© Е. Анисимов, 2022

© С. Тихонов, дизайн обложки, 2022

© ООО «Новое литературное обозрение», 2022

Никогда не думал, что начну писать нечто мемуарное. Моя жизнь уже столько десятилетий стремительно неслась напропалую, и некогда было оглядываться назад, да и, честно сказать, не очень-то и хотелось оборачиваться – сколько я глупостей и ошибок в прошлом наделал, сколько сказал слов не к месту, стольких людей обидел, что порой рдеют от стыда и сожаления за содеянное мои уши. Но вот внезапно, благодаря ковиду в сочетании с моим, увы, почтенным возрастом, произошла перемена. Я с детства, со времен увлечения пиратскими романами, помнил редкое для почтенной публики слово маронинг. Так называется высадка наказанного за что-то моряка на первый попавшийся кораблю необитаемый остров. Да на прощание капитан весело кричал бедняге: «Джон, назначаю тебя губернатором острова!» Для многих это была лишь оттянутая по времени голодная смерть, а некоторые все же (в зависимости от ресурсов острова, удачи и трудолюбия) выживали и даже процветали. Наш маронинг, или «губернаторство» в совершенно необитаемой деревне, начался в марте 2020 года и длится вот уже второй год, причем маронинг развивается по второму, благополучному, сценарию, а новый теплый дом с печкой и уютной лежанкой (получившей название «Тысяча котов» из-за совершенно кошачьего нежного тепла, излучаемого ею), исправная машина, «Пятерочка», «Красное и белое» в 40 километрах от нашей пустой деревни, интернет и зум сделали маронинг совершенно комфортным, общение с природой, при полном отсутствии людей, нервных новостей по «Эху» – благостным. Как-то я взялся пересматривать в компе старые файлы и вдруг обнаружил отрывочные дневниковые записи (вести ежедневно дневник у меня никогда не хватало терпежу, но вот что-то интересное я стремился записывать). И в этих старых файлах оказалось немало забавных, памятных, любопытных историй, заметок, наблюдений из моей и чужой жизни и даже одна сказка и изрядная публичная речь. И все это не показалось мне так уж глупо – между мной и этим материалом уже возникло расстояние, некая перспектива, которая в моем возрасте уже измеряется десятилетиями, и справедлива французская пословица: «Il faut donner du temps au temps» («Надлежит времени дать время»). Несколько переработанных из этого материала новелл я поместил на своем чате в фейсбуке и стал получать на некоторые из новелл по полсотне, а порой и по сотне лайков. У меня фейсбучных друзей относительно немного (около трех сотен), поэтому такое число лайков, да и порой с комментариями, меня поразило: значит, моя писанина оказалась кем-то востребованной. Это обстоятельство обычно меня воодушевляет больше, чем привычное для автора ожидание наживы, а неосторожное письмо Иры Прохоровой, давшей совет собрать публикуемые новеллы в виртуальную папочку, чтобы потом издать на бумаге, осмыслило весь мой псковский маронинг. Возникла, правда, проблема, в какой последовательности всю эту пестроту размещать: по алфавиту скучно, по хронологии – нелепо, ибо прошлое и нынешний день в новеллах переплетаются, да и порой я не помню, когда что произошло и произошло ли вообще именно так. Поэтому последовал примеру одного французского новеллиста шестнадцатого века: написал названия всех новелл (кроме одной, сознательно помещенной в самом начале книги на листочках, вышел на галерею и бросил пачку этих листочков по ветру в сад, а потом собрал. В таком, определенном случаем порядке, и публикую их ныне. А читателю уже судить, катит все это или не катит.

Известно, что существует ряд (так называемых бродячих) сюжетов художественных произведений, находящих непосредственное отражение в жизни: граф Монте-Кристо, Ромео и Джульетта, Одиссея. Мой сюжет – самый заезженный – Золушка. Словом, непросто складывалась судьба героя. Я родился после войны в подмосковном городке, за сто первым километром. Здесь селились бывшие политические, а главным образом – уголовные преступники, которым был запрещен въезд в столицу. В доме на соседней улице маялась некогда Марина Цветаева. В пору моего детства ссыльные уголовники определяли общую стилистику жизни нашего квартала. Скандалы, матерщина, поножовщина и другие «прелести» криминального мира соседствовали с жизнью обыкновенных городских семей вроде нашей.

Второе, что определяло мою жизнь тогда, – безотцовщина. Родитель бросил нас с мамой, когда мне не исполнилось и трех лет, и с тех пор я больше его не видел. Для подростка это была глубокая и долго не заживавшая рана. Никогда не забуду моих героических походов в баню. Маме водить меня, достигшего семилетнего возраста, в женский день стало уже невозможно, и я ходил в мужской день самостоятельно – мама доводила меня до бани, а потом терпеливо ждала на улице – обычно коридор был заполнен донельзя жаждущими омовения. Помню, как был для меня страшен шипящий кран горячей воды, как тяжело было стаскивать из-под него полную почти кипятка шайку, часто в раздевалку я выходил недомытый, в мыле, пока какой-то дядька не объяснил, как надо мыться: сначала вымыть дочиста голову и забыть о ней, потом намыливать одну руку, другую, потом ноги, потом грудь и т. д. Это была наука! Но порой мужики в раздевалке шутили: опять не домылся, глазки-то черные! Из-за безотцовщины так и не исполнились горячие мальчишеские мечты: иметь велик с мотором, выстрелить из настоящего ружья, сходить с отцом в ночное, лежать уютно в лодке и смотреть в бесконечное звездное пространство. Третья особенность моей детской жизни – повальное пьянство в городе, во дворе, в семье. Моя бабушка (а я многие годы жил с ней, точнее, с ее сестрой – моей крестной) работала сторожем на ликеро-водочном заводе, и поэтому дома «праздник жизни» никогда не заканчивался. Тогда-то я невзлюбил советскую власть. После того, как веселые гости расходились из нашей кухни, по радио, которое вещало в режиме нон-стоп, в полночь звучал гимн Советского Союза, первые такты которого и до сих пор мне напоминают провал в бездонную яму. Задремавшая к этому времени крестная просыпалась, слезала с печки и выключала свет в моей комнате как раз в тот момент, когда я дочитывал книгу до самого интересного места. Посему на гимн у меня выработался условный рефлекс, как у собаки Павлова на удар током.

Несомненно, книги были главной отдушиной в моей жизни. Я читал всегда и везде, особенно любил лежать на высокой крыше сарая или в особом гнезде, которое устроил из досок в развилке развесистой березы. Голубые томики Жюля Верна, розовые Вальтера Скотта, пестрые Фенимора Купера, сиреневые Джека Лондона, сборники «На суше и на море», пиратские романы о капитане Бладе и ему подобных отважных героях заполняли мое существование. А восхитительный роман Штильмарка «Наследник из Калькутты» и бессмертный «Остров сокровищ» Стивенсона!? Карты этого острова я рисовал непрерывно, все усложняя и усложняя их! Я изрядно скучал на уроках истории – учебник я прочитывал в первый же день, как только покупал его в конце августа в магазине со странным названием «Когиз»… да и вообще знал историю значительно лучше учительницы, дерзко порой поправляя ее, как ныне делают студенты, проверяя сказанное профессором по Википедии, которая, как известно, врать горазда…

Были еще два обстоятельства, определивших мою дальнейшую судьбу. Первое – это Слобода. В километре от моего дома, на противоположном берегу речки Серьи (ославянившейся в Серую) возвышался Успенский монастырь – бывшая Александрова слобода, опричная столица Ивана Грозного, место некогда страшное, лютое. Многое там было достроено позже, в XVII–XVIII веках, но главные соборы и колокольня сохранились со времен царя-убийцы. В Троицком соборе, возле медных врат, украденных Иваном из Великого Новгорода во время кровавого погрома 1570 года, меня крестили в старинной каменной купели, потом сюда меня приводила крестная на богослужения, которые совершенно не волновали меня. Зато, стоя в храме, я вспоминал страницы «Князя Серебряного» и думал: «Вот тут стоял князь, а тут – Малюта Скуратов, а вон оттуда выходил сам царь». Порой даже казалось, что царь Иван присутствует здесь, особенно в сумерках. Иногда со свечой в руке я поднимался по узкой лестнице на колокольню, с площадки которой якобы слетел на кожаных крыльях отчаянный русский мужик, и видел над собой низкие, покрытые копотью потолки. Наверное – думалось мне, – это копоть еще от факелов времен Ивана, который тоже по этим же высоким и стертым каменным ступенькам залезал наверх трезвонить в колокола. Огонь свечи колебался от сквозняков, дрожь страха и восторга пробивала меня в те минуты. А еще вместе с приятелями мы искали следы подземного хода из Слободы к реке (нет в России ни единого известного места, где не бытовало бы предание о тайном подземном ходе). Нас вела мечта прославиться на весь мир: найти, подобно героям романа «Бронзовая птица», клад, либерию – библиотеку Ивана Грозного, – ведь считалось, что она где-то тут закопана. Наши раскопки обычно были недолгими – хозяева огородов, окружавших монастырь, гнали нас в шею с нашими лопатами и ломами. Но все-таки раз нам крупно повезло – мы выкопали полуистлевшую рукоятку сабли. И тогда меня будто током дернуло: буду историком – и никем другим!

Второе, что оказалось очень важным в моей жизни, – это радио, точнее, две увлекательные радиопередачи, которые я всегда слушал и которых ждал с нетерпением. Одна называлась «Клуб знаменитых капитанов»: о необыкновенных морских приключениях, о пиратах и мореплавателях, а другая – «Юнга Захар Загадкин» – о географии. Захар голосом актера Льва Дурова рассказывал удивительные вещи, а потом задавал загадки типа: «Маленький Зяблик прилетел в гости к другу Талсану…» Нужно было найти на карте эти объекты и написать об этом в редакцию – и даже получить за правильный ответ почетную грамоту Всесоюзного радио! И я часами просиживал с атласом и сочинял письма, начинавшиеся словами: «Дорогой Захар! Вам пишет ученик 4 класса… Я нашел реку Зяблик, которая впадает в озеро Талсан…» – и т. д. С тех пор я отлично знаю географию России и сопредельных стран. Но почетной грамоты от редакции (тогда так и писали: «Дорогая редакция!»), увы, я не получил – а так жаждал! Смешно, но все детство и юность я почему-то страдал от неполучения грамот и медалей и страшно завидовал их обладателям. Позором и разоблачением закончилась наша с приятелем интермедия с утоплением на реке, ломившая, по моему расчету, на получение медали «За спасение утопающего». Потом эта жажда славы прошла.

Но больше всего на свете я любил читать, и когда отправлялся менять книгу в районную библиотеку, то последний квартал уже не мог пройти спокойно, а, прижимая книжку к груди, мчался во весь дух, будто на пожар. Эти рывки мне впоследствии пригодились. И вот однажды в каком-то пиратском романе я прочитал: «Наш корабль вошел в Канал (Ла-Манш. – Я. С.), и после стольких лет скитаний я увидел, наконец, родные белые скалы Дувра». Я был потрясен: «Белые скалы Дувра!» Это было так захватывающе-романтично, так разительно диссонировало со скучной и серой жизнью простиравшегося подо мной грязного, унылого двора, по которому лениво бродили куры, а под забором спал пьяный сосед дядя Витя, так влекло меня в некую романтическую туманную даль, где «капитан, обветренный, как скалы…» и т. п.

Я, несомненно, отличался от своих ровесников этим пристрастием к чтению, своей особой жизнью вне мира, который меня окружал. Много лет спустя моя мудрая жена, познакомившись с моими незатейливыми родственниками, сказала, что я… явно не из их семьи, что меня, верно, подменили в роддоме… В ответ я пошутил в стиле Полиграфа Полиграфовича про кровь ньюфаундленда в нашем роду, а потом вдруг вспомнил рассказ матери, как однажды, зимой, они с бабушкой отправились в гости в пригород Замчаловку, к дальним знакомым. Туда они взяли с собой и меня, двухлетнего, плотно укутав и посадив в детские саночки. И, когда поздно вечером обе пьяненькие бабы, распевая «Рябину кудрявую», уже приближались к нашему дому, вдруг обнаружилось, что саночки-то пусты! – по дороге они меня потеряли! Тотчас протрезвев, они в ужасе бросились назад и через два квартала нашли меня, мирно спящего в сугробе. Вот тогда-то, видимо, ангел и подменил меня… Так что перед вами – это вовсе не я!

Какое-то время я страшно увлекался авиа– и судомоделированием, и вершиной моего творчества стала модель чайного клипера. Соседний пруд показался мне слишком тесным для такого роскошного корабля, и я отважно отправился на весенний разлив реки, спустил «Фермопилы» на воду, ветер надул паруса, и отлично построенный клипер, тотчас взяв крутой бейдевинд, умчался вдаль… Напрасно я бежал, стремительно огибал овраги и препятствия на пути вдоль берега – бесполезно, он уплыл в неведомое – не иначе, как к белым скалам Дувра. Недавно он ко мне «вернулся»: я издал детскую книгу «От мачты до киля» – об устройстве парусного корабля в память о моих умчавшихся «Фермопилах» – и даже получил за нее премию Госкомиздата с замечательным названием «Читаем вместе». Чтение в семейном кругу по вечерам является для меня и до сих пор ярчайшим символом, одним из несравненных достояний и наслаждений мирной и уютной семейной жизни.

Но жизнь брала свое, окружение и двор все сильнее затягивали меня-подростка, и мать после трех моих приводов в милицию и шести двоек в четверти совершила неординарный поступок – резко изменила нашу жизнь: завербовалась в воинскую часть (она была бухгалтером) и увезла меня в Белоруссию. В одно мгновение я оказался среди безбрежных лесов, за тремя рядами колючей проволоки, в маленьком гарнизонном поселке, где были пять панельных домов, школа, плац-площадь, клуб, больница, стадион. Класс состоял из пяти-шести учеников-паинек, офицерских детей в чистеньких костюмчиках, и не учиться там было просто невозможно. Плюс самодеятельность: попавший в армию театральный режиссер Миша ставил патриотические пьесы, и в одной из них – про партизан, с белорусским названием «Выбух» (Взрыв) – я играл гестаповца, который пытал юную героиню-подпольщицу… Зрители, сочувствовавшие юной героине, бросались в меня сливами. И еще в моей жизни появился Александр Иванович…

Это был молодой учитель физкультуры. Он приметил во мне одно важное для бегуна качество – на последнем круге я мог без напряжения, резко, прибавить в скорости и уйти от пелетона (группы бегунов). Он сказал, что если я согласен, то он сделает из меня олимпийского чемпиона на полуторке (1500 м). При этом нельзя не ценить его честность: Александр Иванович признался, что, уцепившись за меня – золотого мальчика, – он выберется из этой дыры. В этом был резон. Тренер по легкой атлетике не похож на тренера командной игры. Он может вести спортсмена всю его карьеру. И порой на крупных соревнованиях я замечаю их. Они стоят в первых рядах зрителей (им не дают пропусков в тренерскую зону) с секундомером в руке и, преодолевая шум трибун и расстояние, кричат что-то своим воспитанникам, пробегающим по дорожке, так они ведут график забега – самое важное для бегуна. Я согласился, и началось…

Вообще спорт необыкновенно важен для молодого человека. Тут, в сжатом виде, вся жизнь: и тревога, надежда, и мандраж перед стартом, как в первый раз с женщиной, и возбуждающий шум толпы (в этом смысле понимаю азарт лошадей на ипподроме), и внезапная сухость во рту, и невесомая теснота шиповок на ногах, когда вступаешь на гаревую дорожку. Стартовый выстрел срывает тебя с места и запускает внутренний секундомер, как таймер на мине из финала западных триллеров о герое, спасающем за эти секунды мир. Кажется, что в беге ты не дышишь, лишь свистит в ушах воздух, и молотом стучит сердце. Но и в эти три-четыре минуты ты успеваешь и подумать, и проявить расчетливость, терпение, хитрость, и, конечно, риск и волю, как ни банально звучит, к победе. А в конце так ослепительна радость торжества, когда ты первым утаскиваешь грудью такую податливую финишную ленточку, а она, твоя пассия на трибуне, видит этот ошеломительный триумф! Победа всегда и везде нужна человеку, она поднимает степень уважения к себе. И, конечно, за всем этим стоит (увы, опять очевидная банальность) труд, тяжелейший труд. Каждое утро тренер будил меня, и до школы два часа я тренировался по его программе, которая должна была вывести меня (согласно его многолетнему плану) на пьедестал почета Олимпиады 1972 года в Мюнхене (помню, более всего он опасался кенийских бегунов и постоянно примеривался к ним). После уроков мы шли на вторую двухчасовую тренировку или бежали в лесу кросс на выносливость. Потом он массировал мне ноги. Все было по-честному – а в наши дни ему впаяли бы статью по педофилии. И так каждый день два долгих года. Он прогонял меня с танцев, не давал глотнуть пива и, внезапно выйдя из-за угла школы, вырывал из моего рта сигарету. Он запрещал мне даже болеть и страшно ругался, если я простужался. Каждую неделю Александр Иванович давал моей матери меню для меня, и, если у нас не хватало денег, он покупал продукты сам – при том, что у него была своя семья, а зарплата школьного физкультурника невелика и ныне. И результаты мои непрерывно улучшались – в 8-м классе я стал победителем в воинской части, обойдя взрослых мужиков на двух дистанциях, и получил третий взрослый разряд, последовали окружные, городские, областные соревнования, второй, первый взрослые разряды. Мы отправили в округ документы на получение звания кандидата в мастера. Когда я был в десятом классе, тренер стал планомерно готовить меня к поступлению в Ленинградский институт физкультуры имени Лесгафта, для чего собирался ехать со мной в Ленинград и там поселиться, чтобы вести меня дальше по графику чемпиона. Вот тут-то и стали возникать возрастные проблемы: ведь мой мир оставался предельно аскетичным, тогда как все парни уже имели девушек и хвастались победами иного свойства. Я же, как идиот, накручивал круги на школьном стадионе, отмечая пройденное выброшенными из кармашка спичками, а они там, в кустах, шуршали и пыхтели. И это, выражаясь современным языком, напрягало.

Но важнее было другое – мне не хотелось идти в большой спорт. Александр Иванович делал из меня профессионала последовательно, по-научному, он жестко вел меня по жизни и… тем самым подавлял мою романтическую личность, угнетал мой вольный дух. Между тем я по-прежнему читал запоем исторические книги (и даже вполне научные – помню, как осилил сборник статей о 1812 годе и замахнулся на Рене Декарта, обменяв его в солдатской библиотеке на «Каменный пояс» Федорова), и еще – я по-прежнему слышал зов белых скал Дувра, я отчаянно хотел быть историком и никем другим. И вот, после получения аттестата зрелости, в одну из дождливых ночей я вышел из дома (мама уже уехала в другую воинскую часть, и опустевшую квартиру мне предстояло сдать коменданту), написал тренеру прощальную записку, пролез через дыру в колючке – так ходили наши солдаты в самоволку, – в темноте прошел по лесной дороге несколько километров, поймал поутру попутку и… уехал в Ленинград. Больше я никогда не встречал своего тренера. И вот я перед вами… Полсотни лет с той самой ночи меня мучило чувство вины перед Александром Ивановичем, но я не мог поступить иначе, я не мог жить без свободы и истории, в которой и обретал свободу. И еще – белые скалы Дувра тоже не давали мне покоя и нередко грезились по ночам. И вот, достигнув семидесяти лет, я осуществил детскую мечту – поехал в Нормандию, сел в Кале на паром и… увидел белые скалы Дувра, те самые, которые Набоков называл «сахарными». Это удивительное зрелище – за несколько десятков верст от берега, на фоне синего неба, в утренней розовой заре, из серых вод Ла-Манша возникло будто бы неземное мерцание, потусторонний свет, а потом начала расти вверх и разворачиваться в ширину ослепительно белая, как альпийский снег, полоса, затем она стала превращаться в окаймленную сверху зеленью лугов гигантскую стометровой высоты белую стену английского берега. Это и были белые скалы Дувра! Свершилось!

Как-то ранним зимним утром 1991 года зазвонил городской телефон (впрочем, тогда иного и не существовало), и женщина на ломаном русском языке (быстро, впрочем, перешедшая на английский) сообщила, что на мое имя из США пришла продовольственная посылка и что надлежит (непременно с паспортом!) явиться… а далее был указан адрес у черта на куличках, вроде Оккервиля… В общем, Ultima Thule. На семейном совете решили ехать за даром на машине, москвич не заводился, пришлось снимать аккумулятор, подзаряжать его дома, в тепле. Наконец, к вечеру экспедиция выехала к цели по мрачному, утопавшему в снегах тогда еще Ленинграду. Время было голодное. Конечно, мы с голоду не умирали: моя мама, собрав со всей семьи карточки, отоваривала их в длинных очередях – тогдашнем центре информации «где и что достать». Мы же добывали деньги кто как мог. Жена моя непрерывно переводила книги наших американских коллег – открывшаяся для них возможность опубликоваться в изучаемой стране вдруг стала сбывшейся сказкой, и они получали под это гранты для переводчицы. Я же читал лекции на предприятиях от Общества книголюбов. Вообще это было святое книжное время, когда победители популярнейшей телепередачи «Что? Где? Когда?» получали в качестве приза книги, а омерзительный дух наживы еще не витал над их круглым, с коником, столом. Впрочем, у меня были заготовлены два проекта на совсем уже голодное бессоветское будущее. Согласно первому проекту, на деньги (огромные – пятьсот долларов!), внезапно свалившиеся на меня из Фонда Сороса, как и на ряд других интеллигентов Ленинграда, я купил к своему москвичу прицеп, а также мотоблок. Мною двигала надежда взращивать в только что обретенном за восемьсот рублей псковском имении величиной с гектар картошку и ею зимой питаться. Второй проект был интересней. Я стал ходить в какой-то ДК (типа пищевиков) на курсы печников. Расчет был прост: получив сертификат печника («Мы – печники, и дух наш молод!»), я соберу из непьющих докторов наук бригаду (два-три человека), и летом мы примемся класть печки в садоводствах, а зимой на заработанное безбедно сидеть в «Публичке». У этой инициативы существовали реальные перспективы: известно, что все печники – люди необязательные в деле, но обязательные в пьяни, а тут являемся мы – трезвые, серьезные, с сертификатом в рамочке. Фронт же работ был тогда необычайно велик, всех властно позвала к себе земля (жрать-то было нечего!), а как уж холодна бывает наша «карикатура южных зим», все знают и цену хорошей печке – тоже. Проекты, правда, потом заглохли сами собой – начались грантовые поездки в Америку и Японию…

Итак, мы ехали и ехали себе по зимнему городу, проваливаясь в дорожные ямы, залитые ледяной окрошкой. Наконец, прибыли на окраину – там, на Оккервиле, я никогда до этого не бывал и с тех пор – тоже, держа в сознании образ этой местности, гениально созданный Татьяной Толстой. И там мы нашли освещенный (а уже стемнело) вагончик, возле которого на крылечке стоял мент, ютилась небольшая, тихая очередь… Жена осталась в машине, охраняя ее от угона (что с этой несчастной машиной потом, после двух неудачных для угонщиков попыток, все-таки и случилось), а я стоял, переминаясь на морозе, в очереди и делал предположения о континуальности каузальных оснований происшедшего, пока не вычислил дарителя и с теплотой думал о том самаритянине, который прислал мне «ножки Буша» – именно из одних куриных ножек состояла такая посылка. Я так и видел сквозь время и пространство, как он – лучший из всех встретившихся в моей жизни директоров научных институтов – сидит в своем уютном офисе в Вашингтоне и, склонив свое доброе, румяное и умное лицо в огромных очках, подписывает чеки на мясные посылки нескольким таким же, как я, бедолагам, которые после годичного гранта в его институте упрямо вернулись в студеную Россию, хотя могли и остаться. В начале 1990 года, когда Горбачев опомнился и предпринял попытки пугнуть распоясавшуюся парочку, Вильнюс и Ригу, и в стране запахло репрессиями, директор предлагал мне подать на грин-карт, но я отказался – как говорил лесковский Левша в ответ на подобное предложение: «Мы к своей родине привержены, да и глаз наш пристрелявши». Известно, что издали, из-за бугра, все, что происходит в России, кажется значительно страшнее, чем на самом деле там, в России, «бездны на краю». Эта посылка – трогательное внимание далекого друга – несказанно согревала мою душу в наступивших сумерках, да я и сейчас бесконечно благодарен ему и госдеповским организаторам этого чудесного мини-ленд-лиза.

«Ножки Буша» пришлись как нельзя кстати – это был медовый месяц русско-американских отношений, к нам устремился непрерывный поток западных гостей, самых разных, порой случайных. Сначала ехали профессора, потом по их наводке зачастили аспиранты. Помню такого юношу из Америки, который сопровождал груз соли почему-то в Соликамск, или английского историка-писателя, которому нужно было позарез сочинить книгу о Потемкине… Но в основном приходили слависты, которые, наконец, смогли свободно приехать в страну, язык, литературу и историю которой они столько лет и за такие гроши изучали. Я всегда поражался их любви к России, которая и для родных своих детей – злобная мачеха, бесчеловечная, закрытая гулагская страна, а уж для них – тем более… Не забуду, как в 1967 году, я, движимый любовью к старине, отправился по тому маршруту, который буквально вскоре превратился в «Золотое кольцо России». В Ростове Великом я стал фотографировать на свою убогую «Смену-4» местный кремль, и тут внезапно на меня, бородатого незнакомца, напали бдительные ростовчане. Они грубо закрутили мне за спину руки и повели таким унизительным образом (как ныне водят приговоренных к пожизненному заключению убийц) в местную кутузку. И только студенческий билет истфака спас меня от неприятностей, но пленок спасти не удалось – дежурный их, к моему несказанному горю, засветил…

И вот они, слависты – эти искренние любители России, – движимые самыми добрыми чувствами, как птицы весной, летели к нам и… попадали на наши кухни, переживавшие тогда свой звездный час – позже мы стали просто водить гостей в открывшиеся во множестве рестораны. А как известно, гостей принято угощать по-человечески, то есть кормить, что тогда было крайне непросто. Помню жену моего московского приятеля, которая тихонечко плакала в коридоре, страшась, как бы иностранный гость в ответ на ее обязательный для радушной хозяйки вопрос: «Еще?» – действительно не попросил бы добавки: в закромах у нее было хоть шаром покати, как и в окрестных магазинах. А тут двадцать кэгэ ножек! «Гуляй, Ваня! Ешь опилки, я хозяин лесопилки!» Ах, эти белые ножки… черт! – тянет цитировать Пушкина! В общем, почти все эти ножки съели американские гости и кот Кирюша, который поститься ради светлого будущего России не собирался и посему громко страдал от отсутствия мяса, узнаваемо, немного по-китайски, выговаривая это слово: «Мсяо!» Из этого пассажа читатель, конечно же, уяснил, что я тогда, в тот темный вечер, посылку с ножками имени президента № 41 получил и донес до машины благополучно. Последнее слово употреблено здесь не случайно. Выйдя на крыльцо вагончика с драгоценной посылкой в обнимку, я вдруг заметил то, чего не увидел раньше (правильно Набоков писал, что отличительная черта русской интеллигенции – невнимание к деталям): вдоль всей улицы, на расстоянии сорока-пятидесяти метров друг от друга, переминались на морозе страшенные амбалы – квадратноплечие мужики в ловких коротких куртках и черных лыжных шапочках. На мой немой вопрос, что бы это все значило, мент на крыльце сказал: «Все, товарищ, под контролем, это наши люди, охраняют дорогу до остановки автобуса – были случаи, когда хулиганы отбирали у старушек посылки…». Господин Буш! (хотя и покойный!), мы помним ваши ножки! Спасибо!

Сегодня, 27 февраля 2020 года, гуляя в дождливый и сумрачный вечер по Покровке, я дошел до Земляного вала и остановился в недоумении: неведомо откуда сверху неслась мелодичная музыка, она прерывалась, и женский голос размеренно произносил: «Двести тридцать два, двести тридцать три, двести тридцать четыре» – и так до двухсот сорока, а потом вновь звучала электронная музыка и неведомый голос снова отсчитывал: «Двести тридцать два, двести тридцать три» и т. д. Спускался густой туман, столб, с которого слышался замогильный голос, в нем исчез, как и перспектива, и мне – зрителю жутковатых фильмов про появление «Неведомого» или про десантирование на Землю инопланетян – стало как-то не по себе. И я обратился к стоящему рядом под зонтиком молодому человеку с вопросом, что бы эта хрень значила? Он неожиданно обернулся и радостно воскликнул: «Как? И вы тоже слышите это? Спасибо вам, а я-то подумал, что схожу с ума! Спасибо, дорогой!» Мы постояли, послушали, тепло пожали друг другу руки и, довольные тем, что с нами все в порядке, разошлись. Удивительно многообразна наша столица!

Это продолжается все тридцать лет, пока мы живем здесь, в псковской деревне, и наверняка длилось не менее миллиона лет и до нас. Весной, как начинает пригревать солнце и таять лед на озере, к воде из леса через дорогу и наше поместье устремляются тысячи жаб, с виду отвратительных, но очень добрых внутри: почти каждая из них несет на своей широкой спине худощавого самца, слившегося с ней в бесконечном любовном экстазе. Движутся они медленно-медленно. Иногда этот неспешный любовный кортеж останавливается – внезапно у счастливца появляется соперник, и этот Дубровский, наскочив сбоку, старается скинуть пригревшегося на спине подруги ездока, тот отчаянно сопротивляется, отпихивая нахала передними лапками с кулачками, страшно похожими на людские, потом вдруг возникает еще один Ромео, в итоге они образуют кучу-малу, довольно неприятную, так как здорово похожи на человеков, занятых сами знаете чем, да еще в компании. Затем из ледяной воды слышится спевка хоров: у лягушек, которые живут в озере и никуда не таскаются, и пришлых жаб разная тональность и громкость квакания, а поскольку их множество, то возникает некая слитная и рваная одновременно мелодия, напоминающая отрывки из симфоний Берга. Хор слева от мостков-лодочного причала я называю Бостон-симфони, а справа – хором Александрова и устраиваю им конкурс. При этом вокруг поют соловьи, а за озером страдает выпь, добавляя низких тонов в этот концерт.

Через какое-то время все смолкает: икра оплодотворена, родители благополучно убывают к предкам (зрелище это печальное, как и всякая смерть; как-то утром повсюду засверкали радужные синие стрекозиные крылья – будто сбитые вертолетики, вокруг лежали умирающие стрекозы: пришло их время). Но жизнь продолжается – в мае в озере появляются сотни тысяч головастиков, совершенно раскованных и наивно-любопытных, которые всюду лезут и никого не боятся. Тут возникают проблемы с поливом нашего мини-огорода, сделанного в старой лодке: в подчерпнутом из озера ведре не просто вода, а густой суп из головастиков. И вот в начале июля наступает ключевой момент: утратив хвостики, юные жабята (примерно сантиметрового размера) встают на славную дорогу отцов – идут вверх из озера в лес. Это невероятно трудный и опасный путь, опаснее Великого трека буров: на границе воды и суши, да и потом на всем пути к лесу – их ПМЖ – их поджидают ужи, птицы и прочие лягушатники, в смысле не французы, но тоже любители лягушатины (между прочим в Северной Италии, в долине реки Тычина, там, где отличился в свое время Суворов, в одной из сельских таверн, я так и не решился попробовать предложенного нам фирменного блюда – ризотто с такими же мелкими лягушатами). Путь наших путников на родину непрост: от озера им предстоит подняться на пригорок, пройти сквозь травы, подобные дремучему лесу, до нашего дома, обогнуть его, преодолеть глубокую, как крепостной ров, канаву, пересечь асфальтовую дорогу, по которой иногда проезжают машины (в результате повсюду видны плоские засохшие мощи их павших в весеннем походе к озеру родственников), потом штурмовать другую канаву и, наконец, войти в родной, но еще незнакомый им лес и устроиться там жить как-нибудь. Расстояние трека – примерно 120 метров, или (исходя из масштаба жабят) километров 120. Потери на этом пути чудовищные – думаю, что до совсем небезопасного леса добирается меньше трети, то есть столько же, сколько вывел своих солдат из итало-швейцарского похода упомянутый выше Суворов.

Но мудрая природа придумала жабятам два вида защиты популяции: первое – это несметное их количество, все равно из этих сотен тысяч кто-то выживет! И второй – как ни странно звучит, применительно к народу медлительных жаб – резвость, вообще присущая молодости. Подставив на пути одного из вышедших из озера странников лист бумаги, я сумел его сфотографировать – точнее, едва успел! Шустрый жабеныш быстро-быстро преодолел лист А4 и юркнул в траву. Он меня заинтересовал, и, включив в мобильнике секундомер, я незаметно пополз за ним, подобно знаменитому Паганелю. В итоге проведенного натурного исследования, по моим подсчетам, получилось, что один метр (по их, жабьему, масштабу – километр) он преодолел за десять минут – и это по густой стриженой траве. Следовательно, весь путь, со всеми остановками на ланч, перекур, рекогносцировку, жабеныш может преодолеть всего лишь за сутки! «Черт возьми, рядовой Гамп! Да это же рекорд по роте!» И я подумал, что, если в следующую весну исхода жабьего племени из леса не будет, значит всем нам конец – будет разрушена одна из нитей, составляющих жизнь на земле… Надеюсь, что этого не случится – великий трек будет продолжен, «пока земля еще вертится»…

Благодаря моей обреченной на успех борьбе с романистикой Пикуля в конце 1980-х, я – волею судьбы, а не вследствие выдающихся научных достижений – оказался в «передовом отряде» перестройщиков от истории и познакомился с Ю. Н. Афанасьевым, только что назначенным ректором Московского историко-архивного института. Он стал, так сказать, самой ранней ласточкой перестройки исторической науки, говорил необыкновенно дерзко и открыто о плачевном состоянии этой науки в СССР. Если первая его статья на эту тему в журнале «Коммунист» показалась мне довольно осторожной и гладкой, то последующие публикации и интервью (особенно в популярнейших тогда «Московских новостях» – к стенду с газетой на Пушкинской площади было невозможно пробиться!) виделись нам, воспитанным советской цензурой, ошеломляюще отважными! Да и слушать его, красавца с бархатистым баритоном, холеного, в синем блейзере, было одно удовольствие, хотя я всегда склонялся к мудрости персидской пословицы: «Не важно, кто говорит, – важно, что говорит». Тогда я, как и многие мои современники, понимал, что все это не случайно: кто-то «сверху», устроив Афанасьева в уютное кресло неподалеку от Кремля, благоприятствует новому движению и дозволяет Юрию Николаевичу открыто дерзить консерваторам от науки и – косвенно – самому Егору Кузьмичу. И, надо сказать, эта дерзость изрядно воодушевляла. Афанасьев организовал в своем институте, тогда еще на Никольской, исторические чтения, на которые ломилось пол-Москвы. Помню, на лекцию Борисова о Сталине люди лезли через окно – это было время первого, применю банальное слово «пьянящего», ощущения свободы. Там же выступал и я со своим фирменным номером об исторических романах Пикуля.

Этот альянс с Афанасьевым дорого мне обошелся: я потерял многих друзей, сохранивших верность прежним идеологическим установкам (в особенности жалею о разрыве с Н. И. Павленко, относившимся ко мне по-отечески, при том, что обычно с людьми он был редкостный привереда и даже грубиян), но одновременно я приобрел и множество новых замечательных знакомых. Особо ценю дружбу с Натаном Эйдельманом, человеком ярким, лектором блестящим. То было поистине его время, он выступал непрерывно и везде (наподобие нынешнего Быкова и был также необыкновенно популярен) и в конечном счете оказал значительное влияние на пробуждение исторического сообщества. Однажды в Ленинграде я вел вечер встречи публики с Эйдельманом. Как талантливо и свободно говорил он перед застывшим от восторга залом, внимавшим каждому его слову! И волны этой теплой симпатии докатывались до сцены, они были почти физически ощутимы, и Натан подзаряжался от зала и тотчас возвращал ему свою добрую энергию. Видеть и чувствовать это доставляло мне огромную радость. Его внезапная смерть в шестьдесят лет, действительно, на долгие годы стала огромной потерей для меня и тысяч людей, его знавших.

Впрочем, в профессиональном историческом сообществе долгое время ничего особенного не происходило – Афанасьев, как и Натан, являлся внесистемным критиком вроде журналиста, как ученый Афанасьев был никто и звался никак. В официальной науке все шло по накатанным десятилетиями рельсам. Чего стоило посмотреть только на лица тамошних власть имущих по историческому департаменту. До сих пор перед внутренним взором моим стоит лик академика В. – благостного скопца-иезуита. Словом, долгое время Академия наук и высшая школа вообще не реагировали на происходящие в обществе завихрения. Помню, что в нашем Институте регулярно проходил семинар по актуальным проблемам истории и я был причастен к его руководству. Как-то раз меня вызвал директор Ш. и нервно запретил проводить заседание с докладом В. И. Старцева о Ленине и его взаимоотношениях с Инессой Арманд. Это считалось глубоко неприличным! После подобного скандала необыкновенно талантливый Старцев ушел из института.

Однажды, в самом начале 1988 года, я получил от журнала «Вопросы истории» приглашение – там решили, наконец-то, взяться за перестройку исторической науки. Они пригласили нескольких московских и ленинградских историков на круглый стол, материалы которого были опубликованы в марте 1988 года. Далее последовал ряд других «столов» и конференций. И я не вспоминал бы именно об этом «столе», если бы вскоре не выяснилось, что публикация материалов обсуждения за ним получила огромный резонанс в СССР, а также за рубежом (перевод на английский язык после обнародования в «Вопросах истории» последовал мгновенно). Об этом эпизоде мне неоднократно напоминали коллеги из Америки и Европы, придерживавшиеся самых разных взглядов на историю России: Пайпс и Далин, Зельник и Раев, Рязановский и Коэн, Рабинович и Авторханов и многие другие – настолько внимательно тогда все они следили за происходящим в стане советских ученых. Долго обсуждали этот резонансный материал и самые разные люди, порой далекие от истории. Да, произошло незаурядное событие в исторической науке. Помню, что за столом в редакции собралась пестрая, интереснейшая компания. С одной стороны, там сидели преуспевающие, хорошо одетые академические боссы вроде академиков Кима и Полякова, а с другой стороны – изгои, «неприкасаемые» и неисправимые, вдруг внезапно, как в одной камере на Шпалерной, собранные вместе: Фроянов, Старцев, Волобуев, Павленко, Данилов, Шацилло и еще кто-то. В их блестящем обществе оказался и я. Помню, что заседание началось с утомительной, типично советской речи академика Кима, цитировавшего Горбачева и привычно лизавшего у партии все нужные места. Через пятнадцать минут эта речь привела меня в состояние крайнего раздражения. Я написал записку на имя ведущего – главного редактора А. А. Искандерова, – что если и дальше дело пойдет в таком советско-академическом стиле, то мы, ряд приглашенных товарищей, покинем заседание. Я передал эту записку сидевшим рядом Павленко, Фроянову и Старцеву, которые поставили под текстом ее свои подписи. Искандеров отреагировал мгновенно – он прервал Кима и перевел стрелки на «неприкасаемых». И началось… Словом, было одно удовольствие все это слушать и наблюдать. Выступления были резкие и по тем временам необыкновенно смелые. Меня тоже понесло, и почти все, что я там наговорил, было опубликовано. Почти… потому что когда я сличил текст выступления с публикацией, то увидел, что в том месте, где речь шла о катастрофической ситуации с изданием книг наших прогрессивных историков, увы, осталось только упоминание о компании против Фроянова, а абзацы о «деле Зимина и „Слова“», о «деле Волобуева» и др. испарились. Видно, что в журнале все же не рискнули открыто дразнить Отделение истории – мол, и так уж много наговорено! Но в любом случае – Искандеров показал себя тогда большим молодцом! А «Вопросы истории» на какое-то время стали самым передовым историческим журналом.

Потом я уже особенно и не следил за ходом перестройки исторической науки – мне это стало уже неинтересно. Каждый день приносил грандиозные перемены, близился 1991 год и новая, неведомая эпоха. Тогда я в большей степени существовал не как историк, а как гражданин и свидетель новой революции. Это было необыкновенное время. Помню, что в августе 1991 года я выпустил сборник мемуаров из эпохи дворцовых переворотов XVIII века, где в предисловии писал, что, мол, нам, современным людям, теперь, двести пятьдесят лет спустя, трудно представить себе, что значит проснуться на следующее утро после ночного государственного переворота. И вот, в пять утра 19 августа я внезапно проснулся от резкого, противного звонка городского телефона (были в те времена такие аппараты с дисками). Звонил Ваня Стеблин-Каменский и сказал, что ночью Горбачева свергли и что перестройке крышка, а многим участникам всемирно известного «стола» не поздоровится и они попадут под раздачу… Последнее было Ваниной язвительной шуткой – его юмор я всегда ценил.

Академический фольклор – смешные рассказы про разных профессоров, ученых и студентов – существует издавна. Однако чаще всего он тяготеет к устной форме, всплывает в виде забавных историй за дружеским застольем и затем благополучно забывается. Вспомнить рассказов наутро, с похмельной головы, как правило, не удается. В подобных байках обычно профессор выступает рассеянным «ботаником» с перхотью на плечах, а студент – этаким жуликоватым ловким лентяем, а подчас и тупицей. Героическую попытку обобщить фольклор востоковедов предпринял Ваня Стеблин-Каменский, и я отчасти выступил его информатором. Ныне же несравненным мастером устного рассказа является Володя Лапин.

Профессор С. Н. Валк разоблачал студентку-плагиаторшу. Глядя в ее дипломную работу, он спросил: «Девушка, вот у вас в сноске написано: „Л. 5 об.“. Что такое „об.“»? Девушка басом: «Обзац».

Про Е. В. Тарле говорили, что на ученом совете он сказал докладчику, который никак не мог завершить доклада, раз за разом возвращаясь к началу: «Молодой человек! Свойство не кончать весьма похвально для мужчины, но не для докладчика».

Однажды Тарле призывал проголосовать за явно слабую работу, а когда вскрыли урну, там оказались лишь черные шары.

Существует целый свод баек о рассеянном профессоре. О Тарле (или востоковеде-иранисте И. П. Петрушевском) говорили: выйдя как-то из автобуса возле университета, он заметил, что потерял галошу. Оставшуюся профессор незаметно снял и конфузливо спихнул в Неву. Однако в университете гардеробщик тут же осведомился: «Евгений Викторович, почему же вы в одной галоше?»

Петрушевский славился крайней рассеянностью. Он мог прийти в двух галстуках – один навязала жена, другой – он сам. Раз явился к нему домой показать работу студент, Петрушевский прошел на кухню поставить чайник, а потом запер квартиру и уехал на дачу. Там, через три дня, также ставя на плиту чайник, вспомнил об оставленном в городе чайнике и… о запертом студенте, который, как потом оказалось, съел в дни невольного заточения всю дефицитную гречку на кухне профессора. В другой раз жена заперла самого профессора в квартире и отправилась на дачу. А к профессору пришли сдавать зачет студенты. Не имея ключа, он стал принимать зачет через дверь, а потом через дверную щель ему подсовывали на подпись зачетки. (Весьма жизненная ситуация: как-то раз я договорился со студентом Академии художеств встретиться у метро «Василеостровская», чтобы поставить ему оценку в зачетку – на экзамен он ее не удосужился прихватить. Мы встретились в вестибюле, уединиться было негде, и в толпе идущих в метро я прямо на спине экзаменуемого расписался в зачетке. Проходящие мимо две дамы весело заржали: «Смотри, профессор экзамен принимает!») Раз Петрушевский собрался в баню, вышел из дома и… забыл, куда он шел. Зашел в телефонную будку, позвонил жене и якобы измененным через платок голосом (так, по его мнению, действовали настоящие шпионы) спросил, где можно найти сейчас профессора Петрушевского. Она, естественно, узнав голос супруга, сказала, что профессор, очевидно, пошел в баню, «там вы его и найдете».

Директор Эрмитажа И. А. Орбели был героем множества анекдотов. Он ходил в белой толстовке и в тюбетейке. Однажды, возвращаясь с дачи в электричке, он задремал, тюбетейка упала к ногам, и, когда он проснулся, в ней обнаружились несколько монет – видно, пассажиры пожалели бедного старика. По Эрмитажу он передвигался обычно в сопровождении множества дам, среди которых были две его жены – прошлая и действующая. Встретившийся ему льстец сказал, что так приятно видеть И. А. в «окружении цветника». Точнее, отвечал Орбели – «в окружении гербария». Как-то раз к нему пришли устраивать на работу человека, которого представили мужем поэтессы А. «Хорошо, – сказал Орбели, – а что он делает днем?»

В 2009 году, благодаря доброму приглашению Володи Федорина я заделался колумнистом русского «Форбса» и колумнировал там какое-то время, пока Володя редактировал московскую версию журнала. Вот одна из тогдашних опубликованных там моих историй, канувших в лету… Накануне Нового 2010 года снегопад невиданной силы обрушился на Петербург. Власти, как и в других чрезвычайных ситуациях, к снегопаду готовы не были и чистили только главные магистрали, особо тщательно вылизывая дорогу от Смольного до улицы, где жил наш губернатор, широко известный в народе по прозвищу, связанному с граненым стаканом, а также дорогу до начальнической дачи. Таким образом, из лимузина все выглядело весьма пристойно. Между тем зрелище большинства улиц с гигантскими сугробами, внутри которых, как в коконе, таились машины, напоминал ленинградскую блокаду (так и было: высота снежного покрова в 1941 и 2010 годах. была одинаковая – 53 см). Но самый ужас творился во дворах. Как ножи гильотины, всюду висели гигантские «сосули» (слово, изобретенное губернатором, понимавшим, что применение знакомого слова «сосулька» в этой ситуации покажется легковесным, несерьезным). Тогда мы увидели реальные последствия реформы ЖКХ – таджики-дворники, оказывается, обязаны были чистить только дорожку от подъезда до внутриквартальной дороги, а все дороги и проезды должна была убирать наемная техника, которую, естественно, забрали на очистку главных магистралей. Поэтому машины медленно, натужно завывая, ползли на брюхе следом за спотыкающимися прохожими, которым просто некуда было податься, ибо они шли по глубоким колеям, пробитым колесами наших машин…

Словом, выждав еще два дня, 30 декабря, я напечатал и расклеил по подъездам нашего дома объявление примерно такого содержания: «Владельцы автомобилей! Надежды на власть нет никакой. Призываю вас завтра, в 12 часов с лопатами и семьями выйти на истинный субботник и вычистить подъезды к нашему дому». Жена посмеялась над моей наивностью и предрекала мне повторение подвига героя фильма «Коммунист» в исполнении красавца Урбанского, который, надрываясь, в одиночку, с мужественным, непреклонным лицом истинного коммуняки, валил деревья и куда-то под дождем таскал бревна. В общем, как пела моя японская аспирантка: «На позицию девушка провожара бойца». И действительно, первый час я скреб лопатой в полном одиночестве, потом приехал на джипе подполковник-сосед, посмотрел-посмотрел, сгонял куда-то (видно, в комендатуру), привез десяток лопат (а это было истинное богатство – лопаты тогда стали страшным дефицитом, и их нельзя было выписать даже по интернету, а проще было сгонять за ними в Лаппенранту). А потом стали появляться другие люди, и мы вдесятером лихо расчистили пространство перед домом и даже дорогу на выезд из квартала. Жаль, что не было глинтвейна, да и мужики сдерживались – приближался вечер 31 декабря. На прощание договорились, что, как пойдет снег, мы все дружно выйдем и…

И вот, в ночь на 1 января пошел снег, и, зная по студенческому опыту дворника его подлый нрав из мягкого и легкого превращаться в тяжелый и жесткий, я к вечеру вышел с лопатой, полагая, что ее скрежет станет призывным сигналом для товарищей-автомобилистов и для полутора тысяч жителей дома – уже прошел Новый год, делать ведь нечего, не лежать же все время на диване и смотреть «Новые песни о старом» или наоборот! О, как я жестоко ошибся! Подвиг Урбанского и Ганди (помните, откуда есть пошел Ганди – он всегда говорил после обеда: «Если кто не хочет мыть посуду, то я помою!») мне пришлось повторять в течение трех часов в полном одиночестве. Нет, вру! Вышел один человек с лопатой (я обрадовался), но он вычистил снег только вокруг своей машины и уехал, оставив на вычищенном куске асфальта некий обелиск из фанеры с надписью большими буквами: «Не занимай место, убью!» Пришел еще один человек, взял мою запасную лопату и сказал: «Я тебе помогу, если ты мне выставишь сто грамм!» От идиотизма ситуации я захохотал и было уже нанял этого бедолагу, но ему было так тяжело после новогоднего возлияния, что он не смог ни разу взмахнуть лопатой. Но поразительнее всего вели себя мои прежние товарищи-автомобилисты. Они, не здороваясь, проходили к своим машинам, деловито их заводили, снимали аккумуляторы на подзарядку, грузили что-то, в глаза мне не глядели, проезжали мимо, потом возвращались, смиренно ожидая, когда я сойду с дороги, которую я чистил для них. А я, довольно сильно разозлившись, страшно скрежетал по асфальту лопатой, и скрежет этот выражал мой гнев и презрение к окружающему миру. Наверняка его нельзя было заглушить телевизором, несмотря на стеклопакеты в окнах. Но двор безмолвствовал, и скрежет мой никого не царапал по душе, хотя все видели, что это работает совсем не таджик! Скрежет услышала только моя жена, которая под конец присоединилась ко мне, не дав мне одному завершить добровольную епитимью… (редакция «Форбс» сняла следующие слова: «В конце эпопеи приехал упомянутый выше подполковник, посмотрел на наш подвиг и сказал: „Ух, ты! Жаль, я все про…бал!„»).

…И вот уже дома, отогревшись в ванне, переодевшись, с рюмкой ледяной водочки в руках, перед огромным круглым блюдом студня, напоминавшим замерзший сельский пруд, я размышлял об особенностях формирования гражданского общества в России… Вроде бы для этого так мало нужно – выйти, не как у Галича «на площадь», а просто во двор с лопатой, преодолеть извечную нашу отмазку, которой оправдывается убожество всей жизни: «От нас это не зависит!», сделать хотя бы маленький кусочек этой жизни зависимой только от нас… Но, нет! Один раз, в экстремальной ситуации, достигнув дна, можем что-то сделать вместе, а уже во второй раз – ну, никак! Как у Жванецкого – в войну победили, а на улице никто не поможет! Может, я, совсем не идеальный гражданин, что-то в этой жизни не понимаю…

Мемуар и притча одновременно. Тогда в нашей псковской деревне еще жили люди. У соседки – старухи Ефановны (поговаривали, что она ведьма, и кто-то даже видел в окно, как она снимала свою голову и, держа ее на коленях, вычесывала, или – как здесь говорили – «искала в головы») жил великолепный петух, красавец с огненно-медной грудкой и ало-голубым пером. Был Петя при этом совершеннейшим дуралеем и по своим манерам очень напоминал мне одного знакомого университетского профессора-историка, глядя на которого всякий скажет: «Вот идет дурак!» Петух нередко сиживал на плетне-заборе, разделявшем наши усадьбы, и победоносно орал.

Однажды летом пришла гроза, и между раскатами еще сухого грома я вдруг услышал, что петух как-то странно вскрикнул. Почуяв неладное, я ринулся с крыльца к плетню и увидел страшную картину: огромный ястреб (порой, внезапно поднятый с земли на тесных лесных дорогах, он летит несколько секунд над капотом машины и полностью закрывает размахом своих крыл лобовое стекло) одной когтистой лапой держал Петю за горло, а другой уцепился за плетень. Когда я, потеряв один тапочек, подбежал к плетню, ястреб угрожающе посмотрел на меня своим жестоким, ясным и желтым глазом. В тот момент он, в характерной позе с чуть приподнятыми крыльями, напоминал мне государственный герб, и от него будто исходила страшная, гипнотизирующая члены, неведомая сила. А я, ничего не имея в руках, мгновенно промокший под хлынувшим в тот момент ливнем, босой, был перед ним бессилен и даже беззащитен. Но что-то неведомое внутри меня вдруг поднялось, и я яростно прошипел: «Отпусти, гад!» Ястреб, почувствовав мою отчаянную решимость, ударом упругого крыла на мгновение ослепил меня и взлетел, отпустив петуха. Это была победа! И мы с Петей, под страшным ливнем и при свете молнии и треске грома, побежали в разные стороны, и вскоре я слышал, как в соседском курятнике радостно загалдели куры, восторгаясь победному возвращению своего кумира…

В студенческую пору я снимал угол в квартире в доме Семенова-Тянь-Шанского (потом он рухнул) на Васильевском острове. В квартире обитали пять бабушек. У них была прелестная, столь непохожая на обычные коммуналки – рассадники злобы и ненависти – коммуна, дружная и даже веселая. Двери комнат не закрывались, пироги пеклись на всех, по праздникам тогда все старушки собирались в одной из комнат и весело галдели, а перед этим радостно носились из комнаты в комнату со старинными папильотками в волосах. На всех обитательниц коммуны был один телевизор, который они по вечерам смотрели артельно. Теперь-то я понимаю, что тогда, в 1966 году, они совсем не были старухами, им было максимум 50–60 лет. В квартире поддерживался идеальный порядок, существовал свой неписаный, но строгий регламент. Для меня тяжким бременем оказались недельные дежурства, которых нельзя было ни под каким видом перенести, причем в субботу натирать паркет следовало по старинке, какой-то вонючей желтой мастикой – и не дай бог при этом срезать темные углы в коридоре. Раковину на кухне и унитаз почему-то надлежало чистить непременно речным песком – никакой «химии» не допускалось. Но «жить было можно как-нибудь», и меня, худющего, вечно голодного студента-первокурсника, сердобольные бабки всегда подкармливали. Когда одна из коммунарок умерла, была общая тризна, и за столом с киселем и кутьей я многое услышал о печальной участи этих женщин, соединенных общей судьбой ленинградских вдов, претерпевших на своем веку столько бед и несчастий, сколько мне и не снилось. Как-то, поднимаясь по лестнице с одной из бабок, я узнал, что на этой площадке умерла ее мать, оказавшись не в силах добрести до квартиры, а вот тут, у окна, выходившего во двор, зимой 1941 года замерз ее раненый братишка – он нес пайку хлеба, и кто-то ударил его сзади по голове и отобрал хлеб. Вскоре в комнату покойницы вселился бывший уголовник, шофер Коля Рулев, и нашей идиллии разом пришел конец. Он приводил шлюх и друзей по отсидкам, шумные вечеринки в его вонючей комнате заканчивались мордобоем и милицией, от него лезли клопы, он блевал в коридоре, забывал закрывать входную дверь, воровал соления и варения с полок между дверьми, а также некоторые носильные вещи с вешалок. Вопреки принятой в квартире традиции поздно вечером ему звонили девки и собутыльники, святую обязанность чистить унитаз песком он игнорировал, как и сам унитаз, потому что мочился он обычно либо мимо, либо по ночам в идеально начищенную речным песком кухонную раковину. Это продолжалось до тех пор, пока электрик – племянник одной из бабок – на ночь не поставил раковину под напряжение, и мы радостно проснулись от страшного крика ударенного током в причинное место Коли. Словом, наступила мрачная вита нова – прежде всегда дружелюбно раскрытые двери комнат вдов закрылись, и даже замкнулись, начались шумные разборы Колиных полетов, резко обострилась проблема не выключенного в местах общего пользования электричества, прошла кампания установки отдельных лампочек и счетчиков, часто стали наведываться к нам участковый, народная дружина, составлялись протоколы – с ударением на первый слог – словом, Paradise Lost. Но однажды в феврале, к ужасу вдов и всеобщему их тайному облегчению, Коля, будучи по обыкновению пьяным… утоп. Дело в том, что он решил искупаться в ванне (такого гигиенического подвига он обычно не совершал, а ходил иногда по субботам в баню на 5-й линии, после чего нередко и фестивалил в квартире всю ночь с парильщиками-собутыльниками). Но тут «что-то пошло не так», в ванне и Коля утонул. Нет, не могу! – вскричал бы на этом месте Гоголь. – Дайте мне другое перо! Скажу вам, что зрелище утонутия субтильного, с головы до пят украшенного наколками, Коли в огромной старинной ванне с львиными, некогда золочеными лапами было не для слабонервных. А я-то как раз, поднятый бабками по тревоге, взламывал дверь, из-под которой потекла в коридор вода, и первым увидел эту, как говорят в Одессе, «картину маслом», а затем помогал «скорой» вылавливать ускользающее от нас тело утопленника. Особенно меня тогда поразила наколка подмышкой у Коли: «Захоронению не подлежит, собственность каф. хирургии ВМА им. Кирова» – видно, так шутили его лагерные тату-мастера. Потом еще долго по вечерам звонили девки и невежливо требовали к телефону Колю, который оказался всем должен. Когда я говорил, что он утонул, они отвечали: «Иди ты! Зимой? Не п…ди!» – и далее шла другая непечать касательно неисполненных покойником долговых обязательств… А потом мне дали общежитие, и я покинул старушек навсегда.

На первом курсе меня чем-то заинтересовал философ Г. Маркузе и его книга «Одномерный человек». Но книг Маркузе, несмотря на его явную левизну, в библиотеках не было, зато в магазине «Политиздата», у метро «Петроградская», в обилии торговали сверхдешевыми брошюрами с «критикой буржуазной идеологии», и там продавалась книжка с советской разгромной многословной критикой вредной философии Маркузе. Я купил сразу две брошюры. Зачем две? – спросите вы… Критику я не читал, а вот цитаты, порой большие, из самого Маркузе я вырезал и наклеивал в тетрадку, а если другая цитата была на обратной странице, то вырезал ее из второго экземпляра. И, как ни странно, главные идеи его концепции из собрания этих цитат становились вполне понятными. И это я проделывал не раз по другим поводам, и, чем больше в книжке находилось критикуемых автором цитат западных авторов, тем богаче был мой улов и полнее образовывался этот свод – искусство ножниц и клея.

А вот рассказ нашего эмигранта, живущего на границе Франции и Бельгии. История жизненная, скажет всякий, кто сталкивался с определенным слоем наших эмигрантов, обосновавшихся на Западе. (Как-то в Америке в 90-х я ждал эмигранта – своего коллегу по Институту Кеннана – на выходе из общественного туалета, а его все нет и нет. Он вышел через десять минут, и я уж подумал, не плохо ли ему стало в уединенной кабинке. Оказывается, нет – минуты эти были потрачены на скручивание с бобины туалетной бумаги для домашнего пользования!) Словом, ехал некий наш бывший соотечественник по ночной дороге в Арденнах, серпантин, горки, спуски. И вдруг на одном из крутых поворотов фары высветили лежащего прямо на дороге кабана – вероятно, он был сбит проехавшей ранее машиной. Наш человек остановился – кабан казался недвижимым, мертвым, на вид довольно молодым, крови в темноте заметно не было. И тут нашего героя озарило: подобрать кабана и доставить прах в какой-нибудь ресторан с большой пользой для себя – килограммов семьдесят мяса, несомненно, принесут хорошие деньги бедному эмигранту, просиживающему штаны в жалкой роли эрмитажных бабушек в одном из бельгийских музеев. Сказано – сделано! В багажник кабана не затащить – тяжел. Поэтому он быстренько снял заднее сиденье, перенес вперед, на правое переднее, а потом втащил, пыхтя, тушу на освободившееся сзади место, захлопнул дверь и, радуясь своей удаче, посвистывая, этаким молодцом покатил во Францию. Машинка уже бойко бежала по равнине… Как вдруг в зеркале заднего вида на нашего героя глянула страшная тупая кабанья морда – зверь ожил. Наш человек не растерялся, резко затормозил, выскочил из машины, захлопнув дверь и бросился на обочину. А затем ему довелось стать свидетелем, как его форд начал стремительно раскачиваться, подпрыгивать, двери и крыша вспучились, как в мультфильмах, а потом со звуком открываемой пивной банки вылетело лобовое стекло, следом выскочил, сминая капот – единственную целую часть автомобиля, – кабан и стремительно скрылся в лесном мраке. Ехать на машине не представлялось возможным – руль вместе с гнездом зажигания и ключом был полностью смят. Машина не подлежала восстановлению, и вряд ли удалось бы объяснить страховой компании причину катастрофы, не рискуя попасть в цепкие лапы зеленых. Хозяин автомобиля сидел на обочине и рвал на голове оставшиеся волосы, проклиная свою жадность и глупость, а также незнание дикой природы. Как развивались события дальше (обычно это бывала сага о бессовестном и ловком лопушении доверчивых фламандцев), не особенно интересно. Я уже его и не слушал…

Как-то мне музейщики доверили подержать в руках… берет Фиделя Кастро, который он в 1961 году подарил Юрию Гагарину. Обыкновенный берет армейского образца, слегка выцветший и потертый. Но он неожиданно пробудил во мне юношеские воспоминания, чего я обычно избегаю, – так было тогда неловко, дискомфортно жить с новым телом, прыщами, вдруг ставшими короткими рукавами замызганной, ставшей вдруг детской курточки, с фрейдистскими комплексами, беспричинной грустью (все время плакал при исполнении полонеза Огинского), туманными тинейджерскими желаниями славы, женщины и еды. А между тем начало 1960-х было временем необыкновенным, освещенным ХХ съездом, открывшим правду (точнее – часть правды) о преступлениях сталинизма. В эпоху надежд и романтизма многим верилось, что вот теперь, когда устранены отвратительные наросты на теле социализма, когда вскрылся «истинный ленинизм», все пойдет нормально! Казалось, что действительно через двадцать лет будет построен, как говорил Хрущев, «коммунизьм». Ныне мало кто помнит, что он имел в виду: конкретно к 1980 году предполагалось всех обеспечить квартирами (Горбачев это обещал к 2000 году, а Путин в 2018 году просто сказал, что мы скоро будем жить в раю, что ныне и случилось с нами, попавшими в деревенскую самоизоляцию), а также сделать бесплатными следующие блага: городской транспорт, детские сады, обеды на работе и в школах, санатории и лекарства – не так уж и много и вполне достижимо, если не воровать. Кое-что из этого есть в других странах – в Таллинне бесплатный городской транспорт и школьные обеды, в Бостоне я как-то пошел раздавать обеды бомжам, так этот паек был лучше, чем мой обычный обед в гарвардской университетской столовой, а кроссовки «Адидас», которые аккуратно стояли рядом со спящим на воздуходувной решетке афроамериканцем, были получше моих.

Но вернемся в шестидесятые. Коммунизм, как пелось в песне, полагалось «возводить молодым». Даже для нас, наивных подростков, это было как бы второе дыхание социализма, и оно воплощалось в романтических символах и образах. Тогда пели про бригантину, которая «поднимает паруса», про «комиссаров в пыльных шлемах», которые «склонились молча надо мной» (правда, тут у меня уже тогда возникала крамольная мысль – чего это они склонились? что разглядывают? может быть, они стоят над телом белого офицера, которому только что выкололи глаза?). Но все-таки истинным символом той эпохи, совпавшей с молодостью и юностью тех, кто родился после войны, стал Юрий Гагарин. Ясно помню тот теплый апрельский день 1961 года, когда тысячи людей высыпали на улицу в едином порыве радости и гордости и устроили то, что теперь называют «несанкционированной демонстрацией» (сейчас бы получили дубинкой по башке). Люди несли газеты с огромным портретом необыкновенно симпатичного майора ВВС, самодельные плакаты «Я тоже Юра!», «Все – в космос!» или «Все там будем!». Да и он, этот майор, был прелестен – молодой, живой, с добрым, круглым лицом и будто ломким мальчиковым голосом. Его сразу все мы полюбили.

Другим символом той эпохи для нас стал Фидель. Что мы знали до него о Кубе? Что там причалил Колумб, что там на даче жил Хемингуэй (у нас висел его портрет в сером свитере и с трубкой в зубах) с его занудным «Стариком и морем» (и за это был дан Нобель?), слышали про сигары и страшного диктатора Фульхенсио Батисту, который, как потом оказалось, был классной дамой в сравнении с кровавыми братьями Кастро. А тут вдруг знакомое нам явление – революция, «остров зари багровой», а главное, ее лидер – молодой, высоченный, красивый харизматик. Он приехал к нам и на фоне наших толстых, старых и лысых вождей казался полубогом в своей какой-то ловкой военной форме, в высоких шнурованных ботинках и в берете… Боже мой! У нас в беретах ходили только древние интеллигентные старушки-одуванчики, обломки ушедшей цивилизации, да презренные лауреатики, чинно шедшие из музыкальной школы за ручку с мамочкой, – прямо чесались руки их побить! Фиделю же берет так шел! И еще он был в бороде! И мы, повзрослев, стали отпускать бороды, в бороде тех времен я хожу и по сей день – господи, сколько в молодости из-за нее я вынес оскорблений! Ведь наши люди не терпят, чтобы кто-то чем-то выделялся (десятки раз на остановках и пригородных платформах я слышал: «Ну, ты, парень, побройся немедленно! И шапку одень на х… – чай зима!»). Я помню, как купил в киоске первые кубинские газеты. Они потрясли меня. Из западной прессы у нас обычно продавались убогие коммунистические «Роте фане», «Драпо руж» (по ее унылым статьям я потом сдавал «тысячи»), а тут – толстенная, в палец! – газета с массой цветных (!) фотографий, невиданной ранее рекламой невиданных нами вещей вроде пылесоса с мотором и контейнером на ручке! Теперь-то понятно – это был тип американских газет. И там на каждой странице – Фидель, снятый по-человечески, в непривычных ракурсах: с сигарой во рту, на корточках, по пояс голый. Немыслимо для наших вождей – Хрущев или Суслов по пояс голые? Бр-р! Ужас! Все это вместе открывало наши сердца Фиделю, особенно когда он запросто, как будто без охраны, ходил, выше всех на две головы, по улицам наших городов. Словом, он тоже стал нашим любимцем…

Так уж случилось, что романтизм и революция неразделимы. Начало 1960-х казалось временем неореволюционным, но в революции видели не кровь, не смерть, а обновление. Тогда же началась научно-техническая революция, появилась шариковые авторучки (да еще со множеством цветных стержней), новая техника, собственно, и Гагарин поэтому полетел. В мире же шло массовое антиколониальное движение: я помню висевшую в классе карту Африки, на которой почти сплошь были преимущественно два цвета: зеленый (Великобритания), голубой (Франция), а еще в центре дырка желтого (бельгийское Конго) и по левому краю – коричневый (Ангола – Португалия, понятно – страна фашистская). И это все разом рухнуло! Я учил экзотические флаги новых государств (до сих пор могу отличить флаг Уганды от флага Бурунди или Верхней Вольты) и помню названия столиц десятков малоизвестных стран. Их становилось все больше и больше – за сотню, потом – к двум! А еще происходила сексуальная революция, отторжение тошнотворного ханжества отцов («Только после свадьбы!»), веселое время песен бардов у костра и нежных объятий во тьме. Тогда мы все пели Кукина: «Ах, гостиница моя, ты гостиница. На кровать присяду я. Ты подвинешься. Занавесишься ресниц занавескою. Я на час тебе жених, ты – невеста мне…» В этом был немыслимый «парижский» шик – каждый знал, что в советскую гостиницу с девушкой без калаша на шее не попадешь. Все это сливалось в некое романтическое действо, необыкновенно волновавшее нашу кровь…

В том же 1961 году наши кумиры встретились. Гагарин приехал на Кубу, огромный Фидель его тискал, как Луспекаев Петруху, на митинге он спросил гостя, за сколько тот облетел землю – оказалось, за полтора часа. «Ну, тогда считай витки, я начинаю!» – сказал Фидель. И он ораторствовал три витка! Те, кто его слушал, говорят, что это было волшебство, театр одного гениального актера перед полумиллионным зрительным залом-площадью, куполом которого было бездонное черное небо тропиков. С невидимого во тьме, но шумно дышавшего, как слон, Карибского моря дул нежный, теплый бриз, унося вверх синий дымок тысяч сигар слушателей, сидевших на земле рядом со своими оливковыми подругами и запотелой баночкой пивка (потом пивко это, благодаря социализму, исчезло). Не оторваться! При этом гнал-то Фидель обычную марксистскую фанеру, ничего особенного. Такие речи, и тоже часами, произносили во все революционные времена – вспомни Картавого, записанного на допотопном звуковом валике. Вот тогда-то Гагарин и Кастро обменялись головными уборами…

А потом, ну что потом? Пришло время Брежнева, иллюзии обновления растворились, старцы (нынешнего моего возраста) торжествовали, награждали друг друга и непрерывно целовались (помню подпольный плакат: на фоне засосного поцелуя Брежнева и Хоннекера слова: «Господи, помоги мне выжить среди этой смертной любви!»). Жить стало скучно и тоскливо, время будто остановилось – смотри фильм Соловьева «Асса», и все будет понятно. Поначалу мы знали всех космонавтов, потом их стало много, произошла рутинизация восприятия космоса. Гагарин стал яркой, но обыкновенной публичной звездой вроде пошлой «женщины, которая поет». Черты его задорного мальчишеского лица исказились, он потучнел, на лбу появился какой-то неприятный шрам… А потом он погиб…

Да и отношения с Кубой набили оскомину: она окончательно стала содержанкой СССР, хотя у нас появился несладкий кубинский сахар, фантастически дешевые и бесподобные сигары в деревянных коробках, жгучий ром («Пей и дьявол тебя доведет до конца, йо-хо-хо и бутылка рому!»), а также картошка со следами красной жаркой кубинской земли и огромными тараканами (которые, к нашему ужасу, умели еще и летать!), правда, пока не наступила матушка-зима. Здесь, в России, и на Кубе мы хорошо узнали кубинцев и до сих пор я, как и многие мои современники, сохраняю симпатию к этому удивительному, доброму, неприхотливому, невероятно терпеливому (даже более терпеливому, чем наш!) веселому народу-пофигисту, который так сердечно и бескорыстно нам помог, несколько лет принимая сотни несчастных детей Чернобыля, схвативших дозу после аварии. Фидель тоже изменился. Полевая форма армейского майора, которой он не снимал, стоя на трибуне среди своих генералов (пышно, в латиноамериканском стиле, украшенных нашивками, аксельбантами, в фуражках-кокошниках), стала казаться опереточной – под ней скрывался обыкновенный властолюбивый диктатор, цепко державшийся за власть, безжалостно уничтожавший своих соперников. Один за другим куда-то исчезали фотографии и имена его славных сподвижников с яхты «Гранма» (переводится с испанского – «Бабуля»), а я-то знал их биографии наизусть! Тысячи людей устремились, рискуя попасть в пасть к акулам, на плотах и утлых суденышках к берегам Флориды. Потом Куба вообще исчезла с наших глаз – Фидель завел шашни с враждебным нам Китаем, да и мы повзрослели, иллюзии рассеялись. Нет, романтическая революция не состоялась… Но след ее остался в сердце на долгие годы…

Наткнулся в компе на фотографию трехлетней давности, и внезапно душой овладели чеховско-трехсестринские чувства. В Париж! В Париж! Как хочется в Париж! Словами о фотографии. Мы шли в ноябрьский дождливый и теплый вечер по Вандомской площади, мимо освещенной голубыми прожекторами бугристой, как старый дуб, Вандомской колонны и вдруг на низком небе увидели удивительную картину: один из прожекторов, подобно театральному софиту, высвечивал только верхушку колонны с фигурой Наполеона, державшего в руках статуэтку богини Победы. Четкая тень фигуры корсиканца и даже статуэтки Ники явственно проецировалась на низком облаке! Это было как-то необычайно и красиво, и если бы я был бонапартистом, то впал бы в экстаз и непременно сказал бы что-нибудь возвышенное, символичное: «Париж, небеса, Наполеон! Вечность!» Но я Наполеона не люблю и как-то специально ходил во Дворец инвалидов, чтобы мысленно плюнуть на могилу злодея, погубившего миллионы людей.

Париж же – другое дело! Мне кажется, что в России есть особое отношение к этому городу. Оно заложено с давних времен в русской культуре и исторической памяти. Подобно спасительному маяку, в омерзительном тумане русской жизни возникал пред мысленным взором русского человека (конечно, если тот имел хотя бы толику рефлексии) Париж. О, Париж! – убежище души, да и просто спасения (пусть и временного) от назойливых кредиторов, опостылевшей жены, бездарных учеников, глупого начальства, скучных родственников, от русской тоскливой осени – «шла баба через грязный двор белье повесить на забор» – да и особенно от тупой российской власти с ее держимордами, пришибеевыми, дубельтами… Париж! Елисейские Поля, «Ротонда», свобода! Раньше все эти вскрики мне казалось литературными, манерными, а когда вдруг открылись границы, то оказалось, что настоящий Париж вернулся и к нам, не мечтавшим съездить даже в «демократический» советский Берлин, не пройдя строгой райкомовской комиссии звенящих медалями и лязгающих вставными челюстями ветеранов партии. И этот невообразимый ранее город при первом же знакомстве оказался таким же обаятельным и близким, как и для наших предков. Наступило такое волшебное время, когда можно было оказаться в Париже буквально через три-четыре часа и в тот же вечер брести по его улицам и бульварам. Стало несказанным удовольствием собраться разом, заказать по интернету гостиницу на бульваре Распай и поехать в Париж без видимой цели, без экскурсии, культурной программы, без стояния в километровой музейной очереди среди галдящих немцев (все равно «Джоконду» Винчи можно увидеть только издали, ибо сквозь толпу идиотов, делающих свои бессмысленные селфи, невозможно протиснуться, да уже и не хочется). Поехать в Париж просто так – погулять, посидеть в мидийном ресторане сети «Лион», обоняя огромную закопченную кастрюлю мидий, сваренных в пармезане, и запотелый бокал шабли – нет, нет! лучше в другой ресторан, чтобы принесли за полтину евро огромное-огромное блюдо со льдом, в котором во множестве видны устрицы и прочие морские гады, или все-таки не дурить и просто заказать акульи плавники? А потом пошуршать листьями на дорожке бульвара, вдыхая запах жареных каштанов, что пекутся в жаровнях, подремать на солнышке в кресле у круглого пруда, что возле Люксембургского дворца, под звонкие голоса детей, пускающих там кораблики… Неужели все это теперь снова накрылось медным тазом, хотя и по другой причине? Впрочем, осенью человеком всегда овладевает чувство юнкера Шмидта, который «хочет застрелиться», и надо думать, что эпидемия ковида – еще не начало конца света…

В современном Заандаме, том самом старинном Саардаме, – городке, принявшем в 1697 году Петра Михайлова, на берегу канала, крутит своими крыльями старинная мельница «de Kat» – «Кот». Она построена еще в 1646 году, и вполне возможно, что в ней бывал сам русский царь – ведь это была не просто пильная мельница, а мельница красителей… Вообще известных нам по картинам малых голландцев мельниц в Голландии осталось совсем немного – только для туристов. Не станем забывать, что бóльшая часть голландских мельниц в прошлом служили насосами, качавшими воду из низин с тем, чтобы сбросить ее в каналы. Как рассказывал мне один голландский ученый – человек не без чувства юмора, – на ветряных мельницах построена демократия республики Соединенных Штатов (так раньше назывались Нидерланды). На простой схемке, изображающей три-четыре уступчика, он пояснил, как это происходило. Вот тут, на нижней ступеньке, живу я (рисует домик и мельницу), выше, на следующем уступе воображаемой земляной лестницы, живет мой сосед (домик и мельница), выше него – его сосед (домик и мельница). Чтобы нам выжить, нужно выкачивать воду и перебрасывать ее с помощью мельниц-насосов выше, то есть от меня к соседу. Если он откажется принимать мою грязную воду и дерьмо, я, конечно, утону, но потом потонет и он. И так вода перекачивается от соседа к соседу вверх до самого канала, куда последний из цепочки соседей сбрасывает воду. Словом, демократия строится на том, чтобы учесть интересы других людей, найти такой модус вивенди, при котором удобно и тебе, и соседу. При этом желательно присутствие выгоды: например, взимать, а потом делить налог за проход судов по нашему каналу. А голландцы всегда были расчетливы и прижимисты. Таким образом, вся история голландско-русских отношений строилась (с голландской стороны) исключительно на подсчете возможных выгод для Штатов. Недаром у них есть пословица о том, как появилась проволока: очень просто – два голландца тянули гульден на себя, да так и растянули его. Поразительно – водная цивилизация Востока, построенная также на перекачке воды, породила не демократию, а рабство… Впрочем, сейчас мельниц-насосов в Голландии нет – повсюду виднеются только симпатичные будочки с электронасосами, – а демократия в Голландии есть… Итак, в гости к «Коту».

Как только берешься за деревянные перила трапа, ведущего к дверям мельницы, тотчас ощущаешь сильную вибрацию – так порой подрагивает палуба корабля, на которую вступаешь с твердого настила причала. Еще шаг, другой – вибрация усиливается, как и странный, непривычный уху скрип, шум и громкое шлепанье внутри сооружения. Кажется, будто невидимые гиганты, громко кряхтя и ворочаясь на огромных скрипучих стульях, играют в домино, победно заколачивая по деревянному столу «рыбу»… За дверью каменного амбара – нижнего этажа мельницы, открываемой с типичным сарайным скрипом, – первое, что видят глаза, постепенно привыкающие к полутьме, – это огромное и непривычно для Голландии строгое объявление на нескольких языках, в том числе и на русском: «Посещение мельницы полностью лежит на Вашей личной ответственности. Пожалуйста, не курите и не выдергивайте солому из кровли. Проход за ограждение может причинить вред Вашей жизни». Знающий историю пребывания Петра в Голландии, да встрепенется! Известно, что неугомонный, любознательный царь, оказавшись в одной из таких мельниц возле вращающихся деревянных шестерен и колес, попытался ухватиться за одно из них. В мгновение ока его потащило вверх, и только ловкость мельника, грубо рванувшего вниз царственную особу, спасла Петра от гибели, а наш Петербург от нерождения – ведь на дворе стоял 1697 год!

А между тем зрелище, которое открывается вам внутри нижнего этажа, может потрясти любого: посредине мельницы, через все ее уровни пронизывая ее грузным серым телом сверху донизу, стремительно крутится вал – огромное, толстенное дубовое бревно[1] с закрепленными на нем гигантскими деревянными колесами-шестернями (в русских документах 1724 года о верхнем, самом большом из них, сказано: «колесо верхнее поперег»). За него цепляется (с помощью такой же гигантской шестерни) горизонтальное бревно, на которое уже снаружи насажены крылья мельницы. Внизу же бревна-вала другие шестерни передают движение дальше, шестерням разной величины, к которым уже можно прикреплять пилу, молот – все, что потребно в хозяйстве. В мельнице «Кот» шестерни приводят в движение простое на вид, но весьма хитроумное устройство – дробильню: во вращающуюся огромную дубовую бадью с большой высоты поочередно падают страшного вида песты с острыми ножами (как у гильотины). Они дробят цветную щепу (красное дерево из Бразилии, синее – из Мексики, желтое – из Вест-Индии). Размочаленные щепки проваливаются сквозь сито вниз, в закрепленные на том же гигантском валу многотонные каменные жернова. Жернова, скрипя и чмокая, растирают цветные щепки в порошок. Ярко-красная струйка сухой краски из Бразилии непрерывно скользит из-под жернова по каменному желобку в бочку. Так, вероятно, растирали и в Петербурге краски, охру, а также мел, свинцовые белила, порох.

Насмотревшись на это диво-дивное техники доиндустриальной эпохи, поднимаешься по темной, скрипучей лестнице на «хоры» (русская терминология) амбара, открываешь дверь, выходишь на плоскую деревянную крышу – и сразу же глаза слепит солнце, тугой ветер Северного моря заполняет грудь. Полное ощущение, что ты поднялся из трюма на палубу парусника! Наверху, почти задевая наши головы, скрипя и подрагивая, быстро вращаются огромные белоснежные крылья-лопасти. Они удивительно похожи на паруса: к деревянному каркасу крыла, как к реям и стеньгам, прочно прикреплены просоленные морским ветром длинные парусиновые полотнища. Ветер с моря туго надувает их, и к шуму и скрипу дерева примешивается лихой посвист ветра. Зрелище грандиозное и жутковатое. Понимаешь отчаянное мужество Дон-Кихота или гусар, которые на спор скакали между быстро вращавшихся крыльев мельничных крыльев. Побродив по верхней палубе «Кота», неожиданно обнаруживаешь еще одно поразительное сходство мельницы с идущим крутым бейдевиндом парусником. Оказывается, вся огромная деревянная постройка с крутящимися «парусами», что стоит на каменном амбаре, прикреплена морскими пеньковыми канатами к чугунным столбикам – кнехтам, торчащим по всему периметру неподвижной «палубы», – крыши амбара. Перетягивая эти канаты-растяжки, можно развернуть всю огромную вращающуюся махину в ту сторону, откуда дует ветер! Правда, раньше следует получить так называемый «Ветряной контракт» и заплатить древний налог с мельников «за захват ветра»! Вообще в средние века было немало дивных налогов: на окна, на дым (эвфемизм очага), на прорубь в реке. Впрочем, хозяин «Кота» получил контракт еще в 1646 году, а мы платим сейчас, покупая входные билеты.

Во второй половине 1960-х на истфаке Герценовского института историографию нам читал профессор С., глубокий, бесконечно уставший от жизни, 60-летний старец. Так и вижу его, в мешковатом синем костюме шаркающего по коридору мимо веселых студенческих толп. Руки глубоко утоплены в карманы, абсолютно лысая, квадратной формы голова втянута в покатые плечи, язык слегка высунут, ни на кого не глядит, сзади из-под мышки свисает и волочится за ним по полу серый нейлоновый плащ-болонья, временами из-под брюк змеятся по полу белые кальсонные подвязки. Нам порой очень хотелось как бы случайно наступить на них, но С. славился нетерпимым скандальным нравом, потому на подобный молодецкий подвиг никто из нас не решался: выпрут из вуза и загремишь в армию, на остров Даманский – тогда как раз советско-китайская дружба на век перешла в состояние войны. Лекции С. были тягостны. Он был порядочно глух, аудитории не чувствовал, сыпал банальностями, казенно-историографическими советскими штампами, но что меня поражало – при этом на каждую лекцию он приносил прижизненные издания историков, о которых в лекции шла речь, будь то Гизель, Ломоносов, Болтин, Щербатов или Карамзин.

Самым ужасным в его речи была дикция. Он картавил, шепелявил, стучал вставной челюстью, в гортани у него что-то все время булькало. Понять то, что он говорил, было крайне сложно, и мы звали его «Щищерин» – так он произносил фамилию знаменитого историка-правоведа XIX века Бориса Чичерина. Экзамена Щищерина боялись все, от курса к курсу тянулась за ним скверная слава, и когда наступал этот пренеприятнейший в жизни студента момент, каждый нежно смотрел на лысый квадратный череп Щищерина, пытаясь угадать свою, подчас печальную, судьбу… Пятерок и даже четверок он обычно не ставил и казался человеком без сердца. За толстыми стеклами старомодных круглых очков никто никогда не видел его глаз, профессор был далек от жизни факультета, на обнаженные коленки не реагировал, с зачеткой, в которой стояли одни пятерки, не считался, на общественные успехи наших ловких комсомольцев внимания не обращал и мог любому отличнику или просто не понравившемуся ему студенту… спокойно, без всяких комментариев и дополнительных вопросов (что бывало особенно ужасно, как ведро воды на голову) влепить пару не только в ведомость, но и – со зла! – в зачетку. Тогда – прощай, стипендия! При том, что допса у него бывала на редкость мучительна, как операция аппендицита без наркоза – а ведь по историографии закопать можно и сейчас любого профессора…

И вот в маленькую аудиторию, где сидел С., чуть приоткрыв дверь и просунув себя в образовавшуюся щель (такова была его манера), вполз наш однокурсник А. – человек, по-своему знаменитый, ныне блестящий ученый, университетский профессор. Сухой – точнее, тощий, – с влажными руками, которые он, зная это, все время вытирал о штаны, А. отличался робостью, крайней рассеянностью, полной неприспособленностью к жизни и невероятным, фанатичным трудолюбием. Аудитория, столовая, читалка, общежитие – вот жизненный круг, по которому он двигался месяцами. Истинный книжный червь, он отчаянно бился над проблемой: были ли монголо-татары в Галиче или эта участь галичан миновала? Летом же лично ездил к тетке в этот самый Галич, чтобы проникнуться гением места да и грибов на зиму набрать. Иногда, оторвав взгляд от книг и бумаг, он смотрел в белесое петербургское небо и мечтательно говорил мне, соседу по комнате: «Эх, побывать бы на Невском!» – будто речь шла о Пиккадилли. Как-то раз он больно ушибся и заполучил фонарь под глазом, встав из-за стола: обычно он сидел, положив ногу на ногу, и от многочасового сидения одна нога у него совершенно онемела ввиду недостаточного притока крови и, когда он встал, предательски подвела его…

Так вот, А. бочком подошел к столу Щищерина, и тот по привычке, не глядя на студента, взял зачетку и прошепелявил себе под нос два имени историков, о которых А. надлежало рассказывать, – билетов Щищерин, подозревая студентов в жульничестве, также не признавал. А. отчетливо услышал вторую фамилию «Милюков», а первая же звучала как-то незнакомо – «Берхин». По присущей ему робости А. постеснялся переспросить экзаменатора, сел и начал мучительно вспоминать, что, кажется, имя это он где-то слышал и, по-видимому, лекцию о Берхине он пропустил – а Щищерин за такие пропуски сурово наказывал и на экзаменах, во время ответа оробевшего студента, обычно просматривал его конспекты своих лекций и, чтобы ему не подсовывали ту же запись еще раз, надрывал, как контролер в кино, у тетради уголок… Подумав, А. быстро набросал на листке заметки и, когда подошел его черед подняться на эшафот, начал обстоятельно рассказывать Щищерину некую усредненно-обобщенную биографию прогрессивного историка XIX века: мол, Берхин родился в бедной семье (мудро не уточняя – чтобы не спалиться – социальную принадлежность этой семьи), с детства проявлял интерес к истории, много читал, особое впечатление на него производили труды Карамзина и Полевого, даже заглядывал в трудно читаемых Татищева и Щербатова, в годы же учебы в университете (без уточнения какого!) Берхин подрабатывал репетиторством, ютился в мансарде, примкнул к студенческому кружку, в котором участвовали будущие деятели народно-демократического движения, и Берхин всецело разделял их воззрения. На отмену крепостного права он имел двойственный взгляд… Тут Щищерин остановил его и довольно ясно спросил: «О ком вы мне это рассказываете?» – «Как о ком? О Берхине, что вы и задали!» Тут профессор в ярости вскочил: «О каком еще Берхине? Я вам задал вопрос о ГЕРЦЕНЕ!» Немая сцена… и как тогда говорили – абзац!

Р. S. В сети публикация этой новеллы вызвала волну студенческих воспоминаний о подобных проделках студентов в разные времена. Мне особенно запомнилась история о филологе-испанисте, которого на экзамене по современной литературе попросили рассказать о молодых поэтах Испании, и он перечислил с соответствующими комментариями половину состава «Барселоны», разумно умалчивая о другой половине клуба, состоявшей из иностранных ландскнехтов, – и получил пятерку!

Готовясь к лекции о культуре Ленинграда 1920-х, нашел в интернете скан двух документов о высылке из него ученых: «Список антисоветских ученых г. Петрограда», начинающийся со звездной фамилии Питирима Сорокина, и записку «железного Феликса» с директивами от всемирно известного «В. И.» со словами: «Продолжить неуклонно высылку активной антисоветской интеллигенции (и меньшевиков в первую очередь) за границу» – и сразу вспомнил события тридцатилетней давности, связанные с книгами в моей Америке. Это особая песня. Институт Кеннана в Вашингтоне, в котором я оказался в 1990–1991 годах, тогда располагался на двадцать втором этаже небоскреба. В воскресенье утром я входил в фойе, приветствовал чернокожего вахтера, поднимался на нужный этаж, открывал своим электронным ключом безлюдный институт, зажигал всюду свет, снимал обувь и по мягким паласам отправлялся на кухню, чтобы сварить кофе. Потом с кружкой, на которой значилось мое имя, я шел в библиотеку, ложился в мягкое кресло и читал, читал…

Это был, по-горбачевски говоря, пир духа. Там, на полках (в свободном доступе! не в спецхране и не из-под полы!!!) стояли такие книги, которые мне были совершенно неведомы! Я поспешно заделывал в себе ту гигантскую брешь русской культуры, которая образовалась за десятилетия советской власти. Я читал номер за номером эмигрантские журналы, сборники статей, книги, в тишине читального зала всплывали десятки запретных или неведомых в СССР имен. Иногда я срывался, бежал к ксероксу (тоже в свободном доступе!), включал его, с нетерпением ждал, когда он прогреется, и копировал, копировал одну книгу за другой. Вскоре осознав, что на момент отлета получится страшный перевес, я стал копировать с таким разрешением, что читать их можно было только с лупой. Потом вырезал эти крошечные, почти шпионские странички, склеивая их в книжечку. О господи, десятки их мне попадаются среди старых бумаг и сейчас!

Особый мой восторг вызывали совершенно неведомые нам философы, которых, как ни крути, невольно спас от смерти и рабства упомянутый выше «В. И.», отправив их в 1921 году на пароходах «Гамбург» и «Обер-бургомистр Хаген» от Благовещенского моста на Запад. Это даже странно – он сам, проведший пятнадцать лет в эмиграции, отлично понимал, что интеллигенту выжить там, в пасти империализма, вполне возможно, недаром о революции в России он сам-то узнал утром, покупая круассаны, а не долбя кайлом землю. Если бы не этот весьма нелогичный жест (ведь мог же он всех их попросту пустить в расход), то – представьте! – не существовало бы никакой русской философии ХХ века! А был бы только академик Митин да сильно покалеченный соввластью Лосев. Любопытно, что в списке под номером девять стоит имя Е. И. Замятина с пометой «Высылка отсрочена впредь до особого распоряжения». Автору антиутопии «Мы» не дали ступить на борт парохода и увезли на Гороховую, в ЧК – и только с большим трудом друзья вытащили его из тюрьмы. И все же Замятин был счастливчик: позже, в 1931-м, чудом смог эмигрировать.

Мне же тем временем открывался огромный дивный мир: Шпет, Карсавин, Ильин, Степун, Бердяев и т. д. Но тогда, в 1990 году, сидя до полуночи в библиотеке института и жадно глотая книги этих авторов, я не мог себе представить, что грядут иные времена, и что книги эти придут к нам сами, и что не минет и двух лет, как в так называемой «новой России» все их расхватают для своих диссертаций десятки тысяч научных коммунистов, атеистов, капээсэсников – тех, кто десятилетиями засирал мозги юношеству! (О вы, молодые счастливцы, не знаете, что такое госэкзамен по истории КПСС! А я, бедный, до сих пор, подними меня ночью, сразу перечислю всю повестку двенадцатого съезда ВКП(б)! и будут их жевать и пережевывать, как они жевали до этого «Краткий курс» и его позднейшие редакции в виде «Истории КПСС».)

А еще я познакомился с настоящим белогвардейцем, который подарил мне свой мемуар. Фамилия его была Прянишников. Он, будучи в 1920 году юнкером, стоял на Графской пристани Севастополя и отдавал честь Врангелю, садившемуся в тот момент в шлюпку, чтобы навсегда покинуть Россию. К моменту нашей встречи Прянишников был уже очень ветхим, с ним меня познакомил, кажется, Марк Раев, светлая личность… Не удалось мне повидаться с Андреем Седых – секретарем Ивана Бунина, – по телефону он сказал мне: «Я так стар и уже стал почти растением, и лучше вам этот кактус не видеть, будете огорчены…», но мы очень живо с ним побеседовали. Какой молодец! В своем мемуаре, который я прочитал тогда же, он необыкновенно ярко, как Набоков в стихах, выразил тоску по родине: замученный ночными ностальгическими видениями, он приехал из Парижа в Латвию и добрался до советской границы. Стоял солнечный день, вокруг не было ни души, он шел по берегу узенького ручья (это была территория республики Латвии), а на другом берегу, всего в метре от него! – лежала уже Россия, тянувшаяся отсюда до Берингова пролива… Один прыжок – и он оказался бы на родине, по которой так страдал во сне и наяву. Но он продолжал идти по латвийскому берегу… и не мог совершить этого прыжка: страшный выбор между двумя необходимейшими каждому человеку вещами – родиной и свободой – для него становился очевиден…

Дорогие друзья! Стало известно, что в СК создается отдел по борьбе с фальсификацией истории. Я двумя руками и ногами приветствую мудрое начинание властей. И всячески буду с отделом сотрудничать. Я изнемогаю в борьбе с фальсификаторами, которые выпускают книги и заполняют сеть ложной информацией о подмене Петра Великого, о Велесовой книге, о протоколах сионских мудрецов, о библиотеке Ивана Грозного и пр.… А главное, хорошо бы следователи добрались до демиурга всего этого бреда – Фоменко и его адепта псевдоисторика Носовского. Вот я только что вынужден написать (из-за непрерывных вопросов, обращенных ко мне) статью о книге В. А. Чудинова. «О подмене Петра Великого» (М., 2017), вышедшей под грифом «РАН Научный совет История мировой культуры. Комиссия по истории Древней и Средневековой Руси»… Вы даже не представляете, что это за ахинея! Помещаю небольшой отрывок из этой статьи.

…Сразу отмечу, что легенды о подмене Петра, рожденные необычайностью поведения и облика царя-реформатора, существовали уже при жизни императора, что отражено во многих источниках. Известно также, что распространялись они преимущественно в старообрядческой среде, в контексте эсхатологического восприятия старообрядцами действительности в эпоху жестоких гонений со стороны церковных и светских властей. Согласно одной из этих легенд, у царя Алексея Михайловича и царицы Наталии Кирилловны родилась девочка, которую тайно подменили на мальчика из Немецкой слободы: по другой версии, Петра подменили во время Великого посольства, самозванец приехал в Россию, а настоящий царь сидит доныне в стеклянном столбе в Стекольне (Стокгольме). И, по обеим версиям, подменный царь – антихрист, и доказательств эта аксиома, по мнению «заледенелых раскольников», не требует.

Отмечу при этом, что все же у большей части современников Петра (в том числе и попадавших в Тайную канцелярию за недружелюбные и даже непристойные высказывания о царе-реформаторе) старообрядческая версия не была широко распространена и в дальнейшем стерлась из народного сознания. И вот в начале XXI века она неожиданно обрела множество своих адептов. Фиксацию в науке упомянутых выше исторических легенд В. А. Чудинов и его сотоварищи называют «официальной точкой зрения», и по этому поводу в книге Чудинова сказано: «Получается, что о подмене Петра Первого можно говорить только на уровне легенд, но не серьезнее. Почему? Потому, что Петра подменил Запад и Запад не желает разоблачения. Поэтому любые доказательства на этот счет учеными западной ориентации восприниматься заведомо не будут. Но тут мы имеем дело с элементарной защитой Западом своих интересов, с хорошей миной при плохой игре».

…Рассматривать все «аргументы» в пользу версии о подмене нет возможности – у Чудинова и его предшественников таких «аргументов» двадцать шесть! – причем комментировать самые яркие из них довольно трудно, ибо изложение автора лишено конкретики и системы доказательств, а также ссылок на источники. К примеру, один из важнейших для сторонников подмены «аргумент» изложен так: «…Существуют довольно весомые основания для сомнения в разнице строения тела Петра I и самозванца. По точным данным, рост самозванца Петра I составлял 204 см, в то время как реальный царь был ниже и плотнее». То, что Петр был ростом 204 см, известно всем, а вот откуда взяты сведения «ниже и плотнее»? Оказывается, вот откуда: рост царя Алексея Михайловича, по мнению Чудинова, был 170 см (ссылки на источник нет), а дед Петра царь Михаил Федорович был «также среднего роста». Отсюда вывод: «Разница в росте 34 см очень сильно выбивается из общей картины настоящего родства». На чем основаны эти якобы «антропометрические» соображения, ставшие «аргументом»? Да ни на чем, даже ссылки никакой нет!

Словом, читатель, если вы однажды обнаружили, что у вас вымахал здоровенный и могучий сын под два метра, при том, что вы с женой – люди среднего роста, будьте уверены: его подменил вам Запад в родильном доме или в детском саду. И далее из подобной «антропометрии» следует совершенно детский вывод касательно того, почему вернувшийся из-за границы лже-Петр якобы предпочитал западный костюм древнерусскому: «Разницей в росте между реальным царем и лже-Петром объясняется и отказ от ношения царской одежды: она просто не подходила по размеру новоявленному самозванцу». Не буду ничего писать о реформе одежды при Петре, но все-таки отмечу, что тотчас по приезде, в день празднования Нового года 1 сентября 1698-го, Петр «сидел на престоле в царской своей одежде, принял от патриарха благословение, поздравление, «уклонности и покорения от вельмож империи своея». И вообще в Кремле, в системе дворцового управления конца XVII века, была Мастерская палата, которая при необходимости за пару дней перешила бы самозванцу все царское платье по его росту и комплекции.

…Вот еще один «аргумент». Оказывается, «вернувшись из Европы, новый царь не встречался ни с родственниками, ни с ближайшим окружением. И впоследствии за короткий срок различными способами избавился от своих ближайших родственников». Ничего подобного: прибыв домой, Петр только и делал, что общался с ближайшим окружением, оставленным в России, навещал в Измайлове вдовствующую царицу Прасковью Федоровну, своих сестер (двух из них – Софью и Марфу – лично допрашивал по делу о стрелецком бунте). С основанием Петербурга он перетащил вдовствующих цариц, а также сестер в новую столицу, где для них строились дворцы, они участвовали во всех придворных мероприятиях и даже плавали с царем в Кронштадт.

Дело в том, что вся эта «аргументация» нужна для того, чтобы обосновать вывод о лже-Петре-иностранце, который, приехав в Россию, якобы избегал родни и ближайшего окружения подлинного царя, ибо все эти люди, естественно, вопреки намерениям голландцев и предателя Меншикова, тотчас разоблачили бы необычайно рослого самозванца. А так – нет! Все обошлось благополучно для самозванца и коварного Запада, который помог лже-Петру беспрепятственно наносить ущерб России. Тут мне трудно скрыть свои чувства: я не понимаю, как могут вроде бы грамотные, взрослые люди двадцать первого века серьезно писать о подмене царя – всюду и везде постоянно окруженного сопровождавшими его вельможами, слугами, охраной – неким иностранцем, к тому же, по их же мнению, поразительно непохожим на прежнего властителя, одежда которого, оказывается, еще и не подходила по размеру лже-Петру! Это все же не пьеса популярного в XVIII веке театра дель арте с говорящим за себя названием «Перелазы чрез заборы или переодёвки Арлекиновы», не маскарад, а реальная жизнь…

Естественно, что создатели новой «концепции» задаются вопросом: а что же стало с подлинным царем, замененным иностранцем? Не считать же, как старообрядцы петровских времен, что царь до сих пор сидит в стеклянным столбе в Стокгольме? Эврика! Выход был найден: Франция, Бастилия! Там же в камере сидела знаменитая Железная маска – это и есть Петр Великий! Впрочем, тут присутствует повод не только для возмущения, но и для здорового смеха – эти люди начисто лишены чувства юмора, а поэтому дают обширный материал для потехи. Вот, например, «аргумент» под номером 22 в пользу подмены: «Полный запрет на выращивание амаранта, из которого изготавливали как масло, так и хлеб. Это растение способствует не только улучшению здоровья человека, но и продлевает жизнь на 20–30 %.

Естественно, что ссылки на источник этого сенсационного сообщения нет, но в русле предлагаемой концепции подмены надо понимать все вышенаписанное так: зловредный иноземец лже-Петр, выполняя задание Запада, лишил русский народ травы амаранта (Amaranthus, или щирица запрокинутая), из-за чего русские люди не смогли прожить на 20–30 % дольше, так как не получали в необходимых количествах в свои организмы кальция и других нужных для метаболизма веществ. Но все эти «доказательства» – лишь обобщение суждений предшественников с обширными дополнениями и уточнениями самого автора. Подлинные же открытия ждут читателя во второй половине книги Чудинова, в главке «Внезапно открывшиеся новые обстоятельства». Оказывается, что открытия эти пришли, когда автор смотрел видеофильм своего единомышленника С. А. Салля на ту же тему. На экране демонстрировалась гравюра Р. Уайта 1698 года с изображением царя Петра. В. А. Чудинов заинтересовался гравюрой, остановил видео и «решил сделать ее эпиграфический анализ, чтобы узнать, кто же на ней изображен».

В чем состоит «эпиграфический анализ», мы так и не узнаем (это вроде «неонки внутре» братьев Стругацких), но результаты его ошеломительны – их следует признать новым словом в науке о надписях, ибо «исследователь» читает на темном фоне портрета таинственные письмена, которых все остальные люди не видят. Цитирую без купюр: «Слева от правого уха на портрете я очерчиваю тонкой черной рамочкой фрагмент, внутри которого читаю в обращенном цвете (чтобы это значило? – Я. С.) слова: РЮРИКА ЯРА ХРАМА МИМ ЯРА РЮРИКА. Могли ли они относиться к Петру Первому? – Вполне! Если царевна Софья придерживалась католической версии христианства (это тоже открытие! – Я. С.), то Петр вполне мог проникнуться идеями Рюриковичей и стать мимом Яра Рюрика. Читаем далее. Меха на воротнике скреплены брошью, возможно, с алмазами. Но узоры броши содержат текст: РЮРИКА ХАРАОНА ЯРА МИМ. Полагаю, что если существует маршальская звезда с алмазами как знак маршала (так было в СССР), то, возможно, существовала и алмазная брошь как знак жреца хараона Рюрика. Хотя я вижу подобный знак впервые, у меня нет сомнений сомневаться (так!) в его подлинности. А далее под меховым воротником…»

Кажется, что этой цитаты достаточно. Отмечу лишь, что находка так возбудила г. Чудинова, что он устремился к другим изображениям Петра. Нет, он не пошел в отдел эстампов библиотеки, чтобы рассмотреть подлинные гравюры и увидеть на них с помощью своей методы неведомые нам надписи. Ему оказалось достаточным иллюстраций в статьях Википедии! На них всюду Чудинов видит надписи (причем независимо от их происхождения исключительно на русском языке) и все о том же, о сокровенном: «мим», «яр», «хараон», «храм мары Рюрика» и т. д. Вот автор берет из Википедии гравюру времен Французской революции с изображением «узника в железной маске» и опять «эпиграфическое открытие»: «…Надписи я читаю на стене над нарами узника, начиная с 4-го ряда каменной кладки над простыней. И постепенно переходя с одного ряда на другой, более низкий: „МАСКА ХРАМА МАРЫ РУСИ РЮРИКА ЯРА СКИФА МИМА…“, далее – еще несколько подобных прочтений („ХАРАОН ЯРА РУСИ РЮРИКА ЦАРЯ ПЕТРА АЛЕКСЕЕВА“)», и следует вывод: «Итак, подтверждение того, что узник „Железная маска“, и был Петром Первым – налицо».

В результате своих сенсационных изысканий автор выяснил, что прежняя концепция подмены подлинного Петра иностранцем требует серьезного уточнения – самозванцев было, оказывается, двое!: «Итак, под именем Петра I в русской истории действовало 3 человека: русский Петр Алексеевич Романов (1672–1711), мечтавший о славе Рюрика, но проживший вне России примерно столько же лет (20 лет), сколько в ней (19 лет), голландец Яан Муш (1676–1703) и голландец из Дании Исаак Андре с агентурным именем Анатолия (1658–1725). Первый любил баталии, второй был скромным, но хорошо ориентировался в провинциальной Голландии, третий проявлял деспотизм в правлении, выкорчевывая из России все русское, начиная от растений и стариков и кончая русской исторической наукой. Именно этого голландца русская историческая наука и приняла как подлинного». О том, кто такой Анатолий, какие преступления против России он совершил и как автор нашел «храм Анатолия» на современном изображении в Википедии турецкой столицы Анкары, снятой с высоты в 8,5 км, пересказывать уже не буду – это заходит слишком далеко за пределы здравого смысла.

Но в какой-то момент я, начитавшись книги Чудинова, был страшно увлечен открытием автора, схватил было лупу и до боли в глазах всматривался в одну из использованных автором гравюр, пока не прочитал за левым ухом Петра четкие слова: «БРЕД СИВ КОБЫЛ», что меня и успокоило. Так и нужно относиться к упражнениям так называемого «председателя Комиссии по истории культуры Древней и Средневековой Руси» и его сторонников.

Однако остается открытым вопрос о причинах такой популярности, распространенности легенд о подмене Петра. Я имею в виду не тех, кто во всем видит «козни Запада», а множество нормальных людей, которые обращаются ко мне с этим роковым вопросом: «А правда ли, что Петра подменили?» Так уж получилось, что наука является источником не только знаний, но и суеверий, тем более, что отличить подлинную науку от псевдонауки непросто. Пышные титулы и липовые должности шарлатанов смущают людей, привыкших ценить знания и уважать ученых. Поэтому при ответе на роковой вопрос я не прибегаю к изложению вышесказанного в статье, а строго и убедительно говорю: «Нет, не подменили, т. к. почерк Петра до и после Великого посольства абсолютно идентичен!», что и является истиной. Человек уходит убежденным в моей правоте – с приемами криминалистики не поспоришь, хотя Чудинов и ему подобные обязательно напишут, что в секретных институтах Запада могли подделать любой почерк и подсунуть фальшивки в наши государственные архивы с тем, чтобы повредить встающей (или уже вставшей?) с колен России…

…Получив множество лайков на новеллы об Америке, позволю себе продолжить воспоминания – особенно для тех, кто не верит мне, что до их рождения в самолетах существовали места для курящих и что в американском супермаркете, на узле расчета, я, как и другие рядовые покупатели, открывал чековую книжку и выписывал чек, а не совал кассиру карточку или мобилу, которых тогда в помине не было… Но об этом позже, а в 1988 году я собирался в Гонолулу. О моей поездке стало известно многим – тогда такое путешествие в Америку еще было федоромконюховым, редкостью, и ради нее я вытерпел комиссию ветеранов Петроградского райкома партии и крайне удачно ответил старым хрычам на вопрос о том, кто является председателем компартии то ли Ливана, то ли Туниса, хотя борода моя им явно не понравилась и на прощание какой-то ветеран, гремя вставной челюстью, завещал: «Только побройся, не позорь Страны Советов!» «Как же, – думал я, уходя. – Сейчас все прямо брошу!»

И тут меня со всех сторон начали уговаривать послужить Меркурием. Просили передать разное: фотки с похорон тети Сони, рукопись стихов, письма, завещание, но самых забавных просьб было четыре: один человек просил привезти цемент для зубных пломб, другой – захватить для брата-эмигранта килограмм (он говорил – «всего-то!») двадцатикопеечных монет. Оказывается, они точь-в-точь по весу и размеру соответствовали американским квотерам и их можно было широко использовать в автоматах на платных автостоянках и при въезде на платные магистрали (это было время, когда мелочь прямо из машины бросали в специальную корзину и под весом монет шлагбаум сам собой поднимался, тут было главное – не промахнись, Джон!), Но американцы даже в легком подпитии (ехать категорически было нельзя, если остановивший тебя полисмен бросит твои права на землю, а ты поднять их не в состоянии) были горазд наловчивши забрасывать деньги в корзину. Не зря же баскетбол не уступает в США по популярности бейсболу. Другой человек, вскоре ставший академиком АН СССР, просил захватить для его сына-монаха, подвизавшегося в православном монастыре в Джорданвилле (штат Нью-Йорк)… валенки. Я так и представил себе: высаживаюсь в аэропорту знойного Гонолулу с валенками подмышкой. «Алоха!» – сиречь привет, канаки! Как-то пришел также полукриминальный бизнесмен – мой сосед. Бывший летчик, он возил из Одессы в Ленинград шоколад «Аленка», коробки которого заполняли целое купе, и он, скорчившись, сидел безвылазно в уголку, на крошечном свободном пятачке, запершись на все запоры (даже в сортир не выходил двое суток – боялся бандитов. На естественный вопрос: «А как же?..» – туманно отвечал, что, мол, я летчик стратегической авиации, имею опыт обезвоживания перед полетом и так сутками летал вокруг Арктики с дозаправкой). Он уговаривал меня перевезти в Америку кейс-дипломат явно не с шоколадками «Аленка» («Ты, командир, пойми: все просто, ни о чем не думай, сиди себе в накопителе, „Спид-инфо“ почитывай, к тебе подойдет таможенник и кейс этот поставит возле тебя, а в Нью-Йорке тебя встретят, и будет в твоем кармане нормальный кусок!»). С трудом удалось отбиться от этих просителей – поехал почти пустой…

Зато обратно из Америки я вез гору подарков (правда, часть из них вытащили служащие в багажном отделении Пулкова). Родные, как всегда, ничего не просили, но я многое отдал бы, чтобы увидеть еще раз их глаза, когда дома, раскрыв чемодан, я начал раздавать подарки. Эти тряпки, какие-то вещички, фигуристая бутылка волшебного «Амаретто»[2] – все это теперь можно купить в любом магазине, но тогда… о да, это был, действительно, ценный и щедрый подарок. На дворе стояло смутное время, перестройка Горбачева обломилась, пустые витрины, продуктовые карточки, очереди за всем. Символом приближающейся катастрофы пламенеющего социализма стало исчезновение кружек в пивных ларьках – народ пил ставший уже совсем мерзким напиток из пол-литровых банок. Сигарет не было, и в подворотнях продавали, тоже банками, хабарики. Когда чуть позже, в 1990 году, ко мне в Вашингтон (я уже получил грант Института Кеннана) прилетела жена и мы пошли с ней в ближайший универсам за продуктами, мне стало неловко – при всем честном народе она начала тихо и горько-горько плакать при виде витрин и полок, забитых жратвой: за сутки-двое до этого она в Ленинграде отстояла длинную очередь за чем-то съедобным, которое как раз перед ней закончилось. Вез я и вещь, по тем временам абсолютно и совершенно неслыханную, – тяжеленный лаптоп, светящийся дьявольски красным экраном (20 Мб). Я его купил на гонорары, полученные на «Голосе Америки» и на «Свободе» за интервью и беседу с Василием Аксеновым – тогда за это еще платили деньги, и очень неплохие…

И, конечно, пер кучу подаренных мне книг, неведомых на родине, – теперь они тоже все в магазинах стоят и лежат… Среди них был подаренный мне Михаилом Михайловым «Архипелаг» Солжа, который я, конечно, прочитал раньше в виде самиздата, но не взять этой яростной книги в Россию было немыслимо. Это истинный символ, священная книга, обрушившая в сознании моего поколения навсегда и бесповоротно весь советский строй, как бы его потом многие ни оттирали от говна… Словом, не мог я оставить «Архипелаг», я повез его домой и страшно волновался на границе. Время было советское – 1988 год, уже вроде стало полегче, но погранцы и таможня еще бдили, хотя и не столь рьяно, как при Андропове. Словом, при выходе из самолета я засунул «Архипелаг» за пояс сзади в штаны и бодро и прямо пошел на амбразуру, но внутренне дергался сильно, страшно потел, проходя рубеж Страны Советов. Уже при выходе, там, где толпились встречающие и какие-то страшные люди шипели «Такси! Такси!», я вдруг почувствовал, как книжка начала медленно, но неудержимо проваливаться в штаны. Я схватился рукой за нижнюю часть спины, будто меня внезапно прострелил «радиокулит» (так говорил мой тогдашний директор Носов) и так пал в объятия родни. Все они запричитали: «Что с тобой! Господи, проклятая Америка!» А я уже доставал книжку «из широких штанин дубликатом бесценного груза». Она и сейчас лежит передо мной – ее нижняя половина покороблена, будто сунута была в воду, но это не вода, а мой (извиняюсь!) пот генетического советского страха, который владел мною и обильно тек по спине в те томительные минуты, когда таможня перебирала мой чемодан.

Когда-то в Москве, на станции метро «Комсомольская», меня, шестилетнего, за руку волокла на электричку мама, а я громко спрашивал, почему в метро церковь. Она сердилась и говорила: «Ты с ума сошел! Какая еще церковь, здесь советское метро!» И лишь потом, спустя много лет, я понял и гордо оценил свое глубокое чувство прекрасного – ведь майолики и мозаики станции создавались под руководством Павла Корина! А мозаики эти, оказывается, – работа мастера Академии художеств, который творил для Спаса на Крови. Вот почему я думал, что мы в церкви, – над всем этим витал дух скорее не советский, а церковный. Впрочем, хорошо известно, что в некоторых аспектах советская власть изрядно копировала церковь, ее обряды и ритуалы. Съезды напоминали соборы, существовало сходство в ритуальности и украшениях праздников. Умилительны были публикуемые заранее, до праздников, так называемые «призывы», которые потом громко по репродуктору орали во время демонстрации (в зависимости от состава проходящей трибуны колонны): «Советские инженеры и техники, выше знамя социалистического соревнования!», и демонстранты в ответ вопили «Ура!!!» (ХВ – ВВ!).

Мне с детства с трудом давалось понимание слов ритуальной величественной песни «Ленин всегда с тобой, Ленин всегда живой…». Особенно меня, юного индивидуалиста, смущало вот это место: «Ленин – в тебе и во мне». Это как? В виде чего? И смотрел на свой пузик. Уже студентом я, сразу после демонстрации, с девушкой под ручку, забрел в Александро-Невскую лавру и на так называемой «Коммунистической площадке» (где были похоронены советские герои, среди которых затесался академик Марр, попавший, правда после своей смерти, под 12-й сталинский удар в бессмертном труде «Вопросы языкознания») увидел необычайное зрелище: на множестве могил торчали портреты здравствующих еще тогда и действующих членов Политбюро вроде Суслова, Устинова, Подгорного и пр. Оказывается демонстранты, несшие эти портреты на палочках в колоннах, не желая тащить их в свои конторы, рассовали портреты между надгробий и разошлись по своим делам. В этом я углядел некий символ…

Нарден – прелестный городок, неподалеку от Амстердама. Необычайность его не в том, что в колокольне церкви Святого Витуса торчит испанское ядро от пушки герцога Альбы (сколько мне ни показывали, где оно застряло, я так и не разглядел – ну и черт с ним!), и не в том, что эту крепость брал в 1813 году всем известный «пушкинист» А. Х. Бенкендорф, и даже не в том, что здесь чешско-педагогическая Мекка – гробница Яна Амоса Коменского, который предложил необыкновенное для своего времени ноу-хау: не бить детей. Необычайность городка в другом: укрепления Нардена, построенные в вобановом стиле, стоят в неизменности триста лет вокруг средневекового городка. И улочки его теснятся внутри стен и валов, причем они нигде не прорваны позднейшей застройкой, не стерты широкими улицами. Не исключено, что в последние полтора столетия это делалось умышленно: на подступах к Амстердаму крепость могла стать серьезным пунктом обороны. Впрочем, ни в 1914-м, ни в 1940-м Амстердам от немцев это не спасло.

Город, с желтыми и красными черепичными крышами и серой брусчаткой, как бы вложен в шестиконечную звезду крепости, и она как бы плывет в голубой воде широчайших рвов-прудов, и кажется, что вот-вот заплывет в Вадден-зее – залив Северного моря, от которого город отделен только узким перешейком. Можно долго брести по зеленому валу вдоль крутого, обложенного камнем берега рва, смотреть на белых лебедей в воде, на мощные бастионы, уходящие своими галереями в глубь холмов. С другой стороны вала, внизу, буквально в нескольких метрах, стоят сплошной фасадой двух-трехэтажные дома, слышно, как голландцы собираются ужинать, стучат на кухнях посудой (так и лезут в голову малые голландцы). Свежий ветер с моря пахнет водорослями, в любой точке Нардена слышен бой часов на башне собора, порой грохочет под колесами машины железный разводной мост через канал, быстро темнеет – как-никак ноябрь, нужно пробираться в гостиницу.

Приветливо светятся в темноте вывески редких ресторанов и пивных. Проходя по улочке, сплошь заставленной автомобилями, невольно отводишь глаза от окон: на нижних этажах домов нет занавесок – никто не прячется, честному горожанину нечего скрываться от людей. Вот он сидит в уютном кресле, с трубкой в зубах, читает газету, отсветы огня от камина играют на стенах, на ковре лежит вислоухая добрая собака (у них все собаки почему-то с добрыми физиономиями). На длинном цветастом диване с десятком подушечек примостилась его семья – жена, сын и дочка, – смотрят телевизор. Мир спокойный, неведомый…

В маленькой гостинице на берегу канала, с притопленными в наводнение лодками и катерами, мы живем вчетвером: мрачноватый хозяин, старый пес, которого выпускают гулять одного по берегу канала, и два постояльца – я и какой-то немец. Мы с ним лишь вежливо раскланивались утром в столовой, когда садились спиной друг к другу за свои столики. На них нас ждут теплое яичко всмятку (через день – яичница с беконом), кофе, тосты. Правда, через месяц от яичницы я уже завыл не своим голосом и взмолился об овсянке. Теплый свет лампы на столе, где-то бормочет радио, из утренней темноты от канала налетает ветер и стучит в голландские рамы. Вся гостиница уставлена, увешена, заполонена вещами, которые уже в моем детстве были старым хламом: угольными утюгюгами, старинными кассами, жаровнями, кофемолками с ручками. А еще знаменитые голландские коньки с загнутыми носиками – помню, такие в моем детстве прикручивались палочками к валенкам и назывались «снегурки».

По вечерам же я торопливо возвращался после работы по пустынным улочкам или медленно, шаркая по брусчатке, брел из ресторана мимо освещенных витрин. Чернела в канале вода, дул ветер, на мосту трепыхался, так похожий на российский, флаг Нидерландов. Я подходил к своей гостинице, поднимался по обшитой зеленым сукном и страшно крутой лестнице, а в поддатии шел на четвереньках – тогда она вообще казалась мне вертикальной «лествицей» (как на иконах), и черт все норовил спихнуть меня вниз. Поперек площадки лежал старый пес и смотрел на меня грустными глазами, через него приходилось переступать, поначалу с некоторой дрожью, а потом – привычно. На таких собаках, запряженных парами в маленькие тележки, в XVII–XVIII веках голландцы возили молоко и воду. Лестницы здесь такие крутые, что в древности у аборигенов даже были специальные, похожие на современные хоккейные, шлемы из китового уса для детей, чтобы те, падая с этой неимоверной крутизны, не калечились.

В номере я включал телевизор и под него засыпал. Дело в том, что после окончания поздних передач голландцы не дают, как у нас, сетку или мерзкий зуммер, а всю ночь, до утренних новостей, непрерывно показывают дивный видеофильм: камера установлена в автомобиле (теперь так у нас работает регистратор), никаких комментариев – просто машина едет из Амстердама, например, в Берлин, но не по хайвею, а по провинциальными дорогам и через старые городки. Иногда она останавливается на площади такого городка. Невидимый нам шофер, очевидно, отправляется за сигаретами, потом дымок раскуренной сигареты на секунду закрывает экран, и снова тянутся дороги средь полей, редкие леса, деревни Голландии, потом Германии…

Утром меня будил огромный мусоровоз, который как-то втискивался в узкую улочку XVII века, ворчал, отчаянно пыхтел и надсадно стонал прямо под – точнее, над – моим окном. Домá здесь такие же, как и везде в Голландии: высокие, с чуть наклонным над улицей челом, с обязательными блоками наверху, с узким входом, лестницей на второй этаж, где нет потолка, а лишь виднеется вверху внутренняя сторона крыши с черными балками. Снаружи крыши трех основных типов: «колокол», «шея» и «пирамида»; окна необычайно чисты и добродушны, иногда на подоконниках стоят рамки причудливой формы с натянутой на них вышитой белой материей или сеткой. Как называлось это устройство, никто мне сказать не мог, как и пояснить предназначение сего предмета. Лишь потом я понял, что это блюменширмы для защиты растений от солнечных ожогов. Две такие я, к удивлению таможенника, привез в Питер – да нужды в них, при нашем убогом северном солнце, не было.

В субботу мы с Ф., у которого дома мы днями сидели за сценарием, ходили на маленький рынок, разместившийся в одном из бастионов крепости. Музыка, симпатичные мордочки детей, навесы с обильными дарами сельского хозяйства голландской земли и довольно внимательные взгляды в мою сторону – на рынке в это время года обычно бывают только свои. Мы покупали божественные сыры, еще что-то, но главное – Ф. всегда нагружал меня целой корзиной душистых цветов. Потом мы расставляли их в вазах по всем комнатам трехэтажного средневекового дома – обычай, который мне страшно понравился. Словом, обычная жизнь провинциального городка. Таких городков много в Голландии, Германии, Франции.

Занятый мыслями о Петре, который устремился в Голландию в поисках новой России (так и назывался задуманный мной фильм), я смотрел на Нарден не просто как на обычный городок, а невольно вставлял его в задуманный сценарий странным ответвлением. Он мне напоминал Петропавловскую крепость и шведский Ниеншанц одновременно. Представьте себе Петропавловскую крепость – болварки, фланки, батардо, равелины, казематы, мосты, – а внутри этого каменного кольца «вставлены» не Монетный двор с кирпичной трубой, а узкие улочки старинного средневекового шведского городка Ниеншанца. В центре его – не выложенный грубым булыжником бескрайний плац, а уютная торговая площадь, подобно той, на которую мы с Ф. ходили за сыром и цветами. Рядом – не барочный Петропавловский собор, а могучая церковь периода поздней «пламенеющей» готики.

Верю в концепцию параллельности времени, варианты истории, которая, возможно, развивается одновременно по нескольким путям за некими невидимыми, недосягаемыми «стенами» пространства и времени. Может быть, там, за этой невидимой стеной, стоит наш Нарден – Ниеншанц и в том времени и пространстве нет никакого Петербурга, имперского периода, нет и «Отца отечества», императора Петра Великого. Точнее, с трудом образованный ниеншанец вспомнит: «А, это тот самый взбалмошный русский царь, который в молодости поехал в Голландию и случайно погиб в Саардаме, сунув руку в мельничный механизм!» (Такой случай с Петром действительно был в 1697 году, и царя, Россию, Петербург, империю спас мельник, который, видя, как колесо утаскивает вверх этого русского верзилу-придурка, грубо сдернул его на землю.)

В том параллельном времени шведский король Карл XII послушался своего генерал-инженера Эрика Дальберга и перестроил слабые укрепления Ниеншанца по принципам Вобана, подобно тому, как Петр на Заячьем острове построили, по Вобану же, свою крепость. Усиленный, обновленный Ниеншанц успешно отбился от многократных русских приступов и осад в течении XVIII–XIX веков, а теперь, во время безмятежного мира, наступившего на этой земле в устье Невы, старинный шведский городок тихо живет внутри бетонного крепостного кольца, как Нарден. И по его уютным, тихим улицам так хорошо идти вечером из ресторана. Только невольно отводишь глаза от окон: на нижних этажах домов нет занавесок – никто не прячется, честному горожанину Ниеншанца нечего скрываться от людей. Вот он сидит в уютном кресле с трубкой в зубах, читает газету, отсветы огня от камина играют на стенах, на ковре лежит вислоухая добрая собака…

В 1986 году я написал книжку об императрице Елизавете Петровне. Появление книги на свет было вызвано несколькими обстоятельствами. В стране с началом перестройки что-то изменилось, призрак свободы в виде гласности начал открывать форточки, и историкам стало легче дышать, захотелось написать что-то неказенное, что действительно волновало, от души. А Елизавета, будто вставленная в золоченую барочную раму, мне очень тогда нравилась, как и ее относительно гуманное правление. Теперь, просматривая свою первую научно-популярную книжку о «веселой императрице», я понимаю, насколько это сочинение мое несовершенно, какие «муки преодоления немоты» я тогда претерпел, как сложно было писать свободно, по-человечески, литературным языком (позже, в Америке, я спросил у Ричарда Пайпса, как создать историческую книгу, которая может пережить меня, и он сказал, что следует писать научные труды литературным языком, думать о стиле. Позже я узнал, что об этом же писал блестящий стилист В. О. Ключевский). Так началась, при активном участии жены с ее вредными «аргументами дьявола», а также Норы Галь (книга «Слово живое и мертвое»), отчаянная борьба со штампами и канцеляритами, забивавшими наши исторические сочинения, как сорняки пашню.

Но главное – отвалилась могильная плита правящей идеологии. Это было для меня очень важно: отвратительный запах идеологической тюрьмы пропитывал все мое существование (я как-то читал от Общества книголюбов Петроградского района лекцию в «Крестах» заключенным, и после этого моя одежда несколько дней пахла тюрьмой – отвратительной смесью запахов затхлости, немытых тел, тушеной капусты, клоаки и дешевых сигарет). Так вот, Елизавета Петровна, протянув мне свою надушенную ручку, вытащила меня, как Лазаря, из этой затхлой ямы советской историографии. Я повесил перед собой эриксеновский роскошно-кокетливый портрет императрицы и, порой подмигивая красавице, весело застучал на машинке. Вокруг нее, свившись кольцом, обычно спал наш кот Кирюша. Иногда он просыпался, с интересом смотрел на вылетающие из нутра «Эрики» палочки с буквами и пытался ловить их лапой.

Написав нечто, я, естественно, захотел опубликоваться, так сказать, обессмертиться и по возможности обогатиться – времена настали голодные. Двинулся я в знакомое мне издательство «Наука», ранее опубликовавшее мою «Податную реформу Петра», и тотчас получил по сусалам. Важный академический редактор назидательно поучал меня, сказав, что императрица Елизавета, путавшаяся в ногах у Великого помора, недостойна книги и что имя Елизаветы Петровны не может ни при каких обстоятельствах наличествовать на обложке труда советского историка. На вредно-наивный вопрос, какие же имена царей могут стоять на этой самой обложке, мне важно сказали, что допустимы только три имени: Иван Грозный, Борис Годунов и Петр Первый. Особенно поразился я присутствию Бориса Годунова в списке разрешенных, годных для советской обложки царских имен. Вероятно, причина сего казуса заключалась в знаменитой пьесе Пушкина, название которой долгие советские годы с театральных афиш мозолило глаза, и наш гений невольно ввел недостойного Бориса в разрешенный к употреблению список имен. Правда, тот все-таки не попал в некий коммунистический пантеон легальных исторических деятелей.

Кстати, в различных областях культуры негласно существовала иерархия деятелей прошлого, выстроенная по типу советского политбюро. Среди писателей, ясное дело, генсеком определен был, после некоторых колебаний 1920-х, Пушкин (одно время его хотели «сбросить за борт», а Растрелли «расстрелять»), членами политбюро бесспорно считались Лермонтов, Гоголь, Толстой, Горький, Чехов. Ряд кандидатов в члены политбюро менялся, но за свои позиции крепко держались Тургенев (скажи спасибо «Отцам и детям»!), Шолохов, Фадеев (который, кстати, и был при Сталине реальным «генеральным секретарем Союза писателей»). Генсеком у художников был, естественно, Илья Ефимович с политбюро из передвижников, начиная с Василия Ивановича Сурикова. У композиторов безраздельно правил оркестром Петр Ильич, его подпирало политбюро в виде «Могучей кучки» композиторов-патриотов.

Однако с историческими деятелями все обстояло не так просто. Место генсека прочно зарезервировали за двухголовым Лениным-Сталиным, а остальные шли, согласно сталинской классификации, парами: Маркс и Энгельс, Александр Невский и Дмитрий Донской, Минин и Пожарский, Суворов и Кутузов, Ушаков и Нахимов. Иван Грозный и Петр Первый могли бы в этом «ручейке» составить достойную пару, и, в принципе, властью они одобрялись как затверделые государственники и заядлые империалисты, хотя и оставались предводителями эксплуататорского класса, который «драл три шкуры» с народа. Но, увы, они имели свои существенные пороки: Грозный недостаточно радикально вырезал боярские роды, а Петруха (так по-свойски называл его Гуталин) напустил в страну немцев. Хотя, после романа Толстого и фильма Петрова о Петре, даже у детей возникал резонный вопрос: «Папа, а кто еще из русских царей, кроме Петра, так много сделал для советской власти?» И тем не менее ни Иван, ни Петр не были официально включены в советский исторический пантеон. Не вошла туда и Екатерина Вторая, сделавшая для расширения империи и ее побед не меньше этой парочки. Однако монаршую репутацию подпортили гендер, происхождение из немок и фавориты – наши партийные пуритане этого не жаловали. Невозможно представить, чтобы у Суслова, так и похороненного в галошах, была любовница – нет-нет! Ну, уж о Елизавете Петровне и говорить нечего.

В общем, нас с Елизаветой изгнали из издательства «Наука», и мы поплелись прочь, удрученные донельзя. Но, как известно, когда античная дура Пандора открыла знаменитый ящик Прометея, из него вылетели все страшные беды человечества и от их обилия люди непременно покончили бы с собой, если бы оттуда же не вылетела также «Несбыточная надежда». Она-то мне согревала душу, когда я заглядывал в стол, где томилась моя красавица. А тут разгорелась вовсю перестройка, и наше, казалось бы, безнадежное дело разрешилось самым непостижимым образом. Благодаря отеческому отношению ко мне Николая Ивановича Павленко, книжку взялось издать тогда весьма авторитетное и денежное издательство «Мысль», причем опять же имя веселой царицы на обложку не попало.

Главный редактор усадил меня в своем кабинете, сообщив, что он удаляется на партсобрание (тогда шли бесконечные партийные прения вокруг генеральной линии, которая куда-то не туда вела коммунию), я же должен сочинить десять названий книги, но без упоминания имени Елизаветы. Это было нелегко и унизительно. Если посмотреть советскую библиографию, то на обложках многих исторических книг красовалось слово «Борьба» (разновидности: «Борьба за…», «Борьба против…», «Борьба с…»). Однажды в генеральном каталоге Публички мне принесли целый каталожный ящик «Борьб» (правда, справедливости ради скажу, что там наряду с «Борьбой партии Ленина с…» была и «Борьба с медведкой» и другими вредителями колхозных полей). По массовости «Борьбе» уступало другое тотемное слово, также популярное в названиях исторических (особенно, когда речь шла о всяких гадах) – «Крах…». Увы, сколько я ни сочинил названий за эти томительные часы сидения в редакторском кабинете, все было напрасно, и вернувшийся с собрания распаленный партийной полемикой редактор все отверг и к ужасу моему поверх выстраданного мною сочинения написал самое что ни на есть банальное: «Борьба за наследие Петра. Россия в середине XVIII века», слава Богу, что не «Крах…».

Потом меня долго мурыжили, указывали и советовали, что убавить из «человечинки», а что добавить «из социально-политической жизни» и «положения народных масс и классовой борьбы», и я, стиснув зубья, правил послушно: уж очень мне хотелось выпустить книгу – простительное чувство для каждого начинающего автора. Особого интереса заслуживает подбор цветных оригинальных иллюстраций, каких потом в моих книгах никогда не встречалось. В то допотопное, наивное время начала перестройки мы с фотографом (заручившись подписью добрейшего Б. Б. Пиотровского) пришли поздно вечером в Эрмитаж и вместе с хранителем переносили бесценные портреты деятелей елизаветинской эпохи в зал, где фотограф расставил свою осветительную технику. Сцена была фантастическая: портреты со стен мы снимали почти в полной темноте, никакого освещения и сигнализации не было, почему-то за окном из Петропавловки гремел салют, и вспышки фейерверка освещали недовольные всем происходящим лица графа Михаила Илларионовича Воронцова (его мозаичный портрет был уж очень тяжел), Никиты Ивановича Панина и прочих исторических деятелей – героев моей книги. И это приключение, немыслимое ныне, обошлось мне в каких-то десять рублей – эпоха позднейших сумасшедших расценок на съемки еще не наступила.

В общем, книга вышла, ее быстро перевели в США. Еще до этого она получила хорошую рецензию Н. Н. Покровского в «Вопросах истории». Помню, что это меня необыкновенно воодушевило – имя Покровского было в почете, а перевестись в Штатах, получить хвалебную рецензию в «Критике» казалось тогда большой удачей. Впоследствии, через десять лет, когда «Молодая гвардия» предложила мне опубликовать «Елизавету» в ЖЗЛ, я принялся было переносить текст старой книжки в электронную версию (эпоха пишущих машинок ушла вместе с социализмом – совпадение случайное), но вскоре бросил это безнадежное дело: все написанное казалось мне ужасным, топорным и неказистым. Однако деньги были нужны, и тогда, собравшись с духом, за два месяца я написал книгу о Елизавете заново, но, увы, без почившего в бозе кота Кирюши. И теперь она неоднократно переиздается и переводится под разухабистым названием «Афродита на троне». Имя красавицы теперь упоминается на обложке, правда, в виде подзаголовка… Ну и пусть! Слава Елизавете!

Нам лишь кажется, что мы много знаем о варягах. Ведь варяжский мир повернут к нам только ликом бородатого варяга-викинга в высоком шлеме, с широким сверкающим мечом в руке. Это страшный облик беспощадного завоевателя, отчаянного искателя приключений, ненасытного грабителя. Когда из своих изящных кораблей-драккаров с носами, похожими на головы драконов, грозные викинги внезапно выпрыгивали на берег, ужас охватывал прибрежных жителей древней Франции, Италии, Голландии. Викинги казались не просто пиратами, разбойниками, а неуязвимыми выходцами из другого, непонятного, страшного мира… Кто же они, эти «люди моря», которых столетиями боялась вся Европа от Британии до Византии, как жили они у себя на родине, в Скандинавии? Можем ли мы хоть на мгновение почувствовать их мир, побывать в нем? Оказывается, да, есть такая машина времени…

Эта «машина времени» – обыкновенный старый автобус, в котором мы отправились на экскурсию по деревянным церквям Норвегии. И вот одним прекрасным ранним утром, немилосердно дымя скатами на серпантине узкой горной дороги, наш автобус медленно спускался вниз с перевала, в зелено-голубую долину Согне-фьорда, что на сотни километров «заползает» из Северного моря в глубь Норвегии. Мы ехали из зимы в лето. Наверху, на перевале, слежавшиеся февральские сугробы тонули в белесом тумане, еще немного вниз – и автобус въехал в март с привычным для него шумом ручейков вдоль дороги, затем появились уже апрельские тополя с нежными клейкими листочками, еще пятьдесят метров по склону – и нас окружило буйство майского цветения сирени. А потом – всего сотня метров вниз, и, кряхтя, наш автобус въехал, наконец, в «календарный» июнь – на обочине цвел, подобный юной невесте, куст жасмина, в долине было тепло и тихо. Но мы уже давно не смотрели вокруг и не замечали ни жасмина, ни зеленых крутых «стен» фьорда, с которых неслышно спадали струи водопадов, раскачиваясь, будто тюлевые занавески на ветру. Перед нами внезапно возникло чудо…

На изумрудном лугу, за низкой каменной оградой тянулась вверх, к бледному небу необыкновенная деревянная церковь, многоярусная, крытая потемневшим коричнево-желтым лемехом – знаменитый храм урочища Боргунд, ради которого мы сюда и перебирались через горы. Те, кому довелось увидеть Кижи – волшебное деревянное чудо, те поймут нас… Но здесь чувство восторга сменяется легким недоумением – неужели в путеводителе нет ошибки: «Церковь построена около 1150 года, здание подлинное, без пристроек и перестроек». Невероятно! Когда строилась эта церковь, у нас княжил Юрий Долгорукий, только что была основана Москва, в дремучих Брыньских лесах на будущей Калужской земле язычники поклонялись своим идолам и приносили в жертву пленных…

Я, как историк и скептик, не очень-то верю в написанное – как-то раз возле деревянного храма в Киото, о котором сказано во всех справочниках, что ему тысяча лет, я пытал такими же своими сомнениями японского коллегу, пока он не признался, что храм за это тысячелетие горел трижды. Ну, все понятно! Я называю это принципом вечного молотка: сначала меняю измочалившуюся деревянную ручку, потом меняю на новый «закудрявившийся» боек, а молоток все тот же! Но тут, в Боргунде, душу охватило непонятное, смутное беспокойство, вызванное неведомым и страшноватым подлинным, – что-то в этой прелестной церкви было не так, что-то непривычно кололо глаз. Вот оно: на коньках свирепо топорщатся в небо, разевают языкастые пасти… викингские драконы, те самые, которых мы видим на кораблях, на боевом уборе, украшениях, оружии викингов!.. Да и вся эта церковь с чешуйчатой спиной кажется свернувшимся на берегу фьорда драконом… Как же она здесь появилась?

…Известно, с каким трудом вера в Христа и его искупительную жертву пробивалась в беспощадный мир скандинавов. Как же иначе: слыша раскаты грома, разве можно было сомневаться, что это страшный бог Один на черном коне в окружении валькирий – волшебных всадниц – скачет на охоту за людьми! И как счастлив погибающий в бою воин, зная, что он сразу попадет в Вальхалл – гигантский чертог для избранных героев. Здесь, в раю викингов, он будет блаженствовать, страшные раны мгновенно затянутся, тушеное мясо волшебного вепря в неиссякаемом котле будет вкусно, как и вино, которое поднесут ему валькирии… Но викингов, и живых на земле, и мертвых в Вальхалле, точила одна мысль: не будет пир в Вальхалле вечен, придет страшный день Рагнарёк – конец света, когда войско Одина сразится с великанами и чудовищами бездны. И всем известно – это конец света, погибнут все: герои, волшебники, боги с Одином во главе в неравном сражении с исполинским змеем Ёрмунгандом, который стиснет в своих зловонных кольцах маленькую зеленую Землю и погубит всех ее обитателей – и богов, и людей…

Быть может, пытаясь защититься от погибели в объятиях Ёрмунганда тысячу лет назад, и стали поклоняться викинги новому Богу, все-таки как-никак дававшему призрачную надежду выжить после смерти, начали строить христианские храмы. Но храмы эти выходили у них необычайными, странными. При виде их за голову хватался приплывший из-за моря ирландский монах-миссионер. Церкви эти теперь называют stavkirke (ставкирке), или мачтовыми церквями. В основе их «скелета» – мощные вертикальные столбы-мачты, к которым крепятся другие элементы сооружения. Входя внутрь церкви в Боргунде (а таких церквей в Норвегии сохранилось более 30 из 750, построенных в XI веке!), видишь над головой необыкновенный плавный обвод нефа – будто стоишь под перевернутым кораблем викингов. И это не случайно, ведь влияние на ставкирке древней техники кораблестроителей признается всеми знатоками архитектуры.

Внутри церкви нас охватывает сумрачная тишина, запах старого дерева, смолы. Суровая простота убранства, белая каменная купель, в которой крестят детей начиная с XI века, наивная «варварская» живопись с растительным орнаментом, буйно, как плющ, покрывающая грубо обструганные доски внутренней обшивки церкви-«корабля». В алтарной части – высокое и узкое окно, из которого видно кладбище, фьорд и лес. В древние времена прокаженные, а их в Норвегии было особенно много (эту болезнь порождал особый микроклимат фьордов), подходили к этому окну с улицы, чтобы услышать хоть издали слово Божье, чтобы подобрать брошенный доброй рукой кусок хлеба. Уже выходя из церкви, приглядишься – и снова всюду видны драконы: там, на полке, стоит серебряная дарохранительница, и крышка ее украшена головами драконов, а там, вдоль всего портала с высоким порогом (чтобы злые безногие духи его не переползали!), вьется бесконечный дракон с причудливо переплетенными головами, хвостами, лапами – он охраняет дом нового Бога, который белым своим лицом и светлыми волосами напоминает Одина или Тора…

Может быть, в такую вот церковь в конце XVI века приезжал из соседней долины Сетесдаль молиться неукротимый потомок викингов Осмунд Торлейвсон Рюгнестад. Ему было, что замаливать перед кротким Христом – он вел бурную жизнь и славился в округе как «Злобный Осмунд»: в молодости убил родственника, бежал в Голландию, потом в Испанию, много воевал на Средиземном море, повидал мир и на пороге старости вернулся на родину. В долине Сетесдаль, у подножья поросшей соснами горы Осмунд построил из огромных деревьев трехэтажный дом-крепость с узкими бойницами окон, покрыл крышу берестой, на которую положил дерн, и вот этот дом зеленеет своим непромокаемым лужком на крыше уже пятое столетие! Кажется, что жилище Осмунда, как ставкирки, будет стоять вечно. Темные, закопченные стены внутри, сизый дым от каменного открытого очага поднимается к отверстию в потолке – все как во времена «Злобного Осмунда». Девушка у очага большой ложкой зачерпывает кашу из подвешенного к балке котла и радушно угощает нас… Каша была так себе и холодная, но аутентичная. В доме Осмунда его потомки (девять колен!) жили непрерывно до 1940 года! Удивительно, что в жилах этой самой девушки в чепце, как и старших женщин, сновавших по родному дому – теперь уже ставшему музеем, – течет кровь Осмунда! Мы были последними посетителями дома Осмунда. Одна из этих женщин с огромными ключами в руках вышла запирать за нами ворота. На прощание она привычно встала у изгороди на фоне дома предков под наши изготовленные к съемке фотоаппараты и улыбнулась… Мужчин в усадьбе и вокруг я не увидел – неужто снова ушли в набег на своих легких драккарах с головами драконов или умчались на стремительных желтых лодках Гринпис, протестуя против загрязнения окружающей среды?..

Рассказ Кости Богданова о ночных призраках в университете им А. А. Жданова, размещенный в ФБ, вдруг поднял из глубин моей памяти давнюю и сходную историю. Я, как аспирант и мэнэс, также регулярно дежурил по праздникам в своем институте (более известном как ЛОИИ), располагающемся в бывшем особняке академика Николая Петровича Лихачева, репрессированного в 1929 году. Обычно дежурство было простым: лежишь себе на диване в канцелярии с книжечкой в руках, слегка подремывая, или чешешь язык с девушками по телефону (приглашать их на дежурство, чтоб было веселее коротать ночь, категорически запрещалось, да было и невозможно – окна первого этажа и подвала были зарешечены, а главное, внизу, в будке под лестницей, сидел еще строгий вахтер. Дежурному (он писался как «ответственный») было предписано инструкцией неотступно бдить у телефона и в означенные в инструкции часы обходить коридоры, но я редко это делал – ленился, да, честно говоря, сами по себе хождения эти были малоприятны, хотя ни в какую нечисть я не верил. Однако в кромешной тьме длинных коридоров с далеким чуть видным пятном окна можно было болезненно наткнуться причинным местом на какой-нибудь стол или ушибиться о край гигантского шкафа, принадлежавшего когда-то еще Лихачеву.

К тому же в этой неприятной тьме память возрождала немало виртуальных трупов – я и до сих пор иду в институт из кипящей молодой жизнью Вышки, или Европейского университета, как в пирамиду Хеопса: за пятьдесят лет я пережил смерти не менее полусотни сотрудников института, так что в последние годы решительно перестал ходить на похороны – так незаметно придешь и на свои. Всюду в коридорах тени: вот тут, за углом, шумно подрались два доктора наук из-за красивой и неприступной античницы (все трое уже давно не с нами), а за этой дверью строчили пулеметы машинисток – надо признать, что среди них были очень хорошенькие розанчики. А вот здесь один ученый коллега, известный своим скупердяйством, рассорил из дырявого кармана сюртука мелочь, которую он все заседание отдела тщательно пересчитывал, отрываясь на язвительные замечания в адрес казнимого публично аспиранта, и потом долго ползал, несмотря на свой чин и большое пузо, по полу, собирая в полутьме коридора грошики. А вот тут, в темноте, явно ощущается громада старинного шкафа – в него, спутав с дверью туалета, пытался войти еще один медиевист (покойный ныне)… Рядом же должен стоять непременно зеленый продавленный диван, на котором внезапно, после пламенной речи на совете о пользе изучения Жакерии, склеила ласты еще одна ученая молодящаяся старушка с сиреневыми волосами.

А с этой лестничной площадки можно было услышать снизу тяжелые шаги командора, это шла другая, могучая старуха – архивная начальница. Она жила очень-очень долго, годами ездила на море, но плавать не умела и частенько сидела у прибоя, на мелком месте. Но однажды из моря внезапно пришла высокая волна, и старуха в ней мгновенно захлебнулась. А тут, на повороте коридора, я, спеша к телефону в канцелярию, нечаянно сбил лысого старца, умнейшего и добрейшего самаритянина. В свое время, сидя в лагере, он на снегу палочкой писал по-древнегречески ругательства в адрес вертухаев и стукачей, что обессмертил в своем романе Солж. Когда я его сбивал и потом, рассыпаясь в извинениях, поднимал, он невозмутимо по-латыни сплетничал со своей спутницей – еще одной странной старушкой, которая приходила в присутствие в мужском пиджаке на вырост и с вафельным полотенцем на шее. И все они не просто давно, а давным-давно уже покойники, но кажется, что присутствуют тут, в этой кромешной тьме коридора… Словом, обходов я не делал…

Но вот, в майские праздники, часа в три утра, я неожиданно проснулся на казенном диване (особо подчеркиваю, что был трезвым как стеклышко) от явственно слышимых наверху, на третьем этаже, шаркающих шагов. Это было очень странно – институт был закрыт, внизу вахтер, сортир для него на первом этаже. Словом, я, прихватив зачем-то голубую швабру, легко взбежал наверх и тотчас увидел какую-то фигуру, удаляющуюся от меня в сторону нынешнего зала заседаний ученого совета. Сплошной тьмы уже не было, впереди и за моей спиной были окна, и я увидел бородатого человека в длинном синем, кажется, бархатном, халате с длинным поясом, на конце которого болталась пышная кисть. Меня охватило странное волнение, и будто против своей воли я закричал: «Николай Петрович! Погодите!» Как я понял, что это призрак академика Лихачева, при том я с самим академиком, естественно, знаком не был, фильмов с призраками или с Дракулой не видел, Хичкока еще не смотрел, считал себя прагматиком, атеистом, циником, обратно же был трезв как стеклышко. И зачем я крикнул, тоже было непонятно…

Призрак же, не оборачиваясь, удалялся (я хорошо видел его фигуру на фоне дальнего окна), а потом… повернул направо и вошел в стену в том месте, где до революции была спальня академика, а теперь висят стенды о славном пути нашей институции. В весьма растрепанных чувствах я вернулся в канцелярию, и вдруг на столе необыкновенно резко, как у финдиректора Римского, зазвонил телефон. Я бросился к нему, схватил трубку и опять же, будто против своей воли, сказал: «Слушаю, Николай Петрович!» А в ответ услышал грубое матерное слово какого-то хама, который спрашивал с раздражением, выгружать ли ему мешки. Какие мешки, куда их выгружать среди ночи, я не знал – видно, хам ошибся номером, но я уверенно ответил: «Ну, что ж. Выгружайте!» Вот и все – об этой истории я помалкивал: ясное дело, что к Сенькину, автору известного травелога, прицепилась репутация сочинителя, и никто мне не поверил бы. Да я и не упорствую… Как любил говорить великий и остроумный ученый Валентин Лаврентьевич Янин, завершая свой доклад: «Возможно, все было совсем не так».

Я совсем забыл, что перед поездкой в Америку советскому гражданину надлежало посетить страну «народной демократии» – так было принято, этакий вид проверки на вшивость. Итак, в октябре 1987 года я отправился в ГДР на конгресс, посвященный 700-летию Берлина. Имелось приглашение из ГДР, и на сей раз оно сработало – меня отпустили. В иностранном отделе ленинградского филиала Академии начальником сидел П. – впервые за всю историю этого учреждения адекватный новой реальности человек, к тому же историк. Наменяв кучу гэдээровских марок с их масонской символикой, я полетел в Берлин из Москвы «по маршруту дружбы СССР – ГДР» – так этот рейс объявляли стюардессы.

Я прибыл в Шёнефельд… но меня там никто не встречал. Для человека, впервые попавшего за границу, потрясение было сильным. С час я побродил по этому убогому (и до сих пор) аэровокзалу Восточного Берлина, а потом с помощью подвернувшейся симпатичной самаритянки, научившей меня обращаться с телефоном-автоматом, позвонил Петеру Г. – моему знакомому, организатору приглашения. Он сообщил, что… меня на конгрессе не ждали, но он скоро приедет за мной. Это было гуманно и благородно. По неизвестным причинам бумаги мои где-то затерялись, тем более, что советская делегация на юбилей почему-то не приехала. Вскоре я уже трясся в его пластмассовом трабанте в неведомом направлении – гостиница для меня заказана не была, и великодушный Петер вез меня куда-то за город (как я теперь понимаю, к своей маме).

Там я и провел свою первую ночь за границей. Рано утром, испив кофе и распрощавшись с хозяйкой, я пошел на пригородную платформу, чтобы ехать в Берлин. Стояла прохладная осень, было пасмурно, огромные клены и ясени роняли на блестящую от дождя мостовую большие резные листы, я долго шел по неведомой мне улице, состоявшей из серых островерхих особняков. Над улицей стлался сизый дым от каминов и печек. Этот флер непривычного моему обонянию угольного дыма, как и мирные утренние запахи чужой, благополучной страны – кофе, свежей сдобы, поджаренного со скворчащей яичницей бекона, – непонятные, но тоже мирные звуки и стуки невольно отсылали меня к ранее тайно прочитанным берлинским рассказам и повестям Набокова, и на мгновение я представил себе, как вот так же ранним сизым утром спешили на пригородный поезд в Берлин русские эмигранты, заброшенные судьбой сюда, в чужую страну, навсегда…

В город я прибыл вовремя, к началу конгресса. Петер зарегистрировал меня, но сказал, что доклад мой пролетает, чему я обрадовался, хотя немецкий текст почти выучил наизусть и перед отъездом дважды прочитал его вслух перед манежем с годовалой Анькой – дочерью моего московского приятеля, у которого я остановился перед полетом в Берлин. Ребенок, пуская слюни, внимательно слушал меня и иногда хлопал в ладошки или бил каким-то цветным пузырем с горохом по ограде манежика – так понимаю, в знак неодобрения, как римский патриций в цирке, только сидя изнутри. Из советских участников, кроме меня, присутствовал только один человек – великий ученый Арон Яковлевич Гуревич, на книгу которого «Категории средневековой культуры» тогда я буквально молился и все ловчился как-то приспособить ее принципы к российскому материалу. В своих опубликованных позже мемуарах «История историка» он вспоминает (я об этом совсем позабыл!), что я, подойдя к нему знакомиться, сразу сказал, что в каждой советской делегации непременно должен быть стукач, поэтому интересно узнать, кто из нас двоих им является, что сразу же растопило лед, и мы подружились. При этом мы испытывали некое чувство превосходства – у нас уже вовсю шла перестройка, а у восточных немцев все было демонстративно по-прежнему…

Вечером меня поселили в гостинице, и, взглянув в окно на улицу, я слегка прибалдел: совсем близко от меня развевался звездно-полосатый, виднелся чернокожий солдат в белой каске, и это был знаменитый «Check Point Charlie» на Фридрихштрассе, а за ним – прямо рядом! – шумела жизнь свободного Западного Берлина, ходили люди, ездили машины… Это потрясало – еще днем я пытался подойти к Бранденбургским воротам, но глянуть на них можно было только издали: метров за двести на Унтер-ден-Линден начиналась пустынная зона с колючкой и чеканного профиля часовыми вдали. Стоявшее слева сталинское здание советского посольства смотрелось тут очень уместно и знакомо (позже я побывал там, и интерьер впечатлил – такое богатство сталинского барокко я видел только на подземной станции метро «Кировский завод»). Так получилось, что я оказался впервые за границей, без делегации, без сопровождающего, с кучей денег, и вечер принадлежал целиком мне. Побродив по опустевшему к ночи Берлину, я решил вдарить по немецкому пиву, для чего и спустился в одну из бесчисленных пивных где-то в районе Фридрихштрассе.

Там было все, как в кино про Штирлица: гербы с медведем на стенах, толстый, с розовой лысиной бармен, кислый запах пива, огромная глиняная кружка, шум, клубы табачного дыма. Выпив своего первого заграничного (темного!) пива, я стал озираться, и тут же меня как будто ударило током. В дальнем углу пивной за длинным столом при затемненном свете низко висящей лампы, сидели… фашисты… На самом деле это были гэдэровские офицеры, но их мышиная форма, их щегольские, вогнутые фуражки с серебристой арматурой, аккуратно стоявшие рядком на дубовом буфете, а самое главное их манеры – все это потрясло меня несказанно. Эти десять человек были пьяны и разнузданно-веселы. Положив друг другу руки на плечи, они громко пели и дружно раскачивались влево-вправо, а потом мгновенно вскакивали и что-то дружно орали, как мне – с испугу – почудилось «Хайль!». Я прекрасно осознавал: тут не то, о чем я подумал вначале, и что пьяные немцы не могут не петь – это у них в крови, и что фокус с резким вставанием и воплем я уже в России видел в компании югославов, когда они пели на сербско-хорватском языке лихую застольную песню и при слове «Инфантерия!» мгновенно вскакивали и с выпученными глазами дружно отдавали честь – в пьяной компании это смотрелось необычайно уморительно. Но вынести спокойно это веселье в берлинском подвале я не смог: от тошнотворного пруссачества во мне будто взбунтовались гены предков, пиво встало поперек горла, и я выбежал на улицу… На следующее утро меня добило зрелище смены караула на Унтер-ден-Линден: прусский шаг, сотрясение земли под ударами блестящих как зеркало сапог, фуражки с заломом, офицер со стеком, серые мундиры, выправка… В общем, мне тогда Германии хватило…

Как-то в прошлом году, в сентябре, я собрался, как здесь говорят, по-быстрому «сбегать в грыбы». Для этого я сажусь в лодку с гордым названием «Мышонок Десперо», переплываю на противоположный от дома лесистый берег озера, причаливаю в кустах и тут же вхожу в лес. Обычно люблю бегать в грыбы в одиночестве, правда, при этом громко кашляю, шумлю сухими ветками, дабы спугнуть потенциального медведя – они у нас водятся, и встречаться с ним мне не хотелось бы. Впрочем, места знакомые, берег, лодка рядом, грибов много. Только присядешь за одним, оглянешься – а они тебя окружили со всех сторон: то белые, то красные… Обычно на прорыв этой «блокады» требуется час-полтора, и можно уже возвращаться, гордо водрузив полную корзину на переднюю банку лодки. Но в тот, казалось бы, славный денек вышла незадача: набрав корзину, я пошел к берегу… а его не было – передо мной открылась незнакомая поляна… Я пошел в обратную сторону – там была топь! Заблудился! Компаса по присущему мне легкомыслию, не взял, солнце не светило – дело было во второй половине дня. Уверенность меня не покидала, по мере моих блужданий грибы становились все крупнее и лучше, я деловито вытряхивал из корзины неказистые, добавлял туда новые боровики – этаких крепеньких отличников – и шел, как мне казалось, к берегу.

Первые сомнения возникли через пару часов, когда я в третий раз, преодолевая буреломы, вышел к примеченному мною ранее гнилому пню с ярко-рыжей «шевелюрой». Тут я впервые задумался – значит, я все время хожу по кругу. Решил больше не отвлекаться на грибы (а они перли со всех сторон!), идти так, как видел в старом фильме «Сельва»: делаю на дереве ножом пометку, потом – на втором, а следующая пометка на третьем дереве должна быть с первыми двумя на одной линии. Все оказалось сложнее, эта «прямая линия» через час моих усердных геометрических занятий вывела меня прямо… к тому же рыжему пню. Черт! Нужно было что-то предпринять такое, пока не стало темно – все-таки на дворе стоял сентябрь. Спички у меня были, и я решил стаскивать к этому чертову рыжему пню сухой валежник в огромную кучу, чтобы с темнотой ее поджечь в надежде, что огонь и высокий дым будет виден издалека моим потенциальным спасателям…

А в это время дома началась тревога. Нина, видя на противоположном берегу белую корму «Мышонка Десперо» и полное отсутствие меня, решила подавать мне сигналы: сначала она била, подобно оркестрантам, крышками от двух больших кастрюль, потом, протянув провода от бани, поставила на причале проигрыватель, но громкой музыки, кроме бетховенской «Героической» или Чака Берри, в нашей фонотеке не оказалось. Да и весь этот шум, как потом выяснилось, был напрасен: к тому времени я ушел от берега минимум на пару километров… Позвать на помощь Нине было некого – ближайшие соседи жили в пяти километрах от нашей пустой деревни, позвонить же было также невозможно: тут у нас глубокая роуминговая яма…

А я тем временем начал страдать от страшной жажды, рот заполняла сладкая тягучая слюна, в пустой голове вертелся какой-то невероятно надоевший мне пошлый мотивчик, и лезли на язык слова: «Граф Пурталес». Почему ко мне прицепился этот германский дипломат, с которого начались все наши неприятности XX века, понять было невозможно. В общем, надо было держать себя в руках и спокойно поговорить с собой: все, мол, в порядке, все под контролем, сейчас выйдем на эту прогалину, может, там будет заросшая дорога, и по ней… Подсознательно я решил: если брошу корзину, то будет то, что все время отчетливо насвистывала надо мной какая-то пичужка: «П..-дец! П..-дец!» Но и жажда тем временем становилась невыносимой. И, бросив разыскивать берег (за рыжий пень я не волновался – все равно выходил на него раз уже в шестой-седьмой), я стал искать воду. Это оказалось непросто. Наконец, я услышал журчание – это был мелкий ручеек. Отогнав лягушек и жуков, я жадно напился, умылся и, видя на поверхности воды свою осунувшуюся и растерянную морду, подумал, что если ручеек куда-то течет, то он может впасть или в мое озеро, или в Сороть. Первое было желательнее – до Сороти был десяток километров. И, окончательно бросив осточертевший рыжий пень и кучу заготовленного валежника, я пошел по дну этого мелкого ручья вниз по его течению.

Однако вскоре идти стало все труднее, а затем и просто невозможно – бурелом перекрывал берега, приходилось обходить его по лесу, по косогору, а главное, пробираться сквозь густые (выше человеческого роста) заросли крапивы, которая дико больно жалила руки и через толстую ткань штанов язвила несчастное тело страдальца. Комары и мошки лезли в уши, под очки, ручей петлял по каким-то оврагам, обходя завалы, я порой ручей терял, приходилось возвращаться к исходной точке. Приблизился катарсис: как-то, в очередной раз найдя снова потерянный было ручей, я провалился почти по пояс в яму, грязная вода влилась в сапоги, спички намокли, грибы частично упали в грязь; проваливаясь в яму, я расцарапал лоб, потекла драгоценная кровь, скрипучая липкая паутина стаскивала очки, но самое главное и печальное обстоятельство состояло в том, что ручей… впадал в непроходимое болото! Почти стемнело… В пустой голове звучал мотивчик «Она прошла, как каравелла по зеленым волнам!» да «Граф Пурталес!» не покидал меня…

Обычно говорят, что в экстремальной ситуации не надо впадать в отчаяние, повторять как молитву: «Don’t panic!» Куда там! Смешно слышать: впадай – не впадай, что от этого изменится? Едкий пот заливал глаза, в сапогах чавкала вода, сесть, чтобы ее вылить, было негде – всюду жгла крапива, этот, как писал Гоголь, «змеевидный злак», а тут навалилась усталость, пришла какая-то странная тупость – говорят, что так люди замерзают, но тут был довольно теплый сентябрь. Корзину я не бросал, хотя она уже доверху была забита иголками и листвой, а вот нож потерял. Стал накрапывать дождь, вокруг был бурелом и болото, идти становилось все труднее – в полутьме сухие еловые ветки, как штыки, целились прямо в глаза, и я, такой прежде уверенный и спокойный, разом почувствовал свое полное ничтожество! Что делать – было неведомо. Казалось, что я нахожусь в надоедливом и тягучем сне, от которого не избавиться. А вокруг стояли фантастически прекрасные, могучие белые, которые мне уже были отвратительны…

И вдруг впереди, в однообразной, быстро темнеющей зелени я заметил странную белую полосу, протянувшуюся на высоте двух-трех метров от земли. «Ну, вот, – подумал я, – начались галлюцинации! Сейчас мне явится какой-нибудь Егорий и что-то скажет поучительное про мою наказанную гордыню!» Я, перелезая через поваленное дерево, все же двинулся к полосе, но она, как положено миражу, не отодвигалась – а, наоборот, приблизилась, и я вдруг ясно увидел поверх полосы обыкновенный белый придорожный столбик, которым обозначают канавы – он стоял на насыпи, а по ней пролегала знакомая дорога! Как я вскоре обнимал и миловал этот столбик с черной головкой и красненьким люминесцентным глазком! Спрятав под ним, в канаве, корзину с грибами и осточертевшие сапоги, я босиком, завернув ноги в полиэтиленовые пакеты (взял про запас, на случай множества грибов!), пошел по дороге. Машин на дороге не было, два раза я ложился на обочину отдыхать и так прошел семь километров и уже в темноте, еле волоча ноги, вернулся домой.

Тем временем несчастная жена моя, собрав мои ношеные рубашки (для охотничьей собаки), уже выходила на дорогу, чтобы идти к знакомому охотнику из соседнего, за пять километров, селения, поднимать людей на поиски – супруг ведь мог сломать ногу или оказаться в объятиях медведя… Словом, встреча наша была на редкость трогательной. За шесть часов блуждания по лесу я потерял шесть килограммов живого веса, вся спина довольно толстой куртки была в белой соляной коросте, и выглядел я диковато – потрясение было довольно сильным. На ближайший день рождения родные подарили мне навигатор, мачете и книгу «Автономное выживание в экстремальных условиях»… Иногда почитываю – там есть полезные советы: «Если медведь догнал, необходимо упасть, притворившись мертвым, и перестать дышать, расслабив организм, насколько это возможно в подобной ситуации… От бурых медведей погибает всего до 3 человек в год». Успокоили! А если без шуток – не без усилия я заставил себя потом войти в лес. Нечто подобное было со мной в Америке: меня на тротуаре сбила машина, и после недельного лежания в клинике я вышел на волю и никак не мог заставить себя перейти улицу… Было страшновато, будто какая-то неведомая сила препятствовала работе разума…

Уже конец апреля, а псковская природа все еще пыжится и никак не рóдит (здесь ударение делают на первый слог) весну: то холод, то снег, то град, то ледяной ветер, по утрам же – непременно празднично-голубой иней. А в это время в Америке, должно быть, происходит весеннее буйство. Это необыкновенное для нас, северян, зрелище… Весна 1990 года настигла меня в городе Саванна, штат Джорджия. Когда после теплого ночного дождя я утром глянул в гостиничное окно, то обомлел: ставшая уже привычной за несколько дней житья в отеле картина за окном в одну ночь феноменально изменилась. Всюду раскрылись цветы: белые, красные, желтые, розовые, голубые. Резко сузилась, исказилась, а где-то вообще исчезла перспектива, пропали видимые еще вчера строения, спрятавшиеся за ночь за некой огромной желтой цветочной стеной, да и весь город стал неузнаваем. Цвело вокруг все: какие-то огромные деревья сплошь покрылись красными мелкими цветочками, причем они гнездились не только на безлистных ветвях, но и на стволах, и такими же цветочками была покрыта вся земля под деревом! Тоненькие веточки неведомого мне кустарника вдруг превратились в роскошные ожерелья, сложились в огромные букеты желтого, сиреневого, ярко-красного и – преимущественно – девственно-белого цвета. И все это пиршество сказочно сияло на фоне ярко-голубого неба над городом, основанным несчастными английскими должниками, – это был рай, изображенный Данелией в фильме «Кин-дза-дза»…

Потом я переехал в Чапел-Хилл, штат Северная Каролина, к приятелю, и спустя два дня весна настигла меня и там. Еще через три дня я вернулся домой, в Вашингтон, и, проснувшись утром, увидел на полу, на стенах, на потолке своей комнаты странный колеблющийся розовый отблеск, будто во дворе под моим окном жгли неслышимый костер – это за ночь зацвела сакура. Ветви старых деревьев были покрыты розовыми цветами столь пышно, что птицы, садившиеся на ветви, утопали в цветах, будто в перине, а от малейшего ветерка на землю сыпались розовые лепестки и покрывали двор сплошь, и дворники к вечеру сметали их в дивные розовые сугробы. А вокруг мемориалов Линкольна и Джефферсона и вдоль вашингтонских прудов – излюбленного места встречи киношных шпионов – пышно цвела, точнее, недвижно кипела сакура. Это какая-то уникальная порода сакуры, которую почитают даже в самой Стране Восходящего Солнца. И по аллеям гуляли, фотографировались или молча сидели на траве и млели от эстетического восторга десятки тысяч приехавших со всей страны американцев японского происхождения, привыкших жить с другими народами в этой космополитической стране по принципу «вместе, но не смешиваясь».

Спустя несколько дней я поехал на север, в городок Клинтон, штат Нью-Йорк, и все это чудо метаморфозиса, сиречь претворения природы, повторилось вновь и вновь, причем весна полезла вверх, по склонам лесистых холмов и дальних гор, постепенно, день за днем, окрашивая розово-белым и желтым цветением все их «этажи»… А потом весна ушла в Канаду, но на этом ее нашествие не закончилось – следом за первой волной пришла вторая, третья. Зацвели другие растения – яблони, груши, вишни, сливы и десятки прочих, прежде голых и незаметных (а я, ботанический кретин, не мог их определить), и так, непрерывно сменяя друг друга, эти цветочные волны весь апрель и май катились по Америке вверх, на север, от Флориды до штата Мэн и канадской границы, вдоль всего атлантического побережья… И это было незабываемое впечатление, круче вида океана, музея бейсбола в Куперстауне и концерта оркестра Ростроповича на Моле 4 июля, когда на лужайках собирается миллион слушателей…

Проходя в Москве по слякотному в ноябрьскую пору Нижнекисельному переулку, краем глаза я уловил слово «Hawaii» на небесно-голубом туристическом плакате и вспомнил, как впервые в 1988 году я оказался за границей – и прямо на Гавайских островах, где проходила очередная конференция славистов Америки. Это было фантастическое путешествие для сорокалетнего человека, прежде не бывавшего за границей (поездка в социалистическую ГДР накануне, в 1987 году, настоящей поездкой за рубеж не считалась). Сперва мы летели до Шеннона (Ирландия), потом до Ньюфаундленда, там нас высадили на дозаправку, а чтобы выпустить нас в аэропорт на двадцать минут, в Москве следовало получить канадские визы, без них не пускали в самолет. Затем был Нью-Йорк, Фриско, далее – бесконечно долгий перелет в Гонолулу над изумрудным океаном. По одному лишь виду полуобнаженных гавайских стюардесс (вспомните полувоенную форму «Аэрофлота»!) стало ясно, что вот и начинаются чудеса. По дороге я все время читал коллегам (а компания была хорошая, во главе с только что демократически избранным директором Института истории Новосельцевым, умницей и шутником – он на обратном пути, при посадке в Вашингтоне, вычитал в газете, что по столице США бегает спидный негр и кусает белых, чем напугал до смерти наших пожилых коллег) – отрывки из записок мореплавателя Коцебу, побывавшего на Гавайях в начале XIX века. На подлете к божественным островам я сообщил, что нам непременно наденут на шею венки из леи – бело-розовых цветов.

Все весело посмеялись надо мной, но именно так и случилось! Потом нас, прямо с венками на шее, привезли в многозвездный, как на погонах генерала армии, отель «Хилтон», где и поселили. С трудом разобравшись с карточкой-ключом (в те годы это было невиданное дивное диво!), я попал в номер. Он был уютен и симпатичен: диван, столик, ковры, огромная ванная, сверкающая и блистающая. В зеркальном шкафу я развесил свои зимние вещички (был декабрь), разложил маечки и труселя, сел на диван и загрустил, глядя на свои убогие пожитки, поцарапанный фибровый советский чемодан, потертую кроличью шапку, которая как-то особенно нелепо смотрелась здесь, на острове вечного лета. Вспомнил, что пришлось мне преодолеть на пути к этому райскому острову: пустят – не пустят. Особенно помню вечер накануне отлета: мы, человек сорок «ботаников», нервно толпились на морозе возле паспортно-визового управления АН СССР и ждали, привезут ли наши паспорта (одноразовые, украшенные суровой, как на сверхсекретном документе, казенной надписью: «Документ является собственностью СССР»! – не моей, а его!) с американской визой или все полетит к чертовой матери и мы завтра утром никуда не полетим. А рассказы о разнообразных неполетах в этой на редкость интеллигентной толпе были самые мрачные… Как вдруг, за пятнадцать минут до закрытия управления, прибыл курьер со Смоленской, и всех нас разом, как горячими пирожками, одарили этими синими книжицами – пропуском в «тот мир» (я, между прочим, книжку сию так и не вернул, тем более, что ее строгий владелец вскоре внезапно распался). И вообще это был путь не только страхов, но и множества унижений. Нынче я не стерпел бы всех этих парткомов, комиссий, инструкций, поучений, отчетов, бесед, но тогда… – и дело даже не в советской привычке безропотно сносить всю эту муть, а в том, что уж очень хотелось, пусть на пятом десятке лет, повидать мир, вдруг открывшийся перед нами! Я ведь в советское время внутренне тихо умирал, даже не мечтая о поездке на Запад («я другой такой страны не знаю…»). Вообще в годы правления Горбачева каждый такой выезд еще казался чудом, которое не повторится. Прощаясь на конгрессах с нашими западными друзьями, мы поначалу дружно плакали, думая, что нам, советским, скорее всего, больше и не доведется выехать…

Очнувшись от дум, я оглядел номер и заметил какую-то непонятную дверь, открыл ее и ахнул – это был вход в собственно роскошнейший номер с огромным балконом и сказочным видом на сине-фиолетовый Тихий океан! А я так замечательно расположился в прихожей! Тут постучали – вошел коллега из Владивостока (они, владивостокцы-сироты, чтобы попасть на Гавайи, совершили почти кругосветное путешествие через Москву). Он помялся и попросился в туалет. Я спросил – что такое? Он ответил, что у него унитаз опечатан – видно, авария! Потом он выскочил из моего сверкающего никелем и зеркалами нужника с криком, что и у меня опечатано и надлежит по нужде спускаться в лобби. Собрав весь разум и волю, я объяснил ему, что это не ремонт, а по-видимому, так у них, нехристей, отчитывается обслуга о дезинфекции и что пленку и ленту с непонятным последним словом «Алоха» можно безбоязненно содрать и смело пользоваться предметом немедленно по прямому назначению…

А что Гавайи? Как писал спутник командора Кука, все, кто читает эти строки, знают, что это земной рай, а кто не знает о нем, тот и прочитать этот текст не может. Был, правда, один замечательный, нестандартный для известных, во многом похожих один на другой, тропических курортов, момент. Нас повезли на пляж, и там я увидел толпу отчаянно хохочущих детей. Они стояли в мелкой прозрачной воде и кормили рыб, огромных, разноцветных. Как прирученные голуби на площади Святого Марка, рыбы совсем не боялись, скользили у детей возле ног, брали из рук сухарики и отмахивались хвостами, когда дети пытались их схватить. А тут же, на берегу, как и на площади Святого Марка для голубей, продавали пакетики с кормом для рыб…

Михаила Горбачева воочию и вблизи я видел лишь однажды, 16 апреля 1996 года, когда он, выставив свою кандидатуру в президенты Российской Федерации, встречался в Музее политической истории (что символично для него как явного экспоната) с членами Петербургского союза писателей, в котором я тогда еще состоял. На встрече членов этих было немного, разговор вращался вокруг выборов и выдвижения Горбачева. Я сидел тихо, помалкивал, изо всех сил стараясь запомнить все, что и как говорил человек, резко изменивший жизнь страны, Европы, мира и мою личную, человек, поистине принадлежавший истории и вечности. По большому счету, я остаюсь и до сих пор благодарен ему за эти потрясающие перемены, возродившие меня, аки Лазаря, из тьмы пламенеющего социализма.

Наблюдения мои, в принципе, мало что дали для пера: благодаря телевидению, которое в эпоху перестройки было непременным спутником нашей жизни, мы хорошо изучили нашего первого президента. Воочию он был совершенно таким же, как на экране: лысина, с тщательно убираемым с парадных портретов родимым пятном, похожим на то, что случайно оставляют на плече или голове пролетевшие над нами птицы (вспоминается анекдот, в котором Ленин спрашивает гуляющего с ним Горького: «Алексей Максимович, что вы все время вытираетесь и говорите: „Хорошо! Хорошо!“» – «Хорошо, Владимир Ильич, что коровы не летают»), а тут над Горбачевым явно пролетела коза судьбы. Знакома была и характерная для Горбачева южнорусская речь, неумение интуитивно выстроить понятное слушателям сложносочиненное (не говоря уже о сложноподчиненном) предложение, неискоренимые ошибки (один только «Азебражан» чего стоит), заставлявшие усомниться, что перед нами выпускник МГУ… Но главное – типичная, страшно знакомая, легко прочитываемая его манера с помощью словесных кружев уйти от прямого ответа на прямо поставленный вопрос. При этом он оставлял хорошее впечатление: артистичен, обаятелен, умен, с хорошей реакций и чувством юмора. И вместе с тем нельзя было сказать, что в нем чувствовалась сильная воля, в нем не было следа непреклонного циничного фанатизма, необходимого в политике. Неслучайно вдруг выяснилось, что его политический идеал – Плеханов, прямо скажем, каша манная, а не вождь. Казались наивными рассуждения Горбачева о создании нового политического – социал-демократического – движения, которое бы «объединило здоровые силы в обществе».

Вообще он оставлял впечатление проигравшего политика, который думает, что еще может возродиться как лидер. Он не понимал, что окружен всеобщей нелюбовью: его ненавидели канонические коммунисты за отказ от Сталина, государственники не простили ему гибель империи, которой они гордились, и что он сдал империалистам весь наш соцлагерь. О людях из органов я уже и не говорю. Его ненавидели простецы – ведь он угробил общество, многочисленные способы выживания в котором были отработаны десятилетиями. (В советское время я спросил приятеля, с которым зашел в магазин, зачем он собирается купить эту пошлейшую вазу. Он ответил: «В подарок жене моего мясника Миши» – словом, см. подробнее «Альтиста Данилова».) Горбачев своей перестройкой смел всю эту систему как бы комфортной, а в сущности убогой, жалкой советской жизни. Горечь обмана не прошла и у демократов, и вообще у многих людей, привыкших покорно идти за лидером, а тут вдруг выяснилось, что он и сам-то не знает, куда двигаться. Тоже мне, блин, Данко!

Писатели на него нападали, а он плел и плел словеса привычной для него манерой. Когда ему говорили, что напрасно он выставляется на выборах в российские президенты и тем самым позорится (он, действительно, собрал непристойные 1,5 % голосов, да еще схлопотал в ухо от какого-то хулигана), он отвечал, что уверен в успехе – когда он приезжает в маленькие города, на встречу с ним собирается на стадионе весь город от мала до велика. На это ему кто-то из присутствующих остроумно заметил, что такие же толпы пришли бы смотреть на бородатую женщину, но все равно в президенты ее не выберут. Вопросы сыпались один за другим, по преимуществу неприятные – защитная аура власти с него уже давно спала, а недоумений и обид у присутствующих писателей, вдруг потерявших дойную корову литфонда и ставших из-за инфляции разом бедными, накопилось немало, да к тому же еще каждый письменник хотел себя показать. Словом, Горбачев, до этого благодушный и спокойный, постепенно раскалялся. На прозвучавший дважды вопрос, зачем он «развалил Советский Союз», Горбачев отвечал, что это была воля парламентов республик и пойти против этого он не мог (я вспоминаю, что когда Зюганова спросили, зачем он голосовал за независимость РСФСР от СССР, то записной атеист отвечал: «Бес попутал!», а в белорусском парламенте против независимости Беларуси голосовал лишь один депутат – звали его Александр Григорьевич).

Ответы Горбачева участникам встречи явно не понравились, последовало возражение, и тут Горбачев в первый и в последний раз потерял самообладание, разгневался и тем самым раскрылся. Он вдруг покраснел и резко сказал: «Черт возьми! Вы что думаете – я от власти хотел отказаться? Да мы с Александром Николаевичем (Яковлевым, идеологом перестройки, которого и до сих пор чекисты числят агентом ЦРУ на том основании, что, будучи послом в Канаде, он тратил больше, чем зарабатывал, – верный признак вражеского агента! – Я. С.) хотели чуть-чуть приоткрыть этот кипящий котел, выпустить с помощью гласности накопившийся там десятилетиями пар, а он, этот котел, как… (тут он употребил непечатное, начинающееся с буквы «е», глагол), да так, что и нас всех взрывом снесло!»…

Наверное, это и есть правда – сказано было с досадой и поэтому искренне. Он, действительно, от власти отказываться не собирался, для чего и устроил комедию положений в августе 1991 года, но реакции общества, им же самим разогретого, не ожидал, а в итоге проиграл и был публично унижен Ельциным. Парадокс же состоял в том, что шел-то Горбачев на ощупь, но в правильном (для меня и многих других) направлении. Из множества вариантов он выбрал именно тот путь, который был нужен мне, и я ему за все это благодарен… Когда встреча закончилась и участники стали выходить из зала, я сказал бывшей на встрече сотруднице музея, что надо бы стул, на котором Горбачев сидел, пометить, теперь он исторический экспонат музея политической истории, но она, как заполошная кура, меня не слышала, куда-то бежала. Тогда я сам перевернул стул, на котором сидел президент, и сделал соответствующую надпись. Правда, уходя, я вдруг засомневался – тот ли стул я меморизировал (или меморизовал?): когда встреча подходила к концу, все разом встали, для прохода начали передвигать-сдвигать стулья, и они, все одинаковые, в какой-то момент, как шашки на доске, перемешались… Я, поколебавшись, вернулся и написал еще на одном стуле: «На сем стуле сидел первый Президент СССР М. С. Горбачев, – и для достоверности: – Сим заверяю, доктор исторических наук», подпись, число. Пусть потомки разбираются – общеизвестно специалистам, сколь темна история музейных вещей!

Воскресное утро 26 апреля 2020 года, десять часов, едем по шоссе в Новоржев, на рынок, до города два километра. Разговор в машине: «Кто это стоит на обочине?» – «Медведь, на задних лапах». – «Не может быть!» – «Точно медведь, повернулся, побежал в лес». Подъезжаем к ковид-карантину, у машины топчутся два мента с автоматами (так понимаю – против ковида). Диалог: «Ребята, будьте осторожны, тут в полукилометре, возле памятника партизанам, мы видели медведя». – «А! Это вы ему помешали, у него тут место перехода шоссе. Медведь этот здесь уже пять лет живет, никого не трогает». И не говорите после этого, что в России медведи не ходят по улицам. Конечно, вот так увидеть медведя на обочине довелось впервые в жизни, обычно они на глаза не попадаются, укрываются в чаще, но то, что в наших местах они бродят по округе, сомнений не вызывает. Как-то подъехал к магазину в Ругодеве, а из открытой двери был слышен взволнованный женский голос: «Кусты смяты, а посредине агромадная куча говна! Мы и побегли прочь!» Да, встречи с косолапым чаще всего происходят в малинниках. Он приходит, конечно, не с бидоном, а обнимает малиновый куст и обсасывает его. Рассказывали, что дачников из Подвигалова, встретивших в малиннике медведя, зверь загнал в озеро, где они и ожидали, пока он не соизволит покинуть место завтрака. В заброшенных садах можно видеть поваленную им яблоню и такую же выразительную кучу рядом. В общем, медведи тут водятся, и каждый понимает, что это отнюдь не игрушечный, мультяшный добрый и неуклюжий Михал Потапыч, а зверь серьезный и, кстати, очень быстрый как при отступлении, так и в атаке… Словом, «весело бить вас, медведи почтенные»…

Из старого дневника. 21 октября 1994 года, пятница. 0 часов 55 минут. Только что вернулась домой наша дочь. Она провожала «HMRY Britania», которая только что отошла от Английской набережной и двинулась к морю. Марина рассказала, что в этот поздний час вся Английская набережная, обычно пустынная, и Благовещенский мост были заполнены толпами добродушного, преимущественно молодого народа, который гулял вдоль пристани, с одобрением смотрел на развод караула английских моряков, слушал марши английских (в белых шлемах) и наших морских оркестров и шумно отвечал на приветствия королевы и Ельцина, которые иногда выходили на палубу из ярко освещенного салона. В толпе было много знакомых, интеллигентных лиц, не было привычной озлобленности и недоверия. Казалось, что в городе происходит какое-то необычайное событие, которое все хотят запомнить. Да так оно и есть. Вчера королева прилетела на самолете, и ее высокая черная машина попалась нам на Московском проспекте, когда мы возвращались из деревни в город. Потом эту необычную для России машину другие люди видели среди заснеженных полей и желтых, еще не опавших парков Царского Села, куда сразу же из Пулкова отправилась королева, чтобы побывать в Екатерининском дворце. Потом кто-то видел ее в университете, рассказал, что в своей речи перед студентами она помянула приезд Петра в Лондон и намерение Вильгельма III Оранского нанести ответный визит и что она, спустя почти три столетия, только сейчас выполняет это намерение. Враки, конечно: Оранский в Россию никогда не собирался, он, старый, больной и уставший от жизни, хладнокровно смотрел на огромного, худого варвара, вслух мечтавшего о славе. В вечерних новостях показали девочек-студенток, которые жаловались, что им не удалось поговорить в университетском коридоре с королевой, ее плотной стеной окружали, как они сказали корреспонденту, только «лысые головы», но все же они ее видели вот так, как вас! и об этом расскажут своим внукам.

Я внимательно наблюдал реакцию окружающих, комментарии прессы и не могу не отметить, что это событие войдет в историю города, о нем будут долго помнить и писать. Почему так? Конечно, в современном обществе есть известная ностальгия по монархии, которая кажется нам (возможно, что весьма ошибочно) символом стабильности, надежности, неизменности принципов государственного устройства, то есть того, чего сейчас остро нам не хватает. Вместе с тем с экранов, да и воочию, многие увидели эту женщину, неожиданно живую и веселую. Сегодня мы с Ниной вспоминали вчерашний документальный фильм о королеве, тот эпизод, когда она в своей ложе смотрела по телевизору за ходом скачки – в ней участвовал ее жеребец, и потом, когда лошади вырвались на финишную прямую перед центральной, королевской трибуной, Елизавета вдруг вскочила, как девчонка, и бегом бросилась на балкон, схватила на ходу огромный бинокль и припала к нему с непередаваемой страстью истинной лошадницы и отчаянной болельщицы. Может быть, что такое обожание королевы здесь – следствие нашей, казалось, наступившей свободы, когда всем не надо изображать из себя искренних республиканцев из Союза Советских Социалистических Республик. Кроме того, люди говорят, что приезд королевы – это честь для России, признание возвращения страны в мир ойкумены. Согласно традиции, официальные визиты королевы в другие страны происходят только раз за весь период правления…

Я думал обо всем этом вчера, когда мы оставили машину на другом берегу Невы и через мост пошли фотографировать стоявшую в окружении эсминцев – английского «Глазго» и нашего «Беспокойного» – королевскую яхту «Британия». Это было, действительно, красивое, величественное судно, все состоящее из плавных и косых линий. Не думаю, что был умысел, но королевскую яхту поставили как раз на том месте, где в 1917 году стоял крейсер «Аврора», откуда он стрелял по Зимнему дворцу 25 октября 1917 года. И вот теперь, почти ровно 74 года спустя, здесь причалила «Британия». На стенах домов свежей голубой краской сверкало новое-старое название – «Английская набережная». Разом исчезла «Набережная Красного флота», исчезли таблички и с соседнего с набережной проспекта имени английского революционера Маклина, а возник вновь «Английский проспект», и только стела с надписью о «подвиге „Авроры“», «возвестившей миру о начале новой эры в истории человечества» упрямо, как Зюганов, стоит на берегу, но никто уже не читает напыщенных и пустых слов на ее граните. На большой деревянной пристани английские морские пехотинцы с эсминца «Глазго» совершали строевые учения. Забавно и гулко топоча по настилу черными башмаками с белыми гетрами, они размыкали и смыкали строй, ловко выделывали ружейные приемы. Потом взвод двинулся по пристани английским строевым шагом. Рядом, помахивая стеками, шли щеголеватые офицеры. Всем учением командовал краснолицый здоровяк в мундире полковника, его команды были громки, отрывисты и грубы, как рычание льва в ночной саванне. Наверное, таким был адмирал Джордж Бинг, разбивший испанцев у мыса Пассаро.

Глядя на него, я вспоминал ставшее уже совсем туманным посещение Гринвича, по холмам которого величественно пролегает в виде широкой медной полосы знаменитый меридиан, и у Темзы хранится обожаемый мною в детстве клипер «Катти Сарк» с летящей вперед девушкой – гальюнной фигурой. А рядом красуется здание музея, в котором вся великая морская слава Британии, а также вилочка-ножик Нельсона, который хотя и был однорук и одноглаз, но оставался джентльменом. Я оканчивал эту заметку, как вдруг краем уха уловил непонятный грохот. Это не мог быть гром – ведь за окном конец октября, темно, ветрено и сыро. В такие ночи иногда в черном небе невидимо и быстро пролетают в сторону юга последние косяки гусей из Лапландии. (Как раз напротив наших домов, на Васильевском острове, лежат отмели, где уже несколько тысячелетий стаи гусей останавливаются на ночь на своем пути в Судан и Египет.) Обычно во тьме они долго и тоскливо перекликаются. Кажется, будто они прощаются друг с другом и с нами. И тогда сон не идет ко мне, я выхожу на балкон и вдыхаю холодный морской ветер…

Грохот повторился. И вдруг я встрепенулся и обомлел. Вдали в привычной черноте горизонта, там, где у нас из окна днем всегда виден краешек синего, а по большей части серого моря, сиял бело-голубыми огнями огромный корабль. Его было видно невооруженным глазом, он медленно поворачивался кормой, превращался в блестящую точку и стал понятен удививший меня грохот: там, вдали, в бесконечной черноте горизонта, грохотали пушки салюта кораблей Балтийского флота – «Британия» по Большому Морскому каналу подходила к Кронштадту. Вот это действительно было историческое событие, и я, историк, сидящий у компьютера в своей комнате, увидел его собственными глазами!

Весной 1985 года мы были в Доме ученых на вечере Булата Окуджавы и писателя Виктора Кондратьева. И Кондратьев рассказал две истории, приключившиеся с ним на фронте, которые никак не вписывались в тогдашнюю каноническую, а тем более – официальную, историю войны. Однажды трое наших разведчиков возвращались из тыла врага и переходили по лесистой местности линию фронта. Выйдя на опушку полянки, они неожиданно столкнулись лицом к лицу с тремя немецкими разведчиками, которые тоже переходили линию фронта после выполнения задания и точно так же вышли на эту же полянку. Все шестеро профессионалов мгновенно осознали – если сейчас будет открыт огонь, всем шестерым конец… И тогда старший в нашей группе отбросил за спину автомат, сделал шаг вперед и сказал старшему из немцев: «Давай закурим!» – показав пальцами возле рта знакомый всем жест. Немец достал сигареты, оба молча закурили, причем наш дал прикурить противнику, постояли, а затем разошлись в разные стороны… А вот вам и вторая история. На нейтральной полосе было небольшое озерцо, откуда и наши, и немцы брали воду для полевой кухни. Вокруг на несколько километров питьевой воды было не сыскать, а потому обе стороны берегли единственный источник, не обстреливали его и – более того – заключили своеобразное негласное водяное перемирие и установили очередность походов по воду. Подобраться к озерцу можно было лишь в одном месте – со всех других сторон оно было окружено болотом и камышом. Если противники сталкивались у прохода, то один ждал в камышах, пока другой наполнит заплечную флягу водой и уползет на свою сторону. От нас за водой обычно посылали худосочного мальчишку из кухни, недавно взятого в армию (прообраз героя повести Кондратьева «Сашка»). Однажды он вернулся и сказал, что на берегу лежит сверток – не иначе как мина. Послали туда сапера, тот принес сверток, а в нем – несколько плиток немецкого шоколада. Дали попробовать собаке – шоколад не был отравлен. Выяснилось, что со стороны противника к источнику ползает пожилой немец, который лежа в камышах и, так сказать, «стоя в очереди», много раз видел этого парнишку и, может быть, вспомнил своего, похожего на этого подростка, сына (а немцы, как и мы, начали брать в армию родившихся в конце XIX – самом начале ХХ века и одновременно юношей 1925–1926 г. р.), пожалел нашего пацана и оставил ему гостинец. И все это происходило на фоне страшной, ожесточенной, идеологической войны за выживание на земле и было реальностью, более фантастичной, чем любая выдумка писателя.

Из всего, о чем говорил Окуджава (потом он пел, причем тогда еще играл на гитаре сам), запомнилось одно: он сказал, что война (а Булат был фронтовик!) по своей сути ужасна, что она не может быть «Великой», в ней не было ни грамма величия, а только одна смерть, грязь, насилие и горе… Это суждение полностью разделяли многие знакомые мне фронтовики. Один мой близкий родственник, участник войны, никогда не нацеплял законно заслуженных орденов и изо всех сил избегал участия в самых разных мемориальных мероприятиях настолько, что его признали павшим в школе, где он учился до войны, – его фамилию выбили на мраморной доске среди учеников школы, погибших за Родину. Он никогда, за одним случаем, не рассказывал о войне. А случай этот был такой. Польша, 1944 год, наша колонна движется по дороге, на обочинах, в канавах – разбитая техника, раздутые лошадиные и человеческие трупы, гарь, смрад, под одеждой мучают вши. Он идет впереди своей роты вместе с приятелем, своим заместителем, с которым они провоевали уже год, что по тем временам было большим сроком. А между ними шла боевая подруга приятеля. Вдруг колонна встала – впереди возник затор… Приятель, воспользовавшись моментом, отбежал по неотложной большой нужде на обочину, за куст, снял штаны, присел и… напоролся на растяжку: прогремел взрыв, ему оторвало ноги и зад, он лежал весь в крови и дерьме и умирал. Его подруга рвалась к нему, ее держали. Никто не рискнул выйти на обочину – ясно, что все заминировано. Через какое-то время колонна впереди двинулась, сзади торопили, кричали, сигналили. И они… пошли. Иначе было поступить невозможно – война, страшная, жестокая… И что, говорил он мне, об этом и десятках подобных жутких историй (как, например, осколком внезапно сорвало лицо у соседа по окопу, он был еще жив, но без лица!) я буду рассказать по телевизору?

Тогда же, на памятном концерте, из всего, что говорил Окуджава, мне запомнился еще его ответ на вопрос, как он относится к Сталину. Он сразу же, не раздумывая, сказал: «Как может порядочный человек относиться к убийце и преступнику?» Тут зал так и онемел, лишь несколько человек зааплодировали… Напомню, что на дворе стоял 1985 год. Десталинизация давно закончилась, власть изо всех сил «прибиралась» после хрущевской оттепели: о сталинских репрессиях перестали говорить вообще, в университетских учебниках с каждым новым изданием этой теме уделялось все меньше места. В предисловиях публикаций и в справках о злодейски убитых властью людях стали выражаться подло-иносказательно. Если раньше писали «незаконно репрессирован» (как будто можно было репрессировать законно), то теперь появилась новая формула: «В 1937 году трагически оборвался жизненный путь (такого-то)», как будто он поскользнулся на тротуаре зимой и разбил себе башку или попал под трамвай. Помню, что наступил такой момент, когда я, опасаясь за будущее сознание своих внуков, начал инстинктивно собирать и «терять» библиотечные книги, на которые стали сверху спускаться проскрипционные списки и под видом списания эти книги и журналы времен редакторства Твардовского в «Новом мире» шли в городские котельные и в макулатуру. Тогда я как зеницу ока хранил роман-газету с «Одним днем Ивана Денисовича», а также фактически запрещенную книгу – откровение А. М. Некрича «22 июня 1941 года» (спустя много лет в Гарварде мне довелось рассказать об этом работавшему там Александру Моисеевичу).

При Брежневе и Андропове, помимо сокрытия преступлений советской власти, принялись изо всех сил переписывать историю войны, миллионными тиражами поперли романы Стаднюка, Карпова и иже с ними… «Живые и мертвые» покойного к тому времени Симонова казались на их фоне необычайно правдивой и смелой книгой, и ее тоже нужно было хранить на заветной полке. А Салтыкова-Щедрина читать на людях, в метро, было даже опасно – заглянувший через твое плечо бдительный гражданин мог подумать, что ты читаешь антисоветчину! Общество стало покорно привыкать к фактической реабилитации Гуталина, как, собственно, это происходит и ныне, уже на новом витке – видно, в день похорон «Правда» аршинными буквами напечатала правду: «Бессмертное имя Сталина будет жить вечно!» Каждый раз вспоминаю слова Де Голля о нем: «Сталин не исчез в русском прошлом, он растворился в русском будущем». Поэтому слова Булата тогда, в 1985 году, прозвучали резко, как удар бича, который слышен мне и теперь…

В 1960-е – первой половине 1980-х мне казалось, что вообще нет никакой заграницы. Побывать там было мечтой неисполнимой… Смех вызывала цитата из дореволюционного рассказа: «Дайте дворнику Николаю три рубля и пошлите в полицию за заграничным паспортом». Приглашения на конференции, которые иногда приходили из-за границы на мое имя (я уже работал в Институте истории), безвозвратно тонули в бумагах первых или особых отделов – я, аспирант, потом младший научный сотрудник, был фактически безвыездным, а для того, чтобы поехать в страны т. н. «народной демократии» туристом, у меня не было денег. Пресловутый же молодежный обмен существовал лишь для избранных детей начальства и отменных комсомольцев, прилизанный вид которых, а главное – их деятельность, меня резко отвращали. Ранее, на втором курсе Пединститута, в 1967 году, я участвовал в конкурсе радиостанции «Юность» по истории Болгарии – первым призом была объявлена воодушевляющая поездка в эту т. н. братскую страну. Я засел в Публичке за литературу, взял несколько уроков болгарского языка в общежитии у знакомой болгарки и стал читать болгарские исторические книжки, написал по истории Болгарии целый трактат, подробно ответив на все вопросы конкурса, и с нетерпением ожидал объявления результатов – так мне хотелось в Болгарию!..

Наивный дурачок, мало мне оказалось опыта с пачкой билетов лотереи ДОСААФ! Ради того, чтобы купить нераспечатанную пачку билетов (100 штук), я месяц по ночам работал на складе завода микродвигателей. Заработал сорок рублей и на них купил эту пачку исходя из советов знатоков: мол, хотя бы один ценный приз в этой серии будет мой. Действительно, в этой серии оказался москвич, но билета с выигрышным номером в пачке попросту не оказалось! И билетов там было 99! При этом пачка запечатывалась казенной бумажной лентой!.. С тех пор в эти игры с государством уже полстолетия не играю. И вот в назначенный час я, уши развеся, с нетерпением ждал у радио объявления результатов конкурса. И что же вы думаете? Ура! Мое имя (с похвалой) прозвучало как имя автора работы, занявшей… второе место и удостоенной почетной грамоты. А первое место занял человек из Москвы, который, кроме рукописи с ответами, приложил к бандероли… пакет с землей, взятой им с Мамаева кургана, которую он обещал в случае победы в конкурсе высыпать на Шипке в знак вечной советско-болгарской дружбы. Это было так странно и нечестно. Во-первых, в условиях конкурса к письменным ответам никакого приложения в виде артефактов не предполагалось, и, во-вторых, при чем тут, блин, Мамаев курган? – «братская», некогда освобожденная русскими Болгария всегда, а в обе мировые войны особенно, была на стороне врагов России. Обо всем этом обмане и невежестве я с возмущением написал в редакцию радио. Ответа не было, я не сдавался – написал повторно. Тот же результат! В то время меня тревожил еще не угасший зуд правдоискательства и коррекции чужих ошибок. Так, однажды, готовясь к политинформации, в газете «Правда» я прочитал корреспонденцию из Мадрида, что помер какой-то (22-й, кажется) потомок Христофора Колумба, того самого, как писал корреспондент, который совершил первое кругосветное путешествие! Представляю, какие там сидели корреспонденты и какие были редакторы в самой газете «Правда». О чем я и написал в редакцию, с ехидством помянув слова Усатого про ошибку в имени Стаханова, что-де «газета „Правда“ не ошибается» и… получил ответ, что, мол, ваша критика будет учтена в дальнейшей работе корпункта в Испании… Неужто в Ясеневе их не учили отличать Колумба от Магеллана? Словом, ответа от «Юности» не было, но грамота за 2-е место все-таки пришла. Куда ее я хотел им засунуть, можно лишь догадываться… Припоминаю, что несколько раз ходил на какие-то скучные английские и французские фильмы только ради того, чтобы посмотреть… второй план – Лондон и Париж, узнаваемые по картинкам здания и улицы, названия которых звучали для меня, как музыка или названия недоступных сигарет – красненькой пачечки «Pall Mall»! Впрочем, все вышесказанное – предисловие к новелле, так сказать, уточнение контекста…

Недавно знакомый филокартист показал мне несколько альбомов с открытками. Это были с виду обыкновенные альбомы для фотографий, которые в советское время встречались в каждой семье. Но по сути своей они были удивительные. Альбомы принадлежали одинокой женщине, которая десятки лет работала инженером в каком-то сверхсекретном «ящике» и никогда-никогда не была за границей и для которой пришедшая в 1990-е свобода, действительно, опоздала на целую жизнь. Альбомы были посвящены разным западным городам: Парижу, Риму, Лондону и др. Женщина эта аккуратно вклеивала на тверденькие серые страницы альбома открытки с видами города, цветные вырезки из «Вокруг света» или из «Огонька». Иногда она аккуратно прикрепляла добытую где-то западную видовую открытку, которая в сравнении с нашими тусклыми карточками выглядела маленьким окошком в тот недостижимый для нее красочный мир.

Но не это главное! Под каждой открыткой мелким-мелким, убористым и четким почерком она подробно описывала, что это за улица, откуда и куда она ведет, что тут было раньше, до Османа, какие здания видны слева и справа, кто их построил. Она рисовала стрелочку на полях и писала тут же, что если вы, читатель, руководствуясь стрелочкой, пойдете дальше по Монпарнасу до дома 171, то выйдете к кафе «La Closerie des Lilas», где вечером можете еще застать за рюмкой кальвадоса Хемингуэя или Андре Бретона. Возле открытки с изображением бульвара Сен-Жермен-де-Пре было убористо написано, что если вы двинетесь по левой стороне этого бульвара до видного на открытке перекрестка, свернете налево, то там начнется Rue de l’Ancienne Comédie и вскоре, на правой ее стороне, увидите непременно самый лучший и знаменитый пивной ресторан Парижа «Le Procope», основанный еще при Людовике XIV, – туда любил забегать пропустить кружечку-другую пивка комиссар Мегрэ.

Можно представить себе, как эта дама, устало возвращаясь из своего тусклого секретнейшего «ящика» на Выборгской стороне, проходила по площади Ленина, мимо скульптурной группы «Ленин и броневик» (так официально назывался памятник), что стоит, как народ выражался, у Финглянского вокзала, входила в метро на станции «Площадь Ленина» ордена Ленина Ленинградского метрополитена имени Ленина города-героя Ленинграда с тем, чтобы вылезти из подземки на станции «Ленинский проспект» и пойти по Ленинскому проспекту (жуть, девять упоминаний зараз!) до своего дома. Там она садилась за стол, заваленный книгами, и начинала свое неспешное путешествие по Парижу или Лондону.

Она была образованным человеком и заветные секретные путешествия совершала по старым, дореволюционным путеводителям своих родителей (они-то ездили в Париж и на неведомое голубое озеро Лаго-ди-Гарда!), по художественной литературе, а уже в 1960-е она выучила польский и венгерский языки и покупала нужные книжки на этих языках в магазине «Мир» на Невском, где продавали книги «стран народной демократии». Как тогда шутили, там, хотя и в опутанных колючкой пределах того же социалистического лагеря, но все-таки бараки были повеселее, и «капо» – почеловечнее. Этот кладезь информации на Невском был и нам знаком: там я покупал серию цветных, казавшихся тогда роскошными, венгерских книг по живописи (Брейгель, Босх – с ума сойти!), а мой тесть (полковник, тоже из секретного военно-морского института) тайно от своего парткома выучил польский язык (по замечательному самоучителю в бело-зеленой коробочке) и, лежа на диване, почитывал с удовольствием купленные там же, в «Мире», польские переводы отличных, еще тридцать (!) лет неведомых в СССРе, английских, американских и французских детективов, упивался Иоанной Хмелевской в оригинале и пр.…

«Путешествия» этой дамы продолжались лет тридцать – тридцать пять, до самой смерти путешественницы. Эти лежавшие передо мною альбомы были созданы с такой любовью, от них веяло чем-то необыкновенным, сокровенным, теплым и трогательным. Перелистывая страницы, я был потрясен этим феноменальным культурным памятником советской эпохи и испытал смешанное чувство сопереживания, сожаления, понимания, и от всего этого в горле невольно встал комок…

Поздней осенью 1995 года я поехал в Голландию писать для тамошнего телевидения сценарий фильма об Анне Павловне – дочери Павла Первого, ставшей голландской королевой. На следующий день после приезда мой продюсер Ф. повез меня куда-то в глубь Нидерландов, в район Утрехта. Пейзаж совершенно не напоминал страны, известной по малым и прочим голландцам:

Ничего подобного, Бродский видел только прибрежную часть: вдоль дороги виднелись бесснежные пустоши, обнаженные, устланные желтой листвой густые леса, высокие вересковые холмы – и никакого моря, мельниц, каналов. Мы ехали в королевский дворец Суйсдейк. Уютный дворец этот был построен Анной Павловной «под Павловск» – с похожими прудами, парками, фермами, с интерьерами a la Бренна. Когда мы подъехали ко дворцу, я увидел, что над его крышей полоскался штандарт – королева была дома. Ранее Ф. сказал мне, что она заинтересовалась нашим проектом и позволила осмотреть дворец, являющийся не музеем, а личной резиденцией королевской семьи, а также дозволила мне ознакомиться с коллекцией личных вещей Анны Павловны и что, возможно, сама монархиня захочет с нами познакомиться – нужно быть к этому готовым. Я был готов: укоротил бороду, «вымыл шею под большое декольте», влез в лучший костюм, нацепил «галстух», но встречаться с королевой мне почему-то страшно не хотелось – видно, «робел гораздо».

Приехали мы заранее, стояли за углом и точно в 15:00 (опаздывать или приезжать раньше к венценосным особам категорически нельзя!) подрулили к воротам дворцового парка. Бравый охранник в коричневом мундире пропустил нашу машину; у крыльца дворца, на гравийной площадке, нас уже ждал лакей, открывший дверцу автомобиля, а потом отогнавший его на стоянку. Дальше, в фойе, стояла группа встречающих: комендант здания, кто-то из министерства двора, пресс-секретарь королевы и ее адъютант – красивый, статный блондин в военно-морском мундире с аксельбантами. Нас водили по залам дворца, я узнавал многие висящие по стенам портреты особ династии Романовых, их бюсты работы наших знаменитых скульпторов. Мои скромные знания вызывали восхищение сопровождавших нас – они персон на портретах не знали, – впрочем, проявлять свои знания мне, как любому историку в этой ситуации, было нетрудно, а им – наоборот, т. к. этикеток под портретами не было. (Вспоминаю, как Раиса Горбачева в Белом доме стала спрашивать у Нэнси Рейган, что это за картина, и та отвечала: «Не знаю, я тут лишь живу».)

Меня завели в небольшую комнату, стены которой были увешаны десятками великолепных миниатюр – портретов людей эпохи королевы Анны Павловны (или, как ее звали в Голландии, «Аннаполоне»). Здесь были и личные вещи королевы Анны: чайный прибор нашего фарфорового завода, веер, еще что-то. Я держал в руках ее Евангелие на русском языке, на полях которого рукой королевы карандашом, по-русски, были сделаны датированные записи. Они испещряли страницы Евангелия, и складывалось впечатление, что это своеобразный тайный дневник – кстати говоря, жизнь Анны Павловны с королем Вилемом, предпочитавшим ей трактирщиц из Тилбурга, была несладкой. Я полчаса просидел над записями, и некоторые можно было бы назвать очень любопытными (мягко сказано), но мне категорически было запрещено конспектировать или фотографировать, и адъютант все полчаса стоял прямо за моей спиной.

Наконец, мы вошли в небольшой зал, сели за стол, и лакей в зеленой ливрее с позументом стал разливать из серебряного чайника чай. Это чаепитие за мраморным столом с лазуритовой инкрустацией было необыкновенным – все равно как завтрак в Эрмитаже, только дворец здесь был живой, его тепло, и свет, и вся обстановка не были музейными. Ясно ощущалось, что здесь живут люди, точно так же, как они обитали здесь и двести лет назад. В этом смысле мне стала яснее и ближе личность Анны Павловны (собственно, для этого меня Ф. и привез во дворец). Среди ценного или особо ценного антиквариата в залах и комнатах встречались вещи, совершенно современные и простые: возле вычурных каминных часов с пастушкой стояли цветные фотографии детей-принцев в рамочках, на низком японском столике, века так семнадцатого, красовался телевизор. Среди старинных фолиантов на книжной полке я увидел современное издание «Архипелага ГУЛАГа» и какой-то детектив в бумажной обложке, а на полу, возле золоченого кресла, виднелась современная пепельница. Словом, мы пили чай с тминным печеньем, о чем-то говорили, и в какой-то момент пресс-секретарь сказал мне по-английски, что сейчас к нам может выйти знакомиться королева. При ее появлении надо сделать легкий поклон – только головой, целовать руку не положено и обращаться к ней можно только со словом «мадам». Она может о чем-то меня спросить про Аннаполоне (кровь которой, между прочим, текла и в ее жилах), но рассказ должен быть кратким.

И правда! – в соседней комнате явственно раздались шаги, какое-то шуршание, пресс-секретарь слегка отодвинул под собой стул, у меня в горле застряло печенье, все напряглись…, но ничего не произошло. Вдруг стало слышно: включился, а потом зашумел гулом тысячной толпы телевизор – королева села смотреть футбол. Потом я выяснил: в этот час играл ее любимый футбольный клуб «Аякс»… Не солоно хлебавши, но напившись чаю, мы уехали домой…

Так я не увидал королевы. По дороге Ф. – филолог по образованию – страшно ругался матерно по-голландски и говорил, что голландский язык придворных был отвратительно, тошнотворно манерным и что на таком языке нормальные голландцы не говорят уже лет сто. Тогда я вспомнил, что в мемуарах Анны Тютчевой рассказано, как в 1856 году в Петербург неожиданно, поссорившись с сыном-королем, поддержавшим в Крымской войне не Россию, а союзников, приехала Анна Павловна. Она решила вернуться на родину, в Павловск. При императорском дворе королева всех поразила своим старинным русским языком времен Карамзина, на котором уже никто не говорил. При этом она была столь старомодна и манерна, в стиле своей матушки – покойной императрицы Марии Федоровны, – что юные великие князья гримасничали, передразнивали старушку и покатывались в беззвучном хохоте за ее спиной так, что принимавший тетушку Александр II едва сдерживался, чтобы не засмеяться. Через какое-то время Аннаполоне, поняв, что прошлого не вернуть, уехала в свой Сюйсдейк и вскоре умерла…

Я хорошо помню этот ясный день 9 мая 1965 года. На улице было уже тепло, солнечно и оттого весело, на первомайские праздники мы с мамой приехали из Белоруссии, где жили уже несколько лет, погостить к родственникам, в родное гнездо, Александров, где прошло мое детство. Старые друзья и внезапно похорошевшие наши девочки-соседки, которых когда-то, в начальных классах, я таскал за косы, сделали мою жизнь веселой и осмысленной. А тут еще в городе произошло необычайное событие – свой парад Победы. Между прочим так было по всей стране. Как известно, при Сталине и при Хруще 9 мая как День Победы праздником не признавался. Накануне проводили лишь скучные торжественные собрания в Большом театре с забегом по проходам юных пионерок и пионеров в парадной форме с предназначенными президиуму букетами цветов. А девятого все, как обычно, выходили на работу. В 1965 году все изменилось: впервые прошел военный парад на Красной площади, и мы видели его на скромном экране черно-белого телевизора «Рекорд» (уже без водяной линзы). Известно также, что в возрождении, а в сущности – в организации Дня Победы решающую роль сыграл Брежнев, фронтовик, ставший впервые Первым и жаждавший недополученной им в годы войны славы, а главное, как выяснилось чуть позже, цацек, сиречь орденов. Это был еще один из этапов десталинизации, будто висевшая над нами темная тень тирана отодвинулась в сторону еще дальше и открылось голубое весеннее небо. К этому времени общество было сильно разогрето Сергеем Сергеевичем Смирновым, который резко выдвинулся из сонма писателей и кучи однофамильцев тем, что стал вести по телевидению передачи о войне, вначале по своей книге «Брестская крепость», а потом по тысячам читательских писем, заваливших его с головой. Я до сих пор помню, как все ждали, вперясь взглядом в видовую заставку телека (рекламы не было и в помине), появления Смирнова на экране, а его прокуренный, совсем неактерский, но яркий и выразительный голос был сразу узнаваем и по радио (он и там вел передачу) своей страстностью, какой-то подкупающей простотой, не оставлявшей людей равнодушными. Во всем, что он говорил, слышался почти ощутимый даже мне – юноше – яростный подтекст: будь проклят этот Сталин, который закатал под асфальт миллионы героев, мучеников, спасителей народа от неминуемой геополитической гибели, а мы тоже сволочи, молчим о них, посмотрите – он тряс в руке толстенную пачку писем, – сколько благородных, честных, отважных героев осталось в безвестности, сколько лежит их не похороненными под палой листвой наших лесов и перелесков…

Этот одинокий, хрипловатый голос пробудил народ и Кремль. И в тот солнечный день я, выйдя с товарищем на главную улицу города, был поражен видом необычной колонны, которая топотно, без особой выправки, с трудом держа строй, шла по проезжей части под музыку оркестра (я не помню мелодии – ее позже навсегда вытеснила бессмертная мелодия Окуджавы-Шнитке из фильма «Белорусский вокзал» сына С. С. Смирнова, Андрея). Меня больше всего поразили лица и разномастная одежда, точнее, одежонка, в которую были наряжены старые солдаты: кто-то натянул уже ставшую ему тесной фронтовую гимнастерку, кто-то шел в довольно заношенном кителе без погон, в ежеминутно сползавшей с лысины выцветшей пилотке или в фуражке с разломанным козырьком, кто-то маршировал в обычном пиджаке, лацкан которого оттягивали боевые (не юбилейные, как было потом!) ордена и медали. У этих знакомых мне по обычной жизни дядек, соседей-алкашей, железнодорожных рабочих, с которыми я стоял в очереди в баню, а потом, уже в мыльне, видел на их телах страшные сизые шрамы через всю спину или грудь, проступило неведомое ранее величие. Все они будто преобразились: гордые, побритые, строгие, сосредоточенные, объединенные мне неведомым общим чувством, они гулко шагали передо мной. И еще меня поразило в тот день то, что, несмотря на музыку и шум, были явственно слышны бряцание и звон боевых медалей и что этих ветеранов так много! Казалось, что тут шел сам народ! Слегка искривленные ряды колонны (человек по десять в ряд) шли и шли перед нами, и казалось, что им не будет конца.

И вдруг я вспомнил свои впечатления, когда мне было семь лет и бабушка привезла меня на зимние каникулы к маме, в Воркуту. Это была зима 1954 года. Как-то утром мы так же долго-долго стояли на переходе через улицу и ждали, когда пройдут к шахтам одна за другой бригады заключенных, одетых в черные робы и шапки с номерами. Они шли и шли в валенках, но земля слегка подрагивала и гудела. Я был тогда потрясен несметностью их числа, потрясен этим даже больше, чем яростным лаем конвойных овчарок, которых вели по обочине на длинных поводках солдаты в белых полушубках, с автоматами в руках. Это тоже шел мой народ. А здесь, сбоку, по обочине бежала простоволосая женщина с развязавшимся черным платком на плечах и что-то кричала, держа в руке оторвавшуюся у кого-то от колодки медаль. Теперь-то я знаю цену времени и понимаю, что двадцать лет в человеческой жизни – ничто, и они, эти солдаты без погон, тогда только казались мне старыми дядьками, а на самом деле были сорокалетними мужиками в расцвете сил; мы знаем, что на этой войне были угроблены на фронте три армии и из первой (1941) и второй (1942–1943) выжили единицы, а передо мной шагали призывники третьей, победной, армии, 1924–1926 годов рождения.

Полный впечатлений от увиденного, к тому же страшно проголодавшийся, я влетел с ослепительного солнечного двора в нашу полутемную кухоньку и на мгновение ослеп от светового контраста, а когда глаза привыкли, мне представилась картина, эмоционально столь же контрастная в сравнении с веселым шумом улицы. За столом сидели четыре мои родные женщины в черном, они плакали и пили водку. Это были моя бабка Агафья, потерявшая на фронте (без вести пропал) мужа Федора, моего деда; ее старшая сестра Екатерина – мать погибшего сына Алексея; младшая Марина (и моя крестная), особенно остро скорбевшая по погибшему единственному 18-летнему сыну Саше… Причем и артиллерийский капитан Алексей Назаров, и пехотинец младший лейтенант Александр Семянкин погибли в один день, 6 марта 1945 года, в километре друг от друга (даже не зная о взаимном расположении своих частей), во время внезапной наступательной операции немцев «Frühlingserwachen» на Балатоне. Потом, задним числом, в книгах о войне стали объяснять, что это «Весеннее пробуждение» немцев советское командование предвидело, встретило с подготовленных заранее позиций, но на самом деле это был форменный провал, следствие зазнайства, пренебрежения к «умиравшему в своем логове врагу», русского бардака и некомпетентности – причем фронтовики вспоминали, что драп с оставлением позиций, орудий и танков был таким же паническим, как в 1941 году. Вот тут-то и погибли кузены. Четвертой за столом сидела моя мама, она тоже плакала – не только по потере отца и двоюродных братьев, но и по потере Олика.

Это была особая история. Когда моя крестная Марина водила меня в церковь, я страшно маялся в утомительном и потном стоянии на каменном полу и с нетерпением ждал, когда священник начнет зачитывать поминальники с именами покойников. Обычно книжек этих было много, они лежали кучей в ящике, и поп доставал оттуда книжечку, дьяческим, монотонным голосом зачитывал имена, бросал книжку на стол, с возгласом «Вечнааая памяяять!» звенел цепями дымящегося кадила и доставал из ящика новую книжку. И я ждал, когда прозвучит знакомое сочетание имен нашей книжки – это даровало мне скорую свободу, так как Марина забирала наш поминальник и мы выходили на улицу, где было светло, весело, чирикали воробьи и я мог заняться своими мальчишескими делами. Сочетание имен было таким: «Помяни, Господи усопших воина Федора, воина Алексея (священник читал Феодора, Алексия), воина Александра, воина Олега». Каждый раз я спрашивал у крестной, кто же такой воин Олег, и каждый раз получал какой-то невнятный ответ.

Позже мне стало известно, что это был мамин парень, с которым весной 1943 года она познакомилась в поезде, возвращаясь из Ярославля домой, в Переславль-Залесский. Он был лейтенантом, ехал на фронт из госпиталя и за несколько часов, проведенных вместе в компании других попутчиков-отпускников и девчонок-студенток, привязался к Тоне, моей будущей маме. После того, как она сошла в Берендеево, чтобы ехать на попутке в Переславль, лейтенант проехал еще одну станцию, а потом вернулся на встречном поезде в Берендеево (меня всегда поражала сказочность названия этой заурядной, резко пахнувшей креозотом станции, где в полутемном, душном зальце, увешанном засиженными мухами копиями картин Репина и Шишкина, вповалку спали люди, и только порой звон длинной цепи, прикованной к бачку, как каторжник, железной кружки нарушал стройный храп пассажиров). Не дождавшись попутки, лейтенант прошел до Переславля пешком 20 км, что было непросто – его тяжело ранило в ногу, – и к вечеру он внезапно возник на пороге Тониного дома, адрес которого для переписки он выпросил у нее еще в поезде.

Он был встречен моей бабушкой Агафьей и всеми домашними так, как было принято всегда встречать раненого воина, – радушно и просто: они сидели за ужином, и Агафья, поглядев на зардевшуюся Тоню, только и сказала ее младшему брату: «Валя! Подвинься, дай ему места и принеси ложку». Скромный этот ужин внезапно вылился в банкет: гость вывалил из своего «сидора» на стол невиданные для полуголодного Переславля яства – десятидневный сухой офицерский паек с американской тушенкой, шоколадом и другими деликатесами. Олик – так он просил его называть, провел почти весь свой отпуск (его родной город Белгород был еще под немцами) в Переславле, он гулял с Тоней по крепостному валу, по тихим берегам Трубежа, словом, у них завязался роман, а потом Олик уехал на фронт. Они переписывались почти целый год, он писал порой почти каждый день (всего сохранилось 110 писем), а потом при наступлении летом 1944 года под Опочкой в Псковской области Олик погиб, так и не встретившись снова с Тоней.

После войны мама вышла замуж за моего отца, брак был неудачен, и долгие годы, когда ей становилось особенно скверно, она читала, обливаясь слезами, письма Олика. Они и до сих пор еще хранят тепло первой, горячей юношеской любви 20-летнего парня. Уже став студентом, я нашел могилу Олика (его прах перенесли в саму Опочку, и найти на металлических досках его фамилию среди сотен и сотен имен таких же, как Олик, погибших наших мальчиков было непросто). Я даже разыскал его мать – одинокую старуху, жившую в Белгороде. Она возобновила прерванную смертью Олика переписку с моей мамой (Олик успел их заочно познакомить, и после его гибели они обменялись письмами), и они еще долго писали друг другу и слали поздравления с праздником, который действительно был для них «со слезами на глазах». Вот так имя Олика оказалось в нашем поминальнике, а он навсегда стал членом моей семьи…

Подплывая к своей пристани после постановки сетей (а дело это суетное, нервное и невозможное без мата, особенно когда дует ветер и лодку сносит куда не следует), я приметил на причале Старого Дункеля. Это крупный (около метра длиной) уж, очень красивый, угольно-черный сверху, с желтыми «фонариками» на голове. Он гибок и изящен, особенно в движении. Дункель – патриарх, дедушка всего нашего ужиного комьюнити. Мы не убиваем ужей, они тут живут миллионы лет, в отличие от нас. К тому же там, где обитают ужи, не бывает гадюк – действительно опасных существ. В прошлом году шли непрерывные дожди, и вся огромная ужиная семья, чьи угодья затопило дождевой водой, выползала, пока нас нет, на мостки и причал погреться. Это было зрелище, похожее на плот «Медузы» Жерико. Тут были и маленькие ужики, и подростки, и взрослые, солидные ужи, и почтенные ужихи. Едва заслышав наши шаги, сотрясавшие их лежбище, все они дружно бросались в воду, и только старый, глухой и слепой Дункель грел как ни в чем не бывало старые кости на солнышке – что они болят, я понял уже к старости и теперь не смеюсь, когда, проходя по коридору поликлиники, слышу призыв медсестры: «Опорники – на процедуры по одному!». Родственники, надо полагать, кричали Дункелю: «Деда, папа, проснись! Спасайся! Русские идут!» – но он, видно, углубленный в воспоминания о прошедших добрых временах, ничего не слышал и не видел. И только когда я громко стукнул палкой перед его носом, он стронулся и, будто кряхтя, не спеша плюхнулся в воду.

И вот сегодня я вновь увидел его. Как он прожил этот год, неясно. С такими данными он должен был сгинуть в клюве залетного аиста. Того самого, который регулярно обходит нашу усадьбу, строгий и подтянутый, как инспектор Рособрнадзора, и, как здесь говорят, «метет» всех подряд: лягушек, птенцов, змей… Словом, я умышленно разогнал лодку, чтобы, ударившись о причал, она пробудила старого Дункеля, но, увы, он не шевельнулся. Пришлось вынуть из уключины весло и спихнуть его в воду – все-таки я царь природы и, в конце концов, причал-то мой. Что будет дальше со стариной Дункелем, неведомо.

Странное дело: в 1960–1970-е и даже в начале 1980-х советская власть казалась необычайно прочной, гранитоподобной, монолитной, как мавзолей, а народ, тесно сплотившийся вокруг ленинского политбюро, непоколебимым в своей преданности идеям Октября (хотя и ржал над анекдотами о мыле с названием «По ленинским местам»). Но при этом что-то было в этой власти ненадежное, крылась в ней некая червоточинка, позволявшая сомневаться в ее тысячелетней рейховости. И люди, самые разные, имманентно эту ненадежность чувствовали. Один мой знакомый рассказывал, что в середине 1960-х в парткоме института, где он работал научным сотрудником, его долго уламывали вступить в партию, а он все отнекивался, мялся, жевал вату, мычал, что-де «внутренне не готов», «не созрел», «недостоин», словом, долго нес околесицу, подобно многим системным интеллигентам, внезапно застигнутым властной милостью и страшно боявшимся своим решительным или хотя бы определенным отказом разозлить начальство. Ведь это, несомненно, могло повредить любимому, так сказать, занятию жизни: удовлетворению личных научных интересов за казенный счет.

Такой отказ означал, что ты разом идеологически обнажаешься в глазах гэбистов – куратор-то от органов сидит тут же, не говоря уж о стукачах. А это похуже внезапного ниспадения штанов в кофейном буфете, когда человек, стоя в очереди, кокетничая и болтая с милыми дамами о последней выставке в Русском музее, внезапно роняет штаны и являет миру тем самым свою очевидную всем несостоятельность. Замечу, что подобный казус произошел с рассеянным «ботаником» из научного института. В определенном возрасте у мужчин появляется пузик, или животик (бессмертное место в «Криминальном чтиве»), и он перестает дружить со штанами: если ремень выше пузика, то кажется, что человек ходит в несерьезных юношески-коротких брючатах, если ремень лежит на пузике, то больно давит на жрало, а если же располагается ниже пузика, то человек запросто наступает сзади себе на штанины, из чего и возникает казус ниспадения штанов. Словом, такой обнажающий твою сущность отказ от вступления в НЕЕ с неизбежностью отразился бы на перспективах предстоящей докторской защиты, возможной поездке за границу «по маршруту дружбы» в ГДР, да хотя бы и на получении годовой премии.

Конечно, отцам нашим в этой ситуации бывало страшнее: «Прокол, зияние в судьбе // Зрак византийский государства // Остановился на тебе» (Ф. Искандер), но и в описываемую эпоху дела в этом случае обстояли скверно. При этом соблазн был велик, ведь, поев говна (Савельич: «Да поцелуй у злодея ручку!»), порой удавалось открыть для себя известные карьерные перспективы – все знают, как некий секретарь партбюро одного института получил в итоге одну нобелевку, правда на троих. А если ты еврей, то и вообще тебе, идиот, выпал выигрышный билет, хватай! – недаром тогда говорилось, что один партийный еврей равен одному беспартийному русскому. К тому же дьявол подсовывал «железно-интеллигентский» аргумент: посмотрите, сколько негодяев рвется в партию, а ведь нашей славной парторганизации остро нужны именно такие, как вы, порядочные люди, мы с вами там… и т. д.

Но мой знакомый очень уж не хотел «есть говна» и упорно мычал свое. И вдруг уламывавший его вальяжный партийный босс с раздражением сказал: «Вы, Александр Моисеевич, все крутитесь-вертитесь, видно, хотите на будущее чистеньким остаться?» Мой знакомый совершенно обалдел – такого у него и в мыслях не было: пассивный советский обыватель, он Амальрика, конечно, не читал, выходить на площадь, как вроде бы призывал в своих песнях Галич, не собирался, он был типичный ученый червь и просто не хотел проходить всю эту партийную бодягу с приемом, конспектами классиков в т. н. «институтах марксизма-ленинизма», сидеть на душных обязательных партсобраниях, стадно одобрять благоглупости или преступления власти (кстати, вскоре предстоял ввод войск в Чехословакию и всеобщий одобрямс этой преступной акции)… Словом, он страшно не хотел отвлекаться от любимого спектрометра или реторты – уж не знаю от чего, но для него жизненно важного…

Второй же случай, на мой взгляд, еще удивительнее. Моя знакомая против своей воли вознамерилась – по законам природы – рожать дитя как раз (в народе говорят – «в аккурат») на 7 ноября 1967 года, то есть в день пятидесятилетия соввласти. Ныне мало кто помнит, с какой помпой отмечалась эта дата, а потом, через тройку лет, – стольник Ленина. Шум тогда подняли страшный, и начался он задолго до юбилея: по инициативе трудящихся кривожопского (или криворожского, не помню точно) трубопрокатного завода принудительно ввели для всех «пятьдесят ударных недель», которые нужно было непременно отмечать «трудовыми подарками» к юбилею, развернув невиданной силы и мощи соцсоревнование – за ту же зарплату. Особая суматоха началась осенью 1967 года: весь романовский (или толстиковский – лень смотреть, не суть важно) Ленинград стоял на ушах и рогах, город был до тошноты «украшен кумачом» (помню на Дворцовой площади писанную маслом на полотне идущую фигуру чудовищного Ленина высотой со Штаб округа – Гулливер в стране лилипутов), за хвост проволокли по Неве к мосту Шмидта дотоле мирно спавшую у нахимовского училища «Аврору» (вряд ли вы помните песню: «Что тебе снится, крейсер Аврора?»)…

И в нужный час (21:45) наступления «эры социализма» она проснулась и под рев собравшихся на набережных толп жахнула громким холостым в сторону владений Пиотровских. Но мы даже не понимаем (а многие и не знают), что первоначально был задуман и обсуждался в ЦК так называемый «Ритуал Дня Рождения». После выстрела «Авроры» следовало по ТВ «Слово к народу» Брежнева. В конце речи он должен был пригласить всех граждан СССР от мала до велика, конечно, «по велению сердца», немедленно выйти на улицы и дружно спеть «Интернационал» у специально разведенных повсюду «Ленинских костров», которые загорались, согласно проекту, «как бы из искры Залпа Авроры» (подобно пасхальному огню). При этом все должны были дарить друг другу заготовленные заранее подарки. Как писал Гоголь, «это превосходит всякое описание». Но этот потрясающий план (так и представляю моего соседа алкаша Мишу, поющего «Интернационал» при неверном свете костра) не осуществился: власть побаивалась, как бы от такой уймы народу на улице не вышли бы погромы винных магазинов, а от костров не возникли бы массовые пожары.

И вот моя знакомая лежала в тот Folle Journée в роддоме, нервно и тоскливо прислушиваясь к своему пузу (воды уже отошли) и, одновременно, к непрерывному бумканью оркестров за окном и ору включенных на полную мощность уличных репродукторов. Синхронность двух этих явлений ее как раз и удручала: ведь у дитяти во всех «тугаментах» будет навеки записан днем рождения «красный день календаря» – 7 ноября 1967 года! «Тоже мне, мать-перемать, сделала подарок Родине к юбилею», – думала с отчаяньем счастливая роженица. Она же не знала нигерийского обычая: чтобы задержать роды, надо положить между ног замок и произнести особое заклинание, подобно тому, как, роняя вилку или нож на пол, мы скороговоркой отводим нежданных гостей словами: «Сиди дома! Сиди дома!» – и все дела! И тут нянечка, простая бабка в белом халате и косынке, протирая под ее кроватью шваброй, вдруг наклонилась к ней и тихо сказала: «Не горюй, милая, когда он – показав на пузо – вырастет, никто об этом – кивнув в сторону окна – и помнить не будет». Как и мой знакомый Александр Моисеевич, приятельница моя тут и обомлела. А бабка-то была права…

А вот партийный босс из института – Амальрика, видно, читавший – оказался совершенно не прав: люстрации никто не проводил, суд над КПСС был комедийным, а членство в партии убийц, негодяев и злодеев и до сих пор не считается грязным пятном в биографии порядочного человека. Такая уж у нас ментальность. Невольно вспомнишь Пушкина, писавшего, что, живя в нужнике, поневоле привыкаешь к его вони, даром что джентльмен. Более того, многие бывшие члены растаявшей в 1991 году, как грязный сугроб, 21-миллионной партии, своего партбилета не выбрасывают, держат его на всякий случай в дальнем ящике письменного стола вместе со свидетельством о смерти бабушки и аттестатом своей давней зрелости… И порой, случайно наткнувшись на краснокожую книжечку, открывают ее и ужасаются: сколько же взносов, с нынешней огромной зарплаты, придется в известный день им платить за истекшие три десятилетия – ведь в 1991 году заявления-то о выходе из партии на имя Ивана Кузьмича Полозкова не писал? Не писал!.. Впрочем, может быть, это и хорошо! Зачтется как знак лояльности и верности идеалам прошлого, и недоимку скостят до разумных пределов…

Так уж вышло – слишком долго длилась соввласть (это вам не Чехия с Венгрией, где с социализмом управились за одно поколение и потом тотчас выложили документики на реституцию), слишком глубоко въелась она в нашу природу, исказив ее донельзя, а может, не исказив, а лишь отшлифовав то, что крылось в ней столетиями? Хамили же сидельцы в лавках и обвешивали всегда, и до соввласти, да и чиновники воровали всегда (помню как-то появившийся на улицах Петербурга билборд с замечательными словами Тютчева: «История России до Петра – сплошная панихида, а после Петра – сплошное уголовное дело»). Словом, суть-то оказалась не в рухнувшей разом партии или ставшей рухлядью ее идеологии. Мы все и без партии и ее идеологии до сих пор остаемся омерзительно советскими: власти и оппозиция, церковь и культура, тюрьма и наука, школа и армия, и даже бизнес и новые технологии. Я раз поприсутствовал на съезде защитников животных, а затем прослушал запись с собрания русского дворянства. И пришел в ужас: те и другие одинаково яростно собачились между собой, как на советской коммунальной кухне. Все они как были, так и остались «совком». Более того, новое и новейшее, вроде бы постсоветское, поколения, уверенно идут тем же путем отцов, хотя этой власти нет уже почти тридцать лет. Так, глядя на молодого председателя Госдумы и слушая его ахинеизмы, я с тоской осознаю: советская власть умерла, но она бессмертна. Как писали в советское время огромными буквами кириллицей на привокзальной площади города Фрунзе: «Ленин кыш, Ленин мыш, Ленин тохтамыш!» («Шишков, прости: не знаю, как перевести…» – впрочем, сообщаю для молодых перевод: «Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить!»).

Как-то раз, отправляясь в деревню накануне Пасхи, я предложил жене своей пройти церемонию освящения куличей в Святогорском монастыре, благо, деревня находится всего в сорока км от сего священного для русской культуры места. И я с воодушевлением стал рассказывать ей, как славно проходил сей «ритулай» (детское словцо) в далеком моем детстве. Утром в субботу бабушка долго и суетливо собиралась на церемонию освящения кулича. А он, такой огромный, коричневый, ароматно-ванильный, с запеченными буквочками на сверкающем куполе (их страшно хотелось сковырнуть и съесть), стоял в большой тарелке (дабы не смять красоты), а тарелку завязывали крест-накрест в белый платок и так его бережно несли до церкви. Обычно этот весенний день выдавался солнечным и теплым.

От ворот монастыря до Троицкого собора тянулась длинная липовая аллея, и на земле, вдоль всей этой аллеи, стояли, также на белых платках, десятки нарядных, самых разнообразных по цвету и форме куличей и пасок (пасхов?), украшенных ожерельем разноцветных яиц и искусственными цветами ядовитого цвета. По аллее медленно шел поп и с громкими возглашениями святил куличи, макая в ведерко (его нес за ним служка) кропило. Поп с размахом, весело и щедро обрызгивал святой водой все это кулинарное великолепие и – как бы нечаянно, празднично одетых людей. Капли с кропила сверкали на солнце, и все в ответ крестились и весело смеялись. И действительно тогда возникало ощущение праздника, хотя советская власть была тут, рядом, за монастырской стеной – она весьма не одобряла всего этого фестиваля, гадила по мелочам, устраивала облавы, и бабушка, в очередной раз взяв меня с собой, опасалась за чистоту моей советской биографии: вдруг ребенка «выключат» из пионеров? (Благо, прецедент уже был: как-то раз, пока она молилась, я слонялся вокруг церкви и щелкал в прохожих какой-то ржавой железкой с пружиной и курком, накануне обмененной мною на старинную монету биту в пристенок. Как потом выяснилось, это был затвор ручного пулемета, и бдительные граждане увлекли меня, сердешного, в милицейский пикет, что здорово испортило бабушке получение желанной благодати.) Но тут я страстно желал посмотреть на куличное действо, а главное, хотел «побиться носиками» пасхальных яиц – тот, чей носик крепче, забирал побитое яйцо. При этом нужно было держать ухо востро: некоторые бойцы жульничали – бились деревянными яйцами, и когда шулерство обнаруживалось, то били уже мошенника, вытряхивая из его карманов нечестно завоеванные трофеи.

И вот я, воодушевленно повествуя обо всем этом жене, представлял себе подобную картину в Святогорском монастыре, где по крутой лестнице, ведущей к собору и могиле Пушкина, должны непременно раскинуться белые платки, куличи, звучать смех якобы нечаянно облитых святой водой прихожан… Словом, в «Ленте» мы купили красивый кулич с ангелом из сахара на куполе, положили его ради целости «на заднее стекло» машины и поехали. После поворота с федеральной трассы на Порхов дорога стала ужасной – каждый знает, что нет хуже разбитого асфальта с ямами, залитыми водой. Пару раз я резко затормозил, и кулич, согласно законам физики, стремительно пролетел через весь салон и врезался в лобовое стекло. В итоге ангел сильно помялся, какие-то детали облицовки кулинарного шедевра отпали, но сомневаться в том, что это именно кулич, все же не приходилось…

В Святогорском монастыре, куда мы утром явились, было на удивление пусто: ни куличей, ни платков, ни людей. Не иначе, мы опоздали! Наверху, у церковных врат, стоял желто-фанерный канцелярский стол, возле него на стуле сидел насупленный священник. Я робко спросил, нельзя ли освятить кулич. Поп сердито посмотрел на меня как на надоедливую докуку и сказал примерно так: «Много тут вас ходют по одиночке, вот соберется стол с куличами, тогда освящу». И стало мне вдруг так противно, неловко и тошно, ожидание возвращения праздника детства во мне угасло окончательно. Переминаясь с ноги на ногу у стола, я спросил, можно ли положить в стоявшую тут же корзинку крашеное яичко. На что мне поп ответил басом: «Не можно, а должно!» – чем окончательно добил нас, как я добил своим аварийным торможением сахарного ангела. И мы, повеся уши, пошли восвояси – тем более, что на куличе было написано, что он уже освящен попами «Ленты». С тех пор ни ноги моей… и т. д.

Моя перестройка началась в 1986–1987 годах с чтения научно-популярных лекций и критики художественного творчества Валентина Пикуля. Так случилось, что в это время его посредственные и на редкость убогие в художественном плане исторические романы о русских XVIII–XIX веках (а плодил он их с необычайной скоростью) оказались в центре внимания читающей публики, став чуть ли не единственным источником знаний об этой эпохе для миллионов людей. Припоминаю, что на публичных лекциях по истории вопрос о романах – точнее, о достоверности произведений Пикуля – был одним из самым распространенных. Пожалуй, подобный ажиотаж вызывает сегодня проблема «подмены» Петра Великого. В те далекие времена царил истинный бум лекционной публичной деятельности, я сам читал целые циклы лекций о русских императорах на множестве предприятий (в основном через т. н. Общество книголюбов). Этим я исправно кормил семью в эпоху карточек и очередей (до тех времен, когда американские коллеги начали слать нам «ножки Буша», было еще, ой, как далеко). Подобные мероприятия при фактическом отсутствии достоверной научной и научно-популярной литературы пользовались огромным спросом – свежий воздух еще не свободы, но гласности кружил людям голову.

Я был потрясен, когда на мои выступления скромного научного работника в Центральном лектории на Литейном еженедельно приходила огромная толпа – до семисот человек. Первый раз, выйдя на сцену, я онемел, увидав эту массу народа, но тотчас меня успокоила мысль: все они вместе, конечно, знают во сто раз больше, чем я, но я знаю больше, чем каждый в отдельности, и этим надо пользоваться. О, эти удивительно благодарные слушатели! Какое же было наслаждение читать лекцию для этих людей, видя перед собой море милых, интеллигентных, ленинградских лиц! Потом я почти никогда не видел их, разве что когда бывал позже на почти бесплатных Общедоступных концертах в филармонии (теперь традиционная тамошняя публика изгнана навсегда неподъемными ценами на билеты, а потому нуворишные болваны хлопают в музыкальных паузах и кашляют при исполнении произведения непрерывно). Изредка удается поймать тень того ощущения и сейчас, когда меня приглашают на встречи с читателями в районные библиотеки, где в кабинете директора поят чаем с пирогами, а бабушки-слушательницы дарят мне, как барышне, букет цветов…

Не раз после тех давних лекций ко мне подходили люди с тетрадочками, которые представляли собой краткий конспект того или иного романа Пикуля. Они пытались отделить факты от интерпретаций и выдумки романиста и в импровизированной очереди доверчиво ждали моего приговора по какому-нибудь эпизоду. Это необыкновенно трогало. А между тем вопросам не было конца. Я до сих пор храню десятки записочек, которые приходили из зала, – наивных, сложных, нелепых, но говорящих об одном: люди жаждали ответов на самые разные вопросы по истории, как конкретные, так и абстрактные. Помню одну записку: «А что бы было с нами, если бы штурмом взяли не Зимний, а Смольный?» Хороший вопрос! Было видно, что общество исстрадалось по достоверным историческим знаниям. Никогда не забуду, как скромно одетая женщина подарила мне роскошный том Шильдера с золоченым обрезом и сказала, что ее папа, заперев двери комнаты (жили они в коммуналке), читал по вечерам им, детям, из этой книги о Павле Первом, а теперь папы нет, и она решила подарить книгу мне…

Наконец, я собрался и, с трудом осилив несколько наиболее известных романов Пикуля, стал читать лекции об исторической романистике Пикуля, точнее, о своеобразии его романов, особенно об обращении автора с историческими фактами (надо сказать, ужасающем!). Лекции эти обрели большую популярность в городе, вызывали полемику и даже ссоры в зале – настолько остро стояла тогда тема истории и ее интерпретации. Романы Пикуля (особенно о Распутине) отчетливо пованивали ксенофобией, поддерживались властью и были созвучны настроению толпы. Особенно ярко я это ощутил по редакционной почте журнала «Знамя», когда Григорий Бакланов опубликовал мою статью о пресловутых пикулевских романах. В редакцию пришло три мешка (несколько сот) писем читателей, большинство которых яростно и часто анонимно атаковали критику их любимого романиста. Письма эти содержали массу оскорблений в мой адрес, незаслуженных и даже непристойных, что вообще-то меня потрясло до глубины души: я не думал, что можно так ненавидеть и поливать грязью незнакомого человека за какую-то там критическую статью. Встречались и забавные эпизоды: один «Ветеран ВОВ» (так он подписался без имени) из Калинина срамил меня всяко и в конце так писал в защиту Пикуля: «Пакостный писака! И ты своею черной кровью не смоешь поэта праведную кровь. Я встану перед им!»

Пиком моей «антипикулевской компании» стал запрет Обкомом партии на проведение моей лекции в тогдашнем Доме писателей на Шпалерной. Мне сказали, что якобы сам герой позвонил в Смольный и добился такого решения. Тогда я даже возгордился: моя скромная персона стала объектом внимания больших дядей вроде Гестапова (так называли вполне безвредного «первого» Гидаспова)! Замечу, что в те дни, на излете советской власти, попасть под идеологический удар партии было вполне безопасно и даже почетно: с одной стороны, ржавый и тупой идеологический «Индех» уже вываливался из правящих рук, и вообще у партии, пораженной горбачевщиной, уже исчерпался ресурс реальных сил нахлобучить на твое чело язвящий венец мученика идеи. С другой стороны, стать объектом гонения дряхлеющей власти для многих, думающих о будущей карьере в свободной демократической (как полагали наивные «ботаники», попавшие в Ленсовет) России было весьма желательно. Позже лекция все же состоялась, но уже при аншлаге, неизбежном после такого скандала. А потом и Пикуль, и его романы ушли на задний план, пожрались «жерлом времен» – ведь на наших глазах разворачивались поистине исторические события.

Для меня пиком их стал митинг на Дворцовой площади 20 августа 1991 года. Огромная площадь, заполненная народом до краев, у всех легкое, почти праздничное настроение. Вокруг, плечом к плечу, стояли свои. Из окон здания штаба ВВС вдруг выпал и развернулся под громкие клики толпы плакат: «ВВС с народом!» Что-то с трибуны говорил Собчак, мы аплодировали, угощали друг друга сигаретами. Необыкновенный, навсегда запомнившийся момент. То была именно революция, и в тот час на площади впервые в жизни я ощущал непередаваемое, не казавшееся мне тогда пошлым и стадным чувство единения с моим народом и с моей властью. Потом этого необыкновенного чувства, увы, уже никогда у меня не возникало… Ни с народом, ни тем более с властью заодно я уже никогда не был…

С митинга мы дружно пошли в институт, и там состоялось собрание типа митинга. Академик Ф. красиво и эмоционально говорил что-то в поддержку Ельцина, осуждал клику ГКЧП, а потом перешли на марксизм-ленинизм, и тут кто-то предложил снять со стены зала заседаний портрет Ленина. Этот Ленин мне, и, по-видимому, многим, не нравился. Как известно, Ильичи бывали разные, для каждого ведомства свой: один – живописный (в стиле соцреализма), холодный, в строгом костюме, жилетке, при галстуке и анфас, но презрительно смотрящий мимо тебя, куда-то влево (иногда вправо), он предназначался для парткомов, райкомов, президиумов; другой – благостный, с добрым прищуром Ленин – это для детских садов (иногда он заменялся Лениным-дитем в виде белокурого херувима в позе, будто он только что наложил в штаны); третий – фотографический: суровый, жестокий Ленин, глядевший прямо тебе в глаза. Он смотрел на нас со стен особых отделов и кабинетов следователей на Литейном. Замечу, что другой любимец спецслужб – Феликс Эдмундович – обычно представал в фуражке, с козлиной бородой. Он и до сих пор висит у них на стенке, т. к. больше из их начальства за сто лет существования конторы – а они преемственность блюдут! – повесить никого нельзя: срам выйдет, а этот хотя бы собирал беспризорных детей, родителей которых пустили в расход по его же приказу, да и умер по-человечески…

Вернемся к Ильичу. У нас, в институте на Петрозаводской, висел огромный Ленин в полный рост. Живопись. Вождь держал в правой руке свернутую в трубочку газету «Правда», будто собираясь бить мух. Он был даже не суровый, а скорее попросту злобный. В каком бы месте зала ты ни сидел, его раскосые темные глаза следили за тобой, и порой казалось, что он этой самой свернутой газетой как вдарит тебе по башке за уклонение от генеральной линии, и останется от тебя, как от мухи, только мокрое место. Словом, собрание приняло решение убрать Ленина из зала. Мы дружно кинулись к нему, стащили со стены и поволокли вниз по лестнице, в подвал. Сережа Л. порой забегал со стороны и норовил лягнуть вождя по физии, но завхоз Герман К. его удерживал, говоря, что речь идет как-никак о казенном имуществе. Впрочем, это не помешало Герману вскоре выгодно продать кому-то портрет опального вождя (потом, уже в эмиграции, он оправдывался тем, что продал парсуну из человеколюбия какой-то старой большевичке за символическую цену). И, слава Богу, чуть позже, опомнившись от августовских потрясений, наши консерваторы неминуемо вернули бы Ленина из подвала на его крюк, который потом долгие годы торчал из стены, напоминая нам, сидящим на разных заседаниях, о казусе 20 августа 1991 года. А потом при очередном ремонте исчез и крюк. Как-то я, сидя на таком заседании, было начал рассказывать молодому коллеге эту историю, показывая на то место, где висел злобный Ленин, но вьюнош как-то заскучал, и я резко сократился, дабы не уподобляться старым пердунам, мучающим окружающих бесконечно длинными рассказами (да еще с расширениями) о своей псевдобоевой юности. Это уже для молодых стало скучной историей.

Бостон. Ноябрь… было решено пойти на концерт в Boston Symphony Orchestra. Вечером впервые полезли в метро на ближайшей станции «Porter Sq.». Оное сооружение здесь забавно, хотя много метр (метров) видал я на своем веку в разных странах, самое страшное – в Лондоне, с крысиными туннелями и узкими платформами, самое грязное – в Нью-Йорке. А тут сперва из стеклянного уличного павильона катишь по малому эскалатору вниз в вестибюль. (Сделаю современную вставку типа отступления. Как тут не вспомнить рассказа (увы, покойного) историка Андрея Плигузова, стажировавшегося в Гарварде. Он, поджидая знакомого, стоял на тротуаре у входа в такой же стеклянный павильон следующей после «Porter Sq.» станции «Harvard Sq.», как вдруг увидел медленно поднимающегося по эскалатору, в старомодной шляпе и с раздутым портфелем… Егора Кузьмича Лигачева – члена Политбюро, вечного оппонента Ельцина (автора памятных нам афоризмов: «Борис, ты не прав!» и «Чертовски хочется работать!»), словом, фигуру для перестройки знаковую и бодро отметившую в декабре 2020 года свое столетие.

Егор Кузьмич был одинок, без сопровождения (времена были уже ельцинские), и, выйдя на тротуар, он сразу спросил у первого же попавшегося ему человека – а им и оказался Плигузов! – как тут пройти в Гарвард – с ударением на последнем слоге. Спросил, естественно, по-русски и даже, как принято у начальства, без положенных в этой ситуации этикетных слов («простите», «извините»). Получив ответ по-русски и, совсем не удивившись этому поразительному совпадению, будто так и надо, Егор Кузьмич как ни в чем не бывало величественно удалился в указанном обалдевшим Андреем направлении. Надо полагать, что шел он зарабатывать свой немалый гонорар – ради которого они все, независимо от политических взглядов, герои и антигерои перестройки, в том числе яростные хулители американского империализма, в те времена ломились в богатый, охочий до политических монстров Гарвард. Один из них, вроде бы весьма уважаемый нами деятель перестройки, долго и мелочно торговался о цене (и без того бешеной) за свою лекцию, да еще требовал для доставки его особы в университет вертолет… Однако возвращаюсь к дневнику.)

В вестибюле видны киоски, пахнет попкорном. Для входа на собственно эскалатор преодолеваешь турникет, причем с усилием проворачиваешь огромную и толстую железную палку – точнее, корневище из трех хвостов, один из которых вдруг оказывается за твоей спиной, и даже слегка бьет по попе, и обычно нахально оттягивает пояс плаща. Правда, в Париже турникеты еще страшнее, они похожи на Веселую Матильду – орудие пыток инквизиции, когда на какое-то мгновение ты оказываешься в железном ящике с дырками. Здесь же параллельно эскалатору идет лестница с многочисленными площадками для отдыха. Это замечательно. Ступеньки там удобные, резиновые, если не хочешь ехать – иди пешком, развивай мышцу и дыхание, даже подняться можно быстрее, чем на эскалаторе, а устал – посиди на площадке – есть скамья. В конце пути эскалатора – озорство дизайнеров: на балюстраде между фонарями «набросаны» в большом количестве бронзовые варежки и перчатки различных размеров, некоторые вывернуты наизнанку. Поезда в метро такие же, как и в СПб., но публика другая – некий Ноев ковчег. В одном вагоне видишь людей белых, черных, желтых, красных – разных размеров и оттенков. Но вот поезд прибывает на «Парк-стрит».

Народ валит из поездов в большой пересадочный зал. Переходишь через платформу на другую линию и видишь, что эта линия уже не метро, а трамвайная, и он – обыкновенный, узенький, с вагоновожатым, треньканьем звонка, – скрипя и дергаясь, ползет по узкому кривому тоннелю, потом разгоняется и выскакивает на бостонскую улицу с таким видом, будто никогда и не бывал под землей… Мы выходим на «Symphony». Думать, куда надлежит идти, смысла нет – толпа дружно движется в одном направлении. Народ симфонический разный, одет по-всякому, есть норка вместе с белыми кроссовками, от кого-то пахнет нафталином, видно и студенческое тряпье, и почти смокинги. В здании наличествует, как положено, гардероб – плати доллар и твои тряпки повесят на плечики, но большинство услугу эту презирают, поэтому в зале пальтовый завал с запахом сохнущей овчины (кстати, так было на концерте в Кеннеди-центре в Вашингтоне, да и в других местах). Здесь же зал огромный, высокий, вероятно, начала ХХ века, но явно не симфонический, а театральный, с высокой сценой, балконами и пр. Белые статуи незнакомых мне богинь внимают сверху. Оркестранты не выходят почти строем, как у нас, а скапливаются постепенно, рассаживаются и начинают тут же настраивать инструменты. У нас в филармонии это происходит за сценой, и обычно сквозь плотно прикрытую дверь слышен недружный вой скрипок. Здесь это происходит прямо у нас на глазах. Постепенно шум и вой усиливаются так, будто начали уже исполнять объявленного в программе первым номером Берга.

Вспоминается рассказ Тэффи о генерале, сидевшем в декадентском салоне (это, видимо, тот самый генерал, который на вечере поэзии Анны Ахматовой спросил у соседа, где же сам Ахматов?). Тут он спросил, кто это настраивает рояль. Ему ответили: «Не настраивает, а играет свои сочинения современный композитор»… Наконец, шум достиг такой громкости, что, по-видимому, разбудил дирижера – по-ихнему, кондактора – между прочим, великого Сэйдзи Одзаву. Он быстренько, бегом-бегом устремляется к пульту в виде барочного беленького балкончика с перильцами – у нас же это сооружение больше похоже на обитый красной материей эшафот. Все оркестранты недружно встают, и мы видим, что среди них немало дам в штанах, что для России крайне нехарактерно. Второй первой скрипкой была наша бывшая соотечественница – Тамара Смирнова-Сойфер. Тамара была явно веселой особой – с первой скрипкой они часто беззвучно хохотали над дирижером.

Всегда интересно, кроме непосредственно музыки, видеть жизнь оркестра, взаимоотношения оркестрантов между собой, с дирижером, солистами. Порой нам попадались такие симпатичные солисты вроде Менухина, что видишь, как оркестранты его любят, просто тают от счастья и пилят, и дуют с глубоким чувством, а порой, куда ни глянь, всюду хмурые, кислые, бесстрастные лица – видно, что на репетициях заезжая знаменитость показала свой скверный нрав, всех достала. Вообще о жизни оркестра при исполнении можно написать целую новеллу. Вспоминаю давний концерт в ленинградской филармонии. Мы сидели близко от оркестра, напротив литаврщика. Он читал детектив Дика Френсиса (у меня на тумбочке лежал такой же) увлеченно и открыто-нахально. В некоторые моменты он отрывался, насупливался, поправлял бабочку, брал в руку поудобнее колотушку, только что не плевал в кулак, и по знаку кондактора со всего маху вдаривал пару раз в свой звучный инструмент. Потом клал колотушку на подставку и снова читал, не отрываясь, детектив – и правда, я его понимаю: классное это чтиво!

Все эти и другие мысли лезли мне в голову потому, что Берг был невыносим. Каждый раз от него у меня страшно болит голова (правда, более всего болела от балета Чайковского (не от великого и не от Александра, а от Бориса) «Ревизор» в Мариинке – вот это была настоящая пытка, особенно если сидишь посредине ряда). После такого мероприятия утонченные герои Голсуорси говорили: «Занятная музыка!» Все это, конечно, происходит от моей советской серости, хотя вообще-то от Шнитке, Барбера или Элдера ничего никогда не болит… В антракте пошли с экскурсией по филармонии. Ничего особенно – здесь нет такого музея, как в Ла Скала, ни дисков, ни книг. В магазинчике продавали обычную чепуху, кружки, салфетки с дурацкой игрой слов: «Great composers do not die, they… decompose». Но публика, хотя только толпилась у сортиров и не гуляла чинно по кругу, была вокруг своя, будто знакомая, как, вероятно, на симфонических концертах всех филармоний мира. Когда я жил в Питере на окраине, в Сосновой Поляне, и поздно вечером возвращался домой из филармонии, то замечал, как постепенно, по мере моего удаления от подъезда филармонии, растворяются в толпе среди безликих физиономий и морд осмысленные, одухотворенные человеческие лица моих сослушателей, у которых, как и у меня, еще звучит в ушах музыка.

Здесь же было замечено много одиночных молодых мужчин, совсем не таких, как у нас, что дремлют с открытыми глазами с тем, чтобы не опозориться перед будущей тещей или невестой. Сигнал об окончании антракта подается здесь не звонком, а миганием света. У нас лучше – здесь слепые об окончании антракта и не узнают, а в филармонию глухие не ходят. В углу на сцене – непременный американский флаг, цветов здесь не дарят, на бис не исполняют, биса вообще нет. Нет и шипения, как в Ла Скала, – там по первости, когда зрители рядом зашипели, как велосипедные шины, на несчастного исполнителя, я испугался: подумал, что нам пустили газ… Не то что в Венской опере – там шипят вежливо-благожелательно-одобряюще: «Schööön…» Да, опять отвлекся! По программке значился дуэт скрипки и ударных. Пока выставляли серебристые ударные, мы решали, кто же выйдет – в программке написано: «Робинсон и Рабинович». Ясное дело: Рабинович – скрипка, а афроамериканец Робинсон – ударные. Как мы жестоко ошиблись: со скрипочкой вышел утонченный, в белом галстуке, с длинными пальцами чернокожий скрипач Робинсон, а возле барабана пристроился огромный, типа Довлатова, только огненно-рыжий, с пейсами Рабинович. Замечено также, что афроамериканцев-музыкантов в оркестре два-три, а в зале среди зрителей вообще никого! Только служащие в мундирах у дверей, да билетеры и гардеробщики – какой-то Юг до Гражданской войны!

Это, кстати, особо удивляет в музеях Америки. В каждом зале – по одному афроамериканцу в сером мундире с золотым шитьем. Им, бедным, с их-то пламенным темпераментом, невыносимо скучно караулить этого чертова Рубенса или ван Дейка. На границе своих залов они стоят, треплются, перемигиваются и отчаянно скучают. Раз в «Метрополитен» я видел, как в одном из пустых залов двое – изящный юноша и прелестная, тоненькая девушка, – взявшись за руки, пустились в беззвучный танец и в такой же беззвучный хохот. Только что не было музыки Баланчина. Стояла тишина, только сверкали золото мундиров и белые зубы. Это было так красиво, просто дивно и… уместно на фоне смотревшей на них с колен супруга удивленной Саскии. Вспоминаются наши музейные бабушки, порой нервные, но чаще усталые и равнодушные к необыкновенной красоте, окружающей их, да к нам, бесчисленным посетителям. И понять их можно – работа у таких служителей тяжелая и бессмысленная. Да… представить жизнерадостный танец наших бабушек невозможно, если это, конечно, происходит не на Пряжке. Один из знакомых рассказывал мне, как он работал «бабкой в Эрмитаже». В первый день он пришел в свой зал, сел на стул и вдруг испугался, услышав неясный, глухой шум. Гул усиливался с каждой минутой. И вдруг он понял, что вдали, по залам, покатилась, как цунами, волна посетителей – музей открыли… Да, опять отвлекся. Концерт завершился почти родным Дворжаком, славянская часть души воспрянула, и мы вышли на темные, продуваемые ледяным ветром улицы Бостона… Такая вот произошла bonne promenade.

29.12.20. Месяцы в деревне и общение с аборигенами пополнили мой словарик псковской лексики несколькими забавными выражениями. Вообще это удивительно, как в мире глобализации, при повсеместном телегосподстве господ Киселева и Соловьева язык народа сохраняет свою особенность и яркость.

Опоешная морда (неодобр. – осужд.). Пьяница, алкоголик («У няго всегда морда опоешна, негодящий человек»). Н.-Рж.

Вкладистый (-ая) (иногда шутл.). О человеке или вещи компактной, удобной, легко помещаемой в ограниченном пространстве («Ты у меня вкладистая, в запорожец вместишься»). Н.-Рж.

Панихида(шутл. – ирон.). О старом, ржавом автомобиле, обычно жигулях («Посадил ён жонку в свою панихиду и уехал домой»). Н.-Рж.

Невзнать. Не узнавать, себя не узнавать («Наелась побируха в гостях вволю – сама себя невзнала»). Н.-Рж.

А у бедного Иванушки все из жопы камушки (шутл. – ирон.). О неприятностях, следующих одна за другой («С утра права дома забыл, потом колесо продырявил, а тут, как на грех, ишшо тормоза потекли. А у бедного Иванушки…» и далее). Н.-Рж.

Морду вставя(шутл. – ирон.). Тупо уставившись («Проехали мимо мяня, морду в окошке вставя, не заметили»). Н.-Рж.

Торговое (информ.). О продуктах магазинных, не своего производства, недомашних («Огурцы-то хорошие, хошь и торговые»). Н.-Рж.

Громать – Греметь, грохотать («Утром не уснуть, ёна на дежурство собираеца, пята́ми громает»). Н.-Рж.

Деньги-то у няго пишшат, вижжат, не знают, каво делать(шутл. – ирон.) – идиома типа «жгут карман», «money burns a hole in someone’s pocket». Н-Рж.

Ни х… ему не ставши(нейтр. – информ.). Ничего с ним не случилось. Н.-Рж.

Ударения. «Смотри, Викторыч, когда бегишь в грыбы в Разъебалов рог, чрез болотó, держи ухó вострó, пóперег не ходи, там идет охота на копытó, как бы тебе, профессор, из номера в жопу заряд не получить, у нас в одного вашего брата, прокурора с Москвы, попало, дóхликом стал» (<копытó – копытные животные: лось, кабан, лань; дóхлик – покойник). Н.-Рж.

Стишок-частушка: «На горе барана режут // Я баранинки хочу // Если мамка не поженит // Х. м печь разворочу».

Ранним утром по приезде Пекин поразил страшно густым и душным смогом. Девушку-регулировщицу в белой форме и в маске, стоявшую на перекрестке, почти не было видно – она подавала сигналы транспорту и пешеходам лишь свистками, – светофоры были скрыты туманом! Только к полудню подул легкий ветерок, и смог понемногу рассеялся. Я, наконец, увидел Пекин. Он не производил сильного впечатления, особенно после современных мегаполисов на юге Китая, где золотистые и темно-синие небоскребы и движущиеся тротуары переносят вас прямо в двадцать второй век. Пекин показался мне скопищем одноэтажных глиняных строений и типовых советских хрущоб – панельных пятиэтажек, балконы и лоджии которых до верхних этажей забраны толстыми решетками. К тому же после года, проведенного в Японии, все китайское казалось мне грубоватым, посконным, нечистым – кучи мусора на углах, вечером у ресторанов дорогу перебегали крысы, ручейки мочи пересекали тротуар. Я как-то зашел в продмаг – именно продмаг! – и разом погрузился в советское прошлое: кассиры в высоких застекленных будках «пробивают» пулеметной очередью ранее взвешенный (после изрядного стояния в очереди) товар, потом следует стояние в «безочереди», чтоб купленное забрать… Выйдя из продмага, я невольно последовал за немолодой китаянкой, которая, ссутулившись, шла из того же магазина с тяжелыми сумками в руках – ну, просто, как некогда моя мама после работы. Вдруг она остановилась – видно, вспомнила, что забыла купить яйца (сразу на ум приходит старый анекдот про такую же заишаченную русскую бабу и эксгибициониста), а потом, немного поколебавшись, вновь побрела до подъезда своей хрущобы.

Утомителен и знаком для глаз был и архитектурный официоз центра столицы империи, столпившийся вокруг гигантской площади Тяньаньмэнь, в сравнении с которой самая большая в Европе площадь, что в Харькове, кажется уютной полянкой. Единственное, что действительно поразило, – это гигантский титаново-синий купол оперного театра, который, будто космический корабль пришельцев, опустился посредине советских бетонных зданий и древних Ворот небесного спокойствия, украшенных огромным, слегка шевелящимся на ветерке, портретом невозмутимого Мао. В тот день все огромное пространство площади и окрестностей заполнял народ – но отнюдь не туристы, как можно было бы предположить, а тысячи провинциальных китайцев, съехавшихся в столицу на сотнях автобусов со всей страны. Говорят, что каждый из миллиарда жителей Поднебесной должен хотя бы раз в жизни побывать в ритуальном коммунистическом центре мира – на площади Тяньаньмэнь, поклониться в мавзолее мумии вождя в хрустальном гробу, сходить в музей революции и побывать в Запретном городе, стоящем за высокими стенами совсем рядом с площадью.

Шумная толпа состояла в основном из молодежи, толпившейся в разных местах площади или у входа в Запретный город. Попадались и пожилые люди, с коричневыми от загара лицами и узловатыми, натруженными руками. Одеты все были примерно так, как и у нас, в те недорогие тряпки, которые продаются по всему миру на рынках и, кстати, шьются такими же провинциальными китайцами. Вдруг неожиданно ко мне подбежала стайка девчонок с косичками, думаю – школьниц старшего возраста, казавшихся мне на одно лицо. Они что-то кричали, повторяя слово «Шона-шона», и, показывая на планшеты, просили сфотографироваться вместе со мной. Я не возражал, до этого на площади я уже видел эти странные сцены, когда компании китайцев фотографировались с иностранными туристами, довольно редкими в этих провинциальных толпах, – видно, иностранцы с их непривычным видом играли для китайских провинциалов роль экзотической столичной редкости. На меня почему-то девчонки набросились особенно рьяно, стали – как мне показалось – передавать меня от одного класса другому, вопя: «Шона-шона». Я подумал, что, видно, влечет их моя борода, и охотно позировал, правда, внимательно следя за карманом с кошельком, понимая, что борода – это то единственное, что стремительно развивающейся китайской цивилизации пока недоступно.

Припоминаю забавную историю, происшедшую со мной много-много лет назад на Ярославском вокзале. Ранним утром я медленно шел, покуривая, по платформе, чтобы сесть в головной вагон еще пустой пригородной электрички. К этой же платформе, несколько ранее моего появления, прибыл поезд Пекин – Москва, и возле каждого вагона толпились с багажом прибывшие этим поездом пассажиры – молодые китайцы, видно, составлявшие единую делегацию или, скорее всего, гуртом приехавшие учиться в московские вузы по линии «вечной дружбы и братства». Дружба и братство – это когда мы наслаждались китайскими кедами, чудными термосами и мяконькими фланелевыми рубашками, а в Китай гнали оружие, станки, ядерную бомбу и все до икоты пели: «Русский с китайцем – братья навек…» До боев при Даманском с «братьями» оставалось еще два-три года. Словом, толпы китайцев у вагонов, скорее всего, ожидали сопровождающих, они болтали, курили, притоптывали на московском морозце.

Но, как только я подошел к первой толпе, они на мгновение смолкли, а потом захохотали, показывая друг другу на меня. Я жутко смутился, пощупал ширинку – все в порядке, поправил шапку, огляделся – все нормально, но хохот перекинулся, по мере моего движения, к следующему вагону. Подумав с ужасом, что, может быть, у меня что-то застряло в бороде, я бросил сигарету, поднял руку, прикоснулся к подбородку и тут (я уже подошел в третьему вагону) хохот стал гомерическим – некоторые, особо смешливые, просто складывались пополам от безудержного смеха. Мне стало ясно – их смешила моя борода, они впервые в своей жизни увидели бородача. Наверное, так оно и было – железнодорожники, путевые рабочие, милиция, заключенные, да и большинство мужиков вдоль транссибирской трассы бород (кроме таежных старообрядцев) не носили, а уж о коммунистическом и военизированном Китае я просто молчу… Итак, я шел, сопровождаемый хохотом всего поезда Пекин – Москва. Это было странное чувство, мягко говоря, малоприятное, кафкианско-босховское, будто я голый иду к эшафоту. От охватившего меня ужаса я нырнул в ближайший вагон электрички и затаился, скрючившись на сиденье…

И вот теперь история в некотором роде повторялась в светлых тонах перед воротами Запретного города. Нафотографировавшись вдоволь посредством недоступных мне тогда дорогущих айпадов и планшетов, девчонки убежали, а я направил свои стопы к Запретному городу (в мавзолей меня не тянуло, к тому же поговаривали, что нашего брата не пускают – место сакральное, не для ревизионистов), да и видал я его в гробу хрустальном. И вот уже у самого входа в музей меня нагнала девочка (видно, из тех, кто со мной фотографировался, – различить я их, естественно, не мог) и, развернув какой-то глянцевый журнал, протянула авторучку для автографа. Я глянул на страницу и обомлел: на меня в похожей кепке смотрел… Шон Коннери. Оказывается, и мы для них на одно лицо. Взяв ручку, я написал «Nemo me impune lacessit» – кажется, что по делу. Ну а Запретный город огорчил своей запущенностью, облупленностью, плесенью на стенах и, как ни странно, аляповатостью позолоченной архитектуры. Любопытным был морской дворец императрицы Цы Си – посреди пруда стоял бетонный дворец-корабль. Согласно легенде, так императрица освоила деньги, присланные ей кайзером Вильгельмом для строительства первого китайского броненосца.

Из дневника. 13 марта 1993 года. Кембридж, Бостон. Сегодня и вчера у нас на ужин снежная буря, точнее, по-нашему вьюга, пурга, по-американски the Storm. Объявление о ней прозвучали многократно по радио и TV. Жителей Бостона и пригородов призвали запастись провиантом на несколько дней и советовали не совершать долгих прогулок за город, рекомендовали лучше сидеть дома весь уикенд. Для этого были серьезные основания. Здешние синоптики чертовски точны, и, если они говорят, что после обеда пойдет дождь, который к трем часам дня перейдет в снег, можно не сомневаться – так и будет! Неожиданно позвонила из Петербурга мама, прослышавшая из телевизора о надвигающемся на Новую Англию шторме. Вероятно, она думала, что нас уже затопила штормовая волна Атлантики. Успокоил – правда, грубовато. Местные жители тем временем бросились по магазинам, люди явно боялись за субботу – воскресенье умереть от голода и поэтому сметали все подчистую. В нашем супермаркете образовались невиданные величественные советские очереди, но в этой почти предпраздничной – точнее, торжественной – суете царил порядок. Давка была вежливая и степенная, с улыбками и извинениями. Нужно было терпеливо ждать и обмениваться понимающими, мудрыми улыбками с не напирающими людьми сзади, пока страшно медлительная афробабка в персиковом капоте, заткнув своим огромным задом и коляской центральный проход, выберет себе шесть сейловых зубных щеток, чтобы холить ранним утром свой съемный протез. И никто не посмеет ей сделать замечание или, боже сохрани, пхнуть в толстый зад. Все просто: когда придет твое время и ты будешь так же копаться или медленно выписывать чек на расчетном узле, все будут тебя ждать. Скандалы тут немыслимы. То ли дело у нас. Помню, как перед самым отъездом в Америку я шел по Каменноостровскому проспекту и на темном, грязном тротуаре стояли две девицы. Проходившая мимо толстая баба случайно или умышленно зацепила сумкой одну из дев. Что началось! Ледовое побоище. Мгновенно вспыхнула безобразная драка, будто молния проскочила. Вскрик, мат и замелькали над головой сумки на длинных ремешках, аки «буздыганы». Только вокруг стояли оторопелые мужики, было мерзостно, гадко и противно, а по грязному снегу разлетелись из прорвавшегося пакета бабы здоровенные живые карпы и лещи, которые бились в этой снегогрязи…

Итак, снежная буря. Работаю у компа и прямо в тексте сочиняемой книжки делаю записи наблюдаемого феномена за окном. Так древние летописцы оставляли на полях летописи маргиналии («Ох, Господи, руки мерзнут» или «Все пошли пить пиво, а меня не взяли», «Почечуй замучил!»). И вот мои маргиналии. Светит солнце, тихо, начинает медленно падать снежок – легкий и крупный, как перинный пух. Незаметно поднимается ветер, он начинает слегка крутить снежинки, но очень медленно, осторожно. Солнце исчезает. Мрачнеет, включил свет. По соседней улице движется полицейская машина, которая предупреждает через матюгальник о приближении страшной непогоды. По радио сообщают, что второй раз в своей истории Бостонский симфонический оркестр отменяет очередной концерт. Снег постепенно густеет, сбивается ветром в стаи и одновременно крутится все сильнее – получается густой снежный супчик, противоположной стороны улицы почти не видно. Рамы, которые поднимаются вверх, периодически сотрясаются от резких ударов уже не зефира, а от резкого, просто хамского ветра. Постепенно сетки на окнах, а потом и стекла начали покрываться мокрым снегом, улицы через окно уже не видно, внезапно пошел дождь, наступила тьма, и вдруг полоснула в темном небе яркая вспышка – молния, грохот. А ветер воет все сильнее и сильнее, на улице пусто – ни людей, ни машин, снегопад становится именно сплошным «падом», сугробы растут на глазах, скрывая припаркованные у обочин машины. По радио сообщили, что ночью произойдет ослабление ветра, но утром будет еще хуже. Радио Бостона в связи с непогодой решило транслировать из «Карнеги-холл» всю «Волшебную флейту». Работать совершенно не хочется, лежу в уютном лежбище из одеял с томом Гоголя в руках, тянет ко сну, за окном воет настоящая русская пурга, носом улавливаю соблазнительный дух горячего какао, который варит Нина на нашей кухоньке. Чувствую себя Чуком и Геком одновременно… И, как у Гоголя: «заснул сильно, крепко, заснул чудным образом, как спят одни только те счастливцы, которые не ведают ни геморроя, ни блох, ни слишком сильных умственных способностей».

14 марта. Вьюга выла еще злее, тротуары, машины, штакетник, кусты, почтовые ящики – все исчезло под двухметровым слоем снега. Фантастической белизны и соблазнительной женской округлости сугробы тянулись от окна первого этажа нашего дома до такого же окна дома напротив…

Вставка, поздняя. Такое было только в Саппоро, в Японии, в 1996 году. Когда мы там поселились, я спросил у менеджера дома, почему в нашем доме входные двери открываются, как двери купе. Он сказал, что, мол, зимой поймете. Когда через три месяца пришла зима, то она началась дивно, необычно: раз утром пошел снег, в безветрии крупные снежинки типично новогоднего рисунка медленно-медленно кружились в неподвижном воздухе и тихо ложились на землю. Снег заглушал все шумы, тем более, что кампус в Саппоро находился среди парка и опытных полей. Было полное ощущение, что в твои уши вставлены беруши или ты внезапно оглох. Я не стал бы описывать всей этой банальщины, если бы не шел снег этот, торжественно и медленно, как в первый день, непрерывно… целый месяц, день и ночь, день и ночь! Это было уму непостижимо. За зиму сугробы там, где снег не убирали, достигали высоты шести метров! Естественно, что прозрение насчет купейных дверей нашего дома наступило в этой обстановке довольно быстро. Когда я утром собрался в универ и отодвинул дверь, то выйти из дома было невозможно: весь дверной проем заполняла девственная снеговая стена, сквозь которую, играя всеми цветами радуги, просвечивал уличный фонарь. Это было красиво, но неудобно – от первого неопытного взмаха лопаты снег повалился внутрь прихожей и мне на голову и за шиворот. Стало понятно и странное на первый взгляд устройство городских улиц Саппоро. На каждом перекрестке центральной улицы (точнее, бульвара Одори, на котором ближе к весне строятся изощренные снежные замки – утеха новостей телевизионных компаний всего мира) был спуск, но не просто, как везде в мире, в обычный пешеходный переход, по которому люди переходят улицу и идут в метро, а в иное – некий подземный рай – ярко освещенную широкую подземную галерею, которая тянулась вдоль, бульвара – точнее, под ним, – имела расширения в виде небольших подземных «скверов» с фонтаном, со столиками кафе, эскалаторами, возносившими вас из подземелья прямо в сияющие зеркалами здания универмагов, супермаркетов, ресторанов, стоявших на поверхности, по сторонам бульвара. Эта подземная жизнь не была сыро-страшна и убога, как часто бывает в подземных переходах всего мира, а напротив – тепла, нарядна, весела и многолюдна: играла музыка, всюду соблазнительно пахло жареной курочкой, кофе и сдобой. А наверху непрерывно и тупо-неуклонно шел и шел снег. Тут, написав о японском подземном переходе, я вспомнил, что как-то в 1990-е я, находясь в Москве, переходил по подземному переходу проспект Мира, как вдруг следом за мной в переход, прямо по ступенькам, съехал… целый джип, навороченный, с мигалками, но бандитский – вы бы видели хохочущие рожи сидящих в нем идиотов! Под звон сбиваемых багажником светильников джип проехал мимо поспешно впечатавшихся в стенки пешеходов до другой стороны проспекта и вылез на поверхность – видно, братки спешили на стрелку и так оригинально объезжали городские пробки…

15 марта 1993 года. Бостон. Просто не верится, что это март, Америка. Холодно, очень холодно, но за окном «стоит Юон» – порывистый ветер, синий-синий снег, пронзительно-ясное, голубое небо, ослепительное желтое солнце. Где-нибудь в тихом безветренном уголке можно покурить и даже слегка погреть лицо – если, конечно, стоять долго и неподвижно, – так ждешь с сачком в руках, когда порхающая бабочка, наконец-то, сядет на цветок (привет В. В. Н.!)… Улица ожила – оставшиеся в живых американцы стучат деревянными лопатами, пробивая себе траншею от крыльца к тротуару, везде отчаянно воет техника – убирают снег… Жизнь возвращается…

Такой теплый, дождливый февраль в 2020 году я застал лишь однажды – в 1995 году в Голландии, когда жил под Амстердамом, в маленьком городке Нардене, в доме телепродюсера С. Мы сочиняли сценарий фильма «Петр в Голландии, или в поисках новой России» для нидерландского телевидения. Стояла теплынь, зеленые поля, сережки на ивах. Как-то раз С. предложил мне в виде трудового моциона вскопать, коли дело шло к весне, небольшой участок земли перед домом (думаю, максимум восемь кв. м). Я с удовольствием согласился – сидеть часами за компом надоело. Казалось, мы справимся с делом за час-другой. И как же я жестоко ошибся! Оказывается, у них не просто вскапывают участок, а руками перебирают всю землю, освобождая ее от корешков на глубину (вы не поверите!) полуметра. К вечеру в результате нашей многочасовой работы этих гребаных корешков набралась огромная куча. С. побежал в магазин, купил вместительную сумку для мусора (стоимость ее и есть оплата вывоза этого неликвида), мы заполнили ее корешками наполовину и выставили на улицу. На следующее утро оказалось, что соседи ночью подбросили в сумку и свой мусор. Но не это главное. На тщательно вскопанный, идеально выровненный, красивый участок стали приходить, причем в большом количестве, соседские коты. Мягкая земля пришлась им явно по нраву (в своей псковской деревне я спрашивал соседа Ивана Васильевича, отчего коты гадят на дорожки и в гряды, на что он философски замечал: «Это оттого, Максимыч (тогда премьером был Примаков, и местные все время путали мое отчество), что им в травы жопы колисто»). В Голландии, очевидно, коты страдали от тех же проблем. К тому же меховые проходимцы начали пронзительно орать по ночам (весна!). Мой хозяин, посмотрев на это, сказал, что завтра их на его голландской земле не будет, как проклятых испанцев. Он уехал в Амстердам и вернулся с пакетиком, на котором было написано примерно так: «Gedroogde tijgerpoep» – «Тигриное дерьмо (сушеное)». Оказывается, это добро продается в амстердамском зоопарке и пользуется популярностью у экологов и гуманистов. Он разбросал препарат по участку, и все – коты исчезли! С этого момента я понял причину восторга и преклонения Петра Великого перед гением голландского народа (кстати, говорят, что слова «Голландия», «голландский» в Нидерландах официально не используются). Теперь утратит актуальность анекдот о том, как в американский Белый дом не пускали голландского посла на том основании, что президент занят: принимает посла Нидерландов.

…Ноябрь, поздняя, но еще теплая осень. Уже идет восьмой месяц Уже идет восьмой месяц нашего маронинга, сиречь деревенского сидения. Давно уже читаю по зуму лекции. Так как в моем Алешне интернет проблемный, то езжу два раза в неделю за 50 км в Пушкинские горы, на базу Академии художеств. Если лекции во вторник проходят днем, то лекции в среду вечерние, заканчиваются в 6 часов, и поэтому возвращаюсь домой уже в темноте. Последние 20 км – грейдер, из них 12 км по лесу. Невозможно представить себе, чтобы в Европе, которая начинается всего-то в сотне км западнее от моей деревни, было такое: непрерывно все 12 км тянется только лес, лес и один сплошной лес, без единого жилого огонька. Ощущение странное, будто едешь по гигантскому черному туннелю и только фары машины высвечивают узкую желтую полосу дороги впереди. А вокруг ночной лес существует по своим законам. Если жизнь деревьев невидима, то фауна в темноте энергична – по обочинам то тут, то там высвечиваются зеленые, а порой желтые круглые глаза. Иногда дорогу перебегает заяц или мелькнет полосатый хвост енота. Как-то раз впереди показалось странное явление – будто грязевой поток пересекал дорогу, пришлось тормозить, хотя скорость тут невелика – 40–50 км в час. И только по маленьким полосатым поросяткам стало понятно – стадо кабанов движется поперек моего пути. Наконец, въезжаю в свою деревню. Кромешная тьма, все семь домов деревни пусты, и их темные окна светятся только отражением фар моей машины, и лишь возле нашего дома автоматически включается прожектор, освещая пятно двора и ворота. А вокруг сплошной мрак…

…Невольно начинаешь исследовать свою жизнь в таком необычном окружении – лес, озеро, разное зверье, да еще так долго – восемь месяцев. Решили подсчитать, какие растения с усадьбы питали этим летом наши силы. При этом сельским хозяйством мы не занимались – нет смысла, знаний, да и желания. Исключение было сделано только для разных трав и салата – растения эти, для местных жителей чуждые, не произрастают у них, не продаются, и ближайший салат доступен только в «Пятерочке» за 40 км, а о шпинате никто и не знает, что это за зверь такой! В качестве огорода использовали старую лодку, наполнив ее землей, да еще я насыпал земляную горку для кабачков и тыкв, которые росли сами по себе, как и задичавшая клубника, – жалкие следы эксперимента трехлетней давности. По соседству также вольно растопыривалась капуста, подаренная друзьями в виде нескольких ростков. Два ведра картошки образовалось случайно из выброшенной на овощную помойку старых проросших весной клубней. Летом картошка нежданно пышно и многоцветно заявила о себе, напоминая клумбы Малого Трианона. Остальное все произрастало само по себе, и мы выступали в древнейшей роли собирателей. Одних плодов набиралась горстка, ну, может две, других хватало на компот или на сковороду, третьих – вроде яблок, тыкв и кабачков – много, лежат, как и у всех, и доныне в непомерно огромном количестве, хотя из яблок сделал литров десять сидра. Вообще нужно и собирателем быть энергичным, хитрым и знающим. Собрался я было за черноплодной рябиной – хороша она для настойки, – подошел к кустам, а их уже этим же, но более ранним утром обобрала стая дроздов, сволочи! Барбарис усох до того, как его мы ободрали, а ягоды облепихи и орехи осыпались сами – так и не дождались собирателей. Ну, а если быть проворным, аккуратным, поменьше сидеть у компа, то можно и просуществовать. Когда был составлен этот список съедобного и даже съеденного только в пределах поместья (около 40 позиций!), то испытали восторг – столь богата наша бедная псковская земля! При этом в лес ходил только в грибы, а разные ягоды щипать не было желания – бруснику, чернику и клюкву просто купили, а мед дарили дальние соседи. Ко всему этому нужно добавить пару купленных у знакомых крестьян юных баранов, а также третью часть теленка, рыбу сам ловил без ограничений. Своей скотины, кроме шпица Сурки, не было и не будет. Остра проблема вина. Вокруг на 150 км вина стоящего нет, за ним надо ехать во Псков. Вчера в Новоржеве, в «Красном-белом» спросил, завезли ли божоле этого года, они смотрели на меня, будто я что-то непристойное сказал. Если на будущий год пандемия повторится, надо брать с собой три дюжины вина, да ящик кавы, тогда и выживешь как-нибудь. Вот список во многом не съеденного, но съедобного: яблоки, груши (пока была одна), сливы (в этом году не было), ежевика, малина, земляника, клубника, морковка, свекла и ее ботва, капуста (и ее кочерыжка), картошка, кабачки, тыквы трех форм, укроп, кукуруза (недозрелая), хрен, виноградные листья (для долмы, был ли сам виноград лично, не установлено), салаты разные, петрушка, кинза, шиповник, барбарис, рябина, черноплодная рябина, облепиха, калина, мята и мята лимонная, душица, сныть, любисток, черемуха, базилик, бобы, горошек, смородина черная, ее почки (для настойки) и листья (для засола), смородина красная (кто-то съел до нас), крапива, одуванчики (весной), розовые лепестки (в чай и в ящики с бельем), иван-чай, липовый цвет, березовый сок.

Как я понимаю, в фейсбуке заведено: на Пасху вешать фотки кулича с прибором, на Новый год – елку с шарами, а на 1 сентября – себя в детском возрасте на пороге школы. Вот и я, вставленный в серый, мышиный мундир, перед вами. Как я его, мундир сей, ненавидел – чисто лагерная роба, с надписями внутри фуражки. О, эта дурацкая неудобная фуражка, сорванная с головы старшеклассником и пущенная им, как бумеранг, по ветру – беги, малыш, догоняй! пружину в ней изнутри вытаскивать нельзя! а козырек не ломать! А эта душная гимнастерка (во втором классе – китель, – помните фотку: «Илья Николаевич Ульянов с семьей»), медные пуговицы и бляха (такой мне в драке рассекли губу), вечно грязные от черной краски с не просохшей к сентябрю парты, а главное – в шерстяной гимнастерке и таких же брюках бывало невыносимо жарко, как порой бывает в наполненном людьми вагоне метро, внезапно вставшем надолго между станциями. Особенно мы мучились весной, когда через пыльное классное окно с пожелтевшей ватой между рамами нас (меня и еще тридцать девять учеников) пригревало солнышко. И мы слышали, как чирикают там, на свободе, воробьи, и летают соловьи без штанов.

А идеологические камлания? Линейки, сборы, смотры (черный низ – белый верх), «ленинский зачет», убогий «оркестр» – горн-барабан, вынос знамени – все руки ко лбу: «Я, пионер Советского Союза, торжественно клянусь…» Особенно тяжко мне давалось массовое разучивание Кодекса строителя коммунизма и пионерских песен по куплетам. «Мы – пионеры, дети рабочих» – да не из рабочих я! Моя дочь, также заставшая «страну Пионерию», с одноклассниками перевирали слова песен. Вместо слов «И Павлик Морозов живой…» пели: «И Павлик Морозов с женой». Учителя из зала прислушивались, но различить «врань» не могли. Мне же навсегда запомнилась потрясшая меня, книголюба с младых ногтей, сцена: март 1956 года, в класс внезапно входит директор Василий Иванович, все встают, хлопая крышками парт. Приказ № 1: взять «Родную речь»! Все лезут в портфели, и я достаю аккуратно завернутую мамой в пергаментную бумагу книгу. Приказ № 2: Открыть первую (или последнюю – не помню, там парно было – Ленин и Сталин) страницу – шелест страниц, видите портрет Сталина – вырвать и передать мне! Для меня это – удар! Не за Гуталина, конечно (его в семье ненавидели), а за книгу. Рвать книгу? Руки трясутся, кое-как вырвал, а он, насупленный и строгий, идет вдоль парт и собирает портреты репрессированного вождя.

Так для меня началась десталинизация – грубо, по-советски, с немалым ущербом для души ребенка. Чем не Оруэлл? Господи, если бы ты приложил к моей жизни еще одиннадцать лет, но с условием, что я проведу их в школе, – откажусь однозначно. Говорят, что только один опыт человеку не нужен – тюремный, добавлю – и школьный! А запах школьного нужника на двадцать очков и миазмы столь же отвратительной столовой? – давно заметил: был особый советский запах посудной мойки, где дребезжат алюминиевые ложки и вилки с застрявшей в зубьях капустой. Теперь запах этот повсеместно исчез!!! Сейчас вообще все иначе. Моя внучка училась в частной школе, и я приезжал за ней к шести часам вечера. Ребенок всегда бывал недоволен, если я пытался забрать его раньше: не хотелось уходить из школы – так там было хорошо и весело! А и правда: ноздри щекочет приятный запах сдобы из столовой, столбы в коридорах обиты мягким, чтобы дети не калечились (школа эта – в здании бывшей фабрики по изготовлению глазок для мягкой игрушки). В первом классе – уголок с ковром и настольными играми. Спрашиваю – зачем? Быстро и правильно ответил – иди поиграй! И прелестные учителя. Помню, преподавательница музыки – армянка – пришла в национальном костюме и рассказывала детям о том, как красят юбку с помощью настоя из особых горных жучков. А потом, повернувшись к моей внучке, говорит: «Надя! Не плачь! Не надо жалеть жучков – после окраски их выпускают на волю». А у меня иначе: «Открыть Родную речь…», «А ну, повтори шестую статью „Кодекса строителя коммунизма“!»

Дорогие выпускники! За свою жизнь в университете я присутствовал на десятке выпусков и слушал напутственные слова и пожелания ректоров, деканов и гостей в совокупности, думаю, не менее пятидесяти раз. Поэтому в данном жанре трудно быть оригинальным. Конечно, помимо традиционных пожеланий выпускникам «дальнейших успехов и крепкого здоровья», следовало бы пожелать им скорее, завтра же бежать из путинской России, на которую отчетливо надвигается эпоха «Осени патриарха», но не буду на этом настаивать, ибо мы не знаем нашего будущего. Ректор предложил мне выступить со свободным словом к выпускникам. Цикл таких речей он сам блестяще начал два года тому назад, и это начинание кажется мне интересным.

Что бы я хотел вам сказать? В первую очередь я хочу обратиться к тем из вас, кто будет продолжать заниматься наукой. Не оставляйте дела, столь успешно начатого в стенах нашего университета! Я считаю, что наука – увлекательнейшее занятие. Дело в том, что это лучший способ незаметно для себя, быстро и безболезненно прожить жизнь от рождения до смерти. Не успеешь оглянуться – а тебе уже шестьдесят пять лет и даже больше. И многие тяготы жизни, невыносимые и мучительные для других, очень мало волнуют ученого, они остаются где-то в стороне. Все эти долгие годы какая-то часть мозга не подчиняется мерзостям окружающей жизни, работает в особом, собственном, режиме, будто независимо от самого человека. При этом можно сидеть в очереди, толкаться в метро, ссориться с домашними, слушать музыку, но в какой-то сладостный момент что-то там, в голове, щелкает, и прежде неясное и сумбурное вдруг становится необыкновенно ясным и стройным. Из хаоса непонятого рождается мысль, текст, и нужно спешить за компьютер, чтобы записать его. И в этом состоит огромное удовольствие. Наука необыкновенно увлекательна, она тянет за собой в то виртуальное пространство, где ты испытываешь уют и покой, где ты – «в замке король». Наука не терпит остановки – достаточно двух лет отлучения от этого занятия, чтобы полностью утратить квалификацию. Нужно все время двигаться, не позволять течению жизни отнести тебя от блаженных берегов. Причем особенно важна здесь именно инерция движения. Я бы сравнил это занятие с восхождением на пирамиду.

Ранним утром, подкупив сторожей в Гизе, ты начинаешь подниматься на пирамиду, подтягиваешься на первый блок, встаешь на него, затем снова подтягиваешься и встаешь на второй. И дальше происходит волшебство – тебя начинает будто возносить к вершине, тянуть вверх с одной высоты на другую. И ты уже ни о чем не думаешь, ничего не боишься, целиком отдаваясь динамике подъема. И вот, наконец, плоская вершина, а на востоке Нил и восходящее красное солнце – восхитительный момент! Так и в науке! Но при этом, обращаясь к теме вечности, не льстите себя надеждой, что обессмертите свое имя в науке. Ее история показывает, что все, созданное нами, неизбежно устареет, все без остатка «вечности жерлом пожрется и общей не уйдет судьбы». Последующие поколения, овладевая новыми инструментами, выявят, найдут то, что для нас ныне не существует и о чем мы даже не догадываемся. Кстати, с точки зрения будущего, например, современные раскопки в Новгороде, особенно подводные, несомненно, будут признаны варварскими, подобно тому, как ныне признаются варварскими раскопки курганов в XIX веке. Будущие поколения ученых добьются иных, новых, ошеломительных результатов и безжалостно вытеснят вас с подиума и из памяти потомков. Да и ныне многие знают, как это происходит: из основного текста ты попадаешь в сноски, из сносок – в список литературы, из списка – в туманные, трудночитаемые на экране карточки электронного каталога Публичной библиотеки. И через какие-то сто-двести лет (а может, и раньше) вместо определения «выдающийся», «крупный» к вам применят иное определение: «забытый» или «незаслуженно забытый», чтобы потом снова забыть.

В истории остаются только первооткрыватели, но и от их громких имен сохраняется только лопнувшая от времени памятная доска на стене дома или замшелый памятник во дворе университета, а также тонкая шкурка имени, которое пишется со строчной буквы: «вольт», «ампер», «паскаль». И миллионы людей во всем мире даже не знают, что это фамилии выдающихся ученых, а не только названия единиц измерения. Так что не обольщайтесь на этот счет! Более того, не думайте, что с появлением вашей первой книги мир изменится – ни черта подобного, он (кроме ваших близких), даже не заметит появления этого труда. Да и денег на науке вы не заработаете. Два-три Нобелевских лауреата в конце жизни на одну свою общую премию получают столько денег, сколько один Иванушка-дурачок, вроде Аршавина, получит всего лишь за несколько месяцев ленивого беганья по футбольному полю. Словом, вас ждет скромная бедность, годы преподавания идиотам сразу в нескольких образовательных точках, стоическое терпение ваших близких, жалостливые взгляды ваших более успешных товарищей, занятых иным, денежным, делом. Вы обречены вечно протягивать руку за подачками власти и богатеев, и до седых волос и необъятной лысины вы останетесь вечными «детьми капитана Гранта».

Но, как ни странно для множества людей, занятых суетной мышьей беготней, вы легко смиритесь с неизбежной бедностью – спутником гуманитарных наук. Сознательный аскетизм, обусловленный началом вашей Battle of Life, станет вашей философией жизни и не унизит вас, а наоборот – спасет от множества суетных печалей, от беспокойства за судьбу вашей собственности, сохранит от нервного утреннего чтения сайтов с известием о падении курса акций на Токийской бирже. Вас нельзя ограбить, ибо богатство ваше всегда с вами, внутри вас. Одновременно на старости лет вам не грозит участь прочих пенсионеров, резко сменивших напряженную рабочую жизнь или чиновничье сидение на бессмысленный покой. У вас до самой смерти будет дело, греющее душу, у вас не будет разжижения мозгов, и ваша последняя книга, может быть, окажется даже лучшей из всего, что вы написали за десятилетия. И еще: ни при каких условиях не стремитесь сочетать власть и науку, последняя обычно проигрывает, власть же неприметно, как вампир, будет высасывать ваши мозги, иссушать силы, тупить ваши эмоции, превращать вас в псевдоученых и напыщенных болванов.

Так для чего же нужна нам наука? Она прекрасна сама по себе, как вечная игра в бисер, это нескучное занятие, которое увлекает сильнее карт, рулетки и женщин. Ректор в своей речи два года назад сказал, что предназначение науки в том, чтобы нести в мир милосердие и красоту. Я же, как гедонист, добавлю, что занятие наукой (даже независимо от наших талантов) еще дает нам несказанное удовольствие, наслаждение. Ведь человек создан не для страдания и служения, а для наслаждения, для счастья. Поэтому желаю вам испытать в будущем много такого наслаждения и такого счастья. Спасибо!

В запросе голландского мастера ван Болеса о строительстве мельницы в Петербурге в 1721 году сказано, что вал должен быть «толщиною 3-х фут, длиною 26 фут», то есть 90 см толщиной и почти 10 м длиной.

Моя памятливая дочь, прочитавшая этот текст, добавила: «Две футболки голубые, с надписями (в переводе): „Свободно шастай по Гавайям“, духи „Джорджия“, чай лимонный растворимый, кола в банке! А главное – джинсы!!! настоящие американские! В них два года жила я, потом – два года кузина Наташка».