявший в переписке с Хемингуэем) расстреляны, как и сотрудник-переводчик Валентин Стенич (его перевод глав 4–6 в «Звезде» я не нашел); возможно, погибли и другие.

Понятно, что открыл я не столько самого Джойса, сколько «кашкинскую школу» перевода, то есть труд Первого переводческого объединения под рук. И. А. Кашкина, шедевром которого и стали попавшие мне в руки главы, а среди них – поток сознания самого Одиссея, Леопольда Блума.

Трудно описать, что сделал этот Одиссей с моим собственным сознанием: «…Бодрый ныряк в подсознанье видеть инфузории бациллы атомы пока не всплывешь Эйн-зейн-штейн вишневые трусики ура ура искателям Джемчуга Джойса…»

Лучше сатирика А. Г. Архангельского, в виде исключения умершего в Москве 38‐го своей смертью, не скажешь. Но вот со мной на всю жизнь ярчайшее воспоминание.

Вечером того дня, когда мне удалось донырнуть до джемчуга, я возвращался из библиотеки мимо парка имени, конечно, Горького. Был как под наркозом, будто наглотался веселящего газа радостного Откровения. С вершины Красноармейской оглянулся и увидел за собой в тумане сверкающую вереницу символов Victory «V» в квадрате: сближенные и спаренные в «дабл ю». Кроме меня и Джойса, никто бы не увидел в этом знак. Сим победиши!

А ведь «W» еще и символ Запада.

Хотя бы только на компасе…

Но этот ориентир тогда еще не был мной осознан. Смотрел на компас и не видел. Но месседж от Джойса я узрел.

Рыдал ли я над книгами до этого? Вспомнить не могу. Должно быть, вытеснил (мужчины ведь не плачут). Помню, что ужасался: член отрубили и вставили в рот («Чапаев» Фурманова, мне лет восемь, и что это за член такой? Рука, что ли?). Смеялся, конечно. До хохота. И намазывал на черный хлеб горчицу «Русскую» (за отсутствием дижонской), перечитывая главную книгу детства – «Гаргантюа и Пантагрюэль» (с надписью «Сергулиньке от мамочки. Дорогой сынок, дарю для аппетита. Гродно. 1956 г.»).

Сложносочиненное имя другого француза отметил лет в десять, перелистывая комплект «Иностранной литературы» за 1955 год (с оттепелью возобновился, и дед на него подписался). В журнале репродуцировали жуткие картины гибели человеческих масс в Хиросиме. Голая женщина, обнимающая голую девочку среди голых трупов. Сонмы тел, уносимых неведомо куда. Весть о Селине спаялась с атомным ужасом, тем более что представлен там же, в разделе хроники литературы и искусства со всего мира. Заметка петитом сообщила, что во Франции есть ужасный автор, фашист, расист и страшный циник. На вопрос журналиста, мол: «Чего вы ждете от вашего нового романа?» – этот Луи-Фердинанд Селин ответил: «Чека из кассы издательства „Галлимар“». Фу!..

С этим периферийным знанием я рос и дорос до старших классов, когда в книге эксперта по французской литературе Л. А. Зониной (1923–1985) нашел пару разоблачительно-информационных страниц, там, кажется, в порядке литературной информации прилагался абзац-другой из «Замка в замок», книги об отступлении коллаборационистов с немцами. Фрагмент «литературной иллюстрации» меня потряс так, что объемно запомнил этот местомиг в нашей с братом комнате и даже китайское шерстяное одеяло, на котором была раскрыта книжка Зониной (родители ей дали имя Ленина, почему Л. А. предпочитала подписываться инициалами: царствие ей небесное и благодарность за просвещение советского юношества).

Потом, уже в Москве, в период абитуриентства, попался мне либеральный, потому и эфемерный, мелькнул и был закрыт, как идеологический прокол, журнал «РТ Радио Телевидение» (общественно-политический иллюстрированный еженедельник, издание Комитета по радиовещанию и телевидению при Совете министров СССР), где в интервью Андрея Вознесенского почерпнул, что поэт, имя Селина, на всякий пожарный, опустивший, читает сейчас (году в 1967‐м) «Путешествие на край ночи». Поэт плеснул бензином в медленно тлеющий огонь. К тому времени я уже сходил с ума от желания прочесть книгу с лучшим из известных мне названий, но реальность такой возможности не предоставляла…

Но все сбывается. Главное, чтобы не угас огонь желания…

И вот год 1969‐й «эротический». С каникул в МГУ вернулся, убитый любовным горем. Мало того что влюбился. Любовь моя оказалась зла: полюбил не ту. Сознавал я это остро, но и разлюбить было выше моих сил, что я понял в наступившей разлуке, оказавшейся адом. Приятель, чтобы отвлечь меня, позвал с собой в центр. Он выиграл денег и спешил, чтобы не растратить, купить «По ком звонит колокол».

Рынок «чернокнижников» оказался на возвышенной площадке между памятником Ивану-Первопечатнику и стеклянным книжным магазином. Занятие предосудительное, о чем напоминало замыкающее горизонт здание на площади Дзержинского. Поэтому у чернокнижников с собой инкриминующего товара не было, а только списки. Один был в школьной тетрадке, на одной из страниц в клеточку глаза мои увидели и себе не поверили: «Путешествие на край ночи – 15 р.».

Половина стипендии без пяти рублей… Но если вспомнить весь мой путь к ней?

Продавец итээровского вида, сандалии на х/б носки. Спустились в метро, а вышли в дремотной есенинско-мандельштамовской курве-Москве, видимо, такой же, которую в 1934 году взорвала книжка в ледериновом переплете, которая понравилась и Троцкому, и Сталину, и Первому съезду Союза писателей СССР, и, должно быть, репрессированному деду нашего «чернокнижника»…

Русский перевод сокращен наполовину, авторство его приписывают Ивану Ивановичу Анисимову (внук его разбился в Адлере при взлете перед самым началом занятий на первом курсе), а все Арагон, который сказал, что перевод дали на подпись Эльзе Триоле, чье имя там и значится. Эльза не Эльза, но там и тогда, в МГУ, меня пленило переводное косноязычие этой беспощадной лирики. Потом, в начале 1970‐х, уже с женой-парижанкой, Селин вернулся с другими привезенными ею книгами, Аурора переводила вслух с листа, оставалось только записывать. Так возник наш переводческий тандем. Извлечь, однако, профит из такого супружеского симбиоза не получилось: не то что от Селина, но даже и от Сартра. Когда Аурора принесла в «Иностранку» наши переводы из сборника рассказов «Стена», там отнеслись сначала благосклонно и попросили заполнить учетный формуляр для внештатников. Испанка? И отшатнулись, когда она извлекла болотного колера паспорт с серебряным тиснением франкистского герба: плечи вздернувший орел, корона и все ужасы. Оставив просветительские попытки, мы упивались Селином эгоистично и бескорыстно; а впрочем, не совсем: открылось, что роман «Mort à credit»101 в устных переводах Ауроры как рукой снимал боли от приступов язвы, которая в силу своей социально-политической природы донимала меня вплоть до выбора свободы в Париже. Там мы с ней возобновили наш тандем, который продолжился до самого развода. Just for fun fan of it102 – и, однако, набралось на солидный том прозы с разных языков (см. «Обращенная вперед: Оригиналы в переводе», изд-во Franc-Tireur USA). Из Селина там речь о Золя, памфлет «Mea culpa» и посвященные русской переводчице Натали и Ленинграду 1930‐х фрагменты «Безделиц для погрома».

В первом же интервью «Русской мысли», в 1978‐м, назвал среди любимых авторов Селина – и получил в той же газете весьма смутивший меня щелчок от эмигрантского критика и мемуариста Бахраха: вот они, невежды из СССР, не знают, что то был фашист-антисемит. Знать я знал, читал же Зонину, но ничего антисемитского у Селина не читал до того момента, когда на меня свалились его «Bagatelles pour un massacre» («Безделицы для погрома»). Книга 1937 года была запрещена во Франции года 1984-го, когда в один дождливый апрельский вечер на бульваре Араго мне сбросил ее клошар. Согнувшись в мусорном контейнере, он рылся в груде выброшенной библиотеки умершего врача, и раритет, за большие деньги доступный у букинистов Сены, упал к моим ногам, сопровождаемый сердитыми словами прихотливого парижского бомжа, заставившего вспомнить позднего Л. Н. Толстого: «Романы не читаю, только non romanesque!..» – литературу факта то есть. (Вроде вот нашей с Мишей…)

Дома радостно открыл сырые страницы – и нарвался…

Неужели так могли думать в этой самой «нежной Франции» в 1937 году? После дела Дрейфуса, после Золя? И кто? Их гений, второй Рабле? Врач, наконец? А я не читал еще «Парижских дневников» Юнгера, которого, как оккупанта в нацистской форме, Селин упрекал за неубийства евреев из дома в дом, из квартиры в квартиру (как показал Спилберг в «Списке Шиндлера») – и советовал шокированному бошу учиться человекоистреблению у большевиков… Франция до сих пор не может переиздать эти юдофобские тирады, проложенные как бы для усугубления гипермонструозности страницами блистательного травелога, восхищенного городом на Неве и сострадающего нищим, но гордым ленинградцам 1936 года, когда там побывал Селин: читал и представлял, как выживали мои предки в период Большого террора…

Наибольший резонанс из всех моих книг, а их больше тридцати, вызвала вторая – «Вольный стрелок». Первый роман, написанный на воле.

Сначала он был издан в Париже по-французски (1980). Шум и справа, и слева, включая прессу ФКП. Конечно, переоценили. Но как? «Монд» назвал «прекрасным», «Фигаро» – «великим», дальше некуда… английский перевод, немецкий… Но тут для сюжета важно, что по-русски в эмиграции роман смог выйти лишь четыре года спустя (1984). Это издание просто зачитали в библиотеке мюнхенской «Свободы», где в том же году я стал работать в штате. Оно явилось неисчерпаемым источником корпоративных доносов об авторе «грязной книги». Помню, в полуподвальном коридоре, из той же библиотеки идучи, увидел, как сотрудница копировала на ксероксе избранные места оттуда, заложенные бумажными закладками. О, как залилась краской бедная дама. Проникло издание и в СССР. Впервые комплименты услышал (в Мюнхене) от Андрея Вознесенского в 1986‐м. Первое позитивное упоминание в печати в том же году появилось в газете «Культура» (уже не «Советская культура», а просто) в интервью Вячеслава «Комы» Иванова, прочитавшего роман в Америке.

Надо сказать, что как писатель я привык к противодействию в разных формах. После шума с «Вольным стрелком» мои французские издатели попали под пресс ВААП и лично резидента КГБ, руководившего этим агентством в чине генерал-лейтенанта103. В Париже он меня, можно сказать, четвертовал: назвал выскочкой, а мою жену Аурору/Эсперанс никакой не испанкой, а «нашей русской Надей». Просил французов больше меня не издавать, предлагая взамен целый список советских авторов практически за бесценок (Айтматова, Анчарова и др.).

На метрополию, обретшую свободу, грех жаловаться. Вниманием не был обойден. 300-тысячным тиражом издали в Москве «Сделай мне больно», появился «Сын империи», а «Нарушитель границы» прокатился по Союзу еще и в пиратских перепечатках… Однако – не «Вольный стрелок». Этой книге, как мне объясняли, мешало одно: герой там – из «органов». «Органы» противодействуют. Все же на 14‐м году существования непроходимого текста роман пробился в России (1994). С предисловием Льва Аннинского «Крутой край» («Он безусловно мастер. Но…»). Тираж был 20 000.

Год появления «Вольного стрелка» в России – почти кульминация «десятилетия свободы» 1990‐х. И вот звонит из Москвы издатель Александр Глезер. Плохие новости. Тираж украли. Как, кто? «Ну кто…»

К счастью, украли не всё. Часть тиража всплыла где-то в Приволжье; я, во всяком случае, свой авторский экземпляр сумел обрести. И конечно, где-то и каким-то образом достали свои экземпляры те, кто в Москве откликнулся на выход моей старой книги.

Но как?

Моего героя – «агента Ведомства» в чине капитана – отождествили с его создателем. «Я-персонажа», фикцию, вытащили из бумаги, из текста, из читательского сознания – и попытались напялить на меня. А точнее, на общественный образ Юрьенена как реально и активно действующей единицы русского Зарубежья, прозаика, публициста, заместителя главного редактора международного альманаха «Стрелец», супервайзера культуры на Радио Свобода в Мюнхене, создателя и ведущего популярного в те времена радиожурнала «Поверх барьеров» и пр.

Я не из авторов, исповедующих принцип «пусть плохо, лишь бы говорили». Не тщеславный и даже не честолюбивый литератор. Весьма наклонный к самоиронии. Еще в экзистенциальной юности мной овладела истина «множественности истин».

Но тут, поскольку в унисон затявкали и подголоски, на меня покатилась множественность лжи. Изданием «Вольного стрелка» в России воспользовались для очернения репутации автора. Кто? Противостоящие силы. Главный импульс исходил оттуда, где предпочитали сохранять анонимность. Но ведь для акта клеветы, как-никак, а творческого, необходимы исполнители с конкретными именами? Их было двое. Из среды «новой литературы», за которую я так ратовал в подрывном эфире. А за этой парой просвечивала гнилость российских «цветочков зла». Что ж, опознание «доброжелателей» можно было считать позитивом излившейся из Москвы грязи. Но что было делать автору в ответ по существу?

Ровным счетом ничего, помимо созерцания.

«Ну что, и тебе нацепили погоны?»

Зарубежье, однако, не только сочувственно ухмылялось. Гнев и ярость охватили в Нидерхаузене под Франкфуртом-на-Майне Георгия Владимова и его жену Наталию Кузнецову, у которой сложилась репутация одного из лучших литературных критиков эмиграции. Пара взяла меня под защиту в прессе Зарубежья. А в Москве газета «Сегодня» совершенно неожиданно опубликовала извлеченное Владимиром Буковским из документальных недр ЦК КПСС информационное письмо обо мне с грифом «Совершенно секретно». За подписью шефа КГБ и с распоряжением на полях от властной руки со Старой площади: «В разработку».

Этот «мини-роман одного романа» да подкрепит эпиграф, взятый из «Вольного стрелка» для предлагаемой нами с моим дорогим соавтором книги Кульминаций.

Если долго ходить по библиотеке, начинаешь остро чувствовать не просто запах пыли, оседающей в легких, но и нарастающий приступ тоски, которую можно назвать библиомеланхолией. Ты попал на кладбище слов и мыслей, а оно еще печальнее, чем обычные кладбища.

Люди знают, что они смертны, и готовятся к своему концу. Некоторых утешает то, что лучшая часть их «я», заветные мысли и чувства, итоги многолетних трудов и изысканий переживут их и останутся в памяти потомков. Израильский писатель Амос Оз так размышляет об этом:

Я – библиофил, который легко становится библиофобом. От любви до ненависти один шаг. Сколько можно?! В моей домашней библиотеке – около десяти тысяч книг, да еще сотни из университетской: не дом, а транзит для книг-путешественниц. И от них никуда не деться, книгообразование происходит стихийно: где я – тут же вырастает и стопка, точнее, груда книг. Семена букв – а вокруг них желтеющая, пухнущая бумажная ботва, которую не обрезать, не унять…

И вот в этом пыльном царстве возникает крылатое дитя, вундеркиндл, которое легко порхает с места на место и носит все буквы с собой. Свой первый «Kindle», выпущенный «Амазоном» в ноябре 2007-го, я приобрел весной 2008-го. Он вмещал 200 книг, а на дополнительную карту – еще тысячи. Больше всего поражало, что все тексты загружаются по воздуху в любой точке в течение минуты. Книги оказались летучими, как птицы. Реализовалась метафора: листы – крылья. И созвучие: страни́цы – стра́нницы. Сидишь на даче, в лесу, хочешь перечитать Г. Торо «Уолден, или Жизнь в лесу» – пожалуйста, читать подано.

Став счастливым обладателем всемогущей малютки, я сделался сострадательнее к бумажным книгам, к скорбному факту их бренности. Они старятся, желтеют, пылятся, превращаются в макулатуру. Трупная масса когда-то зеленевших деревьев спрессована в бумагу и картон. Тексты погребены в переплетах, как в гробах. Переплеты распахиваются в лучшем случае на несколько дней, выпуская слова на свет зрения и понимания, чтобы потом опять захлопнуться.

Есть в бумажной книге какая-то неправильность, но только с появлением «Киндла» я это осознал, – и тогда у читателей, еще не вкусивших этого опыта, мой экстаз нарвался на скепсис. Но ведь очевидно, что текст должен являться туда, где он нужен, и в электронной книге он существует по зову человека, в радости прямого общения с читателем, а не замурован в печальное одиночество пачки бумаги. Теперь из предметной субстанции текст становится событием, встречает читателя здесь и сейчас, глаза в глаза.

Kindle буквально по-английски значит – зажигать. Текст жжет. А на бумаге он тускнеет, гаснет. «Киндл» заново возжигает любовь к текстам, освобождая их летучую сущность от грузных материальных носителей. Поймите меня правильно: я люблю книги и никогда не перестану любить. Но в данном случае это означает и жалеть: усталые, потертые от употребления или нетронутые, невостребованные. А перед книгами, явленными в магическом кристалле «Киндла», испытываешь чистую любовь-восторг. Они вечно молоды, как платоновские идеи, которые бесчисленными оттисками являют себя во множестве преходящих вещей. За время общения с «Киндлом» я как будто вышел из Платоновой пещеры, куда попадают только тени, – к тому свету, где нетленная душа книги, текст-смысл проступает из усталой бумаги, хмурого картона.

В книге важен ее формат, соотносимость с человеческим телом: в руках, перед глазами, под мышкой… И в «Киндле» есть эта физическая соразмерность человеку. Но есть и нечто большее – умственная сообразность. В этом томике что-то постоянно происходит, играет, мерцает: одни тексты-мысли появляются, другие уходят – и он всегда думает о том же, что и ты. Вот почему это существо такое свое, родное по плоти и духу, уже неотделимое от тебя: на столе, в сумке, на подушке – оно всегда рядом, домашнее животное ума. Его всегдашняя счастливая подручность напоминает о песенке Бетховена на слова Гёте:

…Надо признать: кульминация моего восторга, вызванного «Киндлом» в 2008 году, не увенчалась хеппи-эндом. Довольно скоро я перестал им пользоваться, поскольку читательский опыт оказался технически несовместим с писательским. Текст из «Киндла» нельзя перенести в компьютер: этот цветущий островок оторван от основного континента моей работы. Не сработавшись с «Киндлом», я стал загружать электронные книги в компьютер, где могу сшивать чтение и письмо в одну непрерывную словесную ткань. Роль этого воздушного эльфа перешла к лэптопам, вооруженным вайфаем. Но «Киндл» остался ярчайшей страничкой моего читательского опыта – самоценной идеей книги, проступившей сквозь чистое стекло.

Набоков был в СССР почти бесплотной легендой, и даже слухи о его смерти дошли до Москвы из Монтрё лишь месяца два спустя. Тогда, в 1977‐м, я откликнулся на это событие рукописным некрологом – привожу его ниже. Под многим написанным тогда я сегодня не подписался бы, но мне понятен «аристократический» задор молодого человека в пику идеологии «рабоче-крестьянского» государства.

«Вчера узнал о смерти Набокова, случившейся уже больше месяца тому назад105. Сразу в моей жизни что-то кончилось, не говоря уж о литературе. Конечно, в метафизической глубине он уступает Кафке, в интеллектуальном кругозоре – Т. Манну, в экспериментальной дерзости – Джойсу. Но чем он безусловно превосходит всех их, а также Хемингуэя, Фолкнера, Пруста, Камю, Гессе, всех прочих гениев XX века, – это в художественности. После знакомства с ним кажется, что остальные писатели были заняты не искусством, а каким-то совсем другим делом: один – языком, другой – рассуждением, третий – общественными вопросами, четвертый – своими душевными терзаниями и т. д. Чтение Набокова хорошо проясняет честолюбивые притязания (или, что то же самое, творческую недостаточность) тех писателей, которым их писательского искусства было мало: они либо возводили его в квадрат саморефлексии, либо сводили к дробям политики, психологии, лингвистики. И все кажется претенциозно и умышленно рядом с круглой самодостаточностью набоковского художества.

К нему, как ни странно, можно отнести слова Белинского о Пушкине: „главный пафос его творчества – художественность“. Да, именно, не средство передачи какого-то пафоса, а сам по себе пафос, собственная завершающая цель. Такова русская литературная традиция в ее пушкинском истоке, и Набоков в XX веке – лучший ее продолжатель, не случайно Пушкин – его главная и пожизненная любовь (два тома комментариев к „Евгению Онегину“ – кропотливых, подчас, кажется, недостойных своего составителя, слишком прилежных, обстоятельных, – но зато благодаря им „Онегин“ предстает как более эстетически преднамеренное, „разыгранное“ произведение, чем даже у самого Пушкина, предназначавшего его все-таки для своего „века и современного человека“).

Испокон веков художники мечтали о сотворении гармонии из хаоса – но если это кому-то (редчайшему) удавалось, его сразу же начинали клеймить за недостаток внимания к растерзанной жизни, за несочувствие к бедному человеку, за уход от подлого времени. И в себе художник часто стыдится полного совершенства, предпочитая ему какой-нибудь грязный мазок, выдающий причастность к болям века. Вот это и есть декаданс, упадничество в самом точном значении этого слова: мастер стыдится своего ремесла, жрец берется за метлу. Набоков, безусловно, один из самых душевно здоровых людей XX века – он твердо верил в смысл своего дела и потому никогда не занимался саморазрушением или самооправданием (что примерно одно и то же). В отличие от большинства современников-коллег (Ж.‐П. Сартра, Т. Манна, П. Валери, А. Жида и др.), у него почти нет отвлеченных теоретических рассуждений на литературные темы. Он принадлежал своей профессии, а не осмыслял ее, он сам был ее смыслом.

Как правило, полемические выпады Набокова против социалистов, психоаналитиков, завербованных интеллектуалов всех мастей (вплоть до Сартра и Хемингуэя, не говоря уж о бывших соотечественниках) не отличаются доказательностью. Они разочаровывают теоретиков, да и как может быть иначе, если в них нет никакого социологического или иного теоретико-пропагандистского содержания, что означало бы вовлеченность самого Набокова в ряды своих противников и его смешение с ними. Скорее всего, эти выпады – просто приметы раздражения у чистоплотного человека, которому неприятно видеть, как люди бросаются к грязной воде в надежде утолить жажду. Это высокое раздражение художника против уличных приставал и платных истолкователей было свойственно и Пушкину – и конечно, в его стихах, громящих корыстную чернь, не найдешь последовательных аргументов, просто неприятие, почти физиологическую брезгливость. Впрочем, мы-то с нашим плебейским воспитанием всегда найдем толику разумного в тех доводах, с какими пристает к поэту толпа: дескать, исправь нас – так почему бы не исправить? Почему бы не преподать полезный урок, раз есть желающие учиться? „Не хочу, подите прочь!“ – отвечает поэт. Его дело положительное, созидательное, а не критическое или педагогическое. Это вполне аристократическая черта – безотчетное, не утруждающее себя доказательствами презрение, но зато как убедительно оно, если чернь уже второй век с восторгом повторяет брошенные ей оскорбления и ставит памятники их автору!

Плебей всегда не уверен в себе, ему нужны колоссальные силы ума, чтобы занять положение, не обеспеченное природой. Он должен с трудом возводить под собой плотный кирпичный фундамент из причин и следствий взамен живого генеалогического древа. Плебейство и породило систему доказательств в науке, тогда как истинные аристократы, вроде Гёте, обходились великолепной точностью наблюдений и пластичной манерой изложения. Черта, роднящая Набокова с Пушкиным и Гёте, – аристократизм природный, переходящий в аристократизм поэтический, в бездоказательно-точную манеру письма: он не пробует, не допытывается, не ищет, но сразу находит. После того как в XIX веке в культуру вошло плебейство, все художество прониклось системами разного рода идей, отрицающих самоцельную красоту и будто бы работающих на человеческое благо. Искусство стало средством для восполнения житейской нужды – и перестало быть собой. Пользы и доказательств требовали от литературы Чернышевский и Добролюбов, и деклассированные аристократы, вроде Некрасова, шли на угодничество и заигрывали с этой „великой силой будущего“.

Набоков – решительное возвращение на магистральный, аристократический путь культуры. По сравнению с греками, Гёте, Пушкиным ему, быть может, не хватает небрежности в письме. Кажется, он не создал ни одного произведения «на случай». У греков и Пушкина в искусство прорываются эпоха и политика – но это были аристократические эпоха и политика, которые сами признавали над собой некоторые законы искусства. Набоков в эпоху вульгаризации политики вынужден не пускать ее на свой порог. В предисловии к роману „Bent Sinister“ (1947) он говорит: „Влияние эпохи на мои книги столь же ничтожно, как влияние моих книг на эпоху“. Набоков не поддается иллюзиям русских теургов начала века и их более поздних западных единомышленников-радикалов, пытавшихся искусством спасти мир, – зато он спасает искусство от мира.

Вот почему смерть Набокова тяжела вдвойне: и как потеря художника, и как обрыв традиции. Аристократов в литературе больше нет, западные писатели добровольно предпочли войти равными в общество равных и служить публичному мнению. Быть может, единственный аристократизм, оставшийся в литературе, был русским – бунинским, набоковским. Там, где художник теряет почву и среду, ему уже ничего не остается, кроме воздуха высот.

И вот – умер Набоков. Узнав об этом, я почувствовал такую пустоту грядущего, будто одновременно еще раз, в последний раз умерли Пушкин, Байрон, Гёте, Платон…»

10 сентября 1977

Само заглавие этой кульминации может вызвать недоумение и побудить читателя обшарить уголки своей памяти – где там эротика, в этом основополагающем произведении социалистического реализма? Но, оказывается, не все так скучно, если дать волю воображению, – а оно в том возрасте, в 10‐м классе советской школы, когда эта книга была обязательна для изучения, играет бурно и безбрежно. Прежде всего, это был опыт компенсаторного чтения, когда в тексте выискивается то, что может хоть как-то отвлечь от назидательного сюжета. Этот подход «от противного» сам по себе представляет интригующую эстетическую проблему: как можно выворачивать текст до такой степени, чтобы он оставался собой – и вместе с тем сообщал бы нечто совсем другое. Это своего рода область литературной топологии: изучение свойств предмета, которые не изменяются даже при его наибольшей деформации.

Шестнадцать лет – время юношеского пробуждения плоти, и потому от романа «Мать» у меня, как ни странно, осталось в первую очередь впечатление обманутого эротического ожидания. Горький подробно изображает проявления телесной жизни своих персонажей, но в развитии действия эти материально сгущенные образы не играют никакой роли, вызывая чувство художественной нелепости. Между тем именно в этих предметных деталях и заключена, по сути, вся «художественность» произведения, которое в противном случае было бы просто «учебником классовой борьбы пролетариата». Роман держит читателя в подвешенном состоянии: то один интимный намек, то другой, ждешь, когда же начнется нечто пикантное, – а потом оказывается, что это были «пустые хлопоты». Причем в сюжете пересекаются самые разные грани эротического опыта: гетеросексуальный, инцестуальный и лесбийский. Вот через какие странные ассоциативные ряды проходит Пелагея Ниловна по воле автора, который, конечно, имел в виду совсем другое.

Например, Пелагея Ниловна приходит на явочную квартиру Николая Ивановича и надолго там остается. Мать – нестарая еще женщина, около 40 лет, и Николай Иванович еще молодец, выглядит революционным соколом, несмотря на интеллигентскую застенчивость. Никаких радостей в прежней своей жизни мать не знала, вот бы ей, безвременной вдове, и зажить теперь полной жизнью, ничуть не жертвуя привязанностью к сыну-революционеру, а наоборот, – с его же единомышленником, человеком острого ума, пламенной души и высоких идеалов. Все эти предположения о возможности личных отношений между героями были бы досужим вымыслом оболтуса-десятиклассника, которому приятно представить «что-то этакое»… если бы сам Горький, сознательно или бессознательно, не затрагивал эту струну читательского воображения:

Однажды я провел целый вечер в обществе Виктора Пелевина. Это было в Лондоне, во время первого моего выезда на Запад весной 1989 года. В Лондон меня пригласила Салли Лэрд (Sally Laird), главный редактор известного тогда журнала «Index On Censorship», который занимался проблемами творческой свободы и цензуры во всем мире, включая СССР. Меня заочно познакомил с Салли мой друг, писатель и соавтор этой книги Сергей Юрьенен – признателен ему за этот дар еще одной дружбы! Без тебя, Сережа, не было бы в той моей жизни ни Англии, ни последовавших за ней Франции и Германии, а возможно, и дальнейшего трансатлантического пути! Салли опубликовала в журнале мою статью о новой русской поэзии – и пригласила в Лондон, где я и провел, как ее гость, два счастливых месяца, узнавая западный мир. Салли была воплощением ума, доброты, дружелюбия и гостеприимства. Однажды она пригласила меня в ресторан поужинать с двумя ее знакомыми, среди которых был и кто-то из России. Нас за столом сидело четверо.

А дальше я приведу краткую запись из своего поспешного дневника той поры:

«11 апреля 1989… Вечером в ресторане с Салли и ее друзьями (ювелирша, Пелевин)».

Повесть «Будь здоров, школяр!» читал я в сборнике «Тарусские страницы» у сестры на Невском.

Год назад мне тоже повезло. С той разницей, что убить меня хотели не немцы, а наши. Но тоже враги. Советский поэт-классик вбил в мозги: «Моя милиция меня бережет!» Другой воспел милиционера «дядю Степу». Вот двое таких дядей меня и убивали. За этим явно была чья-то злорадная насмешка. В 12 лет я думал иногда о «боге», но «дьявол» в картину мира пятиклассника не помню чтоб входил. Однако же то, что было уготовано мне, носило характер продуманности до деталей. Мало того что Он сорвал маски с «дядей Стёп», Он сделал это в праздник. А именно в День советской конституции.

Красный день календаря включал и вечер застолья, когда родители просто расстилались, чтобы угодить гостю из Сибири – отцу моего отчима. По поводу его отъезда в эту ночь. Речь шла о трех-четырех часах. Можно было дотерпеть до конца гостевание таежника и бывшего «красного партизана», сдвигавшего в сторону «ваши европейские» столовые приборы, чтобы положить с тарелкой рядом охотничий нож. Но я не мог оставаться больше дома. Старый деспот мне казался полным дикарем. Пресмыкания перед ним мне были отвратительны.

Пятого декабря стемнело рано. Вдоль улицы мело, но с нежностью. Никого. Зато все окна в поле зрения горели. Пользуясь тем, что до меня дела нет и не предвиделось, схватил пальто и шапку…

Еще было темно, когда Аурора разбудила меня. Постель под ней была мокрой и холодной, я отдернул руку.

– По-моему, началось.

– «Скорую»?

– Угу. И принеси мне полотенце.

Я соскочил на пол и по пути в ванную включил свет в коридоре, осторожно, чтобы не ударило током, нашарив висящий на перекрученных проводах разбитый выключатель.

Полотенце она подсунула под себя. Сняла промокшую ночную рубашку. Груди у нее по-прежнему были большие, тогда как шар живота опадал прямо на глазах, и на это было жутко смотреть. Кто бы ни был внутри – девочка? мальчик? мутант? рыба? – он дышал там жабрами, а теперь начнет задыхаться. Может быть, уже задохнулся, как рыба на песке? Чувство было, будто лопнула наша с ней надувная лодка, на которой мы пытались переплыть океан, и вот теперь останемся барахтаться одни над глубиной.

Телефон был в гостиной, где спали Наташа с Рубеном. Я вынес его в коридор и плотно закрыл дверь, ущемив шнур. Они не проснулись, и я их остро ненавидел. Стоя на коленях, нашел в записной книжке номер, обведенный красным фломастером.

Третья часть ночи растворилась, и комната смутно проступила в рассветном сумраке, когда я услышал поднимающийся лифт. Медсестра жестко торопила:

– Быстренько, женщина, быстренько! Полотенце возьмите. Наденьте тапки, – добавила она, потому что Аурора вышла на лестничную площадку босиком.

– Куда меня повезут?

Ответ ей был:

– Куда скажут. У нас в машине рация, – пояснила медсестра, смягчаясь, – нам скажут, где есть свободное место.

Я спросил, можно ли мне поехать. Можно, сказала медсестра после секундной паузы недоумения. Чего ж нельзя?

С седьмого этажа мы спустились на лифте и вышли во двор, предрассветность которого была взломана белизной «Волги»-пикап. Ведя Аурору за талию, я поднял голову и посмотрел на окна. Никого. Зелень тополей была растворена синевой. Мы влезли в машину, Аурора оставила промокшие тапки на полу, выстланном рубчатой черной резиной, и улеглась на узкие брезентовые носилки. Вытянув руки. Вместо шара, такого прочного и надежного, под платьем у нее было жалкое вздутие – вроде спустившей футбольной камеры. Я приложил к этому вздутию ладонь. Тот, кто был там, не подавал признаков жизни. Я насильно улыбнулся и сказал, что все будет хорошо.

– Конечно, – откликнулась она, как эхо, – все будет хорошо.

Нас уже везли куда-то. Стекла были забелены на три четверти обзора, и за мостом над железной дорогой, когда машина въехала в район, где все улицы были названы именами маршалов Великой Отечественной войны, победы которых я когда-то изучал в школе, но к этому моменту забыл, и даже под пистолетом не мог бы вспомнить, чем отличился, скажем, маршал Рыбалко, – я потерял ориентацию.

– Куда нас везут?

Я пожал плечами.

– В центр?

Я посмотрел на нее. В центре роддома, конечно, лучше, но нас везли на окраину. Пусть и подпольно, контрабандой, с огромным счетом, так и оставшимся не оплаченным испанской компартией, но сама Аурора родилась в Нейи-сюр-Сен, роскошном предместье Парижа, и могла бы – будь понастойчивей – этот момент переживать в Париже. Но она сама приняла свою судьбу, и вот теперь нас увозили куда-то в северо-западном направлении, и с каждым километром бессильная ярость против судьбы сжимала мне горло так, будто кто-то сзади завинчивал гарроту, это их национальное орудие для пытки перед казнью.

Но мой пессимизм был не оправдан. Когда «скорая» остановилась, и мы – еще вдвоем – вышли и поднялись на крыльцо родильного отделения, гаррота разжалась. Благополучно родить, в конце концов, можно и в хлеву, как известно. Медсестра сказала:

– Давайте, женщина, скоренько!

Я обнял ее, чему – и это было жутко – живот уже не мешал. Ее увели, оглядывающуюся, в мокрых тапках. Огромные глаза. Что в них?.. Дверь закрылась, и я остался один в фойе на плиточном полу, среди стульев, чьи жесткие фанерные сиденья были грубо приклепаны к железным ножкам. Я прислушался. Почему-то ожидал услышать крики рожениц, но изнутри не доносилось ни звука. В фойе был телевизор; под ним, на подставке, стоял микрофон. Надпись горделиво извещала о том, что в нашем роддоме молодые отцы и прочие члены семьи роженицы могут увидеть новоиспеченное дитя на экране телевизора и узнать его рост и вес немедленно после рождения. Поперек серого экрана было наклеено: «ВРЕМЕННО НЕ РАБОТАЕТ», а окно дежурной по роддому было закрыто бельмом фанеры, выкрашенной белилами. И дверь, в которую увели Аурору с тем, кого ей предстояло произвести на свет божий, и другая дверь, стеклянная, но забеленная изнутри, были закрыты. Все было закрыто, кроме выхода: еще не было пяти.

Я вышел и спустился с крыльца на асфальт. Он лоснился от росы. Птицы еще не проснулись. Участок клиники был огорожен бетонным забором. Сама клиника – большое, пятиэтажное здание из белого дорогого кирпича – напомнила мне школу. Асфальтовой дорожкой я обошел здание по периметру, взглядывая на окна, часть из них на первом этаже была целомудренно забелена, чтобы вездесущие мальчишки не подглядели чего не положено. Потом вышел на улицу. Здесь ходил автобус: вот столб с гнутой жестяной дощечкой. Но транспорт еще спал. Напротив, за ржавой оградой, был парк, старинный, запущенный, сумрачный. Я пересек проезжую часть, нашел раздвинутую кем-то очень сильным пару прутьев и пролез в сумрак. В зарослях отцветшей сирени нашел скамью, опрокинутую вверх чугунными ножками. Восстановил порядок и лег на скамью, на ребристые рейки, изрезанные ножами в порыве посткоитальной энергии. Я был в одной рубашке, и перед восходом солнца меня охватил озноб. Я подложил сложенные ладонями руки под щеку, подтянул колени и сквозь прорехи листвы уставился на белое здание клиники. Потом закрыл глаза, но не уснул: мешало тиканье наручных часов и тревожная неизвестность по поводу того, кому именно я, все еще вольный, все еще одинокий парень, стану сегодня отцом? Отец… это было смешно. Ко мне это было неприложимо.

Вдруг, неожиданно для себя, я стал просить Бога, чтобы он дал мне нормальное дитя, лучше девочку, в СА не заберут, но и на мальчика я был согласен, лишь бы – нормального. С руками, ногами, со всеми пальцами и положенными реакциями, и чтобы мозг, и психика… Но в голову упорно било все, что перенесло мое генеалогическое древо, начиная с октября проклятого 17‐го года, все страхи, все гибели, аресты и изъятия, и лысина моего двоюродного деда-скандинава в язвах от ожогов дорогих папирос, которые курили следователи НКВД в Большом доме на Литейном проспекте в Ленинграде тридцать седьмого года, и все исчезновения, и голод, и болезни – все это сжималось во мне спазмами страха. И я просил Бога спасти нас, и ее тоже, Аурору, девочку с ненарочным ожогом голуаза на лбу, которая дышала густым партийным дымом на конспиративных сходках в послевоенном Париже. В то же время – заранее – исходил я жалостью, представляя себе сморщенное синюшное тельце неизбежного, как кара, мутанта. Конечно, я приму эту кару. Но тогда и я отомщу им – за все. Взорву, допустим, Мавзолей. Организую группу мстителей, террористическую «пятерку» – как в «Бесах» Достоевского, но с целью прямо противоположной. Ангелы мести! Неужели и это им прощу, чтобы, неотомщенным, спиться потом по московским «стекляшкам»? Нет. Никогда! И пусть меня подвесят на крюке в подвалах КГБ. Не настолько еще изменен во мне генокод, чтобы и это проглотить. Нет, девять «маслят» в рукоять, десятый в ствол. Христос терпел и нам велел, говорит бабушка. Э, нет. Я не настолько христианин. Семь бед – один ответ. Если бы семь, если бы!.. 497!!!

Я поднял воротничок рубашки и с усилием застегнул пуговку под адамовым яблоком. Трясло меня, как на грани эпилепсии. Во двор клиники с промежутком в четверть часа въезжали машины «скорой», выгружая женщин на сносях, а одна, японка в кимоно, приехала на трехдверном, лаково-черном дипломатическом «Мерседесе», и это меня немного успокоило: в плохой роддом японку бы не привезли. Я заставил себя расслабиться и задремал, сунув сложенные руки между теплыми ляжками.

В детстве охватывала тревога: доживет ли он, этот Сергей Юрьенен, до 2000 года? Суждено ли увидеть XXI век чудес?

И вот ему пятьдесят два.

Жизнь сложилась так, как из советского далека представить было невозможно. Прага, американское радио, где в Русской службе он «отвечает за культуру». На этом же радио, в американском Ньюз Деск, работает бывшая жена. Больше четверти века было прожито вместе в Москве, Париже, Мюнхене, Праге. Никто не верил, что они могут развестись, и первый сам он. Но это произошло. Тому два года. Нет, не враги… Друзья? Проблематично. Во всяком случае, зла друг другу не желают и остаются в отношениях диалогических.

В Праге сентябрь. Суббота, на работе никого. Солнце восходит над Вацлаваком. Он это видит из окна кабинета, включая компьютер. О… В набежавшей почте имейл с приложением из Новочеркасска. Парализованный слушатель по имени Давид прислал в начале недели электронное письмо с неожиданными комплиментами, признанием чуть ли не в старой любви (держит, мол, на столе его фото, вырезанное с обложки 17‐го номера «Континента»), внежанровой информацией о жизни инвалидов в провинции РФ и вопросом – может ли показать свои опусы.

Еще бы! С его библейским именем? Сведущий и деликатный, а к тому же из города, расстрелянного по приказу Хрущева? Редактор ожидал хорошего улова. Но не того, что получил. Лапидарные тексты, настуканные одним указательным, потрясли и привели ловца душ в состояние, которое иначе, чем словом «экзальтация», тут не описать. Преувеличивать цинизм не будем. Тут все слилось: и сострадание («чисто человеческое»), и предвидение производственного успеха. К тому моменту на радио он работал уже 22 года, и только раз (а лучше бы сказать: «уже однажды») мир прислал ему аналогичный подарок. Материал был не просто для ударной передачи. В руки пришло то, из чего он с продюсером (а Руслан ждал его в студии на Мецципатро для записи воскресной программы) сделают ну абсолютный эксклюзив.

Предвидя грядущий эфирный импакт, он с трудом себя сдерживал, когда стал читать электронное письмо. Ничего нового, кроме того, что подписано было теперь не только именем, но и фамилией. Испаноязычной, как ни странно. То есть двойной: по отцу и по матери. И если фамилия отца отзывала «пылающим (некогда) континентом», то у матери провинциального корреспондента оказалась та же фамилия, что у бывшей жены. Голова поплыла. Мир, казавшийся познанным и четким, затуманился и размылся. Профэкзальтация превратилась даже не в изумление – в stupéfaction. Этимологически и значит по-русски «обалдение». Вот именно. Редактор совершенно обалдел. Однофамилец? Пусть только наполовину, но… Каковы, скажите на милость, шансы, что даже половинчатый однофамилец подаст голос из чумазо-промышленного российского зажопья? Как он там появился, в «городе расстрелянного пролетариата»? Потомок «ниньос», «испанских детей»?..

Редактору бы пораскинуть мозгами дольше, весной бывшей жене диагностировали наихудшее, но новостью, которая повергла его в туман, он просто не мог не поделиться, к тому же поджимал цейтнот, внизу ждал продюсер, – и он схватил трубку.

Экс не обрадовалась его звонку. У нее все было плохо. Она не могла предположить, чем чревато будущее (а оно ей уготовило такие запредельно-экстремальные вещи, как воскресение сына-дэцэпэшника, и сначала просто из мертвых, а затем как автора книги, изданной в 30 странах, и это не говоря об их совместных перемещениях из Чехии в Испанию, затем в Германию и, наконец, во Францию, где она не успела обрести свой последний дом, – и все это в борьбе за сына и с ее собственной болезнью на протяжении всей последующей декады…).

Но вернемся в 2000‐й. Прага. Сентябрь. Субботнее утро. Отчужденно и с нарастающей настороженностью она выслушивает сообщение о его открытии. Новый и невероятный автор живет в промышленном городе Ростовской области, и у него испанская фамилия…

– Какая?

– Двойная.

– Наверное, из «ниньос»107.

– Да, но первая скорей латиноамериканская, а вторая…

– Что?

– Как у тебя.

– Но этого не может быть!

– Представь себе.

– А как зовут?

– Давид…

За прожитые вместе четверть века редактор не слышал такой реакции, как та, что на него нежданно-негаданно обрушилась на третьем году после развода. Гнев и ярость. Он был не тем, кем себя считал, не ветеран психологической войны и матерый волк подрывного эфира, а идиот, поддавшийся на провокацию ГБ.

– Читай сама, пересылаю, – сбросил он на ее адрес тексты по электронной почте. – При чем тут идиот, ГБ?

Экс закричала в ответ, будто ее пронзили:

– Потому что мой Давидка умер!

Все это было настолько вне разума и логики, что он не удивился, услышав насмешливый голос демония, откуда-то извне, с той стороны, комментирующего невыносимо-разрывной момент: «Умер-шмумер, лишь бы был здоров…»

Давидка? Что за Шолом-Алейхем? Никогда не слышал от нее он имени Давид в уменьшительно-местечковой форме.

А вот о том, что ее постигло, знали все.

На филфаке и в гуманитарной зоне «В» Дома студента на Ленгорах недостатка в трагедиях не было, одна сменяла другую, и одно время студентка из Испании была притчей во языцех. Помните, ходила с таким вот животом? Один ребенок умер в родах, другой через год. Супруг-венесуэлец слинял без возврата. Международный мезальянс сошел на нет. Сколько таких видели Ленгоры…

Мы познакомились за месяц до ее защиты и конца визы на пребывание в СССР. Ничто не говорило о пережитой ею в 1968–1969 годах трагедии. Веселая, критически настроенная и остроумная на всех языках ее общения с внешним миром и своим многокультурным внутренним, который советский студент, конечно, вообразить не мог как моноглот, хваливший, как пресловутая гречневая каша, ему вмененный и якобы всевмещающий язык, а был на самом деле вместе со всем СССР оторван от подлинной «Земли людей». Ее усилиями и он туда попал туда – на Terre des hommes. Во времена, когда это было невозможно. Лет за пятнадцать до того как поднялся железный занавес. За это всегда был благодарен и после развода благодарность сохранил.

Но та ее сверкающая joie de vivre108?

Такое пережить и не сломаться?..

Там, на Ленгорах, советский студент открывал шкаф и смотрелся в зеркало на изнанке. Наружность его сияла тоже. И тоже никаких надломов, извещающих о том, что и он – продукт семейной трагедии, только, в отличие от тех ее младенцев, сумевший прорваться на эту сторону, чтобы здесь выживать.

Как мог не понять он иностранку?

Для всех пишущих самый таинственный момент – и долгожданный, и неожиданный – рождение нового замысла. «Как ты не знаешь путей ветра и того, как образуются кости во чреве беременной…» (Екклесиаст, 11:5), так пишущий не знает, откуда и какими путями придет к нему новая книга. Конечно, степень новизны разнится: бывают книги, составленные из ранее написанных вещей; а иногда «из ничего» возникает не только новая книга, но и новый жанр, целая вселенная мысли.

В тот день, 12 марта 1984 года, я закончил довольно большую работу – «Вещь и слово. К проекту Лирического музея, или Мемориала вещей», которую готовил к выступлению на весенних Випперовских чтениях 1984 года (в Музее изобразительных искусств А. С. Пушкина). Над всем этим проектом, включая создание самого Лирического музея, я работал почти год.

И вот, поставив точку, я предался по такому поводу законному расслаблению и погрузился в горячую ванну, праздно размышляя о значении неизвестного мне, только что придуманного в связи с чтением набоковского «Приглашения на казнь» термина «агностический гностицизм» (до сих пор не знаю в точности, что это такое). Вдруг сознание мое распахнулось, в него вошло какое-то большое пространство, в котором ясно представилась книга, вмещающая все возможные термины моего мышления, и не только моего, а как бы всех возможных мышлений, насколько их дано охватить моему сознанию. В этот момент родилась Книга Книг.

Она явилась мне в форме Словаря, в котором все слова и понятия отсылали друг к другу, как бы вспыхивали трассирующими перестрелками. Слова не просто следовали друг за другом на плоскости листа, но пересекались каждое с каждым, определялись одно через другое, то есть это была стереометрическая книга. Каждое слово было выделено курсивом и даже прошито какой-то яркой нитью, которая связывала его напрямую со всеми другими словами – не через поверхность текста, а как бы насквозь, через третье измерение книги.

Особенностью этого Словаря было то, что он заключал в себе не слова, извлеченные из других текстов, а новые слова, которые могли бы стать терминами еще не написанных книг. Причем не только слова и их определения, но и образцы тех текстов и систем мысли, в которых они могли бы употребляться. Например, к термину «реалогия» (наука о вещах) приводились фрагменты из книги «От объектов к вещам», а к термину «религионеры» (солдаты абсолютного сознания) – фрагменты из книги «Мыслитель как воин. Об армиях будущего». Книга книг была не собранием ранее написанных текстов, но их прообразом, порождающей моделью. Словарь сам развертывался из слов в предложения, из предложений в главы, из заглавий в возможные книги – и становился Книгой Книг.

Книга Книг не имела страниц, переплета – скорее она предстала как многомерность перелистываемого пространства, легких воздушных путей, несущих от слова к слову, от мысли к мысли. Впоследствии, лет через десять, в 1995 году я узнал это пространство на экране компьютера, когда передо мной впервые замелькали страницы Интернета. Но даже о компьютерах в 1984 году у меня было самое смутное представление, а Интернет еще не появился на свет.

Книга писалась на протяжении последующих четырех лет, приливами и отливами, которые продолжались по нескольку месяцев и приносили по нескольку сот страниц. В эти годы, с 1984‐го по 1988‐й, происходили главные события в судьбах мира, и мы были в гуще этих событий. Завершалась целая цивилизация, которая готовилась жить долго, была рассчитана на века и тысячелетия, целиком поглотила жизнь наших дедов и отцов, – и вот она завершалась на наших глазах. Этот конец известной нам цивилизации и начало новых, еще неведомых, прежде чем принять видимые очертания, происходили в нашем сознании, как внезапный вихрь догадок, проектов, быстро сменяющихся мировоззрений. Все, что впоследствии обретало плоть партий, церквей, религиозных и культурных движений, государственных органов, литературных сообществ, в эти годы зарождалось предчувствиями и предмыслиями.

Представьте себе кипение мысли предреволюционного Серебряного века, когда страна сдвинулась со своего исторически обжитого места и поехала в неизвестное будущее… И такой же всплеск и кипение происходили в головах нашего поколения на исходе той эпохи – во второй половине 1980‐х. Мысль вскипала, охлаждала себя иронией и самоиронией, заново разогревалась и превращалась то в лед, то в пар… Это была гамлетовская пора распавшейся связи времен, которую приходилось восстанавливать головокружительными полетами воображения. Если смотреть из отдаленного будущего, то, возможно, и Серебряный век не сравнится по накалу ищущей мысли с этими несколькими годами, переходными от молчания к гласности.

В это время я участвовал в создании и работе нескольких клубов и объединений московской интеллигенции. Поэты и математики, художники и физики, филологи и журналисты, писатели и философы… Под сменявшимися названиями и внутри расширявшегося круга людей – Клуб эссеистов, ассоциация «Образ и Мысль», Лаборатория современной культуры – действовала одна и та же метафизическая страсть, искавшая отзвуков среди людей, близких и далеких по духу. Каждый из нас приходил и выкладывал свой Проект, свое толкование первых и последних вещей. Мир начинался заново, у него еще не было основы, ее предстояло создать – причем из своей собственной мысли, за отсутствием других ощутимых материалов в стране восторжествовавшего материализма. Дальше в дело пошли бы уже политики, практики, инженеры, банкиры – но, чтобы перевернуть Маркса таким же способом, каким он перевернул Гегеля, нам предстояло поставить грядущий мир на умное основание. Каждый приходил со своей ненаписанной или полунаписанной, неизданной или самиздатовской книгой, которой предстояло стать Библией новых народов, уставом новых партий, манифестом новых искусств, аксиомой новых наук. Если бы не это «многомыслие» нашей московской среды – первая ласточка будущей многопартийности, многоцерковности и прочих видов плюрализма, – и Книга книг не могла бы найти своего импульса, не могла бы наполнить ту радиально-шаровую форму Словаря, в которой она явилась в марте 1984 года. В нее влилось столько потенциальных книг, столько философских волнений, намерений и решений оставили в ней свой след, что в любой другой исторической ситуации такая форма «Книги в квадрате» оказалась бы пустой абстракцией, волевым экспериментом книжного червя, болеющего несварением массы прочитанного.

С 1988 года все это кипение ума стало уже выходить в общественное действие, в политические собрания, митинги, манифестации, и тогда же быстро стала сгущаться какая-то черная безнадежность, как будто мысль отчаялась выговорить себя до конца, изменить что-то в окружающем – и опять замкнулась в себе. Эпоха метафизической бури и натиска подошла к концу. Казалось, книга не имеет конца – но страница, написанная в апреле 1988 года под названием «Познание и любовь», оказалась последней, 1563‐й. Больше книга не писалась, пространство, которое она должна была заполнить, сомкнулось вокруг нее, совпало с ней своими границами.

В январе 1990 года я уехал в США по приглашению университета Уэслеан, да так и преподаю с тех пор, уже в другом университете, Эмори. Пятикилограммовая ксерокопия книги уехала со мной, а впоследствии с оказией прибыл и оригинал. Чуть ли не в первый свой месяц в Америке я с машинки пересел за компьютер, полюбил его как долгопамятливое и работоспособное существо. В 1992–1993‐м примерно две трети Книги уже были распечатаны на электронных страницах. А в 1995 году я открыл для себя пространство Интернета – и сразу узнал в нем тот «магический кристалл», через который впервые увидел даль Книги книг, ее прозрачную многогранность. Так из этой Книги у меня родился ИнтеЛнет (intellectual network) – система сайтов, предназначенных служить интеллектуальной репликой Интернета, его уменьшенным и углубленным подобием109. Скорость электронных связей, заимствованная у человеческой мысли, должна была в мысль и вернуться, из технической сферы перейти в гуманитарную. Совсем недавно выяснилось, что Книга книг – это в какой-то мере и прообраз нейросетей, работы искусственного интеллекта110.

А спустя 30 лет этот замысел принял собственно форму книги, насколько мне оказалось под силу его воплотить: «Проективный словарь гуманитарных наук», где свыше четырехсот созданных мною понятий в разных дисциплинах, пересекаясь и перекликаясь, образуют расширяющуюся вселенную мысли111.

Мы отдыхаем на Ямайке. Январь 2020 года, последний выезд на море перед пандемией, которую еще ничто не предвещало. Я по обыкновению зашел в воду на доступную мне глубину, подпрыгиваю в такт волнам, смотрю в даль и думаю. О главном, о том, как все устроено и почему. Море пробуждает такие мысли.

И вдруг мне кажется, что я начинаю понимать структуру целого: в основании всего лежит маленький щелчок, резкий сдвиг пальцев. Точнее, мир – пенистый гребень на набегающей волне. Почему она вскипает? Потому что, приближаясь к берегу, начинает набегать сама на себя, как бы расслаивается – и закипает множеством мелких пузырьков, многообразием всего сущего. Нижняя часть волны замедляется дном, а верхняя мчится с той же скоростью, набегает на нее – и обрушивается… А по сути это одна темная, глубокая океаническая масса – но, приближаясь к своему пределу, она разбивается на брызги, становится тем многоцветным миром, каким мы его воспринимаем… И каким он мучит нас и вызывает бесконечные вопросы.

Отчего, например, возникают логические парадоксы? Оттого, что речь говорит о себе, становится самореферентной. «Критянин говорит, что все критяне – лжецы». Если он говорит правду, значит, он лжец. А если он лжет, как все критяне, значит, он говорит правду.

На этом гребне самозахлебывающейся волны рождаются не только логические парадоксы, но и теологические, этические. Почему мир, созданный всемогущим и всеблагим Богом, полон зла? Потому что субъект теперь выступает в качестве объекта, как в логическом парадоксе. Бог становится частью мира. Люди, созданные Богом по его собственному образу и подобию, восстают против него, распинают того, кто послан в мир, чтобы их спасти. Получается, что если Бог, как субъект, творит добро, наделяет человека свободой воли, то эта же свобода воли, вступая в сотворенный мир, становясь его частью, начинает творить зло. Если Творец добр, то творение проникнуто злом, по тому же принципу, по какому критянин, говорящий о критянах, включая себя самого, говорит ложь, когда говорит правду.

Отсюда и парадокс этики – злодобро. Добро как проявление субъекта, объективируясь, превращается в зло, в форму насилия – догматизм, фанатизм, инквизицию, тоталитарность…

Наконец, онтологический парадокс: мир – во мне, я – в мире. Проблема дуализма решается динамически: ментальное и физическое, поочередно охватывая друг друга, непрерывно расширяют горизонт бытия мышлением, мышления – бытием. В своем действии я выхожу из себя вовне, в моем восприятии мир входит в меня – и каждое новое действие вбирает предыдущее восприятие. Я мыслю о бытии, частью которого сам являюсь. Верхняя часть волны, приближаясь к берегу, перекрывает нижнюю. И так, волнуясь, перехлестывая друг друга, бегут по мирозданию волны сознания и материи…

Мир сплетен, как из кружев, из таких парадоксов, и свидетельство этому – волна, которая здесь и сейчас проносится мимо меня, набегает на себя и разбивается в мириады брызг. Мир так устроен, что, в силу саморефлексии и самореферентности, он сам постоянно ломает себе хребет. Как у О. Мандельштама: «Бежит волна – волной волне хребет ломая».

Неужели я понял главное?!

Внезапно я слышу крики «Миша, Миша, Миша!», раздающиеся отовсюду. Как будто сам океан меня окликает, называет по имени. Я оглядываюсь, вижу вокруг купающихся людей, – они кричат мне «Миша!», показывают на меня пальцами, простирают ко мне руки. Люди разных национальностей и цветов кожи скандируют с разными акцентами мое имя. Мне кажется, что я помешался на своей великой мысли…

Вдруг среди них я вижу свою жену, она стоит у берега, по щиколотку в воде, и тоже что-то мне кричит и машет рукой. Я возвращаюсь к берегу.

– Ты что, не слышишь? Смотри, какие тучи набежали. Вот-вот начнется гроза, пора уходить.

– А почему они все кричат мне «Миша»?

– Я тебя уже минут пять зову. Они видят, что я не могу до тебя докричаться. И решили мне помочь – стали звать тебя хором.

Мы подходим к топчану, и я бормочу в свое оправдание: «Пока я был в море, я решил для себя все проблемы».

Жена язвительно спрашивает: «И большие и маленькие?»

И сочувственно добавляет: «Ну хоть бы оставил что-нибудь на потом».

Мысль о парадоксах сама впутывается в очередной парадокс, подтверждая закон «набегающих волн».

«Экзерсисы стиля» Раймона Кено доступны по-русски, хотя название звучит не так красиво: «Упражнения в стиле». Вершатся, как мы помним, экзерсисы при единстве места: на задней площадке парижского автобуса. Скачал и электронным способом листал на сон грядущий (тут у нас, в Америке, в глубинке, – глубже не придумать), а проснувшись, вспомнил самого себя в Париже, на задней площадке. Там они, как закрытые, так и открытые, нависают низко, благодаря чему вхождения и выходы одежд не стягивают и ткань повествования не рвут: переступил с бордюра на платформу – и уже ты пассажир.

С работы в VII арондисмане я обычно ездил на метро, но то предзакатное небо было столь прекрасно, что решил автобусом. За Сеной остановка оказалась напротив агентства путешествий, в которое мой взгляд уперся. Небольшое. Ничем не примечательное. Дверь, две витрины по бокам. Внутри там были счастливчики, и кому-то выписывали билет в лазурный парадиз: трудолюбиво склонялась девичья головка… Автобус тронул дальше и уже сворачивал на площадь Согласия – осиянную рассеянным золотом до самого Обелиска, – когда нам в хвост рвануло.

Агентства как не было. Четверо раненых, одна декапитация. «Les arabes…»

Парижское бюро Радио Свобода / Свободная Европа, где начинался трудовой мой путь на Западе, находилось под прицелом, естественно, соцлагеря. Болгарина нашего укололи рицином, румынку брутально избили, а всех нас время от времени сгоняли с седьмого этажа под высоченные платаны авеню Рапп из‐за звонков о подложенной бомбе. Я тут прикинул: за семь с половиной лет пребывания во Франции терактов было пережито 29 – и не только по телевизору. 21 июля 1982 года, когда взорвали кафе на площади Сен-Мишель, мы как раз слонялись с Ауророй по Латинскому кварталу. Не в тот ли самый день пересеклись на «Одеоне» с Кортасаром? Аурора тоже работала в ЮНЕСКО и его там уже видела, я нет. Помнишь, как читали в Москве «Другое небо»? Высокий барбудос оказался, как на фотографиях, красивым, но с головой, мне показавшейся несоразмерной росту, а шел он рядом с молодой своей Кэрол, умершей осенью того же года как раз перед выходом «Автонавтов на космостраде», написанных ими в четыре руки.

Или как было с братьями Голденберг. Мы больше дружили с младшим Джо, и это его ресторан на рю де Розье, где мы обычно сидели за стойкой перед зеркалом, 9 августа того же 1982 года был расстрелян в упор автоматчиками Абу Нидаль (6 убитых, 22 раненых). Квадрат зеркала, пробитый пулей, Джо потом повесил в рамке. Об этом покушении есть в моем романе «На крыльях Мулен Руж»; в виду имеются красные крылья общеизвестной мельницы, на которых les cosaques распяли ее хозяина, защитника Города-Светоча.

Все это скорее темпорально… а впрочем, не без отношения к Фортуне. В СССР в 16 лет меня пронзила – невозможностью! неосуществимостью! – но под стук колес, поскольку читал я свежий номер «Иностранки» на верхней полке поезда, сентенция тогдашнего кумира, которую напомню здесь как в оригинале, так и в собственном переводе: «If you are lucky enough to have lived in Paris as a young man, then wherever you go for the rest of your life, it stays with you for Paris is a moveable feast»112.

Праздник не праздник, но теперь и мне, по эту сторону, как говорится, океана, никуда не деться от Парижа: все, что угодно, но в этом смысле оказался я lucky enough113…

Что же до славного француза, то в книжке своей он повествует вот о чем. В час пик рассказчик наблюдает в автобусе молодого человека с длинной шеей и в фетровой шляпе с тесьмой вместо положенной ленты. Тип пассивно-агрессивно реагирует на толчок, затем устремляется на освободившееся сидячее место. Часа через два у вокзала Сен-Лазар рассказчик встречает того же человека, но теперь с приятелем, который советует ему пришить на плащ пуговицу. И так 99 раз, и всякий раз по-разному. Ни взрывов, ни надрывов: кристально чистое искусство. Во Франции «экзерсисы» эти в ранге шедевра – в том числе литературы прикроватной. Серьезно: многие держат их там у изголовья для упоительности перехода в сон. Рекомендую смело всем, у кого трудности с Морфеем. В переводе на русский – так особенно.

В конце XX века встретился мне ангел. Любовь с моей стороны была мгновенной. С первого взгляда.

Это было в Праге…

Ранним утром. Прекрасным еще и потому, что у меня был выходной. Я шел своей частью города, левой по отношению к Вацлаваку, пассажами и поперечными улицами неуклонно спускаясь под уклон в направлении реки. А именно на Пштроссову, к открытию лавки англо-американской книги. Там был бар, кофейный в том числе, курить не запрещалось, и я все это предвкушал, после того как найду себе что-то интересное, а этот букинистический The Globe, переехавший в Прагу-1 с окраины и пока единственный в столице, меня еще никогда не разочаровывал. Прошел скверик. Недопитые бутылки пльзенского неубранно стояли на бетонных тумбах. Из теснин между приземистой и какой-то темной ротондой станции метро «Národní třída» и стеклянной громадой «Теско» вышел на поперечную улицу Спалену. Самое сердце «Нового города», если не всей «Матери городов». Над высокими барочными домами небо пронизано солнцем, здесь внизу тенисто и вдоль бордюров слегка замусорено после угара августовской ночи. Мостовая. Трамвайные рельсы. Ангел двигался мне навстречу. Он был светел и светоносен. Фигурка в своем собственном сиянии. Но, увы, включенная в состав семьи. Туристической. Разумеется, что американской. Муж в шортах впереди. Высокий. С бородой. Два длинноногих мальчика в кроссовках разрозненно шагали за ангелом. Один подросток, другой лет девяти. Красивые, как и она. Несомненно, что их мать, хотя казалась старшей их сестрой. Нет, не нимфетка. В ней была легкость и свобода. Like a woman? Девочка-женщина из песни Дилана? Если так, то облик этот принял ангел, летящий выше секса и всего вообще, что имеет власть над другими, всеми, людьми. Личико как вписано пастельной эмалью в медальоны, которые в детстве разглядывал под застекленными витринами Зимнего дворца. Не то чтобы она улыбалась, не в смысле say cheese114, все существо изнутри было в модусе улыбки миру. Нежность сияния, обрамленного искристым светом платины с подпрыгивающим хвостиком, грубо называемым конским. Возможно, в шортах тоже, как трое ее мужчин, но мне запомнились на сизых торцах шагающие ножки под подолом макси-юбки с лимонами, которые впоследствии почему-то (репутация Сицилии?) упорно вспоминались ананасами. Вязаный рюкзачок ретрохиппи. Сколько я на нее смотрел, столько и любил, а когда чужой ангел, а за нею мальчики вышли из поля зрения, удаляясь по Спаленой в сторону Народного проспекта, понес свою любовь в щель улицы под названием Островни. Потом она расширяется, но сначала это тесный переулок, руки раскинуть и упрешься в стены бель эпок. Это отсюда вышла тургруппа американской семьи, внутри которой выплыло навстречу чудо. В теснине я чувствовал сброшенный мне в утешенье шлейф. Рассеянное здесь сияние того, что миновало.

Я прошел мимо пиццерии. Здесь мы завтракали с А., моей испанско-французской женой, когда приезжала дочь из Мюнхена. Возможно, и они отсюда вышли. Американцы. Я всю жизнь себя чувствовал американцем, двадцать с лишним лет работал среди них и «на Америку», но формально оставался рефюжье с французским документом, политэмигрантом и беглецом из страны, от которой осталась только память. Я хотел быть американцем, не исключал, что когда-нибудь обрету формальное гражданство и паспорт, но пока был прикован к месту работы, которую любил и которая отвечала и, что существенно, платила мне взаимностью. Но эта встреча, эта любовь, которая не длилась и минуты, все это преобразила в чувство тесной связанности. Вот именно: по рукам и по ногам. Не говоря о том, что в мои обстоятельства входила исчерпанность нашего с А. агонизирующего брака, он длился у меня с 24 лет, и вместе прожили несколько жизней. Нет, встреченный свет американки, которая была больше, чем Америка, не отбросил тень, ничего отрицательного, кроме признания того факта, что эта «другая жизнь» прошла мимо, разминувшись с моей еще и поколением. Они были уже ретрохиппи, тогда как мы с А. изначальными и поувядшими, конечно же, «детьми цветов».

Через семь лет, в 2005‐м, моя американская мечта осуществилась. Но в столь взыскательной форме, какой предвидеть я не мог. Кораблекрушение. На рифы и вдребезги. Лишившись американской работы в Старом Свете, я обрел взамен саму Америку as is. Новоприбывшему иммигранту было ни много ни мало, а 57. Безработица, вторая операция на сердце, нагромождение предательств-вероломств, распад квазисемейки, заведенной в Праге после развода с А. Бывшие друзья, перемывая в Европе мои новосветские перспективы, не видели для меня иного выхода, как «наложение на себя рук». Герою же отчаяния, упертого глазами в кирпичную стену на 13‐й улице, ничего подобного в голову не вступало. Вспоминал он аксиологию собственной юности. Аксиоматику даже, если не избегать специальных слов. Нетвердой рукой Толстой когда-то нарисовал в дневнике прозрение насчет текучести жизни и ее форм. Оставалось только сделать вывод о несокрушимости «я», проходящего весь этот морок насквозь и далее. Тем более что помогла мне в Америке не только мама, приславшая накопленную в Минске сотню долларов. Из штата Коннектикут звонил и укреплял Юз Алешковский. Помогал соавтор этой книги. Товарищ по злосчастью писатель Тенгиз Гудава, необъяснимо потом погибший в Праге, приехал в Вашингтон, ДиСи и собственноручно приготовил из баранины с овощами духоподъемное рагу. Неоценимое пришло от Дмитрия Бавильского. Не то из Москвы, не то из Челябинска, но российский Сартр наказал Робинзону через океан – пиши в ЖЖ115…

Америка большая. Душ триста тридцать миллионов. И все же ее я встретил. Свою единственную. Ангела с улицы Спаленой, что в самом сердце столицы магии. Вспомнил и сине-зеленую юбку с ананасами.

«Лимонами!» – поправляет меня с тех пор моя любимая, вытаскивая из шкафа/клозета и расправляя в доказательство волшебный тот наряд.

Вода была пронизана солнцем и планктоном. Дальше качались темные мириады. Будем надеяться, из них не выплывут пираньи.

Дома в Америке есть фото с фигурным обрезом. Сияние Финского залива фоном мальчику лет двух. Кепочка от солнца, пузо дынькой. «Крантик» наружу – в более позднем детстве смущался, когда мама показывала фото посторонним. И вот нет ни мамы, ни тех посторонних, а я работаю ластами в противоположном полушарии и омываем подводными струями с нежностью секс-массажистки из океанид, вот именно… целая стая нимф перебирает мое «хозяйство» перстами, нежными как сон.

А вдруг акула? Самые агрессивные, белые, в Карибское море как будто заплывают крайне редко. Но случается. Куда только они не заплывают. «Челюсти» не выдумка. Летом 1916 года акулы убили четверых на побережье Нью-Джерси. Своими глазами видел речку Матаван в одноименном городе, где погиб 11-летний мальчик. Не говоря про прочие виды, которых ни много ни мало, а сорок, и достаточно проскользнуть одной. Но что за мания величия? Чтобы превратиться в евнуха, достаточно какой-нибудь барракуды, сокращенно «куда», нападения в этом бассейне зафиксированы, так что не надо поднимать вопрос о комплексе кастрации. Не она ли, кстати, там, под понтонами плотика, ушла на глубину за мохнатую якорную цепь? Ласты толкнули меня к лесенке, возникшей из туманной толщи, и я схватился за трубки полированного алюминия.

Плот качнулся навстречу. Как бы спеша принять своей горячей твердью утомленного пловца, с которого хлынули потоки воды. Передо мной, там, где прибрежную лазурь и бирюзу сменял ультрамарин, покачивало яхту в одну мачту. Дальше на якоре стоял кораблик посолидней, а на горизонте затуманенным пятнышком различался соседний остров из все тех же Малых Антильских, подгруппа Наветренных.

С обратной стороны вид был на пляж. Под крышами бунгало, под дюнами с осокой ослепительно-белая полоса с шеренгой желтых конусов. Наши были открыты. Полная дама так и осталась в купальнике. Фигурка рядом обнажилась полностью и натягивала на плечи бирюзовую шаль. Это была моя жена. Разделяло нас метров сто – сто пятьдесят, так что изнемог я не от дальности заплыва, а от избытка впечатлений. За их энергией мы отправлялись из морозного Нью-Йорка. Но слишком много всего за час. Перебор. Зашкалило…

Я сбросил все, что на мне было, – ласты, маску, кепочку, – и растянулся под солнцем на мокрых досках, ощущая сглаженность трещин между ними. Чувствуешь потребность силы – удались… С юности повторял я эти слова и вспомнил их сейчас и здесь.

Стыд? В поле различимости я был один. Давно обретший «черты естественности той…».

Качало меня, тем не менее, как в люльке. Светлый образ няньки Пантагрюэля соткался в голове, и остатки мужских тревог растаяли под солнцем. Все недуги разума рассеялись, возможно, с ним заодно. Иногда выносило наружу вопрос: где я? За линией предплечья глазам открывался ласковый залив, над ним, как вынутая грудь кормилицы, возвышалась зеленая гора приятно-плавных очертаний. Как же красиво… тупо думалось. Переехать, поселиться, провести всю жизнь. Ведь рай? Еще и с французским языком.

Море и горы, боже мой… Что есть в мире лучше? Но разве не красив был в детстве Кавказ? Тот же Крым, с позволения сказать? Французский не очень там в ходу, зато не бывает ураганов… если не говорить о тех, что имеют эпицентром Кремль. Увы и ах. Там, где красиво, жить постоянно невозможно…

А просто жить? На этой земле?

Плот зашатался. Пятная доски, возникла дорогая с виду собака, за ней поднялся и хозяин. Длинноногий старик-атлет. Ни капли жира. Белый, но напитавший ультрафиолета до местного, шоколадного цвета кожи. Оба, а собака предварительно отряхнувшись, улеглись в отдалении. Плот это позволял.

Через какое-то время он даже позволил женщину. Поколебав относительное равновесие, пловчиха вылезла и разлеглась между стариком с собакой и мной. Решительно так разбросалась. И бескомпромиссно. Наружу депилированными и до сосисочного цвета загорелыми лабиа мажорис116, к счастью не вполне разомкнутыми. То есть нечто проглядывало, но в рамках приличий – насколько можно говорить о них на голом пляже. С лабиа можно и сладить, но вот где предварительное «бонжур»? Собаке простим, но ни старик, ни эта Мажорис, вторгаясь в пространство, мной первонаселенное, не сочли нужным приветствовать первопроходца. Французская любезность канула в прошлое? Или вторженцы, как аборигены, по отсутствию загара поняли, что на этот бал я с корабля, а значит, из Америки, ergo пуритански «озабочен»? И предпочли впасть в грубость, подчеркивая принципиальную внесексуальность их наготы? Чтобы в голову не пришло лицезреть ее иначе? То есть гинекология наружу, но делай вид, что – cool. Право, прежде чем явиться к нудистам-натуристам, стоило бы пройти спецшколу лицедейства. Чем дольше я лежал, тем соплотники становились все более и более неприятными.

Я поднялся. Одновременно женщина повернулась, и плотная спаянность ягодиц сокрыла сокровенное. Одна собака тут была не голая. Свесившая лиловый язык на доски Венера в мехах. Высохших уже на этом солнце.

Я надел ласты, маску и сказал, как парижский таксист:

– Месье-дам!..

Отпустил поручни и отпал вперед спиной. Высоко надо мной сомкнулась мутно-солнечная зелень. Глядя на подводную изнанку плота, привел в движение ласты. Поймал, пока не затонула, соскочившую кепочку, перевернувшись, натянул и, ласкаемый океанидами, поплыл под водой к берегу, разглядывая рельеф чистейшего дна, зоны рифлености, струи водорослей на рифах, стайки непуганых рыб, разнообразных, как цветы и бабочки: желтые и синие мне нравились особенно. А также поперечно-полосатые. Ну прямо маленькие зебры. Чистая радость. Я ее поймал.

Не зебру. Радость.

И теперь по барабану, что предстоит, когда я вынырну.

В это бесконечное пространство я попал через Японию, но оно находится не в ней.

В Токио нет отдельно стоящих зданий. Есть непрерывная городская среда, невероятно емкая, проницаемая во всех направлениях и вместе с тем оставляющая чувство загадки. Входя в здание, никогда не знаешь, куда оно тебя выведет, и вместе с тем доверяешь ему, знаешь, что оно выведет тебя не на свалку, не в трущобу, а в какое-то другое, столь же уютное пространство, которое тебя полюбит и обнимет. Это как бродить по огромному дому со множеством комнат – и в каждой заставать друзей.

Я долго ездил по Токио на автобусе – и поражался тому, как умело использован каждый клочок пространства, как он многофункционален: нет ничего лишнего, никаких просто-субстанций – чистые функции. Автобус въезжает в чрево гостиницы, и между его крышей и потолком туннеля остается не больше сантиметра, так все плотно пригнано. Как в некоторых странах берегут энергию или воду, так в Японии берегут пространство, его подача ограниченна. И потому пространство обнаруживает поразительную энергию в каждой своей точке, в нем под прессом нехватки уплотнены формы и функции. Токио ограничен еще и с высоты – угроза землетрясений не дает небоскребам разгуляться в небо. Каждая стена, угол или крыша служат сразу нескольким целям – поддерживает, ограничивает, разделяет, создает навес и приют еще чему-то, и так череда дополнительных функций, эстафета поддержек передается по всему городу. А потом я взобрался на телевизионную башню и увидел Токио с высоты – ничуть не сдавленный, но щедрый, голубой, открытый, легко переходящий в залив и океан. Нет той перегруженности каменных толщ, что давит в Нью-Йорке. Как они достигают просторности при такой уплотненности?

Побывав уже потом в японских садах, я лучше понял свою любовь к Токио. Этот город – архитектурный сад. В нем так же спрессовано множество перспектив, как в классическом саду. Искусство предельного сжатия большого в малое, чтобы малое раскрывалось изнутри как бесконечно множимое. Это и Токио, и сад, и портативные плееры и дисплеи – японское мастерство миниатюры. Токио – охапка перспектив, меняющихся с каждым шагом и при этом сохраняющих цельный образ города, точнее, множества городов в одном.

Я побывал во многих японских садах, прежде чем найти «тот самый».

Самый знаменитый в мире сад камней – при буддийском храме Ryoan-ji (Киото). В нем 15 камней, но 15‐й всегда остается невидимым, откуда ни смотри. В этом суть: чтобы в любом твоем деле всегда оставался невидимый камень. Он так меня заворожил своим отсутствием, что в какой-то момент пересчета мне показалось, что камней 16.

The Shosei-en Garden, тоже в Киото. Одно место там обозначено «non-existent» (не существующее). На этом месте камень. Посидел на нем, в несуществующем месте. Ни о чем не думал. Думал ни о чем.

Наконец, сад Shukkei-en, рядом с Художественным музеем в Хиросиме. Пруд, островки, пригорки, чайные домики. Здесь я нашел – и занял – точку абсолютной красоты: открывается перспектива, в которой единственным образом сходятся острова, мостики, купы кустов…

Бывают такие точки в пространстве, где все оно как будто сворачивается вокруг тебя и делает тебя центром мира. Все приходит в идеальный порядок. Некуда и незачем больше идти. Весь твой путь был сюда, а любой путь отсюда – это ошибка или возмездие судьбы, тебе нужно остаться здесь. Вспомнился рассказ В. Набокова «Облако, озеро, башня»117. Здесь было несколько иначе: озеро, острова, мосты и кусты. Все это вдруг так соединилось в одной перспективе, что захотелось заплакать от радости, каждый мостик и кустик был точно на своем месте и ничего не просил, никуда не спешил. Не в этом ли смысл японского сада: дарить тебе соцветие таких перспектив, из которых тебе уже никуда не нужно идти?

Ил. 4. Сад Shukkei-en в Хиросиме

В отличие от набоковского героя, который захотел навсегда остаться в этом счастливом месте, я решил, оставаясь в том же саду, двинуться дальше.

В себе

Сижу в этом саду на мостике, закрыв глаза. Бывал ли ты там, где ничего не происходит, а все происходящее кажется призрачным? Где глубинное ничто или, точнее, всечто не имеет ни вкуса, ни вида, ни запаха? Оно то же самое, что и в муравье, который только притворяется, что он ползет по доске, а на самом деле пребывает в той же тихотьме, какую и ты находишь внутри тебя. У тебя нет глаз и ушей, чтобы вслушиваться и всматриваться в это всечто, да и само оно не звучит и не являет себя, оно за скобками всего, что про(ис)ходит. Клочки пены медленно передвигаются в пруду, но и они несут в себе ту же тихотьму, равную себе и родную всему. И само вечное колебание мира, эти блики солнца, сначала отраженные в воде, а потом пробегающие по крыше деревянного моста над моей головой, – сама эта дрожь мироздания не для того ли, чтобы глубже переживать бестрепетное, недвижимое внутри себя? И чтобы каждая тварь могла найти в себе инакомерную нору и прибежище от этого мелькания снаружи? Если бы не движение, чем бы ощущали мы недвижимое? Сами всполохи бытия, его всегдашний переполох ощутимы мною лишь потому, что во мне есть это неподвижное…

***

Итак, я нашел главное место – и оно оказалось во мне самом. На двадцатый день путешествия по Японии я начал ощущать сады и храмы не как экзотику, а как правильную, только еще не востребованную часть себя, как план и поэтику своего внутреннего пространства. Прощай, Япония! Теперь я могу уже прямо входить в себя, не нуждаясь в наводке твоих садов…

Оказалось, что это не так. Уехав из Японии, я с тех пор за много лет ни разу не побывал в том месте, которое открылось мне тогда в медитации над прудом. Казалось бы, какая разница! Я ношу это место в себе. Оно всегда со мной. У него нет точки на карте. Садись в лесу на любой пенек или на коврик в своей комнате – и медитируй! Но нет. Хотя это место и не в Японии, но путь к нему для меня пролег через эту страну. Через сад с прудиком и мостиком. Волшебный ключ, не повернув который не войдешь в самого себя.

Это состояние, пережитое мною в Греции, 23 октября 2007 года, было кульминацией… но трудно определить, чего именно. Странничества? Ожидания встречи? Пройдя свой путь уже далеко за половину (57 лет), вдруг понимаешь, что любовь – смысл всего, цель всех исканий. И это не абстрактная мысль, не моральная задача, не психологическое самовнушение, не религиозное наставление себе – а самая настоящая лирика: смятение чувств, томление, опьянение, в том числе вином…

Случилось это со мной после посещения горных монастырей в греческих Метеорах. Как бывают монахи-столпники, так есть и монастыри-столпники. Изображают зримо то, чем монастырь вообще является миру, – возносится над ним. Все шесть монастырей расположены на высоких, труднодоступных скалах.

Я любил путешествовать в одиночку. Это, по сути, тавтология, поскольку путешествовать вдвоем или компанией – это путешествовать лишь отчасти, то есть нести с собой часть родного пространства. А себя острее всего познаешь в странничестве, когда сбрасывается жир насиженного места и оголяются мускулы бесприютного существования. Наряду с аскезой затворничества есть аскеза странничества. Уже два с половиной месяца я путешествовал по Франции, Италии, Черногории, Сербии, Болгарии. А дольше всего по Турции: Стамбул, Каппадокия, Эфес, Троя… И по Греции: Афины, Санторини, остров Патмос, Фессалоники… 35 мест ночлега за 74 дня. Сколько я всего уже перевидел! От каналов Венеции до скал Каппадокии, от Айя-Софии до Олимпа. И везде искал путеводную нить, которая из лабиринта впечатлений выведет к чему-то главному. Много раз я испытывал волнение, но волны эти улеглись, а я стою все на том же берегу…

И вот, спустившись с монастырей в Метеорах, у их подножия, в городке Калабаку, в таверне «Дионис» я испытал какое-то пьянящее состояние свободы и влюбленности – как будто главную любовь я еще не нашел, но уже получил знаки ее предстояния. После многих дней жизни всухомятку сижу у камина, один в пустой таверне, за бутылкой красного вина и куриным сувлаки. Звучит греческая песня, протяжно-лиричная, как русские. В камине потрескивает огонь. Пишу, глядя на него и как бы подражая ему. Не о том ли ницшевский Заратустра, божество огнепоклонников? Другим божеством для Ницше был Дионис – «Рождение трагедии из духа музыки». И вот я в стране рождения трагедии пью вино и слушаю музыку в «Дионисе».

Между Олимпом, где я недавно побывал в обществе языческих богов, и Метеорами, где я сегодня чтил иного Бога, – лишь 70 километров, по шоссе – меньше двух часов пути. Да и сама таверна «Дионис» – это как бы кусочек Олимпа, приникший к подножию Метеор. В какой-то момент опьянения – то ли воздухом высот, то ли жаром огня – для меня исчезла эта разница между много– и единобожием. Это все Греция: ее горы, ее монастыри, ее вера и праздник, ее духовное веселье. Ее пути к любви. У нас – одно слово, а у греков это и эрос, и филия, и агапэ, и сторге, и людус, и мания… Восторг, дружба, жертва, нежность, игра, одержимость… Хочется слить все эти виды любви в нечто огромное и обратить ее на такую же всеобъемлющую личность.

Чем заменить любовь – ее робость, томление, надежды, печаль? Разве что созерцанием огня? Но любить – это не созерцать огонь, а быть им. Откуда взять это вспыхивание, волнистость, разгоряченность, это пощипывание жара на щеках? Бердяев сказал, что в основание своей философии положил свободу. Господи, что мне свобода! Мое основание – любовь.

Я был в лирическом настроении. Это когда думаешь о другом человеке и мысленно соединяешь себя с ним. Недавно я пережил трудные дни, когда мне казалось, что я теряю этого человека. Теперь я снова почувствовал живую связь с ним. И на что я ни смотрел, все говорило мне об этой внутренней связи, столь же естественной, как пылание огня или течение реки… Но все-таки оставалось и беспокойство: ведь он такой особый – куда его уведет новая мысль или перемена настроения? И вдруг подумалось: как счастлив тот, кто находится в лирических отношениях с Богом! Можно ездить по всему миру и в самых дальних уголках находить его следы, послания, вести… Как часто ты ведешь машину, плаваешь в бассейне, корпишь над рукописью и при этом думаешь о другом человеке, видишь себя и все окружающее его глазами, водишь его с собой по улицам и показываешь людей, деревья, здания, выбираешь вместе с ним блюда в ресторане и товары в магазине. Но ведь и Богу можно все это показывать, и спрашивать его обо всем, и делиться всем – с Тем, кому ничто не мелко. Ведь он так тщательно отделывает зубчики кленовых листьев и их осеннюю раскраску – у каждого своя. Почему бы ему не поучаствовать даже в твоем выборе свитера или галстука?

Зачем же мы любим недоступных или непостоянных, волнуемых всеми случайностями жизни? Кажется, что Творец далеко, его не коснуться, не обнять; но ведь и твое лирическое волнение вызывается тем, кто далеко от тебя… Может быть, я начитался Руми, суфийского поэта и пророка, книгу которого возил с собой по Турции, а теперь он, опьяненный любовью к Богу, следует за мной по Греции?

Радио «Метеора» передает духовную музыку. Оказывается, есть и такое радио на пути в небеса… Как приятно пьянеть у огня! Не различить жар изнутри и снаружи, лоб и щеки горят. Вино и пламя – дружная, веселая чета… Не ищи избавленья от любви. Никогда не исчезает надежда на Встречу… Важно, что есть место огня и он рассыпает вокруг жар и искры. Но есть огонь – и есть угли, яркие, пламенеющие, но без воздушного потока в них. Неужели и я постепенно превращаюсь в уголь? По возрасту положено, но жаль того огня, что просиял над целым мирозданьем, и в ночь идет, и плачет, уходя (Фет).

Так в одиночестве переживал я эту любовную смуту… Наступали вечерние часы, и таверна уже наполнялась – разговорами, смехом, звоном бокалов. Все эти шумные веселые люди были моложе меня. Я почувствовал, что занимаю чужое место, – и ушел по ночной дороге в свою гостиницу. Прощай, Дионис!

…Тогда мне казалось: старость и конец уже не за горами. Спустившись с Олимпа, на вершине которого танцевал Дионис, и с Метеор, где монахи и ангелы умещаются на кончике иглы, я уже ясно видел расстилающийся передо мною ровный нисходящий путь, спуск по другому склону жизни… Я и не подозревал тогда, сколько обрывов и подъемов еще предстоит, сколько огней еще разожжет на моем пути этот веселый бог.

Это было в Англии, в Озерном крае, где мы путешествовали с будущей женой, вбирая вместе с ландшафтами поэзию У. Вордсворта и С. Кольриджа, эстетику Дж. Рескина и прерафаэлитов. Посещали их музеи. По озеру плавали лодки с алыми парусами, по зеленым берегам разгуливали стада белых барашков. И все это: озеро, стихи, полотна, старинные вещи и интерьеры – сливалось в гармонию и душевный покой.

Однажды вечером мы ужинали в ресторане, пили отличное вино, беседовали под прекрасную старинную музыку. Тонкое понимание друг друга, полное растворение душ… И вдруг на меня налетело чувство грусти, природу которой я не мог осознать. Обычно грусть – это угнетенность, упадок внутренних сил, когда жизнь предстает в мрачных или серых тонах. А здесь все было ровно наоборот – состояние переполненности тем прекрасным, чего даже не может вместить душа.

Особенно резко эти пределы души обнаруживаются, как ни странно, в ее счастливых состояниях. Ведь к ним же и стремится! Но именно поэтому страдает от своей ограниченности перед опытом слишком большой радости и любви. Именно то, что наиболее желанно, может оказаться для нее чрезмерным. В такие минуты душа испытывает грусть не от нехватки чего-то внешнего, а от нехватки себя. Это не «печаль» в пушкинском смысле («печаль моя светла, печаль моя полна тобою»), то есть печаль разлуки, осветленная внутренней близостью, надеждой на встречу. Наоборот, это грусть полной близости, черту которой не дано переступить, – грусть, которая настигает нас именно на вершине счастья или наслаждения.

Похожее возникает в любовной близости, которая достигает некоего предела – и не может перейти его, вызывая внутреннее оцепенение даже на пике бурной страсти. Не об этом ли у А. Ахматовой в одном из самых загадочных ее стихотворений?

Так тоскует душа, уже неспособная отдаваться порывам. У Игоря Северянина есть стихи с характерным заглавием «Бесстрастие достижения» – о той же заветной черте, когда любовь, одерживая победу, уже не может ее сполна пережить, эмоционально освоить: «Но сердце слишком быстро билось, / и я усталость ощутил».

Сходную грусть мы испытываем перед всем прекрасным, возвышенным, сверхзначимым, которое превышает нашу способность переживать и поэтому становится невыносимым. На берегу моря, при свете заката, распахнутого во всю небесную ширь… Перед лицом ребенка: вместить его сияющую улыбку бывает не под силу, хочется подтолкнуть случайного прохожего: да взгляни же! Остается либо отвести взгляд, либо привлечь взгляд других, чтобы действие этих чар распределилось поровну. Об этом – в рассказе А. Чехова «Красавицы»:

Единственное, что я точно запомнил о ней, – имя Зоя. В моей жизни больше не было женщин с таким именем. Да и эта – была ли?

Лето 1968 года. Мне – 18. На теплоходе от Кеми до Соловков собралось много студенческих групп. Раньше они разъезжались в разные экспедиции по всему Северу: фольклорные, этнографические, археологические, диалектологические… А теперь собрались здесь, чтобы удостоиться награды за свои труды – путешествия на легендарные Соловки.

Забегая вперед: на Соловках меня ждало не то что разочарование, но некоторое недоумение. Там практически ничего не было. Монастырское прошлое было сметено эпохой безбожия и репрессий, а лагерное – последующей эпохой оттепели и реабилитаций. Чувствовалось, что это очень памятное место, утопленное в волнах истории, но память о чем оно берегло? Ни про монастырь, ни про лагерь особого назначения нам не рассказывали – просто водили и показывали полуразвалины. Пустопамятное место. История с нулевым выходом, сама себя уничтожившая. Знак истории без означаемого…

Я стоял у кормы и смотрел, как теплоход разрезает воду, как бегут белые пенистые полосы и расходятся вдали. Она подошла и встала рядом.

– Тебя зовут Миша?

Кажется, я видел ее первый раз. А может быть, она и раньше мелькала в университетских коридорах?

– Откуда ты знаешь?

– Я про тебя знаю, – загадочно усмехнулась. – А меня зовут Зоя.

Я не помню, о чем мы говорили, но это было примерно как пена, тянущаяся за теплоходом, светлая, блестящая и быстро оседавшая в темноту воды. Можно бесконечно на нее смотреть – а о чем она, куда и зачем исчезает? Мы плыли и говорили… И вдруг по радио для студенческого рейса врубили Окуджаву – «Старый причал».

Мы притихли, стояли рядом, молча дослушали до конца.

– Послушай, – сказала она, – мы здесь потеряемся. Столько разных групп, и при высадке нас развезут в разные стороны. (Откуда она это знала, может быть, не первый раз путешествовала на Соловки?) Так что на всякий случай здесь попрощаемся. А потом обязательно увидимся на факультете. Надо будет серьезно поговорить. Ты меня наверняка увидишь, или я тебя точно найду.

Она отошла, и больше я ее не видел. Ни на теплоходе, ни на главном острове, ни на соседнем маленьком, куда нас тоже возили. Ни на факультете. Она ко мне так и не подошла. Может, и не искала. И я ее не нашел. Возможно, она мелькала где-то среди студентов. Я подходил, но это оказывалась не она, совсем чужой взгляд, без улыбки…