Сперва поищем сравнение. Должно быть что-то, что вместит страну целиком. Может, это любимая шотландцами клетчатая ткань? Та самая, из которой шьют мужские юбки-килты.

Приглядитесь к этим квадратам, и вы почувствуете ритм. Этот ритм есть и в здешних пейзажах. В перепадах от лесов к холмам и от холмов к полям.

Есть страны, которые, кажется, создавались разными мастерами. Один придумал поля, другой трудился над лесами… В Шотландии чувствуется одна рука. На какие бы расстояния ты ни удалялся, повсюду узнаешь его работу.

Он, творец этих мест, создатель взлетов вверх и опусканий в низины, презирал бытовую логику. Никакой прагматики нет в том, что столько пространства отдано холмам и небу. Иначе говоря, красоте.

Шотландию населяют пять миллионов человек, а это почти столько же, сколько живет в Петербурге. Зато простора тут несравнимо больше. Сразу представляешь прогулки верхом со стоянками на полянах. Или пещеры, где можно спрятаться, чтобы внезапно ошарашить противника.

Вряд ли здешний автор создаст что-то в духе Достоевского. Ну, там, небольшие клетушки, огромные долги, воспаленные глаза… А вот исторические романы (в каждом по несколько королей и немерено мяса на вертеле) тут пишутся легко.

Как получилось, что люди заселили города, но не претендовали на большее? Столько места отдали чистому лицезрению. В 1935 году это положение закрепили в так называемых «Принципах Унна»: известный альпинист Перси Унн купил земли для Национального фонда при условии сохранения их первозданного облика.

Вот чем защищены эти места. Они пребывают вроде как в вечности – сейчас холмы вижу я, но на них же смотрел Вальтер Скотт.

Есть еще одно. Шотландцы наделяют природу едва ли не человеческими качествами. Например, у других народов лес стоит, а у них идет. Так, Бирнамский лес, подстрекаемый ведьмами, двинулся на Макбета.

Странно, что деревья могут идти, а скульптуры – нет. Как было бы хорошо, если бы Вальтер Скотт в Эдинбурге вставал во весь рост, а собака у его ног приветствовала прохожих лаем и поднятыми ушами.

Кстати, и в Питере размышляли об этом. На улице Правды скульптор Дмитрий Каминкер поставил на колеса своего Глашатая. В руках рупор, голова вскинута вверх… Если бы этот Глашатай Правды перемещался, то стал бы бродячим проповедником.

Видно, у тех, от кого это зависит, не хватило энергии, и скульптура стоит как стояла. Впрочем, в любой момент это может произойти. Надо только взяться за ручку, приделанную к платформе, и отправиться в путь.

Прибавим, что в Пушкине во время карнавала нарядили Ленина на Соборной площади. Сколько лет он стоял в своем железном костюме, как вдруг предстал в развевающемся плаще. Рука вытянута вперед, словно он говорит: «Переоденьтесь, товарищи! Смените скучную одежду на красивую и яркую!»

Вряд ли до Глазго дошли вести об этих метаморфозах, но тут тоже поспорили с данностью. Для примера выбрали конный памятник Веллингтону перед Музеем современного искусства. К победителю Наполеона у шотландцев давно есть вопросы: почему ирландец? А если ирландец, то зачем его чествовать далеко от родины?

В наше время эти разговоры воплотились в акцию. Молодые недоброжелатели Веллингтона надели на него дурацкий колпак, вернее полицейский конус. Такие конусы выставляют, когда ограничивают движение по улице. Сейчас это тоже выглядело как предупреждение: осторожно, маршал! Замедлите шаги и удивитесь!

Оказалось, эта акция навсегда. Так и стоит Веллингтон в полосатом конусе (хорошо, не в полосатой робе!) и развлекает туристов. Ну а местные уже не помнят его другим. Даже на открытках он при всем параде: колпак сползает набок, и это придает ему еще больше лихости.

Конечно, и от Веллингтона хочется чего-то особенного. Вот бы он сам надевал колпак! Это выглядело бы самокритично. К тому же этим жестом он соединял бы разные времена.

К сожалению, герцог стоит как вкопанный. Да и другие монументы не продвинулись. Лишь в начале девяностых что-то стало меняться после того, как в Шотландию приехал скульптор Эдуард Берсудский.

Дело в том, что у Берсудского не просто скульптуры, а скульптуры кинетические. Он не только создает образ, но рассказывает истории. Загорается свет, силой невидимого мотора начинается движение… Так в булгаковской «волшебной камере» фигурки оживают для представления и игры.

Вот хотя бы его шарманщик. Все как полагается: сапог отбивает ритм, звучит песня о разлуке, рядом вертится обезьянка. Правда, сам шарманщик какой-то не такой. Весь в щетине да еще с рогами, как фавн.

Шарманщик не только извлекает мелодию, но и запускает ту самую «вертушку роковых событий», о которой сказано в стихах Арсения Тарковского. Иначе почему он похож на лешего? Ясно, что это почти лесное существо обладает не только человеческими возможностями.

Называется работа «Автопортрет». Значит, Берсудский добровольно причислил себя к племени полулюдей-получертей. Наверное, художника не бывает без чего-то эдакого. Ведь он имеет дело не только с реальностью, но и с тем, что находится вне ее.

Опять, автор, спешишь? Ты ведь не упомянул, что понятие «кинетическая скульптура» Берсудский и его жена Татьяна Жаковская сократили до «кинематов». Это вроде как домашнее имя его произведений. Все равно что «Александр» и «Саша».

Что сказать прежде всего? Кинематы не ограничиваются чем-то одним. Ни позой, ни жестом, ни материалом. Обычно скульптуры создают из металла или дерева, а Берсудский творит из всего. В ход идут старая швейная машинка и патефон… Плюс еще сто предметов, которые давно не используются, но тут оказались незаменимы.

Кстати, в начале девяностых, когда Берсудский и Жаковская решили уехать, за столом у моей приятельницы шел такой разговор:

– Что им делать без старых патефонов, утюгов и вообще всего, что можно найти на наших помойках?

Помните стихи Ахматовой, в которых она спрашивает: «Когда б вы знали, из какого сора…», а дальше перечисляет: «желтый одуванчик у забора», «лопухи и лебеда» – и по этим приметам сразу узнается Карельский перешеек? Так вот, на пластинке Анна Андреевна читает их не иронически, а торжественно. Словно речь о чем-то столь же значимом, как скипетр и держава.

Это я к тому, что, говоря об утюгах и прочем хламе, никто не ухмыльнулся. Все понимали важность и незаменимость этого строительного материала.

Собрание кинематов получило название «театр „Шарманка“». О его представлениях еще будет речь, а пока скажем о том, что Берсудский и Жаковская не признают окончательных формул. Им удобней сидеть между стульями и парить между небом и землей.

Так что, возможно, это не театр. Все же для спектакля требуется драматургия. Принадлежности к одному художественному миру явно недостаточно.

Тогда экспозиция? Нет, не получается. Выставочные объекты не зависят от публики, а здесь все начинается с того, что вы пришли. Тут фигурки оживают и вступают в игру.

Когда-то Лидия Гинзбург предложила термин «промежуточная литература». Так вот это – «промежуточное» изобразительное искусство. Его положение экстерриториально – не совсем театр, не совсем выставка и не совсем скульптура. Каждое из привычных понятий в этом случае уточняется.

Конечно, не Берсудский придумал «кинетику». Он только присоединился. Правда, прежде это была вотчина «беспредметников». Что-то колыхалось, крутилось, расцвечивалось, но историй никто не рассказывал.

Впрочем, что значит не рассказывал? Если говорится о том, что длится во времени и развернуто в пространстве, это тоже сюжет. Правда, здесь действуют не только прямые и кривые линии, но и вполне конкретные крысы и вороны. Или еще более конкретные Сталин и Гитлер.

Человек, приехавший из города Гоголя и Хармса, этот опыт привозит с собой. Оттого в его историях бессмыслицы больше, чем логики, а подробностей меньше, чем обобщений. Поверх всего звучит мотив, главный для шарманки-инструмента и «Шарманки»-театра. Вновь и вновь повторяется, что и так будет не сто, не двести раз, а всегда.

Не потому ли был взят в спутники музыкальный ящик, что этот инструмент склонен к философичности? Другие спешат, не оборачиваясь, а этот вроде как сравнивает. Уйдет вперед и сразу вернется назад.

Попробуем и мы следовать за шарманкой. Повернем воображаемую ручку и окажемся даже не в начале нашего повествования, а в начале жизни Берсудского, в Ленинграде шестидесятых – семидесятых.

Если кинетическую скульптуру именуют кинематами, то Берсудского и Жаковскую мы будем называть Эдом и Таней. Читатели с ними уже познакомились, а когда я впервые пересекся с Таней, уже и не вспомнить. Подробности теряются во тьме времен.

Любой период биографии Берсудского тянет на повесть. По крайней мере, вкратце его точно не рассказать. Сразу потянется ниточка, и еще не одна.

Начнем с того, что операторами котельной кто только не работал, а шкипером был только Эд. Можно назвать еще пять его профессий. Долго он нигде не задерживался. Так ребенок утоляет голод, отщипнув от всего, что стоит на столе.

Поначалу он не думал о кинематике. Скульптуры резал, но лишь в свободные часы. Ну а сколько их у того же шкипера или водителя самосвала? Большую часть суток отдаешь службе, поспишь немного, а в оставшееся время творишь.

Мог ли я представить, что в шотландском доме моих друзей сохранилось что-то от тех лет? Больно давно это было. Да и ощущение своей биографии у Эда тогда не проснулось. Жизнь просто текла, не очерчивая вех и не образуя этапов.

Тем удивительней, что нашелся ватманский лист, на котором корявыми буквами написано: «Молния! Комитет ВЛКСМ объединения постановил: комсомольцев Поверинова В. и Берсудского Э. из членов ВЛКСМ исключить!»

Именно так – с восклицательным знаком. Словно не сдерживая радости от предвкушения расправы.

Вот что пригодится для музея. Пока не для музея Берсудского, а для музея, посвященного жизни в семидесятые годы. Так и вижу объявление в рамочке на стене. Экскурсовод тычет указкой и говорит, что эти двое были частью системы и вдруг их оттуда выбросили.

Эд уже не помнит почему. Возможно, он не платил членские взносы и так ослаблял комсомольскую организацию. Не исключено, что дело проще. Они просто подумали: «Зачем нам такой?» – и, надо сказать, не ошиблись.

Вряд ли он сильно переживал. Если для кого-то исключение – катастрофа (интересно, как сложилась судьба В. Поверинова?), то к его всегдашнему чувству изгойства это ничего не добавляло. К тому же он ни на что не претендовал. Моряком или слесарем возьмут и без билета. Хватит того, что у него золотые руки.

Что касается искусства, то тут все было сложно. По правилам того времени художником не рождаются, а становятся. Хочешь рисовать и лепить – получи диплом. Кстати, Эд не то чтобы не хотел учиться. Просто он все делал как чувствовал, а преподавателям требовалось как полагается. Вот его и притормаживали. Уж очень он самостоятелен и не похож на ученика.

Окончил Берсудский только Энергетический техникум. Казалось бы, для чего ему это, а, как видите, пригодилось. Если бы не полученные знания, то как бы лошадь вращала хвостом, а шарманщик крутил ручку?

Все это еще впереди. Пока главное событие – приглашение в садово-парковое хозяйство. Причем на каких условиях! Тут ему предлагали не шоферить, а резать скульптуры.

За то, что занимаешься любимым делом, не получают деньги, ведь не платят же нам за прогулки по лесу. Его новая работа не только предполагала зарплату, но и гарантировала известность. Пусть и без упоминания имени, но в каких местах! Только представьте: в Русском музее выставлен Коненков, а в прилегающем к нему парке стоят работы Эда.

Словом, в парковом хозяйстве подули новые ветра. Девушек с веслом решили заменить кем-то более близким обитателям детских площадок. Так здесь появились его клоуны и медведи.

Хорошо скульптурам в парке. Возможно, даже лучше, чем в экспозиции. Ведь тут они существуют не сами по себе, а вместе с окружающим пространством.

Выиграли не только его работы, но он сам. Все же одно дело творить вечерами, а другое – когда захочется. Если замысел не созрел, просто ходишь по городу. Ждешь, когда из твоих мыслей что-то произрастет.

Пока скульптуры у него выходили традиционные. Они не могли сорваться с места или переменить позу. Впрочем, сейчас это не главное. Он переживает: не придется ли опять весь день вкалывать, а художником становиться ближе к ночи?

Такие мысли посещают и других скульпторов садово-паркового хозяйства. Среди них был и Виктор Цой. К его сомнениям относительно будущего прибавлялся вопрос о том, что правильнее: резать по дереву или петь? Выступать анонимно или от своего лица?

Что, если рядом с почти идолами Берсудского появится конкретный Ильич или обобщенный Строитель коммунизма? Это хотя бы потому невозможно, что Эд работал для детских площадок. У взрослых были свои герои, а у него свои.

Так – вместе с любителями песочниц и горок – он очерчивал свою территорию. Имел право сказать авторам советских памятников: посмотрим, переживут ли ваши вожди моих клоунов и лицедеев!

Как выяснилось, существует нечто пострашнее идеологии. Судьбу парковых работ решили снег и дождь. Столько лет под открытым небом им оказались не под силу.

Кое-что сохранилось на фотографиях. Есть еще впечатления очевидцев. Среди тех, кому нравились эти работы, были не только дети, но и взрослые. В результате в одном серьезном издании об Эде вышла статья.

Вот так так. Режешь что-то для себя, не помышляешь о внимании критиков, как вдруг оказывается, что, «однажды войдя в мир, созданный Эдуардом Берсудским, уже невозможно безучастно следить за дорогой, по которой он идет, и трудно удержаться от соблазна следовать за ним».

Фраза тоже петляет. Сперва прямо, потом немного в сторону, затем поворот еще раз.

С тех пор Берсудский слышал много комплиментов, но это было впервые. Читаешь и думаешь: «Неужто это обо мне?»

Вообще в это время Эду везло. Бывает, долго никаких событий, а тут сразу много. Причем все позитивные.

В семидесятом году он женился на студентке графического факультета института Герцена Алевтине Вороновой. Конечно, для художника важна масть. Супруга была ярко-рыжая. К тому же в ее фамилии пряталась его любимая птица.

Правда, с той хромоногой вороной, что жила у него в комнате, у Алевтины отношения не сложились. Может, она считала, что хватит ворон? Поэтому одна осталась в фамилии, а другую выпустили на газон рядом с зоопарком.

Ну и в завершение всего у него появился Учитель. Именно так, с большой буквы. Впрочем, и слово «Художник» в этом случае надо писать так.

Звали Учителя и Художника Борисом Яковлевичем Воробьевым. Это он изваял практически всех животных, вышедших из стен Ломоносовского фарфорового завода.

Трудно оставаться певцом чистой пластики и работать на заказ. Воробьеву помогли его персонажи, прекрасные в каждом повороте головы и движении лап. Так что природа была за него, а он с радостью за ней следовал.

Воробьев посмотрел работы Эда и сразу что-то почувствовал. Ну а после того, как увидел первые кинематы, совсем посерьезнел.

Это не отменяло требовательности. Чем убедительней сделанное воспитанником, тем больше с него спрашиваешь.

Вообще детей и учеников Борис Яковлевич держал в строгости. Хвалил дозированно. Буквально по одному одобряющему словечку в несколько лет. Случалось, не только повысит голос, но и выгонит. Делал он так потому, что уж очень ему не хотелось показывать своей доброты.

Комплиментов Эд от него слышал столько же, сколько все. Зато с сыном Мишей Борис Яковлевич разоткровенничался. Сказал, что «этого парня когда-нибудь узнает весь мир».

Эд до сих пор не верит, что это правда. Больно не соотносятся эти слова с тогдашней реальностью. Какая может быть мировая слава, если почти никто не выставляется за границей? Ну а человек, не обремененный образованием, об этом даже не мечтает.

Нет, утверждает Миша, он запомнил точно. Все было так: и неожиданное «парень», сказанное о сорокалетнем мужчине, и обещание невиданных перспектив. Кажется, в эту минуту его отец все увидел. Сперва мир включит в себя пространство по ту сторону железного занавеса, а остальное случится само собой.

Пока же Эд доволен положением в садово-парковом хозяйстве. А что еще надо? От него ждут не присутствия, а вдохновения. Он много работает и при этом не сдает ключ на вахту.

Обычно утопия длится недолго. Дали возможность увидеть, как это бывает, и хватит. А то выходит нехорошо. Руководство честно протирает штаны, а подчиненные свободны как птицы.

Скульпторам установили режим не для того, чтобы больше трудились, а чтобы были скромнее. Помнили, что начальство не Аполлон. Тот «требует… к священной жертве» когда заблагорассудится, а оно – с девяти до шести. Бывает, сразу не определится, и вы ждете. Смотрите в окно или играете в «морской бой».

Это все равно что дышать только в определенное время! Что ж, люди у нас нетребовательные. Если сказано, что так правильней, то они не станут возражать. Еще поблагодарят за то, что, прежде чем захлопнуть форточку, дали немного порезвиться.

Кажется, только Берсудский не выдержал. Раз он ощутил себя свободным художником, то решил и дальше так продолжать.

Почему Эд пошел в котельную? Потому что места тут не меньше, чем в начальственных кабинетах. К тому же сухо, тепло. Хочешь – режешь скульптуры, а нет – читаешь книжку или размышляешь о жизни.

О том, что из кинематов получится театр, он пока не думал. Правда, его котельная находилась напротив Дома актера, и это можно понимать как указание. Мол, один Дом существует ради актера, его настоящих и мнимых достоинств, а второй предлагает альтернативу.

В самом деле, почему театр – и непременно актер? Ах, если бы исполнитель только лицедействовал, но он еще капризничает и скандалит. Чаще всего его роль в жизни заметна, а на сцене незначительна.

Что касается деревянных фигурок, то они существуют только ради искусства. Не изменят своему предназначению, чтобы посидеть в ресторане или уйти в депрессию. Кстати, и Эд живет так. Немного спит или выполняет обязанности по котельной, а остальное время отдает кинематам.

Весной восемьдесят седьмого Таню Жаковскую привели к Эду в подвал. Этому поистине историческому событию много чего предшествовало: не так давно она оставила завлитскую службу в Театре имени Ленсовета, а сейчас была режиссером самодеятельного театра «Четыре окошка».

Как говорил Бродский, «главное – это величие замысла». Вот с чем тут все было в порядке. Она не только написала кучу статей о театре, поставила «Гамлета» и «Дракона», но одна воспитывала троих детей.

Если Эд создавал «движущиеся скульптуры», то он тоже догадывался о «величии замысла». Это были не только воплощения, но и притязания. Попытка сделать что-то такое, чего до него не существовало.

С Алевтиной Вороновой он развелся. Правда, разъехаться не удалось. В его комнате ей принадлежала четырехметровая ниша, а он спал на раскладушке среди кинематов.

Что Эда и Таню не очень интересовало, так это быт. Зато их сближало нечто глобальное. Если он был недоволен скульптурой, буквально скованной по рукам и ногам, то она к этому времени разочаровалась в театре.

Сколько это может продолжаться! Если актер с утра ссорился с женой, то и на сцене он будет выяснять отношения. Пусть роль совсем о другом, а ты думаешь: «Когда это кончится!» Или такая ситуация. Понадобился ввод, а исполнитель не справился. Так плохо произнес: «Кушать подано», что зрители смотрели только на него.

Эта проблема давно волнует людей театра. Гордон Крэг и Морис Метерлинк предлагали заменить актера марионеткой. Видно, их тоже не устраивало, что он постоянно ускользает. Все ему объяснишь, а на другой день опять начинаешь сначала.

На этот счет у Тани имелись более близкие примеры, хотя бы тот же Театр Ленсовета. Тут непостоянство было свойственно всем – не только исполнителям, но и главному режиссеру.

Я тоже работал в этом театре, так что могу вставить свои «пять копеек». Хорошо, Игорь Петрович Владимиров был человеком веселым. Сколько раз казалось, что все летит к черту, но стоило ему пошутить, и равновесие восстанавливалось.

Однажды Владимиров вернулся из очередной отлучки и взялся за «Вишневый сад». Очевидно, это был не давний замысел, а импровизация. Для того чтобы успокоить труппу, нужны большие задачи. Когда репетируешь Чехова, думаешь не о своих проблемах, а о том, что он написал.

Автора Владимиров выбрал верно, но пьесу помнил нетвердо. Актеры это быстро раскусили. Особенно волновалась исполнительница роли Раневской Алиса Фрейндлих. «А как же Чехов, Игорь Петрович?» – спрашивала она и едва не взмахивала руками.

На репетициях Алиса Бруновна называла мужа по имени-отчеству. Все же это работа, и тут важна иерархия. Если кто-то захочет выделиться, то это будет не на пользу спектаклю.

На вопросы жены Игорь Петрович отвечал: «Ничего, Чехов со своим текстом пробьется». Так он был уверен в себе. Это продолжалось до тех пор, пока он не сказал, что Гаев хочет продать вишневый сад.

Выходило, что персонажи, как партизаны на допросе, говорили одно, а думали иначе. Конечно, слова у Чехова часто не открывают, а скрывают, но все же не до такой степени.

Никто из актеров не возразил. Фрейндлих могла себе это позволить, но оставила объяснения до дома. Игорь Петрович все понял сам. Он не отшутился, как обычно, а вроде как признал вину. По крайней мере, так было воспринято объявление перерыва.

Не обошлось без широкого жеста. Как-никак, Владимиров – потомственный дворянин. Чтобы актеры не скучали, он оплатил всем двойной кофе в буфете. Сам же почти на час удалился в кабинет.

Кстати, Игорь Петрович еще и сыграл в спектакле Гаева, а Валерий Кузин, репетировавший сначала, был отправлен во «второй состав». Дело в том, что конкурировать с Владимировым в этой роли бессмысленно. Только он имел право говорить от имени «разбитого вдребезги».

Прежде чем Владимиров приступил к Гаеву, это назначение обсуждалось в труппе. Хоть и вполголоса, но активно. К сожалению, я тоже поучаствовал. Игорь Петрович эту роль еще не сыграл, а Кузин репетировал любопытно. Представьте чеховского героя, который не порхает по жизни, а передвигается грузно и тяжело. Его легкомыслие – не только характер, но и убеждение и позиция.

В театре чуть ли не каждый день понимаешь, что слово не воробей. Вот и на этот раз я особенно не изумился. Когда Владимиров впервые вышел на сцену как исполнитель Гаева, он начал так:

– Саша Ласкин не хочет, чтобы я играл эту роль, но я все-таки попробую.

В этой тираде удивляла только моя фамилия. Существовали люди куда более достойные. Конечно, он мне польстил – оказывается, у меня есть право голоса! – но в то же время предупредил, что так долго продолжаться не может.

Это и есть труппа. Не та, что видит зритель, вернее не совсем та. Кто-то назвал актеров «террариумом единомышленников». Главное слово тут «террариум». Оно означает, что жизнь в театре протекает в несвободе и тесноте.

Дело не в квадратных метрах, а в том, что ничто не остается незамеченным. Поэтому все время держишь ухо востро. В коммуналке можно спрятаться у себя в комнате, а здесь четыре человека в гримерке и трое из них не выносят друг друга.

Одна хорошая актриса развлекалась тем, что подкладывала в чайник кусочек мыла. Возвращается ее соседка после своей сцены, хочет в перерыве выпить чайку. Дальше начинается не театр, а цирк. Вместо воды идет мыльная пена.

Владимиров отлично понимал, как все устроено. Когда брал в труппу актера или актрису, непременно предупреждал, что бывает всякое. Так что лучше прислушаться к тому, о чем говорят в курилке. Очень может быть, что обсуждают вас.

К подобным вещам надо готовиться заранее, отрабатывать способы защиты. Я же знал только то, о чем услышал в институте на лекциях. Наши преподаватели долго рассказывали о Шекспире и Мольере, а об актрисе N и изобретенном ею рецепте чая не говорили ничего.

В это время мне было двадцать три года, год назад я окончил театроведческий факультет Театрального института и уже три года работал завлитом малой сцены Театра имени Ленсовета… Об этом речь впереди, а сейчас я попробую рассказать, как Владимиров играл Гаева.

Что вспоминается прежде всего? У этого персонажа был широкий жест – не метафорический, а буквальный. Когда его герой попадал впросак, то по-хозяйски уверенно разводил руками. Примерно так Игорь Петрович вел себя на упомянутой репетиции: он хоть и срезался тогда у всех на глазах, но пытался сохранить лицо.

Кстати, собранностью Владимиров не отличался и в других ситуациях. Вообразите огромного человека («сто двадцать килограмм продуманного обаяния», как сказал его друг, драматург Вадим Коростылев), который постоянно теряет очки. Всякий раз его спасала секретарша Мила. Он мог позвонить ей поздно вечером и узнать, что они лежат у него в кармане.

Вот почему Мила пользовалась доверием, переходящим во влияние. Из-за этих качеств актеры называли ее «генеральным секретарем».

Впрочем, что такое очки! Герой Владимирова пропустил нечто куда более важное. При этом не впал в уныние и продолжал витать в облаках. Скорее всего, именно с этим связана его рассеянность. Он слишком хорошо себя чувствовал, чтобы думать о мелочах.

Через эту роль Игорь Петрович рассказал о своей тайне. Конечно, многие знали его мать, Ольгу Константиновну, и удивлялись ее несовременным манерам. В шестидесятые так не разговаривали, так не носили платья, так не держали спину. Можно было догадаться о ее родовитости, но о том, кто его отец, не знал никто.

В детстве Владимиров неплохо рисовал, и под его рисунками стоят инициалы «ИБ». Это означает «Игорь Бабицкий». Ну а по отчеству он был тогда не Петровичем, а Владимировичем. Ведь его отца звали Владимир Евгеньевич Бабицкий.

Бабицкий был белым офицером, командиром буксира «Новаль» в Гражданскую. Вместе с остатками армии он бежал в Константинополь, но потом вернулся (скорее был выслан) в Россию. Расстреляли его в тридцать седьмом.

Это, кстати, объясняет, почему Владимиров сперва пошел в Кораблестроительный. А также то, почему в начале восьмидесятых он поставил совершенно нечитаемый «Капитальный ремонт» Леонида Соболева. В этом романе, действие которого происходит на царском линкоре, его интересовали шеренги выстроившихся на палубе матросов, рояль в кают-компании – и главный герой, читающий наизусть «Онегина».

Вот сколько всего вместил его Гаев. Сыграв эту роль, Владимиров объяснил, почему его предки так легко отдали империю. Наверное, тоже сперва растерялись, потом все поняли, но было уже поздно.

Помимо мотива, уводящего в прошлое, существовала тема совсем близкая. Буквально рукой подать. К этому времени что-то разладилось между ним и Фрейндлих, и на репетициях они продолжали выяснять отношения. Конечно, ничего не выплескивалось наружу, речь шла о спектакле и роли, но где-то глубоко угадывалась мысль об их личном «вишневом саде».

Именно это почувствовала режиссер Людмила Станукинас. Она пришла снимать картину о Фрейндлих, репетирующей Раневскую, но тут выяснилось, что есть сюжет не менее важный. Театр Ленсовета может разделить судьбу чеховского сада и навсегда остаться без хозяйки.

В ее фильме постоянно чувствуется этот подтекст. Нельзя не заметить, что режиссер часто ведет себя несдержанно. Да и исполнительница главной роли, несмотря на свои строгие правила (все-таки тоже дворянка!), отвечает ему в тон.

Слева направо: (сидят) директор Театра имени Ленсовета В. Венгеров, артист О. Каган, И. Владимиров, артист Е. Гвоздев, (стоят) артист А. Равикович, А. Ласкин, артист Е. Каменецкий, артист О. Зорин. Редакция газеты «Молот». Гастроли Театра имени Ленсовета в Ростове-на-Дону. Август 1976 г.

Если Владимиров и понимал, чем это может закончиться, то реагировал не лучше Гаева. Конечно, у чеховского героя один путь в эмпиреи, а у Игоря Петровича другой. Предупреждаю вопрос: наверное, присутствовали? Может даже, разделяли его интерес? Ясно, что на таких мероприятиях всегда подливают. Как почувствуют, что градус падает, так сразу добавят.

Кажется, вы забыли, отвечаю я, о его происхождении. Оно подразумевалось не только тогда, когда он был трезв, но и всегда. К тому же Владимиров помнил о режиссерских обязанностях и не упускал общую композицию. Увидит, как чья-то рука с бутылкой приближается к моей рюмке, и непременно скажет:

– Саша не пьет.

В живописи или скульптуре материал – краски или дерево, а в театре – кровь и пот. Помните термин Станиславского «эмоциональная память»? Он означает, что, изображая другого, актер остается собой. Хорошо, когда он говорит о своей рассеянности, как Владимиров-Гаев, а если демонстрирует что-то не столь безобидное?

После Ленсовета я работал в Молодежном театре. Открылся он в январе семьдесят девятого, а затем было три очень бурных года. Мы выпускали спектакли, обретали своего зрителя, становились все популярней. Конечно, всегда есть недовольные, и в какой-то момент они заявили о себе. Было бы еще понятно, если бы это был открытый бой, но наши противники действовали осторожно. Ждали, когда на их обращения откликнутся соответствующие инстанции.

Ну а инстанции всегда на страже! Тем более что к этому моменту наш режиссер Владимир Афанасьевич Малыщицкий наговорил на много лет вперед.

К примеру, зачем хвастаться, что твоя жена – сестра Михаила Барышникова? Ведь из‐за этого он давно под подозрением. Много лет у них дома не было телефона, но, когда танцовщик сбежал на Запад, телефон установили чуть ли не на другой день.

Его любимый Юрий Петрович Любимов тоже многое себе позволял. И тоже был неосторожен. Малыщицкий об этом говорил восхищенно. Представляете, отодвигает какую-то шторку, а там портрет Солженицына! Затем руководитель Таганки прикладывает палец к губам и улыбается хитро.

Честно сказать, меня и тогда это удивило. Для чего призывать к молчанию ученика, если эта тайна известна уборщице?

У наших актеров нашлись подаренные перепечатки. Больше всего было текстов о Высоцком. На многих из них Малыщицкий сделал надпись. Он просил не отступаться, идти до конца. Всякий раз думать, что бы в твоей ситуации сделал поэт и бард.

Этими материалами заинтересовались особенно: мало того что самиздат, но еще и с призывами. Ведь только государство имеет право тиражировать. Ну и давать советы согражданам позволено только ему.

Известно, что революции начинаются с того, что берут почту и телеграф. В данном случае режиссер покушался на право печатать и распространять. Еще более вызывающе выглядело то, что он обзавелся собственным телевидением. Эта попытка была осуществлена на сцене, но выглядела на удивление достоверно.

В романе Айтматова «И дольше века длится день» – и в лучшем спектакле Малыщицкого – есть фантастическая линия. Космический корабль, планета с парфюмерным названием «Лесная грудь»… Наверное, можно было посмеяться, но режиссер не увидел тут повода для иронии.

Восемь телевизоров над сценой прерывали основное действие срочными сообщениями. Узнаваемые дикторы узнаваемыми голосами рассказывали о том, как проходит полет.

Все то, что автор перенес в будущее, здесь происходило в настоящем. Даже не просто в настоящем, а в тот день и час, когда зрители смотрели спектакль.

Что может быть более документальным, чем последние известия? Чем строгие костюмы и прически, ровные и чуть торжественные интонации людей на экране?

В дополнение ко всему в кадре несколько раз появлялись космонавты. Подобно большим рыбам, они проплывали в безвоздушном пространстве.

Телевизорам и дикторам в этой постановке противостоял мир обычных людей. Впрочем, не такие уж они обычные. Многие моменты их жизни носили черты древнего ритуала. Здесь были ритуал-рождение, ритуал-смерть и даже ритуал-арест.

Тут постарался балетмейстер Леонид Лебедев. Из рифмующихся движений возникал узор. Простое и короткое становилось долгим и многосоставным, понятное и узнаваемое – вроде как увиденным со стороны.

Казалось, в координаты времени входит глубина: отсчет начинался с будущего (оно почти не отличалось от настоящего), затем следовали события тридцатых годов, а в основе всего было прошлое легендарное. Эти пласты существовали вместе и образовывали гремучую смесь.

Спектакль с участием телевизоров видели немногие: после одного из первых прогонов наш куратор из Смольного высказался неодобрительно. «А если мы откажемся от телевизоров?» – спросил директор в спину уходящему чиновнику. Тот повернулся и процедил: «Играйте».

Судьбоносное решение было принято на ходу, по дороге к выходу из театра. Ни тебе грома и молний, ни явления дьявола. Изуродовали спектакль – и отправились по своим делам: чиновник – домой, а директор – к себе в кабинет.

Через год Малыщицкого все же уволили, но этому предшествовала подготовка. Видно, решение приняли сразу, но процедуру соблюли. Пару недель в кабинете директора заседала комиссия. Распространился слух, что все, что тут говорится, записывают на магнитофон, а потом слушают в высоких инстанциях.

Вызывали по одному. Наконец до меня дошла очередь и я предстал перед большим синклитом. Временно занимающий кресло директора широко улыбнулся, словно я пришел к нему в гости, и сказал:

– Вот и Александр Сергеевич!

– Семенович, – поправил я, – Сергеевич проходит по другому делу.

Кто не понял, это был намек на историю Александра Сергеевича Грибоедова, которого арестовали на Кавказе по подозрению в принадлежности к декабристам.

Вообще декабристы – главная тема Малыщицкого, а «коронка» Молодежного – «Сто братьев Бестужевых» по пьесе Бориса Голлера. Предполагалось, что актеры, играющие в спектакле, должны знать о своих героях все. Причем не только головой, но и ногами: каждое четырнадцатое декабря они отправлялись на Сенатскую маршрутом восставших полков.

Понятно, что завлиту эти интересы следовало разделять. Так что я был в теме. Сейчас пришло время применить свои знания. Спину держать прямо, стараться улыбаться, отвечать уверенно и твердо.

В комиссию входила моя преподавательница по Театральному институту. Сразу было видно, что разведчик из нее никакой. Получалось уж очень демонстративно: она явно чувствовала себя не в своей тарелке и старалась глаза не поднимать.

Каждый вечер преподавательница звонила мне и рассказывала, что происходило в кабинете директора. Однажды она позвонила, и голос ее почти дрожал. Оказывается, наш товарищ, один из братьев Бестужевых, предложил комиссии показать, каким Малыщицкий бывает, когда выпьет.

И не просто предложил, а сыграл на эту тему этюд. Так сказать, использовал полученные в институте уроки в целях своей безопасности.

Впрочем, что этот актер! У каждого голова шла кругом. Малыщицкий ждал обыска и даже к нему подготовился: вынес из дома все, что могло заинтересовать тех, кто будет рыскать по его полкам.

Набралось на небольшой чемоданчик. Он был настолько обшарпанный, что никто бы не подумал о книгах. На самом деле здесь хранилось такое! Сейчас я кое-что из этих сокровищ представлю.

Полгода чемоданчик стоял у меня в кладовке. Иногда я его открывал и приобщался к запретным плодам. Особенно много тут было неизданного Булгакова: «Собачье сердце», «Багровый остров» и полный вариант «Дней Турбиных».

Машинописные копии – почти что рукописи, а рукописи, как известно, не горят. Впрочем, то, что они уцелеют, совсем не значило, что их опубликуют.

Почитывал я Лимонова и Зиновьева. Эти издания имели вид куда менее призрачный. Впрочем, не защищенный ни толстой бумагой, ни крупным шрифтом, Булгаков выглядел наиболее адекватно. Это был он, «бедный и окровавленный мастер», который только мечтает о том, что когда-нибудь придет его час.

Теперь вернемся назад и вспомним московского историка театра Константина Рудницкого. Он не мог не приехать на открытие Молодежного: уж если в Питере творится история, историк обязан оказаться рядом. Тем более что это была и его удача: когда-то он увидел спектакли Малыщицкого в любительской студии, написал о них доброжелательно, и вдруг эта студия получила профессиональный статус.

Редко удается так попасть в точку. Это все равно как если бы в начале 1890‐х годов кто-нибудь пришел на спектакль Общества искусства и литературы, увидел игру Алексеева-Станиславского и дал прогноз на ближайшие сто лет.

Актеры чувствуют так же, как их режиссер. Малыщицкий восхищался Рудницким, и они тоже восторгались. Впрочем, что такое история театра, понимали не все. Надо сказать, это в самом деле странный предмет.

Представьте, что когда-то была бурная жизнь: аплодисменты, цветы, поклонники, – но однажды это закончилось. Остались программка, шляпка главной героини и портсигар второстепенного персонажа. Еще две-три рецензии, из которых трудно что-то понять. Вот по этим деталям надо вообразить целое.

Константин Лазаревич это умел как никто другой. Благодаря его реконструкциям мы воспринимаем Театр Мейерхольда не как сумму приемов, а как живую материю. Как-то один актер у него спросил, что ему довелось увидеть у Мастера. Можно было бы ответить, что в воображении он смотрел все, но Рудницкий сказал только, что в детстве в Киеве ходил на «Лес» и остался спектаклем недоволен.

В то время набоковский «Подвиг» был для нас недоступен, а то бы мы прочли: «Говорили, единственное, что он в мире любит, это Россия. Многие не понимали, почему он там не остался. На вопросы такого рода Мун неизменно отвечал: „Справьтесь у Робертсона“ (это был востоковед), „почему он не остался в Вавилоне“». Как-то так мог сказать и Рудницкий. Искусство сцены никуда не делось, но того театра уже нет. Он, этот театр, превратился в обломки вазы, которую предстоит склеить.

Приезжая в Питер, Константин Лазаревич соединял прошлое с настоящим. Сколько раз ему приходилось описывать рождение знаменитых театров, а выходит, это возможно сегодня. Вот он, Вавилон! Как и его предшественник, режиссер носил кожаную куртку, а его фамилия начиналась с буквы «М».

Ну а об этом, кажется, Константин Лазаревич не писал. То ли архивные документы этот момент замолчали, то ли такое происходило впервые.

Наш гость уезжает в Москву, а весь Молодежный его провожает. Впереди он сам вместе с Малыщицким, а позади большая толпа. Актеры – на то они и актеры – что-то поют. Рудницкий – на то он и ученый – комментирует и делает выводы.

Потом мы стояли на платформе, а Константин Лазаревич смотрел через окно вагона и чуть ли не плакал. Предполагаю, он это переживал впервые. Редко людям его цеха выпадает такое внимание.

Кажется, из всех друзей театра таких почестей удостоился только Фазиль Искандер. Во время проводов Рудницкого было много песен, а тут всего одна. Впрочем, и звезда была «одна заветная». Единственной была и жизнь того человека, который спел ее перед расстрелом.

Именно «Гори, гори, моя звезда», по словам Фазиля Абдуловича, Колчак пел перед смертью. Искандер послушал, а потом потребовал повторить. Так под эту песню мы двигались по вокзалу и подошли к вагону.

Вспоминался Федя Протасов, угар в компании цыган, которые ведь тоже актеры… Кажется, сейчас что-то рождалось в голове любимого автора. Возможно, он пытался ухватиться за ниточку, а она все время обрывалась.

Видно, Искандер что-то почувствовал, но потом не воплотил. По крайней мере, следов этой песни в его прозе нет. А вот у Малыщицкого что-то такое произошло – конечно, не расстрел, но финал… В его жизни еще случатся театры, но все-таки этот был единственным – «другой не будет никогда».

Когда мы с Владимиром Афанасьевичем ездили по делам в Москву, то непременно заходили к Рудницкому. Помню Тышлера в столовой («Где вы нашли завлита, который знает Тышлера?» – спрашивал Константин Лазаревич). Впрочем, в этом доме было еще кое-что примечательное.

У вас или у меня на стенах обои, а Рудницкий оклеил кабинет географическими картами. Можно сказать, это был одиночный пикет. По крайней мере демонстрация. Ведь единственное, что позволено невыездному, – лежать на диване и думать о тех городах, где он никогда не побывает.

Все это имеет отношение к тому, о чем уже говорилось. Пространство в данном случае не отличалось от времени. Вот страны и города, которые нельзя посетить, а это спектакли, которые невозможно увидеть.

К тому же не забудем о кресле. Я на него тихо присел и вдруг едва не вскочил. Рудницкий сказал, что именно в этой комнате начиналось бардовское движение: «На том месте, где сидите вы, Саша Галич пел свои первые песни».

Всякий раз, когда мы уходили, Рудницкий давал с собой что-нибудь почитать. Это и были те самые тексты, что потом составили содержание обшарпанного чемоданчика.

После того как Малыщицкого убрали и Молодежный остался позади, следовало сделать немногое. В частности, вернуть Рудницкому то, чем он с нами делился. Доверить чемоданчик почте было нельзя. Оставалось ждать, когда Константин Лазаревич окажется в Ленинграде.

Очень скоро Рудницкий мне позвонил и сказал, что приехал оппонировать в Институте истории искусств. Дальше разговор развивался в стиле «У вас продается славянский шкаф?». Он попросил прийти и заглянуть в зал заседаний. На вопрос «Вам будет не тяжело?» я ответил: «Не тяжело». Так мы обсудили цель моего визита.

Я все сделал как велено. Просунул голову в дверь, и он вскоре вышел. Кажется, оба чувствовали себя неловко. Все-таки дико вести себя так, словно это не книги и машинописные копии, а секретные материалы государственной важности.

К тому же нашу игру сильно портил чемоданчик. Больно несолидно он выглядел. Только представьте, что Рудницкий возвращается и все в этот момент думают: уж не в баню ли он собрался?

Вряд ли кому-то пришло в голову, что в чемоданчике действительно книги. И уж точно нельзя было представить, что вскоре «оковы тяжкие падут» и эти тексты издадут на родине.

Это случится через пару лет, а пока следовало немного остыть. Что-то сделать с вселившейся в меня неприязнью. Не к Управлению культуры или обкому партии, а к сцене как таковой. В театр я теперь почти не ходил: даже из зрительного зала мне было видно, что тут совершается что-то неправильное.

Закончим главку двумя цитатами – одной эпоха Малыщицкого в Молодежном начиналась, а другой заканчивалась. Как и положено ученому, Рудницкий обобщал, хотя уже что-то предчувствовал. Искандер же был писателем и, напротив, конкретизировал, обозначал противостоящие силы.

Передо мной две книги, когда-то подаренные Малыщицкому, – «Режиссер Мейерхольд» Рудницкого и «Под сенью грецкого ореха» Искандера.

Неслучайно Константин Лазаревич сделал надпись на этой книге. Конечно, он говорил обо всех режиссерах, но о Мейерхольде в первую очередь. Ведь Всеволод Эмильевич платил больше всех. Так что приведенные слова о «бедном и окровавленном мастере» можно отнести и к нему.

Кажется, Рудницкий сравнивал – и находил параллели. По крайней мере, он был уверен, что его младший товарищ выдержит те испытания, на которые его обрекает профессия.

«Володе Малыщицкому, – написал он, – одному из очень немногих людей, к которым применимо великое и мучительное слово – режиссер, – на счастье. К. Рудницкий. 1980».

Заключительное пожелание, кажется, высказано с ухмылкой, часто появлявшейся на лице Константина Лазаревича. Какое тут счастье, если твое главное дело не обходится без мучений? Через два года Малыщицкий это отлично знал. Были и анонимки, и выяснения отношений с труппой, и спектакли, покореженные цензурой. Так что Искандер имел все основания написать: «Дорогому Володе – нежно, братски, хамы ненавидят искусство, хамы нас не любят, значит мы делаем искусство. Фазиль. 19.3.82».

Эта надпись представляет собой доказательство от противного. Противного в прямом и в переносном смысле. Сами посудите: мы правы потому, что у нас столько недругов. Если сделанное нами вызывает ненависть, то мы достойны любви.

С театром меня примирило преподавание в институте, Таня же успокоилась тогда, когда увидела работы Берсудского.

Все было у Эда: талант, оригинальность, смелые идеи, – но его почти никто не знал. Даже обидно: за углом дома, где располагалась котельная, каждый вечер спрашивали билетик, а к нему, как на конспиративную квартиру, попадали по одному.

Тогда Таня рассказала о Берсудском Алексею Петренко. Он мрачно бросил: «Что, обошлись без актеров?» – и смотреть не пошел. Видно, расстроился за свой цех. Что ни говорите, а есть в этом что-то странное: исполнители лезут из кожи вон, буквально тратят себя, а, выходит, без них было бы лучше.

Кстати, если бы публика изменила любимому театру и рванула к Берсудскому, то выдержали бы не все. Сложнее всего было бы людям нервным. Носившиеся по подвалу крысы вели себя так уверенно, словно это они руководили котлами.

Вскоре крысы станут героями кинематов. Будут звонить в колокола, печатать на пишущей машинке, крутить педали. Как их прототипы из котельной, они почувствуют себя главными и будут диктовать ритм.

Помните начало «Зеркала» Тарковского? Юноша на приеме у логопеда. Докторица внушает, что это ему под силу, и он отваживается. Почти без запинки произносит: «Я могу говорить».

Этот юноша – лирический герой не только Тарковского. Когда наступила перестройка, все ощущали себя заиками. Не случайно один из главных спектаклей тех лет назывался «Говори». Каждый понимал, насколько это трудно, а порой невозможно.

Итак, продуктов не хватает, а искусства сколько угодно. Открываются двери и форточки. Прежде театры рождались раз в тридцать лет, а сейчас один за другим. В Питере в девяностом – девяносто первом их возникло около двухсот. Среди них была и «Шарманка» на Московском проспекте, 151а.

Поначалу Таня и Эд решили, что одних кинематов мало, и присоединили к ним трех клоунов. Актеры должны были создавать что-то вроде поля игры. Как ни старались они перетянуть внимание, деревянные фигурки были интересней.

Театр может обойтись без актеров, но без публики ему существовать трудно. Поначалу зрители не спешили в «Шарманку». Видно, большая их часть стояла в очередях за продуктами, а меньшая предпочитала другие спектакли.

Жить стало веселее после того, как пошли иностранцы. Что-то тут совпадало с их представлениями о новой России. К тому же, в отличие от давно знакомого Эрмитажа или Мариинки, это было нечто прежде не виданное.

Сколько раз Эду и Тане казалось, что жизнь налаживается, и вдруг выяснялось, что продолжения не будет. В апреле девяносто третьего года их известили, что за помещение придется платить. Новость поражала количеством нулей. Таких средств у них быть не могло. Если бы даже иностранцы оставляли в коробке в фойе не один, а два доллара, «Шарманку» это бы не спасло.

Вряд ли Берсудский и Жаковская удивились. В это время новые театры так же легко возникали, как и исчезали. Сперва открывались под разговоры о счастливых возможностях, а затем вам сообщали: платите денежки. То, что ваши усилия оплачены потом и кровью, в эту сумму не входит.

Об этом шел разговор в отделе культуры райисполкома. Вернее, встреч было две – сперва в полный голос, а затем полушепотом. Все же заведение казенное, а совет неформальный – не хотите ли перебраться туда, откуда приезжают ваши главные зрители?

В это время о «Шарманке» много пишут. Причем не только объясняют, что это за явление, но делятся сомнениями. «Спешите познакомиться с этим театром, – писала «Ленинградская правда», – пока он не отправился в долгое путешествие туда, где его ждут». А вот статья в «Смене», подписанная хорошо знакомым мне Максимом Максимовым: «…Пока „Шарманка“ ждет следующих гастролей – в Англию или в Штаты, в Финляндию или Швецию, время покажет, – одно можно сказать: театр неживых кинематов сегодня живее иных драматических театров. В этом пока еще можно убедиться».

Авторы явно не сговаривались, но в обоих текстах звучит «пока». Это тревожное словечко призывает быть настороже: неизвестно, что эти «шарманщики» придумают завтра!

Раз мы назвали Максима Максимова, следует кое-что объяснить. Это имя не меньше говорит о девяностых, чем те обстоятельства, о которых тут вспоминалось.

Максим заведовал отделом культуры в «Смене», но на ботаника-искусствоведа не был похож. Кажется, он носил очки, но больше помнятся крупные руки и широкие плечи. Не вызывало сомнений, что он разбирается не только в театре.

В какой-то момент ему надоело писать о «красивом» и потянуло к настоящей опасности. Он занялся криминальными расследованиями. Наверное, поначалу это походило на игру «в комиссара Мегрэ», но все закончилось по-настоящему. В июне 2004 года его убили.

Максиму обещали передать какие-то документы. Известно, что это была сауна, что тело вывозили в мешке, но исполнители до сих пор не найдены. Так что не следует расслабляться. Возможно, мы сидим в кафе или театре, а его убийцы находятся рядом.

А вот еще один штрих к тогдашним обстоятельствам. У театра был покровитель – глава администрации Московского района. Так вот, в начале девяностых даже он растерялся. Однажды нервы сдали настолько, что утром он отправился не на службу, а в «Шарманку».

Гость вошел, сел в пустом зале и долго смотрел на кинематы. Когда Таня включила один, он спросил: «Это про что?» – а она ответила: «Про нашу жизнь».

Думаю, человек, вскоре перескочивший через пару ступенек иерархической лестницы и умерший подозрительно рано, сам знал про что. Да и о фигурках, которые то ли управляют механизмами, то ли к ним привязаны, он тоже все понимал.

Словом, время было разнообразное. Возможности не только открывались, но и пресекались. Иногда, как в случае с «Шарманкой», открывались и пресекались теми же людьми.

Это не отменяет того, что эпоха была важная и значительная. Едва ли не так же, как Серебряный век или первые послереволюционные годы. Конечно, проблем хватало, но все же поле еще не зачистили: постоянно то здесь, то там возникали новые ростки.

Историю русской свободы Берсудский рассказал в трех кинематах. В первых двух свободу уничтожают, а в третьем, посвященном девяностым, она становится главной новостью дня.

Впервые эти кинематы были показаны 19 августа 1991 года. По телевизору шло «Лебединое озеро» вперемежку с пресс-конференцией путчистов. Казалось, уж какое тут искусство, но у искусства своя логика. Оно само знает, когда правильней появиться, а когда лучше переждать.

На вопрос зрителей, состоится ли спектакль, Таня отвечала: «Когда же его показывать, если не сегодня?»

Эти три кинемата заслуживают отдельного разговора. Правда, мы уж очень далеко удалились, но это поправимо – поворачиваем ручку шарманки и возвращаемся назад.

В Глазго я три раза смотрел спектакль «Шарманки». Всякий раз интересовался, как реагирует публика. Сами посудите: ну что здешним зрителям Карл Маркс? Хоть он и жил в Лондоне, но его дела и мысли им не так понятны, как свершения и поступки любого шотландского короля.

Ну а наша перестройка – это вообще что-то туманное. Казалось бы, тут не обойтись без хорошего лектора. Пусть сперва расскажет о хитросплетениях истории КПСС, а уже тогда можно переходить к кинематам.

Лектора нет и не предвидится, но всякий раз люди в зале испытывали похожие чувства. А вместе с ними и я. Улыбаюсь, а рядом тоже улыбки. Становлюсь серьезен и вижу вокруг напряженные лица.

Каждый кинемат имеет свое название, но есть и общее: «Пролетарский привет достопочтенному мэтру Жану Тэнгли от мастера Эдуарда Берсудского из колыбели трех революций». Во как закрутил! Почему «пролетарский привет»? Отчего «из колыбели»? Да и с «мастером» и «мэтром» надо бы разобраться.

Яснее всего с «колыбелью» и «революциями». Это не только место тогдашней прописки Эда, но и важная для него тема. Что касается швейцарца Жана Тэнгли, то для Берсудского это главный авторитет. Правда, о его работах он узнал тогда, когда сам создал много чего. Столько лет они двигались в одну сторону, и наконец пришло время им пересечься.

В феврале 1990 года в Москве открылась выставка Тэнгли. Как и Берсудский, скульптор творил из металлолома и утильсырья, но прежде всего из движения. Правда, у Эда не было ничего тяжелее печного горшка, а тут по воздуху летали тонны железа.

Эд и Таня ездили в Москву дважды. Хотели увидеть самого Тэнгли, но он не приехал. Зато познакомились с его помощником. Тот сказал, что в следующем году намечается выставка в Финляндии и он попробует уговорить Жана завернуть в Ленинград. Вот к этому визиту создавались новые кинематы.

Э. Берсудский. «Великая идея» (из триптиха «Пролетарский привет достопочтенному мэтру Жану Тэнгли от мастера Эдуарда Берсудского из колыбели трех революций»). 1990 г.

Через полтора года в «Шарманку» зашли туристы из Швейцарии. От них Эд и Таня узнали, что Тэнгли скончался. Так что обращенный к нему «привет» вроде как повис в воздухе. Впрочем, кто знает? Если прежде дело было в «воздушных путях», то почему бы этому не случиться еще раз?

Берсудскому хотелось рассказать «достопочтенному мэтру» о своей стране. Раз тот решил наведаться в Россию, то пусть знает, что все непросто. Конечно, были Пушкин и Достоевский, но это еще не весь ответ.

Начал Эд с Маркса. Хотя философ – чужестранец, но его идеи у нас нашли почву. Помните слова о том, что «мысль материальна»? На сей раз мысль приобрела вид странной машины. Несколько поворотов ручки, и она запущена. Еще поворот, и маховик над головой основоположника летает быстрей. Сперва далеко, а потом так близко, что тот пригибается.

Вот уже Маркс не крутит ручку, а на нее опирается. Ну а маховик существует сам по себе – страшный, беспощадный, угрожающий всему вокруг.

Следующая работа – «Кремлевский мечтатель». Пожалуй, это самый мрачный из кинематов. Представьте груду металлолома. Железка к железке, и вот человек в инвалидном кресле. Чтобы мы не усомнились, что это мертвый лев, вместо головы у него череп льва.

Казалось бы, что такой может – то ли уже опочивший, то ли умирающий? Тем более что помещен он в тесную клетку. Вместе с ним, символом новой власти, здесь томятся знаки свергнутого режима – скипетр и орел с герба.

Лев умер, да здравствует лев! Зажигается звезда наподобие кремлевской, фигура начинает шевелиться. Активизируются железный посох и тесак для разделки туши. Клыкастая пасть открывается и наливается красным светом. Ясно, что запертое со всех сторон тело еще долго будет напоминать о себе.

История движется как назад, так и вперед. Морок то сгущается, то рассеивается. Так было в первую оттепель, которую Эд пропускает, так случилось и во второй раз.

В кинемате «Осенняя прогулка в эпоху перестройки» показан момент отдохновения. Прежде шага без разрешения нельзя было сделать («шаг в сторону – расстрел»), а тут – пожалуйста. Вправо, влево, куда угодно.

Тон при этом легкомысленный. Вращается земной шар, он же глобус. Крутятся зонтик, пластинка на патефоне, стрелки на часах. Поворачивается вокруг оси голова приятеля Эда, художника Ватенина. Несется вскачь деревянная лошадка. А вот то ли усталые члены, то ли жерла «Авроры». Прежде чем выстрелить, они раздуваются.

На венском стуле, словно на острове, стоят ботинки и отлично себя чувствуют. Что с того, что они никому не принадлежат? Зонтик тоже неизвестно кто крутит. По сути, мы видим «восстание вещей». Если перестройка – это бунт людей, то и все им принадлежащее не должно оставаться в стороне.

«Аврора» стреляет несколько раз, и это ускоряет общее движение. Хотя ботинки существуют отдельно, но они со своего «острова» тоже участвуют. В такт веселому свисту постукивают подошвами.

Эта картина удивляет дискретностью. Никак не связаны друг с другом ботинки, патефон, голова художника. Еще поразительней, что в этом нет драмы. Кажется, если мы бодро шагаем, то только этим одолеваем абсурд.

Э. Берсудский. «Осенняя прогулка в эпоху перестройки» (из триптиха «Пролетарский привет достопочтенному мэтру Жану Тэнгли от мастера Эдуарда Берсудского из колыбели трех революций»). 1990 г.

Ах, если бы дело было только в настроении! Улыбнулись, повеселели – и вроде как нет проблем. На самом деле все сложнее. Больше всего нас смущала «смесь» из отживших и новых правил. В сравнении с этой неразберихой союз зонтика и патефона мог показаться гармонией.

Как уже говорилось, «Шарманка» не выдержала аренды. Что ж, вернуть все хозяйство к Эду в комнату и изредка показывать гостям? После того как они создали театр, это было уже невозможно.

К тому же нынешняя ситуация отличалась от той, что отразили первые два кинемата. Тогда вариант оставался один: «молчи, скрывайся и таи». Теперь Эд и Таня научились самостоятельности.

Кстати, дискретность можно понимать и в этом смысле. Существовать по отдельности – значит жить не чужим, а своим умом.

Раз так, то после невезения непременно будет удача. Они прикидывали, что делать дальше, как вдруг получили подсказку. Театр пригласили на гастроли в Лейпциг. «Шарманщики», как их исторические предки, становились бродячими артистами.

Помните, что писала «Ленинградская правда»? «Спешите познакомиться с этим театром, пока он не отправился в долгое путешествие туда, где его ждут». Сегодня это читается как предсказание гадалки. Ведь «путешествие туда, где его ждут» – все равно что «казенный дом» и «дальняя дорога». Заглядывая вперед, можно сказать, что так и вышло. И поездили немало, и квартиры поначалу были съемные (тут это называется «социальное жилье для малоимущих»), а не свои.

Пока же они грузили свой скарб в фургоны и покидали Петербург. Тем, кто полюбил их спектакли, оставалось жалеть о потерянном, а тем, кто не видел, считать, что театра не может быть без актеров.

Один, второй поворот ручки, и мы в Ленинграде тридцать девятого года. Ну и в последующих годах. Эд родился и рос аутсайдером: мало того что долго не разговаривал, так еще лет с двенадцати заикался.

Как могло быть иначе? Обстоятельства не способствовали плавности речи. Начать хотя бы с упомянутого года рождения. Около двух лет перед войной, четыре – на войне. Пусть не на фронте, но жизнь в тылу мирной точно не назовешь.

Вместе с родителями и братом они занимали комнату в коммуналке. Ее перегораживали занавеска и буфет. По одну сторону ели, по другую спали. В квартире было еще пять комнат, и в каждой проживала семья из трех-четырех человек.

Я сам жил в такой коммуналке. Наш коридор был широким, как улица. По нему ездили дети на трехколесных велосипедах. Кто-то постарше сбивал бы головами висящие по стенам тазы, но мы до них не доставали и чувствовали себя уверенно.

Впрочем, я сейчас об Эде. За два года до войны его отца послали служить в присоединенной Эстонии. Вдруг – радостная весть! – он возвращается. Жена с сыновьями отправляются встречать на Балтийский вокзал.

Словно по этому случаю, был прекрасный день. По крайней мере в первой своей половине. Домой решили не ехать, а погулять по городу. Все же лето, солнце, да и компания больно хороша.

Вернулись усталые. Соседка говорит, что сейчас будет выступать Молотов. Отец сел рядом с радиоприемником. Выслушал речь до конца и, даже не перекусив, отправился в военкомат.

Через два месяца он погиб во время таллинского морского перехода. Промелькнул, порадовал жену и детей и пропал в пучине волн. Его близким предстояло жить дальше. Их эвакуировали в Муром рядом с Владимиром.

Эту часть жизни Эд почти не помнит. Если что и возвращается, то такая картинка: мать с братом впрягаются в телегу и везут с поля картошку.

После блокады вернулись в Ленинград, в почти пустую комнату. Все, что можно, из нее вынесла дальняя родственница. В который раз им предстояло заново обустраивать быт.

Все же не странно, что его детский сад располагался в бывшей квартире Достоевского. Где еще ему находиться, как не там, где более всего уместны слова о «слезинке ребенка»?

Так что было от чего заикаться. Да и после хватало поводов. Случалось, начнет фразу и не может ее одолеть. В армии однополчане прямо-таки ждали построения. Бывало, все уже заканчивается, а тут он произносит: «Я».

После демобилизации Берсудский решил покончить с недугом. Услышал, что в Харькове некто Дубровский лечит гипнозом. Нашел денег, приехал, отправился на прием. Логопед долго колдовал, но помочь не смог. Так что в Питер Эд вернулся ни с чем.

Ничего не оставалось, как уйти в тень, чтобы не мозолить глаза. Когда тебя не замечают, можно позволить себе многое. В одиночку даже плакать не стыдно.

С ранних лет Берсудский делал скульптуры. В детском саду лепил их из хлебного мякиша и был наказан за непочтение к хлебу. Слава богу, ему не отбили охоты: в двадцать с небольшим он записался в студию при ДК Кирова. Правда, долго не задержался – больно настаивали здесь на правдоподобии, а ему хотелось чего-то другого.

Потом было несколько курсов лепки и рисования, а также Эрмитаж, библиотеки, поездки в Таллин, Ростов, Юрьев-Польский. Мир, в том числе и мир искусства, становился больше. Что сделать для того, чтобы с полным правом сказать: «Я – художник»? Даже эту короткую фразу заика произнесет неуверенно.

Прежде чем завершить рассказ об этом этапе, вспомним один кинемат. Редко произведения Эда настолько автобиографичны. Даже время указано: «1946». Многое случилось в этот год, но почему-то запомнился безногий на тележке: он ехал за трамваем, уцепившись за него крюком.

Было в этом что-то печальное, но и победительное. Инвалид демонстрировал свою лихость городу и миру. Вроде как говорил: хотя я лишился ног, но бесстрашия не потерял!

Через пятьдесят лет после того, как на углу Марата и Невского Эд замер в изумлении, он вырезал эту фигуру. Несчастный крутит ручку, и тележка устремляется вперед. Впечатляют большие шурупы, соединившие локтевые суставы. Да и весь он сделан грубовато. Так на то он не маршал, а солдат.

Э. Берсудский. «1946». 2003 г.

Позади тележки обезьянка держит в лапах вентилятор. Впереди – сама смерть. Туда и сюда раскачивается череп козы, позванивают колокольчики. У инвалида красным горят глаза, а сам он освещен нереальным зеленым светом.

Так они и пребывают вместе – инвалид, обезьянка, смерть… Ну и 1946 год, которого не существует отдельно, а только в этой компании[1].

После того как мы сказали о том, что осложняло жизнь Эда, перескочим через ряд лет. Порадуемся, насколько там все иначе.

Как говорилось, в девяносто первом году кинематы начали гастролировать. Зрителей было столько, сколько у Эда и Тани не было никогда. Причем всем хотелось выразить свои чувства. Кто-то поднимал большой палец, другие подходили с разговорами.

Одна зрительница поинтересовалась происхождением автора кинематов. Больно непохоже то, что он делает, на так называемое современное искусство. «В каком веке родился Мастер?» – спросила она у Тани, а та ответила: «Не знаю когда, но он жив до сих пор».

Действительно, есть в Эде сходство со старинными мастерами. Теми, кто создавал химеры на крышах средневековых соборов. Да и сам он напоминает мастерового: говорит мало, работает много. Слишком болтливым собеседникам предпочитает тишайшие железки и деревяшки.

Когда Берсудского донимают поклонники, он обычно опускает голову и молчит. Говорите: «Beautiful»? Пусть будет «Beautiful». Вряд ли это слово что-то добавит к его работам.

Это сейчас он привык к комплиментам, а тогда такое говорили впервые. Поэтому он слушал с интересом. Однажды даже решил сказать алаверды.

Таня переводит, но про себя чувствует: случилось что-то очень важное. Пока не знает, что именно, но вскоре понимает, что он больше не заикается.

Может, потому его речь и текла свободно, что благодарность подействовала целительно?

В детстве Эд побаивался воспитательницы, в юности – своей тени, а сейчас он ничего не страшился. В его голосе появилась твердость. В нем слышалось то самое, уже упомянутое: «Я могу говорить».

Теперь отправимся в «Шарманку» сегодняшнюю. Благо мы уже знаем, что надо сделать для того, чтобы перенестись вперед или назад. Несколько поворотов ручки, и мы опять в Глазго.

Вот уже много лет «Шарманка» – местная достопримечательность. Во всех путеводителях города так и говорится: сперва вы идете в кафедральный собор, а затем смотрите кинематы.

Это, так сказать, парадная сторона, но существует и закулисье. В театре есть все для того, чтобы отсюда не выходить месяцами: кухня, душ, мастерская, полки с книгами. Так и жили Эд и Таня в первые десятилетия после переезда в Шотландию. Совсем не было времени добраться до квартиры.

Несколько раз я ночевал в «Шарманке», так что могу оценить эти ощущения. Мне досталось место не в мастерской и даже не на кухне, а прямо на сцене. Вернее, собственно сцены тут нет, так как зрительный зал представляет большую комнату.

Лежишь на скамье работы Тима Стэда (этого мастера мы еще не раз вспомним), а кинематы окружают тебя со всех сторон. Проснувшись, перемигнешься с какой-нибудь деревянной рожей и опять погрузишься в сон.

Так «Шарманка» открывалась мне не только как зрителю. Да еще в такой час, когда, отработав, творения Эда остаются наедине с собой и даже не подозревают, что за ними кто-то подсматривает.

Конечно, полноценная жизнь театра начинается с утра и в час спектакля достигает пика. В это время фигурки выходят из тени и показывают все, на что способны.

Когда мне было три-четыре года, мама или папа отводили меня в детский сад. Наш путь лежал мимо цирка. Чаще всего по дороге не происходило ничего, но однажды мы видели, как дрессировщик Дуров прогуливает бегемота. Представьте, идет дрессировщик, а впереди этакая темная куча. Все это на фоне чугунных оград и прекрасных зданий.

Словом, бегемот практически «в Летний сад гулять ходил». Может, до сада он не добирался, но направлялся в эту сторону. Как видно, Дуров чувствовал важность момента. Поэтому для всего бытового у него был ассистент. Когда большая куча производила кучу поменьше, он поворачивался и говорил:

– Золотарев!

Потом я понял, что Золотарев – это не фамилия, а род занятий. В девятнадцатом веке производное от бегемота именовали бы «ночным золотом», а того, кто следит за чистотой, «золотарем».

Помнится, от этих чудес я потерял сон. Когда засыпал, то опять видел Дурова и бегемота. Вновь все повторялось: впереди, гордые и величественные, эти двое, а за ними – человек с ведром и совком.

Почему я это вспомнил? Потому что в детстве Эда тоже хватало событий. Вот хотя бы следующий за трамваем инвалид. Были и художественные впечатления. Сколько раз он смотрел «Золотой ключик»! Видно, догадывался, что вскоре сам станет папой Карло. Будет извлекать из дерева то, чего больше не видит никто.

Словом, вкус к превращениям проявился очень давно, а потом питал его творчество. Кажется, тут цепная реакция. Сперва сам это испытываешь, а потом этим чувством заражаешь других.

Когда что-то такое посещало его зрителей? Когда увидели бегемота в районе Фонтанки? Или когда играли в солдатики? Радовались тому, что войска только идут на штурм, а ты уже знаешь, кто победит.

Ребенку неважно, кто прав. Его интересует процесс. Ощущение себя первым лицом. Может, даже богом, творящим новую реальность.

Кстати, я в детстве предпочитал игрушкам кастрюли. Они гремели, и это обозначало все: от победы до поражения, от жизни до смерти. Вернее, грохот сопровождал любое событие, а остальное было делом воображения.

Вот и в «Шарманке» вроде как играешь. Скидываешь с себя тридцать, сорок, пятьдесят лет. Хоть не гремишь посудой и не командуешь пластмассовыми войсками, но удивляешься и сопереживаешь.

Начнем «от печки». Или в данном случае со входа. «Шарманка» располагается не отдельно, а вместе с десятком других культурных заведений. Чтобы попасть сюда, надо подняться на второй этаж и миновать десяток дверей.

Итак, вы вошли. Теперь подождите, пока свет коснется первого кинемата и он поведает свою историю. Затем заговорят второй, третий, четвертый… Когда выскажется последний, это будет финал.

Кстати, внутри большого пространства огорожено маленькое, примерно по размеру комнаты Берсудского в Ленинграде. Конечно, шотландские зрители этого не могут знать. Лишь питерские знакомые помнят, что кинематы стояли так тесно, что оставалось место только для раскладушки.

Угадываете мысль? Кинематы сменили место жительства, но вроде как не сдвинулись с места. Возможно, и сейчас им кажется, что за окнами Ленинград. Словом, тут тоже, как в шарманке, движение вперед, а на самом деле назад.

В одном из текстов, в которых Эд и Таня объясняют цели и смысл своего театра, они называют себя «историческими скептиками». Впрочем, и без деклараций ясно, что если деревянной фигурке мерещится выбор, то это иллюзия. Пусть даже она натягивает нити или заводит механизм, но ситуацией управляет кто-то другой.

Есть, конечно, нечто нарушающее общий порядок. В такие моменты шарманка дает сбой. Об этом мы скажем чуть позже, а пока о том, как движение ни к чему не приводит. Совершает круг и возвращается в ту же точку.

Вот кинемат «Время крыс». Казалось бы, тут всем заправляют хвостатые. Прежде всего та, что в цилиндре. Уж очень уверенно она крутит ручку. Несколько поворотов, и одна ее соплеменница звонит в колокола, а другая печатает на пишущей машинке.

Нет, все же не так. Конечно, прав у нее больше, чем у машинистки и звонаря. Что касается главного, то вот же он – крысы со всех сторон облепили слепого крота. Он забавно шевелит усами, добродушно позволяя эту вакханалию.

Итак, крыса в цилиндре возомнила себя единственной, но мы-то понимаем, кто чего стоит. Правда, похоже на то, как это бывает с людьми? Чем больше они надувают щеки, тем быстрей сдуваются.

Эд говорит об этом безо всякой ажитации. Вот так же всегда спокоен Даниил Хармс. Когда мы читаем: «Из окна вывалилась третья старуха», то думаем не о скорой помощи и переломанных конечностях, а о тщете всего земного.

Опять поиграем в игру «Шарманка». Сперва повернем в сторону, а затем вернемся назад. Поговорим о том, как возникает вторая реальность. Как художник использует разные материалы или не использует ничего. Творит из самого себя.

Странно назвать Хармса и ничего не объяснить. Да и вспомнить было бы правильно. Лет тридцать назад я разговаривал с вдовой Бенедикта Лившица Екатериной Константиновной. Тогда я впервые понял, что такое обэриутство.

Жила Екатерина Константиновна в небольшой питерской квартирке. По стенам висели акварели ее приятельницы Ольги Гильдебрандт. Казалось бы, в тридцатые годы актуальны барышни в красных косынках, но тут изображались дамы в кринолинах. В реальности их уже не существовало, но зато они являлись во сне.

Словом, в этом доме ценилось все сочиненное. Поэтому Хармс был здесь любимый гость. Ведь он только и делал, что выдумывал. Для этого годилась бумага, а также улица и потолок.

Сейчас бы это записали по разряду «перформансов», но прежде всего это был Хармс. Во всем, что Даниил Иванович делал, он непременно отражался.

Казалось бы, что можно извлечь из прогулки? А конкретно из того, что всякий раз они избирали тот же маршрут?

Одно время Хармс приходил к Лившицам каждый день, и они шли погулять. Когда доходили до аптеки, Даниил Иванович говорил: «Извините, мне тут надо полежать» – и укладывался на асфальт.

Это испытание его друзья прошли с честью. Не спрашивали, что это значит, а тихо стояли, будто ожидая завершения ритуала. Затем он поднимался и они двигались дальше.

Конечно, не все настолько мудры. Бывало, звали милиционера. Когда тот появлялся, все трое бодро шагали по улице.

А вот еще одна история. Однажды Хармс создал нечто вроде кинемата. Его творение не двигалось, но, так же как настоящие кинематы, представляло собой сумму. Сочетание того, что вроде как не должно соединяться.

В куче принесенного с помойки хлама особенно выделялись спинка кровати и велосипедное колесо. Все это Даниил Иванович присоединил к люстре. Из источника света она превратилась в источник угрозы, чуть ли не в дьявольскую машину.

По отдельности эти вещи ни на что не претендовали, но совсем другое, когда они вместе. То, что было выброшено за ненадобностью, вдруг стало незаменимым. Если угодно, «лучшими словами в лучшем порядке».

Удивляет сходство с текстами Хармса. Ясно, что его произведения не мягкие и теплые, а железные и деревянные. Он сам об этом сказал так: «Кажется, эти стихи, ставшие вещью, можно снять с бумаги и бросить в окно, и окно разобьется».

Представление было обращено к начальству, и оно сразу явилось. От имени и по поручению выступал домоуправ. Он поинтересовался, не настоящая ли это бомба, и вскарабкался по приставной лестнице. Пусть это спинка кровати и колесо, но тоже ничего хорошего! Сколько раз Хармса просили не выделяться, а он не угомонится.

Шарманка, возвращай нас назад. Кстати, мы не так далеко ушли от творца кинематов. Эд не признает ограничений, и как раз об этом уличная акция. И уж точно он согласится с тем, что все нужное для творчества можно найти на помойке.

Какова мораль? Что ж, пожалуйста. Для того чтобы открылись поэтические возможности, надо преодолеть прагматику. Тогда у спинки кровати и велосипедного колеса начнется новая жизнь. В хозяйстве они уже не пригодятся, но зато смогут воспарить.

Продолжим путь по «Шарманке». Следующий кинемат – «1937, или Замок». Речь не только об этом годе, но отчего бы болезнь не назвать так? Пусть даже она проявилась раньше и долго не оставляла потом.

Вот башня, похожая на кремлевскую. На всех этажах вершится неправый суд. Режут, рубят, бьют. Маятник, похожий на меч, ходит туда и сюда.

Казнь совершилась, четыре головы надеты на колья. Это же Мандельштам, Бабель, Цветаева, Михоэлс! Конечно, случилось это в тридцать восьмом, сороковом, сорок первом, сорок восьмом… Да и такие уходы в те годы не практиковались. Все больше засовывали голову в петлю, умирали от голода, получали пулю в затылок и погибали в автокатастрофе.

Неужели тому, кто попал в эти жернова, отсюда уже не выбраться? Оказывается, свет есть. Как только он коснулся голов казненных, ангел совершил круг вокруг башни. Значит, Бог не оставил этот дом бедствий – и направил своего представителя.

Смерть для Эда – важный персонаж. Речь не только о черепах и скелетах, которых немало в его работах, но в теме прощания. Сильнее всего она звучит в кинемате «Титаник», посвященном памяти Риты Климовой.

Про «Титаник» ничего объяснять не надо, а Климову почти никто не помнит. Тем важнее сказать о ней несколько благодарных слов. Мало кто так любил литературу. Она ее не делила на разрешенную и запрещенную, а лишь на хорошую и плохую.

Почему-то выходило, что хорошая литература чаще всего запрещена. Чтобы познакомить с ней больше людей, надлежало сделать закладку. Отправить в мир еще четыре копии.

Вот настолько мы были литературоцентричны! Хорошо еще изобрели пишущие машинки. А так бы книги, как в Древней Руси, распространялись путем переписывания.

Риту сослали на три года в Читинскую область – подальше от хороших книг и средств распространения. Ровно столько оставалось до перестройки. Выпустили ее прямо к празднику гласности. Казалось бы, ей следует быть в первых рядах, но получилось иначе.

Советскую власть Климова – и такие, как она, – победила, но с болезнью не справилась. Лечиться она начала в России, а в апреле девяносто четвертого по приглашению Эда и Тани отправилась в Шотландию.

В первое время действительно появилась надежда. Домой Рита возвращалась с чемоданом лекарств для химиотерапии.

Врачи предполагают, а Бог располагает. Рите обещали пять лет жизни, но умерла она через три месяца.

Вот о чем кинемат «Титаник». При этом тут нет ни фигурки женщины с книгой, ни тюремных решеток. Вообще это не только о ней, но и о том, что такое смерть и утрата.

Звучит музыка, вращаются колеса, мерно колышутся крылья… На одном месте крутится человек с подзорной трубой, которая почему-то обращена не вдаль, а на центральную ось.

Может, этот, с трубой, капитан «Титаника»? Неважно, куда смотрит труба, ведь корабль идет ко дну. Да и одежда уже необязательна. Поэтому все герои голые, как и должно быть перед Страшным судом.

Капитан тоже практически голый, на нем только фрак и цилиндр. Это уже не имеющие смысла знаки власти. Все равно что фуражка и китель.

Если «Титаник» опускается под воду, то пассажиры вскоре попадут на небо. Поэтому корабль оснащен большими крыльями, а капитан – маленькими. Он ритмично вскидывает руки, словно пытаясь взлететь. Ну а как иначе? В подобных ситуациях ему следует быть впереди всех.

Не забудем про колокол с надписью «Титаник». Он звонит по тебе, вернее по всем нам. Так вышло, что название корабля стало именем катастрофы. Только его произносишь, и уже ничего объяснять не надо.

Откуда же ощущение гармонии? Может, дело в дистанции? Минувшее видится словно со стороны. Смотришь на эти кружения – и настраиваешься на философский лад. Думаешь, что, каким бы ни был финал, – таким, как у «Титаника», или таким, как у бедной Риты, – все случится в положенный час.

Не знаю, видел ли Эд два резервуара рядом с Нью-йоркским музеем памяти 11 сентября. По стенам струйками стекает вода, достигает следующего предела и в нем исчезает. Так показаны падение и гибель. Оба этих состояния бесконечно длятся, напоминая о том, что с нами останется навсегда.

Э. Берсудский, Т. Стэд, А. Сандстрём, Т. Жаковская, М. Стэд. Часы «Миллениум». Национальный музей Шотландии в Эдинбурге. 2000 г. Фото Т. Жаковской

Американскую трагедию Берсудский пережил в посвященном ей кинемате.

Человеческий скелет вращает колесо. Повернул раз, и спускающиеся сверху веревки стали подрагивать. Подрагивают и прикрепленные к веревкам фото. Вот они, будущие жертвы теракта. Одни серьезны, другие улыбаются. Не догадываются, что их жизни висят на ниточках и скоро оборвутся.

Благодаря вертикалям – веревкам и фото – возникает образ небоскребов. Или щеки, по которой стекает слеза. Или небоскребов – и слезы. А подрагивание веревок имеет сходство с человеческим трепетом. Веревок тут столько, что, кажется, трепетом охвачено все.

В работах Берсудского много печали. Тем неожиданней его трактовка старинной истории. В кинемате «Victoria» нет смерти и воскресения, но есть преодоление. Попытка превратить хаос в космос.

Тот, кто вскоре станет Богом, – маленький, хрупкий, в прямом смысле дробящийся, – подвешен среди нитей и железных колес. Движутся не только руки и ноги, но плечи и локти. Он то ли извивается в смертной муке, то ли танцует.

Этот создатель новой религии еще и наследник древней веры, поэтому на голове у него кипа. Его сородичи соединяли молитву и танец, а он ритмически движется и этим преодолевает боль.

Преодоление – это и тема «Вавилона». Действия его персонажей нелогичны, но они полностью ими поглощены: король крутит колесо, лошадь кланяется, Сталин поднимает и опускает топор… Почему картина коллективного безумия выглядит празднично? Может, дело во внешнем виде? Кажется, одежду, топор и корону герои позаимствовали в реквизиторской.

Видно, тут спасаются яркими красками, так же как в кинемате о перестройке спасались хорошим настроением. А ангел над кремлевской башней, несущий надежду? Вроде ему неоткуда появиться, но он свободно парит.

Еще вспомним того, кто в кипе: в движении он обретает ту цельность, без которой нет ни человека, ни Бога. Да и кинемат памяти Риты Климовой утешает. Он говорит о том, что есть смерть, но существует и память, а значит, никакая ситуация не окончательна.

Как видите, здравый смысл всегда проигрывает. Только мы в чем-то утвердимся, а тут неожиданный поворот. Этот вывод подтверждает и судьба Эда и Тани. Сколько у них случалось безвыходных ситуаций, но выход находился всегда.

У нас дома на холодильнике есть магнит с кинематом «Миллениум», созданным Эдом для Национального музея Шотландии в Эдинбурге. Когда он попадается мне на глаза, я думаю: надо же! Только ему такое могло прийти в голову!

Магнит напоминает о том, как двадцатый век менялся на двадцать первый. В честь такого события следовало если не построить собор, то сделать что-то, что будет подобно собору.

От настоящих соборов «Миллениум» отличает то, что он в то же время является рассказом в картинках. За считаные минуты перед нами проходят мгновения ушедших веков.

Не случайно возник этот замысел. Многие работы Эда представляют собой нечто устремленное вверх и поделенное на этажи. То есть практически собор.

Есть у кинематов и другой родственник – вертеп. В старинном кукольном театре деревянные фигурки рассказывали о «божественном». Сходны не только форма и структура, но и масштаб притязаний. Всякий раз Эду хочется «закрыть тему».

Непросто построить средневековый собор (впрочем, как и вертеп). Тут нужно участие многих людей. Чтобы каждый отвечал за что-то свое, а все вместе работали на общий замысел. Так создавался и «Миллениум». Деревянные конструкции делал Тим Стэд, вставки из цветного стекла – Аника Сандстрём, общая концепция принадлежала Тане и жене Тима Мэгги.

Эд заселил это пространство фигурками. Он был тот, кто сказал: да произведет земля душу живую по роду ее, скотов, и гадов, и зверей земных по роду их.

И стало так.

«Миллениум» разделен не только этажами, но и цветом. Внизу дерево кажется обгоревшим, а вверху едва не сверкает от свежести. Кажется, одно вырастает из другого. Умирает – и воскресает опять.

Как всегда у Эда, есть тут главный персонаж. На сей раз эта роль отдана не крысе, а обезьяне. От обитательницы джунглей она отличается тем, что у нее женские груди и бусы на шее… Когда это полуживотное-получеловек поворачивает ручку, башня приходит в движение.

Следующий этаж принадлежал бы большим и малым колесам, если бы не фигурки Чаплина и Эйнштейна. Один взмахивает тросточкой, другой играет на скрипке. Их присутствие успокаивает. Начинаешь верить, что, сколь бы ни были грозны железные механизмы, эти двое окажутся сильнее.

Да, есть еще маятник, состоящий из железного стержня и круглого выпуклого зеркала. Значит, кинемат говорит как о вечном, так и о сиюминутном. О таком, как я или другой случайный посетитель. Каждый из нас отражался в зеркальной поверхности и уступал место другому.

Убедившись в преходящести всего на свете (именно на этом настаивает маятник), поднимемся чуть выше. Тут находится пространство геополитики. Хвостатые Гитлер и Сталин расположились по обе стороны бревна. Двуручная пила ходит туда-сюда… Это занятие их так увлекает, что они ничего не замечают. Только мы видим все: на этом этаже распиливают (Европу?), а на другом мучаются и страдают.

Двенадцать жертв минувшего тысячелетия на вращающемся круге приближаются к нам один за другим. Сперва фигурка привязанного к колоколу, затем прикованного к кресту. Наконец возникает тот, у кого нет атрибута веры. На нем интеллигентские очки, и, возможно, потому он посажен на кол.

В фильме BBC часы «Миллениум» сравнивают с памятником Третьему интернационалу. Тут есть о чем подумать. Одно творение начинает двадцатый век, а другое его завершает. К тому же татлинский проект – это тоже своего рода кинемат, то есть нечто такое, что должно раскрыться в движении.

Вы, конечно, знаете, о чем я говорю. Внутри огромного железного рулона, который то ли сворачивается, то ли разворачивается, помещаются несколько зданий. Все они вращаются. Первое со скоростью одного оборота в год, второе – в месяц, третье – в день. Предполагалось, что здесь разместится штаб Коминтерна, а также те службы, которые и делают его властью: можно ли без телефона и телеграфа управлять огромной страной?

Значит, этот памятник посвящен не прошлому, а настоящему и будущему. Наверное, это и объясняет, почему эта идея не осуществилась. Больно она не соответствовала наступившим временам. Может, только вращающиеся здания были бы актуальны. Тем, кто понимает, они бы говорили о том, что «мы живем, под собою не чуя страны».

Если Татлин о чем-то догадывается, то Эд знает точно. Уж очень назойливо шарманка талдычит один мотив! Сколько раз люди приходили в себя, начинали жить своей жизнью, как опять вмешивалась история… Так продолжалось весь двадцатый век.

Следовало бы признать правоту «исторических скептиков» (так, как мы помним, назвали себя Эд и Таня), если бы не отдельные люди. Благодаря их усилиям понимаешь, что есть варианты. Сколько бы человек ни подчинялось обстоятельствам, всегда найдется кто-то, кто сделает по-другому.

Это очень важная для нас тема, и вскоре мы о ней вспомним. Вообще-то вся эта книга о частном человеке. Не так много у него прав, но и не то чтобы совсем нет. Соотношение тут такое, как в «Миллениуме». Хотя в кинемате преобладает железное и холодное, но все же остается место деревянному и теплому.

Итак, с одной стороны, грозные механизмы, а с другой, поближе к зрителю, – фигурки Чаплина и Эйнштейна. Еще есть Пьета на самой вершине. Чаще Богоматерь изображают сидящей, но тут она стоит на шаре и держит сына на вытянутых вперед руках.

Эд взвинчивает интонацию. Буквально до крика. Сын прошел свое испытание, а теперь ее черед. Надо не соскользнуть и не уронить непосильную ношу. Для этого нужно столько же силы духа, сколько нежности и любви.

Мужчина у нее на руках огромный, больше ее самой, но сейчас он для нее маленький. Не случайно пеленание младенца похоже на оборачивание в плащаницу.

Если встать подальше, видишь вертикаль и горизонталь. История того, кому предстояло воскреснуть, соединяется с судьбой его матери и образует крест.

Значит, есть надежда. Мать стоит на шаре, Чаплин и Эйнштейн – на жердочке между механизмами и зрителями. Каждый занял свой плацдарм и вроде как говорит: ни шагу назад… Не сомневайтесь, они не оступятся. Один будет играть с тросточкой, другой – на скрипке, а мать – печалиться о сыне.

Такую башню создал Берсудский с соавторами. Незадолго до окончания работы за его стремления пришел счет. У Эда случился микроинсульт. Что он сделал, выйдя из больницы? Вырезал еще четыре скульптуры, и они завершили композицию.

Платил и основной соратник Эда Тим Стэд. Ему никак не удавалось справиться с болезнью. На этом свете его держал только «Миллениум». Он так и планировал – сперва закончить, а потом будь что будет.

О мастере Тиме Стэде, созданных им стульях и стихах речь впереди, а пока два выпускника питерского Театрального института едут из Гервана в Глазго. В окне – ровно подстриженные поля другой страны, а их мысли обращены к Ленинграду семидесятых.

Если отступление предполагает другой поворот темы, то что говорить об интермедии? Она может завести совсем далеко. Впрочем, не спешите. Бывало, отойдешь в сторону, и открывается новый вид.

Это сочинение не ограничено одним временем и пространством. Вы уже заметили, что мы постоянно в движении. То чуть вперед, то сильно назад. Вот и сейчас свернем с магистрали. При этом не уйдем от основной темы.

В разговорах мы с Таней не раз припоминали шарманку. Не только потому, что в честь ее назван театр, но и из‐за того, что это слово скрывает. Жизнь действительно любит потоптаться на месте. Что-то сдвигается, а потом возвращается на круги своя.

Вот об этом мы говорили: помнишь нашего преподавателя зарубежной литературы? Это о том же. Правда, не о том, что шарманка талдычит один мотив, а про сбой. Казалось, Барбарис должен оказаться в лагере, но ему повезло.

Барбарис – сокращение от «Борис Александрович» и в то же время напоминание о его любви к сладкому. Его фигура свидетельствовала, что он себе в этом не отказывает. Наш преподаватель вообще был гурман. Когда он говорил о книгах, на его лице тоже было такое выражение, словно у него за щекой леденец.

Итак, мы переглядывались с овцами (отчего бы им не видеть людей в поезде?), но наши мысли были далеко. Как бы удивился наш преподаватель, если бы узнал, где мы его обсуждаем! Кстати, он сам попал за границу только в старости. Правда, за жизнь так подготовился, что мог водить экскурсии по европейским столицам.

Пожалуй, я не назову фамилию. Хотя бы потому, что это избавит меня от рекламаций. Всегда найдется какая-нибудь ученица, которая скажет: нет, это не он.

Есть, конечно, сколько-то человек, которым достаточно имени-отчества. С каждым годом этих людей все меньше. Одни сменили профессию, а другие просто умерли. Не посмотрели на то, что им, казалось бы, не скоро.

Барбариса мы ценили едва ли не больше других педагогов. Хотя он нас не очень-то замечал. Даже на лекциях обращался не к нам, а к кому-то за нашими спинами. Его жест словно призывал невидимого слушателя: эй, там, далеко! Не видите, что я к вам обращаюсь?

Почему мы не стремились на его занятия? Не из‐за того, что он был к нам невнимателен. Это можно было бы перенести, если бы он не был жаворонком. Лекции назначались на то время, когда многие из нас не протерли глаза.

Как бы он прореагировал, если бы мы попытались договориться? Наверное, тоже взмахнул бы рукой, словно вызывая издалека своего постоянного собеседника, и переключился бы на разговор с ним.

Мы решили не нарушать дистанцию, а к ней приспособиться. Пропускали занятия вроде как в шахматном порядке. Перед каждой лекцией договаривались о том, кто на нее пойдет.

Как-то эта участь выпала мне и еще одной студентке. Я пришел, а моя однокурсница проспала. Так что в аудитории нас было двое. Вот, думаю, сейчас будет шуметь! Он посмотрел сквозь меня – так он прежде смотрел на всех нас – и приступил к лекции.

Что я при этом чувствовал? Примерно то же, что Всеволод Иванов, которому читает лекцию Блок. Или я тогда об этом не знал? Как бы то ни было, меня охватывала робость пополам с ощущением избранности.

Предполагаю, что, если бы не пришел никто, лекция бы все равно состоялась. Так и вижу, как кто-то заглядывает в аудиторию, а Барбарис один. Голос гремит, рука летит… Дверь тихо закрывается, а он, ничего не заметив, продолжает вещать.

Забыл сказать, что каждая его лекция начиналась с портфеля. Войдя в аудиторию, Барбарис водружал его на стол. Книжек в портфеле было столько, что он стоял твердо. Почему не увидеть в этом цитату? Так являлся перед студентами его учитель Наум Берковский. Правда, прежде чем приступить к занятиям, тот опускал на стол свою палку.

Кто только над ним не подтрунивал! Однажды Борис Александрович стал героем капустника. Якобы в аудиторию входит лев. Исполнитель этой роли не только правдоподобно рычал, но и набросился вполне натурально, чуть ли не взгромоздившись на свою жертву.

Как вы догадались, наш преподаватель оставался спокоен. Лев уже приготовился пообедать любителем сладкого, а он продолжал говорить.

Студенты хохотали, а значит, соглашались и одобряли. Барбариса действительно отличало удивительное хладнокровие. Что ему лев или даже танк, если даже комиссии, пришедшей с проверкой, он не испугался?

Как-то зашли к нему на лекцию несколько человек. Тихонько так постучали, жестами попросили не вставать. Мол, мы как вы. Сядем на задней парте, откроем тетрадки и будем ловить мысли вашего педагога.

Борис Александрович сразу все понял. Сколько таких, тихих и предупредительных, было в его жизни! В секунду он совершил кульбит: лекция была о Кафке, но после появления комиссии разговор пошел об Анне Зегерс.

Следует напомнить, что в то время Кафка считался писателем подозрительным, а Зегерс была чуть ли не главным романистом Германской Демократической Республики.

Это случилось чуть ли не посредине фразы. Несколько минут мы хлопали глазами, но, когда прозвенел звонок, смотрели с восхищением. Теперь мы знали, что оборону держат по-разному. Иногда достаточно направить внимание на другой объект.

Таких примеров сколько угодно. Все они сводятся к тому, что он никогда не забывал об осторожности. Не только вспомнит кого надо, но еще и уравновесит размышления словами о «голом чистогане» и «производственных отношениях».

Что ж, понять его можно. В семидесятые мы только начинали, а ему уже ничего не надо было объяснять. Люди его поколения с ранних лет усвоили правило, которое сформулировал один старшина: «Если моча ударила тебе в голову, – утверждал он, – лучше проглоти язык».

Так он жил. Как-то у него выходило быть человеком своей эпохи и в то же время единственным. Если тогда он выделялся, то сейчас таких просто нет.

Его предмет начинался с истоков, а заканчивался через несколько тысяч лет. При этом никаких шпаргалок, все на чистом сливочном масле. Назовет год и число, а потом уточнит, какая в тот день стояла погода. При этом тон у него был заговорщицкий, словно он это не вычитал, а чуть ли не вспоминает.

«Ну как же, как же! – слышалось, к примеру, когда Барбарис называл 8 сентября 1474 года. – Можно ли это забыть! В городе Ферраре в семье Ариосто появился первенец».

Считать ли его артистом? Кое-какие жесты об этом свидетельствовали. Правда, артист не должен парить над публикой, а он, как уже сказано, был сам по себе.

Вот о чем мы беседуем, когда собираемся своим кругом. Выпьем по рюмочке, подцепим вилкой маринованный гриб и вновь возвращаемся к тому, что обсуждалось тысячу раз.

Как, к примеру, понять такую «квадратуру круга»? Барбарис был точен и доказателен, когда говорил о Сервантесе и Данте, но с Бродским случилась незадача. Тот уже был фигурой неприкосновенной, а он называл его версификатором. От таких слов студенты покрывались испариной, но все же в спор не вступали.

Думаю, когда-то давно наш преподаватель дал слабину. В эпоху суда и ссылки многие отзывались о поэте пренебрежительно, а потом сориентировались. Он и сам часто действовал по ситуации, но это все же особый случай. «Да, я не лез на рожон, – слышалось за его словами, – но конъюнктурщиком не был. Уж если о чем-то сказал один раз, то потом двести раз повторил».

Вроде все с ним ясно, а приглядишься – начинаются вопросы. Сколько лет мы складываем этот пазл, а что-то не получается. Думаю, пора с этим смириться. Признать, что если соединить блестящее и тусклое, скрытое и открытое, то это будет он.

Бывают такие гремучие смеси. Прибавьте еще, что он был человеком своей эпохи и человеком культуры, ни от какого времени не зависящим… Чтобы все это стало понятней, перейдем к истории, которая многое объяснит.

Борис Александрович еще бы лет сто преподавал, если бы не стал слепнуть. Теперь в институт он ездил на такси. Это, конечно, лучше, чем на автобусе, но тут были свои закавыки: он спрашивал у водителя, сколько он должен, но отсчитать нужную сумму следовало ему самому.

Когда же он входил в институт, то тут тоже все было непросто. Прочесть лекцию не составляло труда, но аудиторию без чужой помощи найти не мог. Больно много здесь этажей и коридоров.

Однажды Барбарис заснул на занятии. Студенты испугались, что ему плохо, и помчались за помощью. Когда с другого этажа прибежал декан, он уже рассказывал что-то интересное. Правда, слушателей было всего двое, но количество, как уже сказано, не имело для него значения.

Конечно, осадок остался. Как у него, так и у руководства. Поэтому его просьбу о пенсии восприняли с пониманием. С тех пор его не видели ни в институте, ни в театрах или музеях. Правда, он постоянно баловал себя тем, что отправлялся в Дом книги.

Можно обойтись без какой-нибудь выставки или спектакля, но как не поинтересоваться новыми книгами! Это все равно что заядлому пьянице бросить пить.

Любой этап поездки его радовал. Еще из троллейбуса он видел дом, над которым вознесся стеклянный глобус. Входил, шел на второй этаж. Подойдя к прилавку, начинал вглядываться. Названий не различал, но вроде как приобщался к этому космосу.

Пока есть силы добраться до магазина, все более или менее ничего. Вот когда это станет трудно, можно будет задуматься об окончательном покое.

Тогда я уже работал в институте. Не в том, где мы слушали Барбариса, но от Дома книги тоже недалеко. После занятий я часто сюда сворачивал. Случалось это в разное время, а тут выпал четверг, около пяти часов вечера.

На втором этаже рядом с прилавком стоял наш преподаватель. Через неделю я оказался здесь в это время и, кажется, понял его секрет. Это был день и час исполнения ритуала.

Про себя эти встречи я называл: «У Люси». Когда я входил в зал на втором этаже, Барбарис беседовал со знакомой продавщицей. Случалось, он опаздывал и у прилавка стоял я. Некоторое время мы разговаривали втроем. Затем он собирался уходить, а я шел его провожать.

Стоять Барбарису было проще, чем идти. Мешало все, от поворотов лестницы до числа ступенек. При этом он размышлял. Эти задачи были настолько разные, что до остановки мы шли минут сорок.

Удивительно, что в положении пешехода он оставался лектором. Если упоминалось что-то неизвестное, то следовала справка. Затем скобка вроде как закрывалась и он возвращался к основному сюжету. Столь же явной была точка. Она ставилась за секунду до того, как троллейбус подъезжал к остановке.

Героем одной его истории был Петр Константинович Губер. Сперва Борис Александрович перечислил его книги и вкратце их охарактеризовал. Затем кое-что сказал о нем самом.

Губер был человеком одаренным, но вроде как неосуществившимся. Всю жизнь только и делал, что начинал. Окончил экономический факультет, но экономистом не стал. Учился на юридическом, но и тут не закрепился. Даже военным в Первую мировую был каким-то неокончательным: не танкист и не сапер, а переводчик и журналист.

Свои впечатления Губер изложил в очерках для американской газеты. Сейчас бы сразу спросили: «Почему американской?» – но тогда это никого не удивляло: американцы не были союзниками, но за действиями стран, воюющих с Германией, наблюдали с полным сочувствием.

Потом очерки вышли отдельным изданием. На обложке значился не Губер, а Арзубьев. Тоже мне «секрет Полишинеля»! Такие задачки Органы решают на раз. Когда в середине тридцатых он оказался в кабинете следователя, эта книга лежала у того на столе.

После революции Губер старался не высовываться. Темы выбирал далекие от современности. Впрочем, опыт фронтового репортера сказался и тут: в прошлом его интересовали сюжеты самые что ни на есть горячие.

Выяснилось, что биография Пушкина тоже в каком-то смысле фронт. Книга Петра Константиновича вышла скандальная. В ней он пытался разобраться, по какому праву в «донжуанский список» попала та или иная особа.

Вот, казалось бы, золотая середина. Губер занимается историей и переводами, а советская власть им не очень интересуется. То есть, конечно, держит в поле зрения, но не досаждает. Так продолжалось до тридцать пятого года, когда ему припомнили американскую газету и парочку неосторожных реплик.

Наказание назначили не самое строгое. Всего-навсего ссылка в Архангельск. Он бы с этим примирился, если бы в городе имелась хотя бы одна хорошая библиотека. Ведь что такое историк без книг? Получеловек и четверть литератора. Право работать у него есть, а опереться не на что.

Авторы бывают разные. Кто-то все необходимое находит в себе, а другому следует наполниться знаниями. Когда он видит, что достаточно, то садится писать свое.

Барбарис дружил с сыном Губера Сашей. Да и вся семья ему нравилась: Петр Константинович, младший сын Костя, дочки Наталья и Елена, жена Анна Аркадьевна… Вспоминая о них, он видел каждого с книгой. Конечно, в этом доме не только читали, но это занятие им подходило больше всего.

Когда Борис Александрович узнал, что Петра Константиновича сослали, он насторожился. Значит, книги могут не все. Если даже зарыться в них по самую макушку, это тебя не спасет.

Губеры разъехались в разные стороны. В ссылку с Петром Константиновичем отправились жена и дочка. Некоторое время в Ленинграде оставались сыновья, но потом началась война.

До этого Костя и Саша считали врагами тех, кто запретил отцу жить вместе с ними, но теперь вырисовался противник покрупнее. Казалось, если с ним справиться, остальные исчезнут сами собой.

Барбарис тоже пошел в военкомат. Всю жизнь он был рядом с Губерами, но сейчас им пришлось расстаться. Каждому определили свой фронт.

Это добавляло переживаний. Весь день бежишь, стреляешь, бьешь немцев. В паузах вспоминаешь своих близких. Мысленно обращаешься к кому-то из них и вроде как разговариваешь.

Еще он мечтал о Питере. При этом видел не Адмиралтейство или Казанский собор, а свою телефонную книжку. А в ней – вся его жизнь! Набираешь любой номер, и прошлое возвращается.

На фронте важнее всего, как лягут карты. Повезет – останешься жив. Род войск тоже имеет значение. Одно дело пехотинец, а другое – артиллерист. Артиллериста защищает орудие, а пехотинец – и орудие, и солдат.

Хотя Саша, Костя и Барбарис попали в пехоту, но ранения оказались несущественные. Да и как без них, если постоянно под огнем? Сколько ни пригибай голову, а уберечься невозможно.

Без шрамов тоже не обошлось. Ну и орденов было по числу шрамов. После войны наш преподаватель долго не снимал форму. «Вот, мол, я, – словно говорил он, – через все прошедший, но все же живой». – «Да, да», – дружно позвякивали ордена, и это означало, что у него начинается новая жизнь.

В Питере осуществилось то, что грезилось между боями. Нашлась телефонная книжка. Ее спасло то, что она такая маленькая. Спряталась в уголке письменного стола и дождалась хозяина.

Книжка потемнела лицом-обложкой и покрылась морщинами-царапинами, но цифры отлично читались. Одним номерам он улыбался, как старым приятелям, а другие узнавал смутно. Тут ничего не поделаешь: бывало, запишешь номер, а продолжения не случится. В мирное время люди пропадали без повода, а в военное уезжали в эвакуацию или уходили на фронт.

Почему у него не было Сашиного телефона? Скорее за ненадобностью. Когда видишься почти ежедневно, звонить необязательно. Так уж у них повелось: если очень надо, ждешь на улице, а не очень – заходишь еще раз.

Ничего не оставалось, как отправиться к Губерам. По дороге поиграть в игру «узнаю – не узнаю». Этот дом помню, а тот забыл. Нет, тот тоже помню, но бомбы совсем его покалечили.

До войны ленинградцы казались ему невзрачными. Вот идет какой-нибудь служащий Ленгаза мимо пышных особняков. Сразу ясно, что он здесь по ошибке. Что навсегда тут только Растрелли и Росси.

Теперь город и люди стали похожи. Всем досталось, и каждому нужно участие. Правда, общее настроение благоприятное. Людей, может, меньше, но улицы не пусты. Чаще всего спешат по делам, но кто-то прогуливается. Порой не в одиночку, а парами.

А уж как Барбарис обрадовался, когда встретилась компания! Вместе шли не двое, а четверо. Один громко разговаривал и даже размахивал руками. Он уже забыл, как это бывает: все же четыре года его учили вытягивать руки вдоль тела или держать в них автомат.

Наш преподаватель приближался к дому Губеров, и его настроение улучшалось. Вот наконец знакомая дверь. На ней та же медная табличка; хотя она пережила войну и ссылку хозяина, но не потеряла своего блеска.

После ареста Петр Константинович нигде не упоминался, но табличка ничего не скрывала. Так прямо и говорила: «П. К. Губер», словно он все еще известный литератор, а не политический ссыльный.

Почему табличку не постигла участь того, чье имя она носит? Видно, просто не дошли руки. Зато друзьям и соседям мерещилось обещание: «Сейчас его нет дома, – так они читали эту надпись, – но он обязательно вернется».

Барбарис приложил палец к звонку и нажал изо всех сил. Видно, звонок его помнил и откликнулся знакомым треньканьем.

В это время в квартире что-то происходило. Кто-то долго ходил, а потом отстегивал цепочку. Наш преподаватель поправил гимнастерку и выпрямился перед дверью, как перед зеркалом.

Вскоре дверь открыл человек в военной форме. Это был не Петр Константинович и не кто-то из его сыновей, но Борису Александровичу показалось, что его ждали.

Эту квартиру он знал до последней трещины на обоях, но что-то в ней непоправимо изменилось. Куда-то подевались шкафы, стулья, столы. От библиотеки остались пустые полки. Видно, их тоже должны были увезти, но еще не успели этого сделать.

Наш будущий преподаватель увидел в руках военного Сашину телефонную книжку и окончательно пал духом.

Конечно, это была та самая книжка. Когда-то они купили две одинаковые в магазине на Невском. Его приятель выбрал коричневую, а он – зеленую.

Военный спросил имя и фамилию и стал медленно переворачивать страницы. Посмотрел раз, потом еще. Не нашел ничего среди записей и принялся искать между строк.

На его лице читалось разочарование. Тогда он попробовал подойти с другой стороны: спросил номер телефона и стал снова листать. Дошел до последней страницы и отложил книжку в сторону.

Скорее всего, военный думал о том, что все же они не какая-то банда. Велено руководствоваться телефонной книжкой, и он это требование исполняет.

Если бы брали всех, кто сюда приходил, не было бы никаких проблем. Даже этот юноша признал бы свою причастность. Уж вы не сомневайтесь! Все они сперва отмалчиваются, а применишь силу, прямо сыплют фамилиями.

Словом, кто только не признавался. Тут же компания особая. Эти только и делали, что разговаривали. Причем если бы обсуждали роман, получивший Сталинскую премию! Интересовались иностранным да к тому же норовили прочесть в подлиннике. С этой целью упражнялись в знании языков.

Если мы заглянули в голову военному, то надо сказать и про такую дилемму. Казалось бы, если уж очень надо, впиши телефон сам! Кто-нибудь так и сделает, но у него есть принципы. Он тут не для того, чтобы увеличивать очередь, а ради того, чтобы ее соблюдать.

Военный поразмышлял, вновь повертел книжку и сказал Барбарису: «Идите». Это не значит, что его тут же вычеркнули. Напротив, где надо появилась пометка: а вдруг им придется встретиться еще?

До дома наш преподаватель едва не бежал. Все ждал, что к нему подойдут, возьмут под руки, попросят в машину. Мол, не желаете ли прокатиться? По крайней мере в одну сторону обещаем комфорт.

Барбарис вошел в квартиру, зажег свет, лег на диван. Первая мысль была о том, что Саша, наверное, тоже не записал его номер. Это ли не подтверждение, что близкие люди всегда действуют сообща?

Сколько раз пуля пролетала рядом, а он думал: «Не моя». Что-то такое случается и в мирной жизни. Казалось бы, в западню может быть только вход, и вдруг обнаруживается выход. Сам не веришь тому, что оказываешься на свободе.

Как-то наш преподаватель цитировал Мандельштама:

Когда наступила оттепель, стало ясно, что не такая она железная. Запели птички, потекли ручьи. Даже из Большого дома просачивалась информация. Барбарис узнал, что старший Губер умер в лагере, а Саша после войны попал в тюрьму. Так что не зря понадобилась эта телефонная книжка: записанные в ней люди составили созданную его другом антисоветскую организацию.

Вот на этом я закончил рассказ. Можно было оглядеться по сторонам. В основном пассажиры тихо беседовали. Видно, обсуждали что-то незначительное. Ведь только я повышал голос и бурно жестикулировал.

Я подумал, что было бы правильно, если бы эти люди тоже узнали историю Барбариса. Интересно, как они будут реагировать? Наверное, кто-нибудь спросит: «А где это – Петербург?», другой же не к месту вспомнит Эрмитаж.

Нет, лучше оставить их в покое. Про Питер я еще объясню, а как рассказать про шарманку? Про то, что сто раз она исполнит одну мелодию, но однажды случится сбой, и тогда мы сможем передохнуть.

Чтобы исповедовать культ прошлого, надо быть молодым. Ведь тут нужно воображение. Представьте, Вальтер Скотт сидит за столом, целит перо в бумагу и думает: «Кто сегодня погибнет, а кто избежит опасности?» В нем спорят чувство и долг. Долг велит следовать за фактами, а чувство говорит: то, что ты выдумаешь, будет лучше реальности!

Где-то с него спросили бы: король сказал не это, а то! А посмотрите, как он у вас одет! Где его любимая шляпа, которую упоминают источники?

Все это не смущает ни романиста, ни его читателей. Пусть герои говорят то, что придет в голову автору. Что касается шляпы, то к черту шляпу! Куда эффектней, когда голова не покрыта и волосы развеваются от ветра.

Вот почему никто из ловцов блох не удостоился памятника, а монументы автору «Айвенго» стоят по всей Шотландии. Один из них находится в Глазго на Джордж-сквер. В центре колонна с писателем на вершине, а вокруг десяток скульптур поменьше. Военный, выигравший битву при Балаклаве… Участник войны с Наполеоном… Премьер-министр, которого никто не помнит по имени… Эта компания существует для того, чтобы мы знали: вот они, а это Он.

Значит, дело не в исторической точности. Куда важней пример отношения к действительности. С легкой руки Вальтера Скотта Шотландия – это не только то, что есть, но и то, что, возможно, было. Здесь ко всему примешивается память о легендарном прошлом. Шотландцы смотрят на холмы и поля, и этот пейзаж продолжается в историю страны.

Может, потому здесь поняли Берсудского? Он ведь тоже сочинитель. Вот как лихо у него получается: возьмет вполне реалистические утюг или кастрюлю и сотворит нечто невозможное. Точнее, возможное лишь там, где этим предметам предстоит жить.

В Шотландии «белых ворон» называют «черными овцами». При этом никаких предубеждений. Их не побивают камнями и не наставляют на путь истинный. Даже не ограничивают в правах. Можно не писать романы и не делать кинематы, а просто быть не таким, как все.

Кстати, почему «черные овцы»? Если белые вороны – это оксюморон, нечто практически нереальное, то черные овцы существуют. Конечно, светлых больше, но такие тоже встречаются. Хотя бы по две-три особи на стадо.

Таков первый урок, который Вальтер Скотт преподал согражданам. Сочиняйте, господа! Если хотите доказать, что существуете, сделайте что-то, что отличит вас от других.

«Черная овца» на то и черная, что сразу бросается в глаза. Отсюда многочисленные соблазны. Вы видите реакцию и начинаете подыгрывать. С этим связан второй урок. Жить надо не только той жизнью, что у всех на виду, но и той, что внутри.

Речь прежде всего о личном пространстве. О том, что каждый из нас носит с собой (или в себе), и о том, что является местом вашего проживания. О ком-то говорит дом или квартира, а о Вальтере Скотте – имение.

Оказавшись тут, сразу вспоминаешь Пушкина. Хотя квартира на Мойке не худший вариант, но все же не замок. Ни тебе оборонительных башен, ни коллекции оружия, ни собственной церкви.

Кстати, зачем писателю оборонительные башни? Вряд ли на случай осады критиками и поклонниками. Наверное, это знак того, что тут живет исторический романист. Кому-то важна современность, а его мысли занимают давно завершившиеся споры в королевском семействе.

Так что без башен ему никак. Как бы вы узнали, что хозяин вроде как живет в истории? То есть он, конечно, тут, вместе с детьми и супругой, но в то же время в мире рыцарей, трактирщиков и аббатов.

Каково находиться внутри своих текстов? Ощущать шотландскую историю все равно что дом. Не дом как таковой, а твой собственный. Тот, в котором живешь ты и в то же время твои персонажи.

О личном пространстве говорит и памятник на эдинбургской Принсесс-стрит. Башен тут нет, но есть колонны. Они с четырех сторон держат крышу, а выше поднимается шпиль.

Это не замок, а скорее храм. Ну а в нем писатель – главная святыня. Потому и разрешено ему больше, чем героям других монументов. Те едва не позируют перед прохожими, а он расположился по-домашнему. Голова чуть вскинута, в руке перо. Ждет счастливой минуты, когда из его мыслей что-то произрастет.

Да, еще у его ног разлегся пес. Симпатичный такой дог, самых благородных шотландских кровей.

У меня скромный опыт наблюдения за известными людьми, но все же один пример могу привести. Как-то, в бытность завлитом, я приехал к Владимирову на дачу. Оказалось, вечером ему надо в Ленинград. На предложение ехать в поезде Игорь Петрович только ухмыльнулся. Мы вышли на шоссе, он поднял руку, и тут же подъехало машин десять. Все прямо-таки рвались везти такого пассажира.

Владимиров отмахнулся от «Москвичей», ткнул пальцем в «Волгу», и мы отправились. Конечно, денег у него не взяли, но он расплачивался разговорами. Всю дорогу его расспрашивали о театре.

Или вот такая история начала мая семьдесят девятого года. Числа не помню, но знаю, что этот день для Игоря Петровича был мрачный: утром он и множество питерских театральных людей хоронили Владимира Александровича Сахновского.

Владимиров не просто приятельствовал с Сахновским – среди ленинградских критиков это был его главный сторонник. И вот сторонник ушел совсем не старым. Кто теперь укажет ему на недостатки и восхитится находками? Желающих хватает, но смущает одно – чтобы иметь на это право, требуется, по выражению Игоря Петровича, «одна группа крови».

Так вот, иду по Владимирскому проспекту. Вдруг вижу «Волгу» шефа. Почему-то он припарковался не у Театра Ленсовета, а ближе к Невскому.

Ничего не подозревая, заглядываю в окно. Там сидит Владимиров, склонив голову на руль. Ни на кого не обращает внимания. А вокруг – чуть ли не волнение. Двое-трое прохожих его узнали и остановились рядом.

Потом мне рассказывали, что другие тоже заглядывали. Было это в разное время, так что, возможно, он просидел час или два.

Слава не может длиться бесконечно. После развода с Фрейндлих Владимиров жил не на Рубинштейна, а в небольшой квартирке на Жуковского. Это пара остановок до театра. Хотя его «Волга» никуда не делась, он предпочитал перемещаться троллейбусом.

Думаю, общественный транспорт привлекал его тем, что по дороге он мог перекинуться словечком-другим с пассажирами. Конечно, собеседников у него хватало, но это был чистый эксперимент. Что-то вроде того случая, когда мановением руки Игорь Петрович остановил десять машин.

Свидетель его поездок рассказывает, что Владимиров шутил (а уж это он умел как никто), но успех был скромный. Пассажиры слушали, улыбались и возвращались к своим делам… Если бы на его месте был кто-то другой, они бы реагировали так же.

Опять вспомним эдинбургского Вальтера Скотта. Этот памятник рассказывает о том, что такое слава. Писатель вознесен над толпой и сверху наблюдает ее бурление. Впрочем, и толпа на него смотрит. Его одиночество и печаль становятся достоянием любого прохожего.

Непросто принадлежать всем – и себе. У эдинбургского Вальтера Скотта это получается. Думаю, для Игоря Петровича это тоже долго не было проблемой. Все же много десятилетий все нарастающей известности.

Как это связано с принципами шотландцев? Им тоже хочется быть первыми и лучшими, но не в ущерб частному существованию. Они смотрят на романиста, коротающего время с псом, пером и рукописью, и думают: если он отгородился, то, может, и я так смогу?

В первые годы в Глазго у Эда и Тани была квартира и всякие бытовые обязанности, но вроде как между прочим. Все время отнимала «Шарманка». Лишь недавно они озаботились «личным пространством» и даже решили этот вопрос практически.

В Герване был приобретен дом с садом. Если же иметь в виду, что в пяти минутах есть море, то с морем. Ну и, следовательно, с маяком. А также с тем, что они называют «пупочкой» – небольшим крутобоким островом, который при любой погоде виден на горизонте.

Вот чего им не хватало: тишины, клумб с цветочками. Все это пришло как озарение. А затем прибавилось: мы кое-что понимаем в искусстве, но еще не знаем, что такое сад! И еще такая мысль: как, наверное, хорошо пройтись вдоль берега. Кормить чаек и ждать, когда в воде мелькнет тюленья спина.

Уж как Жаковская умеет во все внести ясность (об этом еще будет сказано), но существование в большом городе не бывает упорядоченным. Только в Герване наконец понимаешь, что такое правильно организованная жизнь.

Каждое утро у Тани и Эда такой ритуал. Она спрашивает мужа: «Покормил курéй?», словно все это происходит где-нибудь в деревне под Новгородом. Он спохватывается и несет очищенные семечки малиновкам и скворцам. Затем они расходятся по своим комнатам.

Вот почему она сердилась, когда я говорил, что буду обедать только вместе со всеми. Да это же покушение на чужое время! А если ты проголодался, а другие нет? Что ж, бросить все только затем, чтобы составить тебе компанию?

Как видно, это у меня от детского сада. Именно там были получены первые уроки коллективизма. Все делалось сообща: ели, играли, ходили гулять. Только отвлечешься на что-то постороннее и сразу получаешь подзатыльник.

Да и в пионерском лагере доставалось, и опять же не без причин. Такие, как я, только мешают. Представьте: все идут строем, а двое-трое постоянно спотыкаются.

Существует русская идея, и, наверное, есть идея английская. На эту роль может претендовать английский газон. Триста лет травинки подтягивались, старались держаться одной линии и все же образовали ровную поверхность. Так здесь формируются внутренние правила. Они не являются готовыми, а вроде как прорастают.

Если в России предпочитают коллективность (прежде сказали бы «соборность»), то здесь ценят privacy. Частная жизнь тут регламентирована едва ли не больше, чем у нас общественная. Такое положение утверждалось долгое время и наконец стало нормой.

Словом, среди прав на разные свободы есть и право на «личное пространство». Вы его не лишаетесь, даже обзаведясь семьей. Позволяется иметь не только секреты от жены или мужа, но и собственный бюджет. Поэтому вы не прячете деньги за бачком в сортире, а гордо помещаете на счет в банке.

Многие наши привычки шотландцы воспринимают как покушение на «отдельность». Например, манеру заходить в гости без предупреждения. Для того чтобы это сделать цивилизованно, надо долго вести переговоры. Когда все условия будут согласованы, вам назначат день и час.

Да и людям, страдающим диабетом, здесь живется легче. Вообще-то я не люблю говорить на эту тему, но в Шотландии иначе нельзя. Это первое, о чем следует сказать официанту. Если он проигнорирует вашу информацию, то в другой раз вы встретитесь в суде.

Существуют глобальные права, но есть такие крохотные, как право на болезни. Или упомянутое право иметь заначку. Если следовать этим принципам, то вас перестанут «доставать» (говорят, это слово произошло от фамилии Достоевского). Ну и вы не будете вести изматывающих разговоров.

Поэтому здесь так ценят Оскара Уайльда. Прямая спина, взгляд через монокль, каскад уколов… Вот, действительно, воплощение отдельности! Этого человека в России назвали бы лишним, а тут он самый необходимый.

Эти принципы распространяются не только на подобных людей. Если вы не высокомерный денди, а, к примеру, ворона, ваша независимость будет защищена.

Да, да, ворона. Причем не какая-то прикормленная, а живущая сама по себе. Где-то в других местах ваша свобода является приговором: если вы перестаете летать, то вам не поможет никто.

В шотландском Обществе по предотвращению жестокости к животным решили, что все живое имеет право на понимание. Пусть вы жили как вольная птица, но, стоит вам заболеть, вас будут лечить так же, как самую благополучную кошку.

Как это происходит? Вы идете по улице и видите больную ворону. Прижатые к тельцу крылья чуть подрагивают. В глазах читается: «Я уже не надеюсь на помощь». Сколько наших соплеменников погибло потому, что люди считали себя выше животных.

На сей раз будет иначе. Вы говорите: «Потерпи, друг!» – и набираете телефонный номер. Затем появляется скорая помощь. Где больной? Вот он, убегает. Не верит, что ему хотят добра. Что ж, врач не гордый. Поймает, перевяжет лапку. Если помощь больше не требуется, отпустит восвояси.

В Шотландии не считают независимость достоянием немногих. Потому у местной вороны гордыни не меньше, чем у Оскара Уайльда. Вот как вытягивает шею, крутит головой! Что ж, право имеет. Еще утром ей казалось, что все пропало, но тут явился Deus ex machina – «Бог из машины», и силы появились опять.

Как-то вечером в Эдинбурге мы пошли на выступление нашей отечественной Pussy Riot. Происходило это в зале университета, одного из самых старых в Британии. Внутри здания с массивными, чуть ли не крепостными стенами обнаружилось пространство для рок-концертов и спортивных состязаний.

Атмосфера была совсем не академическая. Множество людей стояли в духоте и тесноте. Впрочем, сплочения не получилось. Больно далеки от здешних реалий наши проблемы.

Музыка и есть музыка. Она заставляла двигаться на месте, то руками, то ногами включаться в действие. Вряд ли кто-то в эти минуты думал о России или хотя бы вспоминал Достоевского. Скорее всего, эти люди слышали только ритм.

В финале, правда, публика немного встрепенулась. Вопрос, прозвучавший со сцены, был прямо обращен к ней.

Основной персонаж и главная исполнительница Мария Алехина рассказывала историю своего ареста и тюремного заключения.

Что только ей не пришлось испытать! Наконец в камеру вошла смотрительница. «Гражданка Алехина, – сказала она, – вы свободны».

Если с Алехиной обошлось, то со зрителями не все понятно. Поэтому сильный прожектор направился в зал. Только что освобожденная героиня спросила: «А вы свободны?»

Представляю, что было бы, если бы это прозвучало, например, в Лужниках. Как бы все заволновались, сколь бы разными оказались ответы! Шотландцы тоже отвечали, но без энтузиазма. Наверное, потому, что есть материи, о которых не принято говорить вслух. Это все равно, что поинтересоваться: что вы делаете в своем «личном пространстве»?

Вот еще один пример того, какие мы разные. Что ж, тут ничего не поделаешь. Ведь даже местная ворона, как уже сказано, никогда не договорится со своей российской родственницей.

Жизнь в Глазго рассчитана по минутам, а в Герване времени слишком много. Состояние расслабленное. Люди ленятся ходить по улицам и предпочитают сидеть дома. Если появятся один или двое прохожих, значит, в холодильнике кончилась еда и они спешат в магазин.

Таня всегда найдет собеседников. Можно поговорить о «Шарманке», садовом хозяйстве, местной администрации. Я уже не удивлялся, что все тихо ждут поезда, а она уже с кем-то беседует.

Следовательно, Герван – это мы сами. Надо только захотеть, и город станет не тихим и маленьким, а шумным и большим.

В отличие от жены Эд больше молчит. Куда красноречивей он в своих работах. Причем не только в тех, что созданы из дерева или железа. Бывает, что-то напишет. Эти заметки, конечно, не кинематы, но что-то общее есть.

Очень важно одно признание. Оказывается, когда он создает птиц и зверей, то представляет людей. Бывает и наоборот. В одном его тексте Таня – лошадь, а в другом – пчела. Нечто громоздкое – и практически невесомое. Правда, в любом из этих обличий она занята тем же, что и всегда: связывает, уговаривает, пытается сделать лучше.

«Я обратился за помощью к своей артели, во главе которой стояла лошадь по имени Татьяна – обыкновенная лошадь с четырьмя ногами, одной головой и одним хвостом, но с абсолютно нечеловеческими способностями. Она гениально координировала усилия человеческих душ, в том числе душ усопших. Кроме того, она лихо стучала копытами по тому, что позже получило название компьютера, вела бухгалтерию, лаяла на заказчиков, таскала бревна и по ночам читала Бердяева».

А это из письма Тиму Стэду (осталось немного, и о нем будет рассказано). Много лет нет на свете автора лучших в мире столов и стульев, а Эд с ним не наговорится. Задается вопросами вроде такого: «Кстати, сообщи, на какой звезде ты обитаешь? От Сатурна направо или налево?» Тут-то он и сообщает, что «Татьяна превратилась в пчелу. Летает по саду, сажает, пересаживает, удобряет, вскапывает, опыляет. Кормит птиц, и иногда мне перепадает».

Следует сказать, что все так и есть. Имеют место и усилия тяглового животного, и скорости повсюду снующего насекомого. Эти заботы Таня называет «менеджментом». Что касается прежних ее занятий – режиссуры и критики, то она о них вспоминает редко. Зачем писать статьи или ставить спектакли, если можно организовать саму жизнь?

Когда у Тани что-то не выходит, она мрачнеет и погружается в себя. В ее «я решаю эту проблему» нет ничего похожего на чиновничью отписку. Скорее вспоминаешь божественное «Да будет свет».

Опять повторю – круг ее забот очень широк. Прежде всего «Шарманка». Постоянно чреватые ремонтом произведения Эда. Ну и дом с садом. Здесь надо быть особенно внимательным. Уедешь дня на два, а тля тут как тут. Берешь опылитель, и растения вновь цветут и пахнут.

Вместе с насаждениями в саду выросли постройки; в одной находится мастерская Эда, а в другой ее «офис». Так она именует большой куб, открывающийся с двух сторон. Это именно то, что нужно для ее астмы: тепло, сухо, воздух гуляет свободно. К тому же возникает отличная перспектива: работаешь за компьютером, а краем глаза наблюдаешь за жизнью мужа и сада.

Все было бы отлично, если бы не извечный конфликт менеджера и художника. Все же одно дело ее чувство реальности, а другое – его полеты наяву. Есть о чем пошуметь! Эти перебранки заканчиваются одинаково. Покричат-покричат, и все же Эд примет точку зрения жены.

Об этом рассказывает кинемат «Никодим». Почему не «Эдуард»? Наверное, потому, что тут нет ничего портретного. Что-то железное при сложении образует голову, руки и ноги. Изображены и органы: например, там, где должны находиться легкие, в линзе от старого телевизора булькает вода.

На голове Никодима что-то вроде тарелки, которую можно считать шляпой. На ней сидит маленькая птичка и хлопает крыльями. У вышесидящей голос тонкий и вроде как извиняющийся, а у нижестоящего – грубый и резкий.

Птичка, что называется, «капает на мозг», но Никодим не отступает. При этом, как вы понимаете, они неотделимы друг от друга, а значит, этот спор навсегда.

«Никодим» был последней работой Эда в России. В Шотландии он вряд ли бы сделал такой кинемат. Конечно, и сейчас они с Таней ссорятся, но все же не так. Возможно, сказывается возраст. А еще то, что много лет они живут в стране, где отдельность ценят больше, чем сходство.

Нам, мужчинам, трудно без такого руководителя, но так и тянет показать самостоятельность. Каждый раз это заканчивается если не провалом, то большой неловкостью.

Как-то я пошел с Эдом погулять вдоль моря и на нас напала большая овчарка. Испугались мы, затем собака, потом ее хозяева. Зато домой возвращались как герои и еще несколько дней делились впечатлениями.

Иначе говоря, Берсудскому без Тани не обойтись. Не только потому, что при ней собаки ведут себя тихо. Не менее важно, что за тридцать лет жизни в Шотландии он не выучил английский. Когда надо что-то сказать, из‐за его спины выходит жена и все объясняет.

Не все принимают эту странность. Как-то в Галерее современного искусства в Глазго королева Елизавета захотела увидеть автора «Титаника». Таня сказала, что познакомиться можно, а поговорить никак. Королева строго взглянула из-под своей вечной шляпы с полями и чуть ли не топнула ножкой.

Мало того что Эд не говорит по-английски, но и у меня с языками проблемы. Непросто передвигаться в таком составе. Когда мы отправились в Эдинбург, Таня расписала, что, где и когда. Например, в автобус садитесь в одиннадцать двадцать, а выходите через пятнадцать минут.

Для людей, страдающих географическим кретинизмом, такая инструкция спасительна. Когда нам хотелось свернуть направо, мы вытаскивали бумагу. Оказывалось, не вправо, а влево. Так повторялось множество раз. Наверное, мы бы и сейчас бродили по городу, если бы не ее план.

Тем удивительней, что мы потерялись. Ну а она, конечно, нас спасла. История эта настолько выразительная, что ее надо рассказывать медленно.

Дело в том, что Таня оставила нас вынужденно. В это время знаменитый английский актер Саймон Кэллоу (тот самый, что играет в фильме «Четыре свадьбы и одни похороны») устраивал ланч для своих друзей. Берсудского тоже звали, но как с ним разговаривать? Вот почему Эда прикомандировали ко мне.

На ланч пригласили двух руководителей театральных фестивалей, что директору «Шарманки» тоже небезразлично, но все же важней удовольствие зрителя. Увидеть Кэллоу в ресторане столь же интересно, как на сцене. Хотя за столом он отдыхает от ролей, но иногда сделает такой жест, что сразу ясно: да, это талант.

Перед ланчем Саймон играл спектакль по уайльдовскому письму из тюрьмы. Его Уайльд не был застегнут на все пуговицы и не цедил репризы через губу, а метался и взывал к богу и черту. В ресторане взбешенный и обиженный герой исчезал и превращался в одного из самых ярких английских интеллектуалов. Начинались разговоры о Михаиле Чехове, о Юрском, о Додине. И, конечно, об Уайльде. А раз об Уайльде, то о человеческих страстях.

Кэллоу не просто интеллектуал – человек думающий, но писатель – человек записывающий. Притом не из тех, кто говорит о себе и ни о ком больше, но любитель распутать давно завязавшиеся узлы.

Нет ничего противоположней существованию в лучах рампы, чем сидение в архиве. За свой интерес ты не получишь аплодисментов и даже простой благодарности. Откроешь что-то важное, порадуешься удаче и продолжишь поиски.

Когда жизнь для зрителя Саймона утомляет, он обращается к старым документам. Горит лампа, бумага отсвечивает желтым, прошлое с тобой беседует… Так он сочинял книги о Диккенсе и Орсоне Уэллсе. Об Уэллсе целых три тома! Театральные люди их вряд ли прочтут, а он их написал. Показал, что голова актера не только в руках и ногах, но и там, где ей следует находиться.

Вот такой он разнообразный, этот Кэллоу. Настоящий амбидекстр. То есть столь же правша, сколь и левша. Человек, равно хорошо себя чувствующий наедине с собой и со зрителями.

В наших краях такой уровень демонстрировал Сергей Юрский. Может, только в архивах он не работал, а все прочее ему было под силу. Кстати, Таня очень хотела их познакомить, но что-то не сложилось.

Об этом я говорю для того, чтобы подчеркнуть, как ей не повезло. Вот она отключила мобильник, расслабилась, превратилась в слух и зрение. Когда же под конец встречи мобильник включила, то сразу раздался звонок…

Сперва надо сказать, что в это время мы с Эдом завершали поход по Национальной галерее Шотландии. Оставалось забрать в гардеробе его рюкзак.

Кто же знал, что у гардероба не один, а два выхода! Первый ведет туда, где его ждал я, а второй – на другую сторону здания. Эд рванул туда, где меня не могло быть. Стоит, волнуется. Ну и я переживаю. Ситуация едва ли не тупиковая. Это у Лобачевского параллельные прямые пересекаются, а в жизни это случается редко.

Наконец Таня узнала о том, что случилось, и помчалась нас спасать. Жаль оставлять интересный разговор, но такова ее миссия. Большинство людей заняты собой, а она другими.

Думаю, следующая история вас уже не удивит. Мы собирались на озеро Лох Ломонд. Спускаемся из «Шарманки», видим машину Таниного сына Сережи, на которой ездили два дня подряд. Открываем багажник, загружаем вещи. Немного удивляемся, что багажник забит, а вчера был свободен.

Тут из‐за угла появляется человек. Кажется, он не шотландец, а итальянец. Ведь шотландцы не размахивают руками, а этот размахивает и быстро говорит. В голосе преобладает восхищение. Вот, думаю я, первая встреча с поклонником! Видно, он объясняет, как приятно видеть автора кинематов.

С каждой фразой темп нарастает. Только что он не знал, куда деть руки, а сейчас едва не танцует. Может, мы бы и заподозрили неладное, если бы он не улыбался. «Вы сделали мой день! – говорила его улыбка. – Если день так начался, дальше все пойдет как по маслу!»

Слева направо: Э. Берсудский и С. Юрский. Театр «Шарманка», Глазго. 1999 г. Фото Т. Жаковской

Появилась Таня и все прояснила. Сережина машина стояла рядом, а мы загрузились в чужую. Еще хорошо, ею не воспользовались. А так бы сели – и ищи-свищи! Если бы, конечно, не задержала полиция.

О рассеянности Эда сказано достаточно, а теперь поговорим о том, какой он трогательный.

Опять вспомним Юрского. Как-то он заехал в Глазго и даже давал в «Шарманке» концерт. Перед отъездом сидели-выпивали. Всем было так хорошо, что он предложил Эду перейти на «ты».

Сергей Юрьевич объяснил, что для этого следует сделать. Сперва надо выпить на брудершафт. Если затем произнести: «Ты говнюк!» – то это снизит торжественность момента.

С первой частью они справились легко, а на второй Эд затормозил. Слишком многое у питерских связано с Юрским. Если в семидесятые годы вы интересовались театром, то прежде всего из‐за него.

Вот почему Берсудский испытывал смущение. Юрский сидел на расстоянии вытянутой руки, но дистанция была непреодолима. Казалось, гость играет на сцене, а он находится в зале.

Теперь понимаете, почему Эд замер – и ничего не сказал. Следовало прожить ночь с этой идеей и тогда решиться.

На другой день Юрский ехал в аэропорт. Когда появился Берсудский, он уже сидел в машине. На сей раз все вышло как нельзя лучше: Сергей Юрьевич открыл окно, чтобы поздороваться, а Эд крикнул: «Ты говнюк!»

Все это я рассказываю к тому, что автор кинематов существует в своем ритме. Не быстро и не медленно, а так, как велит чувство. Вряд ли кто-то сможет его поторопить. Здесь нужно спокойствие и терпение.

В тот приезд Сергей Юрьевич так надписал свою книжку: «Татьяне Жаковской в честь ее победы над всеми обстоятельствами мой привет и поцелуй в день рождения в г. (надо же!) Glasgow. 25.10.99». Это он высказался по поводу того, что они все преодолели. Прежде всего она. Эд делал кинематы, а Таня все повторяла: «Я решаю эту проблему», и наконец проблема была решена.

О смерти Юрского я узнал буквально посредине фразы. Только написал: «Еще в тот приезд Сергей Юрьевич…», заглянул в Фейсбук и прочел о его уходе. Для всех питерцев, населяющих эту книгу – для Тани и Эда, да и для меня, автора, – это событие столь огромное, что невозможно говорить ни о чем другом.

Да и другие ни о чем другом говорить не могут. Френдлента переполнена фотографиями и воспоминаниями… Так бывает во время поминок. Кажется, что, пока мы говорим, перебивая друг друга, что-то можно изменить.

Таня по своей привычке прирожденной домостроительницы сразу начала строить дом. Ее нынешняя постройка – сайт памяти Юрского. Странно, что не в Питере или Москве, а в далеком Герване возникает этот интернет-мемориал.

Видно, это значит, что мы живем в одном пространстве. Когда по обе стороны земного шара чувствуют одинаково, то расстояния перестают существовать.

Мне тоже следует сказать несколько слов. Тут важны воспоминания, но еще существенней чувство причастности. Дело в том, что в Питере семидесятых годов это имя звучало как пароль. Ты называл своего любимого актера, и больше ничего не нужно было объяснять.

Как известно, Станиславский говорил о «Я в предлагаемых обстоятельствах». На сей раз «Я» – это Сергей Юрьевич, а «предлагаемые обстоятельства» – наша с вами общая жизнь.

Вряд ли что-то новое можно сказать об обстоятельствах. Как обычно, шарманка повторяла один мотив. Если чем-то это история отличается, то поведением героя. Собой он оставался не раз и не три, а всегда.

У каждого свой сюжет отношений с Юрским. Что у меня, что у Тани и Эда. Для них Сергей Юрьевич еще и человек схожей судьбы. Многие ругали шарманку, не соглашались с музыкой и словами, но мало кто отважился на поступок. Так ли важно, что он уехал в Москву, а они – в Шотландию? Главное, с этих пор жизнь разделилась надвое.

Недавно я искал какую-то книжку у себя на полках, потянул одну, вытащил сразу две, и из той, что мне не нужна, выпала бумажка. Видно, когда-то она служила закладкой. На ней я прочитал:

Тысячу лет я не вспоминал об этом, как вдруг все увидел отчетливо. Прежде всего зал Смольного с огромным портретом Ленина работы Бродского. Владимир Ильич кого-то приветствовал (не исключая участников здешних собраний) и при этом улыбался своей доброжелательно-хитроватой улыбкой.

Мои ощущения были похожи на те, что испытал писатель Меттер, присутствовавший на собрании, на котором уничтожали Зощенко и Ахматову. Израиль Моисеевич написал, что, оказавшись в этом зале, он вроде как «вошел в цитату», настолько узнаваемыми были здешние интерьеры.

В это время мне было двадцать лет, не так давно я стал завлитом малой сцены Театра Ленсовета. Игорь Петрович Владимиров, большой любитель неординарных решений, взял на работу студента третьего курса. Сейчас никто не обратил бы на это внимания, но тогда многие недоумевали.

Надо хотя бы коротко рассказать о том, как это случилось. Тем более что тут есть связь с другими сюжетами. Именно отсюда начинается мой путь к этой книге.

Со второго курса я печатался в газете «Смена». Писал не только о Театре Ленсовета, но об этом коллективе особенно тепло. Наконец в сентябре 1975 года вышла моя рецензия на спектакль «Люди и страсти». Оказалось, в театре ее прочли, причем на самом высоком уровне.

В это время Владимиров мучился тем, что не выходит сценическая композиция (потом она получит название «Как нарисовать птицу»), которую предполагалось поставить на малой сцене. Игорь Петрович пытался подключить разных людей, но работа все равно не шла. Тогда он обратился к уже упоминавшейся секретарше Миле.

– А как фамилия того парня, который написал про «Люди и страсти»?

На этот вопрос Мила ответила:

– А я с ним вчера пила.

Надо признать, она сказала правду. Случилось это на дне рождения Татьяны Жаковской, героини всех предыдущих глав этой повести. Поэтому все произошло стремительно. Меньше чем через час я был в Театре имени Ленсовета.

В кабинете Владимирова стояли три стула с очень высокой спинкой – такие встречаются только в шекспировских постановках или в королевском замке Стерлинг в Шотландии. По одну сторону письменного стола сидел Игорь Петрович, а по другую, на самом краешке стула, я. Вообразите, мы беседовали. Более того, он делился со мной своим замыслом.

Его задание я выполнил к утру. Затем последовал гонорар. Владимиров предложил мне стать завлитом малой сцены. Жест был королевский, а эпоха – социалистической. В те времена все происходило по плану. Если же объявлялся лозунг «Пятилетку в четыре (или в три) года», то это меня не касалось.

Около года я ходил на работу, занимал кабинет, звонил разным людям от имени театра, но зарплату не получал. Наконец все было согласовано и я увидел свою фамилию на доске объявлений. Тут и случилось собрание в Смольном. Конечно, идти следовало Владимирову или директору, но они находились на гастролях. Было решено, что будет неправильно, если никто не пойдет, и отправили меня.

Это собрание мне было не только «не по чину», но и не по возрасту. Моя шевелюра выделялась на фоне большого количества лысин. Эти люди пережили террор, блокаду и эпоху борьбы с «безродными космополитами», а я еще не испытал ничего.

Принадлежность к числу аутсайдеров подчеркивало и отсутствие галстука. Кажется, я единственный из присутствовавших мужчин пренебрег этим атрибутом солидности. Но что поделаешь, если галстуки я не люблю. Никогда их не ношу и на сей раз себе не изменил.

Сам себя ловлю за руку: а как же случай в райкоме партии? Да, соглашаюсь с собой, что было, то было, и вскоре мы об этом поговорим.

Пока же вернемся в Смольный. Не буду описывать, сколько раз требовалось показать паспорт. Понятно, что эта процедура предполагает очередь. В ней я стоял вместе с известными в Питере людьми. Кое-кто был мне знаком. Если бы это происходило в другом месте, мы бы улыбались друг другу, а сейчас сухо кивали.

Было в этом что-то от собрания масонской ложи. На лицах читалась гордость за то, что они не просто писатели, артисты и музыканты, а вроде как представители.

Наконец все вошли и расселись. Не помню, что происходило вначале. Наверное, обычные для такого собрания вопросы: кто, когда и в какой последовательности. После этой преамбулы на трибуне появился Григорий Романов.

Нынешний читатель больше знает Александра и Николая Романовых, а Григорий совсем забыт. А ведь из‐за этого человека, возглавлявшего Ленинградскую партийную организацию с 1970 по 1983 год, из города уехали Райкин, Юрский, Яновская и Гинкас. Сделал ли он что-то еще, уже никто не вспомнит, а это останется навсегда.

Романов был маленький и круглый. Было интересно наблюдать, как он взмахивает руками, и Ленин за его спиной тоже взмахивает. Так они и существовали в унисон: Владимир Ильич улыбался, а этот смотрел скорее мрачно.

Если вы считаете, что советская власть несовместима с игрой, то я постараюсь вас разубедить. Уж насколько серьезен был Григорий Романов, но его выступление предполагало интерактив.

Поначалу не было ничего интересного. То-то совершили, там-то поучаствовали, в том-то приблизились к осуществлению вековой мечты. Зал это слушал вполуха. Стоило же перейти к имеющимся недостаткам, как все насторожились.

Начал он с того, что «группа антисоветски настроенной молодежи передала в Лениздат альманах „Лепта“».

Да, была такая идея у неутомимого Бориса Ивановича Иванова – составить сборник из текстов непубликующихся литераторов, принести его в издательство и посмотреть, что из этого выйдет.

Что ж, результат оказался значительным. Первый человек города не только упомянул об этом, но сердито посмотрел на участников собрания.

Теперь можно было переходить к другим темам, как тут раздался голос: «Не слышу!» Это было невиданной дерзостью. Казалось, сейчас нарушителя дисциплины возьмут под руки и выведут из зала. Удивительно, что выступающий не только не выразил неудовольствия, но решил уточнить.

«Повторяю по буквам», – сказал Романов и произнес что-то вроде «Леонид… Елена… Петр… Трофим». Самое главное было оставлено под финал. Последнюю букву он расшифровал как «Аврора».

Затем оратор перешел к этому журналу. Вроде и не собирался, но товарищ из публики подсказал, и дальше пошло-поехало.

Еще Романов сказал, что верхние этажи домов по Московскому проспекту отданы под мастерские художников. Каждый вечер он едет этим маршрутом и удивляется, что окна темные. Жаль, затем не последовало объяснение, как можно видеть так далеко. Наверное, машина была с открытым верхом и он в ней стоял.

Как бы то ни было, художники были уличены в том, что они манкировали прямыми обязанностями. Вместо того чтобы в красках воспевать эпоху, направлялись в кино или гости. Возможно даже – под водку и огурчик – жаловались на то, что хотят рисовать яблоки на столе, а не Ленина на трибуне.

Особенно невыносимым было то, что Романов в своей речи приложил моего любимого поэта. Он сказал так: «Поэт Александр Кушне`р в стихотворении „Аполлон в снегу“ пытается протащить…» Что-то там Александр Семенович протаскивал нехорошее. Такое, от чего может зашататься гигантское здание империи.

Особенно запомнилось неправильное ударение. Это было все равно что сказать: «Кушнер, еврей». А еще прибавить, что этим объясняется то, почему этот потомок «овцеводов, патриархов и царей» чувствует себя в нашем климате как Аполлон в снегу.

Я, кстати, сидел в последних рядах и все слышал отлично. Так что есть смысл вновь вспомнить «нарушителя спокойствия». Ясно, что такие «перформансы» предполагают подготовку. Так и вижу репетицию с участием Романова. На ней кто-то вроде режиссера предложил: «Может, так?» – а «исполнитель» эту идею поддержал.

В это время была произнесена фраза о том, что «надо спорить по решенным вопросам». Так было сказано в ЦК партии тогдашнему руководителю ленинградского телевидения Борису Максимовичу Фирсову, после того как он разрешил первый в СССР прямой эфир.

Как и положено, передачу долго репетировали, все оценки и мнения были согласованы, но потом кто-то соблазнился новой возможностью и произнес то, чего не следовало говорить.

Вот почему «надо спорить по решенным вопросам». И играть в такие игры, в которых победитель заранее определен.

Все, о чем я сейчас рассказал, – это, конечно, присказка. Чтобы вы еще раз оценили, в какую нехорошую эпоху мы жили.

Юрского на собрании не вспоминали, и это вполне соответствовало его тогдашнему положению. Неприятности у него начались с того, что его вроде как вычеркнули. Если по радио называли поставленный им спектакль, то без имени режиссера. Его вроде как предупреждали: сейчас не такое время, чтобы арестовывать, но настроение можем испортить.

Как известно, инициатором травли Сергея Юрьевича был тот самый маленький человек, который стал невольным конкурентом Ленина на портрете. Он был хозяином Ленинграда, и от него зависело, кому можно жить в этом городе, а кому нет.

Надо знать, кем был Юрский для нас. Хороших актеров в это время хватало, но никто из них не был настолько свободен. Вот выходит человек на сцену, и сразу видно: да, он такой. Не исполнитель чужих заданий, а самостоятельный творец.

Отдельность свидетельствовала не об одиночестве, а, напротив, о тесных связях с публикой. В «Горе от ума», его первой большой удаче, он рассказал историю своего поколения. Это была история людей оттепели, чей «век», говоря словами Тынянова, «умер раньше них».

Кстати, эта мысль относится не только к далекой эпохе, но и к самой близкой. Оцените сходство тыняновского вывода и строчки из песни Б. Г.: «Рок-н-ролл мертв, а я еще жив». Значит, это актуально для каждого поколения – одна эпоха уходит, а люди ее не догоняют, продолжают следовать старым привычкам.

В спектакле Товстоногова тема объявлялась до начала действия. На занавесе режиссер поместил пушкинское: «Черт догадал меня родиться в России с душой и талантом». Зрители еще рассаживались, но уже ощущали главный конфликт. Впрочем, эпиграф просуществовал лишь до конца первого прогона. Обкомовская комиссия, не смутившись того, что запрещает классика, велела фразу убрать. Уже не царь выступал в качестве цензора, а чиновники вроде смотрителя училищ Луки Хлопова или – берите выше! – Молчалина.

Отсутствие цитаты искупалось тем, что Юрский эту тему играл. При этом никакого «осовременивания». Чацкий не носил джинсы и свитер, как Высоцкий-Гамлет, но был представителем зала. Как-то это соединялось – человек начала девятнадцатого века и в то же время один из нас.

Разумеется, мы были ему благодарны за понимание. В последнем классе школы я был принят в члены Общества юрскистов, которое создала моя тогдашняя приятельница Катя Эткинд. Общество было тайное (по крайней мере, мы никому особенно о нем не рассказывали), и главным его смыслом была любовь к артисту. Мы смотрели все, что он делает, а потом говорили: «Все-таки он гений! Как замечательно он сказал это! А как ответил то!»

Это чувство сохранялось и в последующие годы. Поэтому, когда я узнал о том, что Сергей Юрьевич уезжает в Москву, мне захотелось сделать что-то такое, что пусть не изменит его решение, но хоть немного оттянет наше общее с ним расставание. Конечно, возможностей у меня было мало, вернее всего одна: я стал говорить Владимирову, что было бы замечательно предложить Юрскому постановку.

На столе у Игоря Петровича как раз лежала пьеса Аллы Соколовой «Эльдорадо», и он был не против того, чтобы она шла на малой сцене. Кто будет ставить? Назывались разные фамилии, но что они против того, кто недавно поставил «Фантазии Фарятьева» в БДТ? Так что конкурентов у Юрского просто не могло быть.

Стыдно признаваться в своих ходах и уловках, но, как говорится, из песни слова не выкинешь. К тому же не забывайте, что это театр. А театр – это такое заведение, в котором царит диктатура. Поэтому, если хочешь чего-то хорошего, сделай так, чтобы твоя идея приглянулась первому лицу.

Это и есть основная задача завлита. Актер обращается к зрительному залу, писатель – к читателям, а завлит – к главному режиссеру. В их разговорах наедине вызревают важнейшие планы и решения.

Фарятьев – С. Юрский, Александра – Н. Тенякова. «Фантазии Фарятьева» А. Соколовой. БДТ. 1976 г. Фото Н. Горловой

Чтобы чего-то добиться от Владимирова, следовало напомнить ему о происхождении. Мол, самое время протянуть руку товарищу в беде. Сделать так, как подобает настоящему русскому дворянину.

Можно было не знать о дворянских корнях Игоря Петровича, но просто на него посмотреть. Действительно, «последний из могикан»! Казалось бы, после трех революций и нескольких войн такие особи должны исчезнуть. Или, по крайней мере, слиться с фоном.

Возможно, ему помогла актерская профессия. Останься он инженером-кораблестроителем, из‐за такой внешности у него было бы много проблем.

Владимиров и у себя в кабинете выглядел эффектно, а уж когда надевал дубленку, конкурентов у него не могло быть. Людей таких габаритов в Питере единицы, а эта дубленка точно была единственной. На нем она выглядела не хуже, чем шуба на кустодиевском портрете Шаляпина. После того как он привез ее из Болгарии, за ним закрепилось прозвище Барин. Впрочем, не меньше подошло бы Князь – так за глаза называли Ивана Бунина.

Это не значит, что такой человек должен себя ограничивать. То, что у обычных людей выглядит как нарушение нормы, у него становится привилегией. При таком росте, благородном лице, седой шевелюре позволителен явный живот.

Бывает, человек принадлежит к племени «белых ворон» (или «черных овец»), но это понятно не сразу. А тут достаточно взглянуть, чтобы убедиться: все люди как люди, а один – отмеченный. Умеющий так жестикулировать и держать спину, что сразу видна порода.

Вот сколько было поводов для моего комплимента! Правда, это сейчас я логично излагаю, а тогда действовал наобум. Руководствовался тем, что люблю обоих – как Юрского, так и Владимирова.

Шеф Юрскому звонить не стал, но поручил мне организовать встречу.

Я, конечно, обрадовался, но в то же время смутился. Мне тут же представилось, как я звоню, а трубку берет Мольер или Фарятьев. Почему я так робел? По отношению к Игорю Петровичу я уже не ощущал себя зрителем (все-таки мы ежедневно виделись), а в случае с Сергеем Юрьевичем зрительское преобладало.

Помог мой преподаватель по Театральному институту, литературовед и театральный критик Евгений Соломонович Калмановский. Он о Юрском не раз писал и поддерживал с ним дружеские отношения.

Калмановский, как и Юрский, был человек отдельный. Их обоих отличали особенности интонирования, которые делали речь похожей на кардиограмму. Тут были подъемы и спады, одно специально подчеркивалось, а другое никак не выделялось.

Если вы не общались с Евгением Соломоновичем, то лучше привести в пример Сергея Юрьевича. Все знают, что актер свою речь то замедлял, то ускорял. Какое-то одно слово вдруг выходило на первый план. На месте запятой возникала точка или точка превращалась в запятую.

Юрский не просто читал того или иного автора – он его переформатировал. Возникал новый текст, который вспоминается наравне с первоисточником.

Представляю, что бы о Сергее Юрьевиче написал Юрий Тынянов. Здесь к месту было бы положение 1924 года о «единстве и тесноте стихового ряда», о том, что смысл слова в стихе не равен его значению в словаре.

Каждый большой мастер являет миру свою интонацию, но тут была не одна интонация, а множество. Действительно, «единство и теснота». Что-то вроде перевода на другой язык: не только каждая фраза, но и сама ее конструкция становилась произведением актера.

Евгений Соломонович не подражал Юрскому. Он вообще ни на что не претендовал. Его спектакли для одного или двух знакомых исполнялись по ходу жизни. Их можно было увидеть хоть в коридоре ВТО, хоть в очереди в кассу в Лавке писателей.

При этом некоторые впечатления и интонации сегодня вспоминаются так, будто это было вчера.

Слева направо: в первом ряду – председатель профсоюзов работников культуры Петербурга Н. Головская, председатель комитета по культуре Петербурга Е. Драпеко; во втором ряду – стоит И. Владимиров, сидит Е. Калмановский. Санкт-Петербургский дом актера. 1993 г. Фото П. Маркина

Например, Евгений Соломонович произносил не «Фрейндлих и Владимиров», а «Фрейндлихова и Владимирцев». Несложную фамилию Игоря Петровича он совсем упрощал, но зато Алиса Бруновна превращалась чуть ли не в иностранку. Казалось бы, для чего это, а ведь в этом сочетании изысканности и прямолинейности, безусловно, есть резон.

Или он спрашивал моего отца: «Как наш малчик?» Именно так, без мягкого знака. Столь же красноречиво выходило «Хо-ро-шо»: это было одобрение не формальное, а очень личное, которое можно выразить только так.

Еще сравните «трепещущую лань» со «все еще трепещущей ланью». Это же совсем другое дело! В первом случае речь о молодой особе, а во втором – о даме старше среднего возраста, которая хочет держать фасон.

Однажды Евгений Соломонович пришел на спектакль на малой сцене, а после него расщедрился и подарил свою книгу. Написал что-то одобрительное мне, а потом прибавил: «После упоительного спектакля» – по крайней мере, так я эту фразу прочитал. Я удивился, но обрадовался – все-таки проняли Самого! – и об этом Игорю Петровичу рассказал. Кажется, тот тоже был доволен. Возможно даже, простил Калмановскому его прежние уколы.

Книгу я сразу прочел и поставил на полку. Лет двадцать пять не держал ее в руках. Вдруг она попалась мне на глаза. Открываю и вижу: «После упоителного спектакля». Снова нет одной буквы, а уже что-то меняется. По крайней мере, о полном восторге не приходится говорить.

Словом, я обратился абсолютно по адресу. Юрский доверял Калмановскому, и вскоре день и время были согласованы.

Прежде чем рассказать о том, как Юрский пришел к Владимирову, два слова о месте действия. Кабинету Игоря Петровича, как знают все, кто в нем бывал, предшествовали большая комната и небольшой предбанник. Из предбанника дверь вела в туалет.

Когда Сергей Юрьевич появился, Игорь Петрович находился в туалете, где пытался отстирать пятно с лацкана своего лучшего пиджака. Так, с пиджаком в руках, одновременно продолжая теребить лацкан, он вышел навстречу Юрскому.

Сергей Юрьевич сразу оценил мизансцену и сказал после паузы:

– Игорь Петрович, вы привинчиваете новый орден?

По взгляду Владимирова я понял, что мой план если не провалился, то скоро точно провалится. Игорь Петрович явно смутился. Все режиссеры, приходившие в его кабинет, начинали с расшаркиваний, и так продолжалось до конца разговора. Бывало, смеялись, рассказывали анекдоты и даже валяли дурака, но инициатором всегда был он.

Юрский был настроен благодушно и эту тему развивать не стал. Он сказал примиряюще:

– Орден у нас с вами примерно один и тот же.

Все-таки договоренность была достигнута. Правда, разговор протекал не без сложностей. Особенно нервно обсуждали то, кто будет играть главную роль. Юрский говорил, что видит в этой роли только Владимирова, а Игорь Петрович настаивал на Алексее Розанове.

Все закончилось так, как это чаще всего бывает в театре. То есть не так, как подсказывает здравый смысл. Дело не в шутке Сергея Юрьевича (хотя она тоже, возможно, не поспособствовала), но в куда более серьезных причинах. Скорее всего, Игорь Петрович посоветовался с директором (или еще повыше), и ему все растолковали. «Своим» же Владимиров объяснил это так: Юрский, видите ли, требует, чтобы играл он, а ему хочется, чтобы эту роль сыграл Розанов.

«Эльдорадо» поставил другой режиссер. Кстати, сперва действительно репетировал Розанов. Казалось бы, все предвещало среднюю постановку. Думаю, Владимиров на это и рассчитывал – именно с такого уровня проще всего брать старт.

Игорь Петрович посмотрел чужую работу, произнес что-то одобрительное в адрес актеров и режиссера, а на следующий день назначил репетицию. Ну и потом работал столько, сколько нужно для того, чтобы о прежнем варианте спектакля напоминали только текст и декорации. Впрочем, декорации он тоже изменил – одно переставил, а другое убрал.

Главное – Владимиров ввел себя на главную роль. Так что встреча с Юрским не прошла даром: роль пожилого писателя, который пытается оглянуться на пройденный путь, он все же сыграл.

Самым незавидным было положение репетировавшего до этого режиссера, но Игорь Петрович пришел ему на помощь. На вопрос «Кто останется на афише?» он ответил так, как полагается русскому дворянину: «Конечно, на афише будете вы».

Что касается Юрского, то он с семьей переехал в Москву. В столице, как теперь понятно из его интервью и воспоминаний, его тоже не очень ждали, но все же это было лучше, чем Ленинград.

Думаете, финал? А вот и нет. Только я решил, что сюжет исчерпан, как дочь Игоря Петровича Варвара и главный редактор «Петербургского театрального журнала» Марина Дмитревская попросили меня стать составителем книги о Владимирове. Вслед по электронной почте стали приходить материалы. Среди них – текст Юрского, написанный специально для этого издания[2].

Вот эти странички передо мной. Нет многих запятых и некоторых букв, но зато есть неподдельное чувство. Не случайны слова прописью и восклицательные знаки! Видно, Юрский интонирует – примерно так, как он это делал на сцене.

Первую роль в профессиональном театре Сергей Юрьевич сыграл в спектакле «В поисках радости». Это и одна из первых работ Владимирова в БДТ. Впрочем, ни тот ни другой не чувствуют себя учениками, а Игорь Петрович и просто настроен решительно: кто-то застрял бы на «застольных репетициях», а он, по свидетельству Юрского, этот этап благополучно миновал.

«Представленный нам Товстоноговым, – пишет Юрский, – безмерно обаятельный молодой Игорь Владимиров, сказал: „Пьеса мне очень нравится. Надеюсь, вам тоже. Сейчас мы ее прочтем по ролям и завтра начнем репетировать. Учите текст“.

И все!!! И на этом закончился знаменитый „ЗАСТОЛЬНЫЙ ПЕРИОД“, который в угоду „системе“, традиции и, говоря попросту, лени длится в театрах иногда месяцами, а иногда и годами!»

Кстати, и потом Игорь Петрович «застольный период» перепоручал вторым режиссерам. Появлялся он тогда, когда, по его выражению, актеры «вставали на ножки» и переходили на сцену. Для него это было принципиально: уж если разбираться, то не только в смыслах, но и в пластике, ритме, световой партитуре.

Кажется, в этом спектакле Владимиров впервые показал себя главным режиссером. Не по штатному расписанию (в БДТ он числился режиссером-стажером), а по сути. Он решал конкретную задачу – ставил спектакль, но в то же время нащупывал главную для актера тему.

«Это я – Олег Савин, – вспоминает Юрский, – „молодой Пушкин, пишущий стихи и живущий в коммунальной квартире в 50‐е годы двадцатого века в Советском Союзе“ (так был сформулирован режиссурой этот образ)».

Как известно, следующим «Пушкиным» Сергея Юрьевича стал Чацкий, и за это он получил одобрение от самого Эраста Гарина. «Качалов играл в Чацком Грибоедова, мне Мейерхольд сказал, что в Чацком надо играть Кюхлю, – приводит Юрский его слова в книге «Кто держит паузу». – У вас, по-моему, еще не все получается, но я понял, чего вы хотите: вы Пушкина играете в Чацком».

Как говорится, «три пишем, два в уме». С тех пор Пушкин для актера стал вроде как внутренним персонажем. Конечно, никакого портретного сходства. Его героев сближала с поэтом внутренняя свобода. Ну и общность обстоятельств: все они жили в не подходящее для этих качеств время.

Зато когда Сергей Юрьевич читал «Онегина» или «Нулина», Пушкин выходил на первый план. Перед нами был не памятник поэту с его вдохновенным жестом, а лично Александр Сергеевич. Казалось, это его пластика, улыбка, способность переходить от радости к грусти.

Заметьте, Владимиров почувствовал это авансом. Увидел не только конкретного персонажа, но и все, что за ним может последовать. Еще учтите, что это пятьдесят седьмой год. Следовало еще многое накопить, чтобы это проявилось.

Цитата на занавесе в «Горе от ума», в которой заявлялась тема «поэта и черни», была не только запрещена, но и прочитана по верхнему слою. Ведь для того, чтобы понять ее глубину, следует знать контекст.

Вот этот фрагмент из письма Пушкина жене: «Брюллов сейчас от меня. Едет в Петербург скрепя сердце; боится климата и неволи. Я стараюсь его утешить и ободрить; а между тем у меня у самого душа в пятки уходит, как вспомню, что я журналист. Будучи еще порядочным человеком, я получал уж полицейские выговоры и мне говорили: vous avez trompé и тому подобное». Ну и наконец: «…черт догадал меня родиться в России с душою и с талантом! Весело, нечего сказать».

Вечная претензия начальства: vous avez trompé, Вы не оправдали. Или: потрудитесь еще, чтобы все-таки оправдать. Вот чего для Чацкого-Юрского не существовало. Поэтому Молчалин – Кирилл Лавров постоянно удивлялся: среди тех, с кем он водил знакомство, такие особи не встречались.

«Внутренний герой» важен не только для сцены. Юрский и в жизни вел себя так, что письмо Пушкина сразу припоминалось. Чем это закончилось, известно всем. Правда, уязвленный Сергей Юрьевич бежал не «вон из Москвы», а «вон из Ленинграда».

Можно было бы перейти к новому этапу жизни Сергея Юрского, если бы не одно свидетельство о его Чацком. Владимир Гандельсман, родившийся и живший в Питере и уже давно перебравшийся в Нью-Йорк, вспомнил в своих стихах «Горе от ума» на сцене БДТ. Целиком это стихотворение вы найдете в интернете, а я приведу только те строчки, которые имеют отношение к моему рассказу.

Не пропустите то, как соединяются темнеющая набережная со служебным театральным светом (он действительно синеватый). Дальше все это переходит в «экзаменационный воздух». Почему «экзаменационный»? Потому что экзамен предполагает напряжение. А еще потому, что в одну эпоху своей жизни вытягиваешь билет про «Горе от ума» (в год премьеры спектакля Гандельсман заканчивал школу), а в другую тебя спрашивают: «Где ж лучше?» – и ты отвечаешь: «Где нас нет».

После этих слов начинается темнота автобуса, увозящего зрителей, и буквально сразу мы приезжаем, то есть оказываемся в парадной – одном из немногих мест того коммунального времени, где можно было найти уединение.

Что тут происходит? А вот то самое, что обозначает слово «вздрогнём». Глотнем портвейна, и его горечь пронзит на полминуты. Впрочем, что еще можно сделать в честь режиссера и актеров?

Как видите, в этом тексте много самого разного воздуха, и, вместе взятый, он превращается в воздух времени.

О Владиславе Игнатьевиче Стржельчике (сразу представляю, что вслед за медленным подъемом на имени-отчестве следует быстрый спуск на фамилии) тут немного. Правда, его Репетилов, который «весь в мыле» и «влезет без мыла», виден отчетливо. И все же больше всего эти строки о той приподнятой манере игры, которая отличала дотовстоноговский БДТ. Именно этот стиль благодаря Стржельчику «еще жив».

Можно сказать, что всегда жовиальный актер (так я его всегда воспринимал) тут перебегает из прошлого в настоящее, из Петербурга в Ленинград, из ситуации грибоедовской пьесы в шестидесятые годы двадцатого века. В следующей строке происходит нечто столь же неожиданное: побег Чацкого из Москвы превращается в отъезд Юрского из Питера. Ощущения от этих событий совпадают: всякий раз кажется, что назад пути нет.

О том же, о превращении спектакля в реальность, сиюминутности в классику, говорит и финал стихотворения. В нем «законодателями мнений», некоей последней инстанцией становятся знаменитые старики этого театра.

Рядом с «Ленинградом» или «батареей» в стихотворении присутствуют слова из грибоедовского времени, все эти «раде» вместо «рады» или «молвить» вместо «говорить». Так что не только Стржельчик или Юрский, Чацкий или Репетилов, но сам этот текст вроде как раскачивается между прошлым и настоящим.

Если же опять вернуться к Юрскому, можно сказать, что его отъезд тоже стал символом. Вот что такое незабываемый семьдесят седьмой: в этот год Сергей Юрьевич уходит из БДТ и переезжает в Москву.

Итак, для Юрского начался новый период. Обиды не то чтобы забылись, но ушли на задний план – чтобы победить новый город и новый театр, надлежало смотреть вперед. Вскоре резко рванет сама жизнь, так что оборачиваться совсем не будет времени.

«Потом… началась или, можно сказать пошла широким шагом (скорее даже – скачками!) другая жизнь. Я бывал на спектаклях Владимирова в Ленсовете, нечасто, но бывал. Совсем редко Игорь Петрович заглядывал в БДТ. Не будем измерять масштабы, но было время параллельного взлета этих двух театров. У каждого была своя публика. А у каждого из нас была своя жизнь с новыми (иногда очень даже крутыми) поворотами. Зина Шарко уже не была моей женой. Шли десятилетия. Сломалась система советской власти. Мы жили уже в другой стране с другим названием. Мы жили теперь в разных городах. А Алиса Фрейндлих уже не была женой Игоря Владимирова».

Об «Эльдорадо» Сергей Юрьевич не упоминает. То ли в воспоминаниях о предотъездных хлопотах этот сюжет затерялся, то ли он его намеренно пропускает. А то выходит что-то вроде рифмы: сперва Владимиров предложил постановку, но потом взял задний ход, а затем вновь предложил и опять не сложилось.

Непростым человеком был Игорь Петрович. Я бы сказал, контрастным. Наверное, поэтому он так любил несочетаемое. Когда герой его спектакля грустил, то не сомневайтесь – сейчас будет весело. Ну а если возникала лирическая тема, то дальше жди массовую сцену.

Александр Моисеевич Володин рассказывал мне, что, прежде чем приступить к «Дульсинее Тобосской», Владимиров и Фрейндлих позвали его поговорить. Ну и выпить, конечно. Ведь все, что по трезвости видится как в тумане, под рюмочку проясняется.

Так вот, сидят они на кухне. Рюмка уже далеко не первая. Тут Владимиров как хлопнет кулаком по столу и говорит:

– Это будет как балаган.

Ну а Фрейндлих его не перебивает, а обращается вроде как к себе:

– Это будет как молитва.

На протяжении вечера так повторяется несколько раз: балаган! молитва! Затем кулак опускается на стол. И снова: молитва! балаган!

Самое удивительное, что все так и получилось. Тишина и смех в этом спектакле не противоречили друг другу, а вроде как дополняли.

После целого ряда удач, таких как «Дульсинея» и «Люди и страсти», Владимиров стал поглядывать на вершины, которые прежде казались недостижимыми. Чуть ли не каждый год он теперь объявлял, что театр вскоре примется за «Короля Лира».

У Игоря Петровича были все основания сыграть короля. Все же опыт соответствующий. Ученики называли его «батькой» и «хозяином», остальные – «шефом», и это значило, что ему нет равных. К тому же, как уже сказано, в нем чувствовалась порода. Человек со столь примечательной внешностью вроде как рождается для того, чтобы стать первым лицом.

Почему он все время откладывал постановку? Возможно, смущала громада текста. К тому же слишком сложным казался перевод Пастернака. Хотелось чего-то такого, что легко ляжет на язык.

Чтобы упростить, у Владимирова была переводчица Полина Мелкова. Она была не только женой главного художника театра Анатолия Мелкова, но едва ли не членом труппы. Не хуже актеров могла почувствовать ритм. Вялое под ее пером становилось энергичным, длинное – сжатым как пружина.

Из раза в раз «Лир» переносился на более поздние сроки, а сам Владимиров все больше приближался к главному герою. Особенно ясно это стало тогда, когда из театра ушла Алиса Фрейндлих, а вслед за ней Леонид Дьячков, Анатолий Равикович, Ирина Мазуркевич, Валерий Кузин, Ефим Каменецкий. Этих актеров, а не только бывшую жену он имел право считать родственниками – такую большую жизнь они прожили вместе.

В труппе оставалось немало одаренных людей, но родственников среди них было мало. В переводе на язык шекспировской пьесы эта дилемма читалась так: насколько существенна верность Шута, если изменили Регана и Гонерилья?

Признаваться в этих мыслях Владимиров не хотел. Прощаясь с каждым, он делал вид, что все нормально. Со стороны могло показаться, что это его решение, а не того, кто уходит.

Никто не видел его униженным (Юрский пишет, что он обладал «покоряющей внешностью победителя»). Так же вели себя и его персонажи. «Голый человек на голой земле» – это не про простодушного Гаева и даже не про пьяницу Багорыча из «Вы чье, старичье?». Герой мог быть забывчив или постоянно пьян, но это не отменяло значительности жестов и поз.

Теперь он сомневался, что ему надо играть короля. Слишком велика опасность, что зрители это поймут буквально. Мол, он, Владимиров, строил свое государство, добился его процветания, но подвели подданные. Не пожелали будущее делить с ним.

У режиссера есть возможность не признаваться в том, что его мучит. За него это сделает актер. Не знаю, какие варианты были у Игоря Петровича, но в конце концов он остановился на Юрском.

Тут поневоле разведешь руками. Ведь конкурентов, как мы уже поняли, Владимиров терпел с трудом. Любил пошутить на тему того, что у режиссера есть только две радости. Когда он сам поставит хороший спектакль – и провалится спектакль у соседа.

«Вторые режиссеры» в Театре Ленсовета были («не царское дело» выполнять черновую работу), но на роли «первых» они редко претендовали. В знак особой милости раз в пару лет кому-то позволялось что-то поставить. При этом не всегда (вспомните историю с «Эльдорадо») это заканчивалось так, как намечалось.

Лучше всего, если спектакль был средний. То есть неконкурентоспособный. Или детский, присутствующий на афише особняком. В случае если постановка была не средней и не детской, режиссера ждали неприятности. Иногда Владимиров вмешивался в работу (и тем самым уменьшал чужое присутствие), но порой разрешал играть. Так Семен Спивак поставил удачный спектакль с Еленой Соловей в главной роли и после премьеры был уволен.

Понимал ли Игорь Петрович, как никто другой наделенный юмором, что тут существует пародийность? Некоторые его попытки настоять на своих правах отсылали к классическому примеру. Об одном таком случае пишет Елена Соловей: «Наконец, Владимиров вызывает меня в кабинет и говорит, что многие актеры недовольны работой со Спиваком. На это я отвечаю: „Игорь Петрович, а чего вы хотите от меня? Я очень довольна“. Надо сказать, что, хотя меня взяли в штат, я была свободным человеком. То есть могла уйти в любой момент. Поэтому я сказала: „Игорь Петрович, голубчик, я же киноактриса. У меня было столько замечательных режиссеров. Я работала с Михалковым, со Швейцером. Я их всех люблю, и я всем благодарна. Я очень признательна за работу с вами. И точно так же сейчас мне интересно работать с Сеней“. На это Игорь Петрович совершенно замечательно сказал: „Ты понимаешь, что в театре есть хозяин?“ Я сказала: „Да, понимаю“. Он говорит: „Ты понимаешь, что хозяин – я?“ Я говорю: „Да“. – „Ну, ты это понимаешь?“ – „Да, конечно, вы вольны делать все, что хотите, но я к этому отношения не имею. Вы меня спрашиваете о моем отношении к Спиваку – я очень его люблю, мне интересно с ним. Он очень много мне дает. Он меня многому научил“. – „Но ты понимаешь, что я хозяин?“ – „Да“. На этом мы закончили нашу беседу».

Неужто Владимиров не чувствовал, что этот диалог напоминает знакомую пьесу? Может, она не принадлежала к его любимым текстам, но для того, чтобы сдать в институте экзамен по «Русскому театру», он ее точно читал. Мог, кстати, видеть на сцене: спектакль Станиславского и Немировича «Царь Федор Иоаннович», которым открылся Художественный театр, играли до сорок девятого года.

Так вот, в пьесе Алексея Константиновича Толстого Годунов и Федор разговаривают примерно так, как Соловей и Владимиров:

Кстати, ответ Владимирова, как и Федора, однозначен. Да, царь (или король). Не только по положению, но и потому, что он может разрешить себе то, что не каждому разрешено.

Иначе этот диалог не понять. Еще надо помнить, что это разговор руководителя театра и актрисы кино. Как видите, актриса ведет себя независимо – даже в обращении «голубчик» чувствуется пренебрежение иерархией. Конечно, она благодарна Владимирову, но это не умаляет ее признательности Швейцеру и Михалкову.

Вот что значит существовать «в театре как киноактриса». Все же кино – искусство вольное. Подчиняешься режиссеру лишь до того момента, пока картина не завершена. Потом начнутся съемки другого фильма и ты подчинишься вновь.

Иначе в театре. Пусть главный сам пригласил режиссера, но вскоре он будет косо на него поглядывать. Больно полюбили его актеры. Трудно пережить, что чужому человеку они говорят то же, что недавно тебе.

Как мы помним, первый опыт сотрудничества с Юрским закончился не лучше, чем история со Спиваком. Еще хорошо, что все произошло до начала работы. Казалось бы, сюжет исчерпан, но Игорь Петрович решился на вторую попытку.

Может, дело в дворянских генах, к которым я когда-то взывал? Или, что почти то же, генах королевских? Конечно, имеют значение и давние отношения. Не перечислить поводов, чтобы сказать, да еще так тепло, как однажды вышло у Сергея Юрьевича: «Орден у нас с вами один».

Не забудьте, что все питерские руководители театров были учениками Товстоногова. Это действительно лучшая в Ленинграде режиссерская школа. Впрочем, причастность не только открывала возможности, но и накладывала обязательства. Вы вроде как заявляли, что и дальше будете следовать намеченным руслом.

Представьте, что у себя в театре вы король, а за его пределами – вроде как князь. Один из трех-четырех товстоноговских фаворитов. Он вас породил, но может и убить. Стоит сделать что-то не так, и вы лишаетесь его покровительства.

Документальная повесть Юрского о Товстоногове называется: «Четырнадцать глав о короле». Сергей Юрьевич пишет о нем как о руководителе труппы, а я хочу сказать о его влиянии в городе. По сути, это был еще один центр власти. Уж как Романов недолюбливал режиссера, но даже это не могло изменить его положения.

Король необязательно вмешивается сам. Он может просто сказать: «Прием окончен». Так в спектакле Юрского Людовик говорил Мольеру. У короля – Олега Басилашвили были скользящие интонации. Казалось, он обращается не к собеседнику, а куда-то вдаль.

Людовик был сосредоточен на недоеденной курице. Мольер интересовал его куда меньше. Да и зачем тратиться лишний раз? Все, чему следовало случиться, произойдет само собой.

Вообще невнимание часто эффективней внимания. После того как Товстоногову рассказали, что главный режиссер ленинградского ТЮЗа Зиновий Корогодский непочтительно отозвался о «Холстомере», его судьба была решена. Вскоре Корогодскому понадобилась поддержка, но помочь ему было некому. Он лишился поста и едва не попал за решетку.

И. Владимиров – Он. «Эльдорадо» А. Соколовой. Театр имени Ленсовета. 1978 г. Фото В. Васильева

В случае с Юрским Товстоногов тоже не сделал ничего особенного. Думаю, в личных беседах даже выражал сочувствие. Его невмешательства оказалось достаточно для того, чтобы ситуация стала необратимой.

Видно, школа Товстоногова – это не только секреты профессии, но и тайны долгого нахождения во главе своих коллективов. Многое Владимиров воспринял от него. Что, впрочем, не исключало не только ревности, но и несогласия.

Пригласив Юрского, Игорь Петрович намеревался поправить учителя. А заодно рассказать о свойствах власти. О том, как власть казнит и как прощает. Ну и о том, как король лишился всего и оказался в положении самого несчастного из своих подданных.

Что-то такое Алла Соколова написала, а Владимиров сыграл в «Эльдорадо». Эта пьеса – в каком-то смысле современный «Лир». В данном случае он (в списке действующих лиц так и написано: «Он») – старый писатель, который прячется от близких на даче. Сидит в большом кресле и вдруг понимает, что все зря. Не было в его судьбе чего-то такого, ради чего стоило жить.

В мысли и переживания героя врываются звуки далекой реальности. Мало того что приходит сын со своей девушкой, но еще достают радиоголоса. Особенно голос поющего Михаила Боярского. На репетиции Игорь Петрович предложил, что Писатель включает чайник, а из него на всех парах рвется песня, которая в тот год действительно звучала из всех чайников.

Почему бы не представить, что, играя этот спектакль, Владимиров подумал: вот кто будет Лиром! Для этой роли надо быть лидером в жизни – ну так Юрский и есть лидер. Да и утрат у него не меньше: шекспировский герой потерял королевство, а он – театр и город.

«Однако какая длинная жизнь была нам дана! – рассказывает Сергей Юрьевич. – Встречались мы теперь редко, случайно. Но однажды Игорь Петрович позвонил и пригласил на свидание. Перемены в себе предполагаешь, но не особенно замечаешь: они происходят постоянно и постепенно. А изменения в том, кого знал и кем восхищался в молодости… они бьют прямо в сердце. И начинаешь внимательнее всматриваться в свое отражение в зеркале.

Мы встретились у него в театре, в его кабинете.

Игорь Петрович не потерял ни обаяния, ни юмора. С ним было легко. Пошутили… повспоминали… И вдруг он в такой полувопросительной форме предложил: а не сыграть ли мне шекспировского короля Лира в его – Игоря – постановке? Я не особо удивился, в глубине души я даже это предполагал: актеру, достигшему определенного возраста и определенного положения, обязательно предложат короля Лира, кажется, никуда от него не деться. Мне уже несколько раз поступали такие предложения с разных сторон. Я отказывался, был занят другим. Но с Владимировым я чувствовал себя обязанным быть более откровенным. Я подхватил его теплую, „обсудительную“ (если так можно выразиться) интонацию: дескать, не надоели ли уж зрителям эти бесконечные старые актеры с обязательным под конец жизни королем Лиром? Не надоели ли режиссеры, вымучивающие обязательно „небывалую“ трактовку сильно заигранной пьесы? Я Шекспира играл и любил играть: был у меня Генрих Четвертый, король Клавдий, на телевидении – Кориолан, я даже самого Шекспира сыграл в пьесе Шоу, – может, достаточно? Да и вам, Игорь Петрович, действительно ли именно сейчас и именно в нынешнем репертуаре вашего театра так необходима трагедия, и именно эта? Так вот мы говорили, говорили… И почувствовал я, что сижу с очень близким мне человеком, с которым нас связывает что-то очень давнее и очень важное. Мы оба знаем, что в театре обретенный волшебный ключ открывает только одну дверь и ни к какой другой не подойдет».

Конечно, фраза о том, что зрителям надоели «старые актеры с обязательным под конец жизни королем Лиром», – это отговорка. Юрский любил играть стариков, но в данном случае речь не только о роли, но и о другом повороте судьбы. Вместе с работой предлагалось возвращение в город, который он вынужденно покинул.

Ясно представляю аплодисменты в конце «Лира», поставленного Игорем Петровичем. Это было бы чем-то вроде акции неповиновения. Вы отравляли жизнь нашему любимому актеру, а он не изменился. Все так же точен и внутренне наполнен, как в эпоху «Мольера»!

После того как Сергей Юрьевич отказался играть в спектакле, Владимиров решил пригласить его на постановку «Лира». Первое предложение он делал от своего имени, а сейчас обратился в Управление культуры. Защищался тем, что Москва Юрского хорошо приняла, но это не подействовало. Ленинград еще жил по законам острова, и столица была ему не указ.

Возможно, Сергею Юрьевичу Владимиров об этом не рассказал – уж очень скоро стало ясно, что ничего не будет. Думаю, Юрского это бы вряд ли расстроило. Не очень-то ему хотелось опять входить в одну реку. Надо ли говорить, что в первый раз ключ волшебный, а во второй – обычный. Примерно такой, как у вас в кармане. К тому же он почувствовал себя москвичом. Прошлое долго его держало, но все-таки отпустило.

Сергей Юрьевич скучал по Ленинграду (это было видно, когда, к примеру, он встречался со своим приятелем Олегом Басилашвили – при одной такой встрече я присутствовал), но на этом не зацикливался. И уж точно жизнь после отъезда ему не хотелось посвящать обиде. Слишком много вокруг куда более интересного.

Как видите, у Игоря Петровича одни мотивы, у Сергея Юрьевича другие, а у начальства третьи. Меньше всего этим людям интересны разные тонкости. Когда они прознали, что актер может вновь занять определенное положение в Ленинграде, то сразу вмешались.

Помните анекдот о льве в зоопарке (кстати, впервые я его услышал в Театре Ленсовета)? На клетке написано, что льву полагается столько-то мяса. «Съесть-то он съест, – объясняет служитель, – но кто ж ему дасть». Вот она, формула тогдашней жизни. Вы предполагали, а располагал кто-то другой. Даже Владимиров должен был подчиниться, а рикошетом доставалось Шекспиру.

Значит, дело не в том, чего хотел Владимиров и что ощущал Юрский. Главное, что мы жили между заржавевшими, с трудом вращающимися колесами. Так будет продолжаться вплоть до перестройки, но к этому времени Игорь Петрович к «Лиру» охладеет. Зачем пьеса об итогах жизни, если все только начинается?

Прибавьте еще, что в восемьдесят пятом умерла Полина Мелкова. Много лет ситуация с «Лиром» оставалась открытой, и она не спешила. Так и не продвинулась дальше первых семи-восьми сцен.

Итак, пьесу не поставили ни Владимиров, ни Юрский. Ну и не сыграл ни тот ни другой. Правда, от этой идеи Игорь Петрович не освободился. Когда в девяносто третьем в театре на Литейном вышел «Лир» Геннадия Тростянецкого, он этого не пропустил.

У Тростянецкого Лира играл Игорь Горбачев, двадцать лет возглавлявший Пушкинский-Александринский театр и недавно его покинувший. Актер выходил на сцену в костюме, похожем на тот, в котором его привыкли видеть во всех президиумах. На лацкане пиджака поблескивала звезда Героя Социалистического Труда.

Спектакль рассказывал не только о личной, но об общей истории. О том, что все приходит к своему финалу: скоро не будет ни таких наград (помните слова Юрского: «Игорь Петрович, вы привинчиваете новый орден?»), ни Лира и его государства. Все это исчезнет, прихватив с собой – точь-в-точь по Державину – «народы, царства и царей».

Последняя жена Владимирова, актриса Инесса Перелыгина, очень хотела попасть на премьеру, но муж неважно себя чувствовал, и ей пришлось у него отпрашиваться. Когда она возвращалась после спектакля, то еще из автобуса увидела Игоря Петровича, нервно шагающего по улице. Первое, что он у нее спросил: «Ну как?» Вопрос относился не к здоровью и не к настроению, а к увиденной постановке.

Уже сказано, что Игорь Петрович был человек ревнивый. Всякую оценку чужой работы он примеривал к себе. Хорошо, если сравнение было в его пользу, но так выходило не каждый раз.

Как-то во время гастролей в Москве Владимиров при мне спросил у очередного режиссера театра:

– Сходили на «Мастера» к Любимову?

– Игорь Петрович, это гениально…

Пауза. Недоуменный взгляд. Владимиров явно не в восторге.

– …но очень холодно.

Морщины уходят со лба, губы растягиваются в улыбке. Эти полфразы выводили Игоря Петровича в победители. В чем не упрекнешь его постановки, так это в холодности. Он часто повторял слова одной критикессы: кажется, сказала она, кто-то за кулисами держит ленсоветовцев, а потом как оглашенные они врываются на сцену.

«Лир» не просто заметный спектакль, но спектакль по пьесе, которой он живет уже много лет. Поэтому в работе Тростянецкого его интересовало не только решение, но и отдельные мизансцены. Возможно, спрашивая, Владимиров сопоставлял: это придумал молодой режиссер, а так бы сделал я.

Почему не пошел сам? Да потому, что очень много тут личного. Правильно ли свои сны смотреть при свидетелях? К тому же это было бы не по-королевски. Все же он первое лицо и ему не следует забывать о дистанции.

Вот чем, по словам Инессы, завершились отношения Владимирова и «Лира». Еще выразительней сюжет «закольцевался» у Юрского. Правда, Сергей Юрьевич особенно не переживал. Как он сам выразился, ему «…хотелось ехать дальше». Так он чувствовал в эту минуту да и во все время после отъезда из Ленинграда.

Впрочем, по порядку.

Волей исторических обстоятельств Григорий Романов, много десятилетий перемещавшийся на служебной «Волге», пересел в общественный транспорт. Ну а Сергей Юрьевич, хотя и владел «Москвичом», часто пользовался автобусом и троллейбусом. Именно здесь произошла их встреча. Много лет они существовали в разных измерениях и вдруг посмотрели друг другу в глаза.

«Шел троллейбус по Москве, по Бульварному кольцу, – пишет Сергей Юрьевич. – Человек в дорогой, но слегка истершейся папахе на голове поздоровался со мной кивком головы. Я ответил. Он назвал меня по фамилии и стал вспоминать Ленинград, БДТ.

А я все вспоминал – кто это? И только когда мы раскланялись и за ним стали закрываться двери, я по затылку узнал – он хозяин, первый – тогдашний!

Хотелось ли догнать, высказать невысказанное тогда? Пожалуй, нет… хотелось ехать дальше».

Любопытная деталь: истершаяся папаха. Возможно, это была та самая шапка-пирожок, которая по должности полагалась членам Политбюро. Так вот, даже папаха, полученная по разнарядке, не вечна. Поэтому среди пассажиров троллейбуса Романов выглядел как «свой».

Еще забавно, что он не называет имени Юрского, и в этом можно увидеть давнюю привычку. Если в пионерских лагерях и школах старшие обращались к младшим по фамилии, то, видно, так было и в партийных кругах.

Как уже сказано, Сергей Юрьевич на этом не застревает. Зачем выяснять отношения с тем, чего нет? Куда важнее то, что он испытывает благодарность. Именно это главное в его тексте о Владимирове.

Текст называется: «Обретение радости». Мол, радость искали и все получили сполна. Режиссер поставил хороший спектакль, а актер не только сыграл роль, но и что-то понял о себе.

Михаил Бахтин говорил о «большом» и «малом» времени. Малое – это вроде как текущая задача, а большое – «бесконечный и незавершимый диалог, в котором ни один смысл не умирает». Теперь, приступая к новой работе, Юрский порой вспоминал Олега Савина – как мы помним, этот герой, по подсказке режиссера, существовал и в «малом» времени, и в «большом».

Раз из питерских лет мы заглянули в московское будущее Юрского, надо сказать о Владимирове девяностых годов. Как уже говорилось, это не лучший его период. Режиссер Юрий Бутусов рассказывает, что на столе в его кабинете лежал журнал с фотографией Фрейндлих на обложке. Вряд ли это случайность, скорей талисман. А вдруг под взглядом бывшей жены на этом фото его дела пойдут лучше?

Он был уже очень нездоров. Хитроумное Управление культуры не сместило его с должности, но прислало подмогу. Назначило директором режиссера Владислава Пази. После ухода Игоря Петровича он станет художественным руководителем, а пока делает двойную работу: решает как творческие, так и нетворческие вопросы.

Владимиров продолжает репетировать, правда, пьесы по большей части выбирает несложные. В девяносто втором году свои задачи он совсем упростил: выпустил детский спектакль «День рождения кота Леопольда» и пьесу Рацера и Константинова «Гусар из КГБ».

На репетициях «Кота Леопольда» случилась история, которая, как и сюжет с Соловей, воспринимается как цитата. Причем тоже из Алексея Толстого. Правда, не из «Царя Федора», а из «Смерти Иоанна Грозного».

В спектакле Станиславского и Немировича-Данченко Грозный слабеющим языком просит бояр выбрать ему замену. Правда, пока слуги надевают на него шапку Мономаха и вкладывают в руку скипетр, он преображается. Привстает на постели, выбрасывает руку вперед. Это опять знакомый царь, грозный и беспощадный.

Как подобная метаморфоза выглядела в жизни Владимирова? По известному выражению, история повторяется как фарс. Или, в данном случае, как детский утренник.

Вот что рассказывает актер Александр Новиков: «Предпремьерный прогон спектакля „День рождения кота Леопольда“ был прерван роковым обстоятельством: Игорь Петрович заснул в зале. Будучи исполнителем главной роли и, соответственно, неся львиную долю ответственности за происходящее на сцене, я мгновенно осознал, что сон Учителя – это прямой результат моей игры. Героически допев до конца зонг „Если добрый ты – это хорошо, / А когда наоборот – плохо“ и произнеся на всякий случай еще пару реплик про „озверин“, я осознал, что продолжать прогон – чистое безумие, граничащее с идиотизмом. Действие было остановлено. Надо признаться, что спящий на прогоне собственного спектакля режиссер – случай, не часто встречающийся в истории мирового театра. Заснувший в зале за своим режиссерским столиком Владимиров – до сих пор одно из ярчайших моих художественных потрясений. Однако остановка прогона никоим образом не облегчала ситуацию. Напротив, все участники постановки понимали, что с минуты на минуту Учитель проснется и по меньшей мере щекотливая ситуация неминуема. Именно так все и случилось: через пару минут Игорь Петрович резко открыл глаза. Возникла пятисекундная пауза, которая всем показалась вечностью. По обе стороны рампы все понимали, что произошло, но признать факт сна ни одной из сторон было невозможно. Паузу прерывает Владимиров. Он берет микрофон и как ни в чем не бывало произносит: „Так, хорошо! А Ежик был уже?“ И вот это уже конец! Это страшнее сна, ибо все дело в том, что в пьесе „День рождения кота Леопольда“ персонажа Ежик вообще не существует. Опыт и усталость сделали свое дело: Игорь Петрович со сна перепутал Ежика с Козлом. Вопрос Учителя повис в воздухе. В театре нет человека, который может сказать Владимирову, что никакого Ежика в пьесе нет. И вот когда уже все понимают, что это тупик, помощник режиссера Маргарита Ильинична Кильчицкая делает шаг из‐за кулис на сцену и, глядя Владимирову прямо в глаза, говорит: „Был уже Ежик, Игорь Петрович, только что был“. Пауза. И Владимиров тихо говорит в микрофон: „Маргарита Ильинична, прочтите пьесу внимательнее, нету там никакого Ежика. Перерыв 15 минут“».

Согласитесь, эта сцена не уступает «Смерти Грозного». Только жанр другой. Впрочем, репетируется не толстовская трагедия, а пьеса Аркадия Хайта. Так что все совершенно правильно.

Мы опять видим больного царя. Он растерян, не способен оценить ситуацию, но в считаные мгновения собирается. Только что он был проигравшим, а вдруг становится победителем. Тем, кем ему и положено быть.

Вновь я встретился с Юрским через много лет. В это время я уже ушел из театра и работал в институте. Кажется, о несостоявшейся работе над «Эльдорадо» мы не вспоминали. Последние месяцы его жизни в Ленинграде заслонило то, что случилось потом.

Разговор двигался в разных направлениях. То прямо, то в сторону. Юрский вдруг вспомнил, что недавно прочел том писем Мейерхольда и не нашел в нем почти ничего. Видно, этот великий любитель театра маски предпочитал не открываться, а закрываться.

Ну и сразу про то, что его очень волнует ситуация последних дней режиссера. Вот бы это сыграть! Не хотите ли, Саша, взяться за сценарий? Правда, в нем практически не будет слов. Все, что понадобится, скажут лица и жесты.

Героев, представьте, два. Сам Всеволод Эмильевич, который живет своей обычной жизнью: куда-то опаздывает, что-то кому-то говорит, энергично жестикулирует. На самом деле все это уже впустую. Как сказал бы Пастернак, «на него наставлен сумрак ночи».

В роли «ночи» будет симпатичный такой парнишка, который приставлен к Мейерхольду. Куда Всеволод Эмильевич, туда и он. Разумеется, режиссер о нем не подозревает. Парнишка умеет быть незаметным: затеряться в толпе, слиться со стеной, деревом и даже травой.

Иногда мы его видим в самых неожиданных местах: например, Мейерхольд прогуливается с учеником, а он наблюдает за ним с крыши. Представляет, что у него винтовка в руках. Вот она наведена на цель и раздается выстрел. Режиссер падает… Нет, продолжает идти и что-то весело говорить.

Возможно, Юрский имел в виду свои предотъездные дни. Или предотъездные дни Эткиндов. Помню, Катя рассказывала, что на каждом этаже их дома перетаптываются какие-то люди. Сперва они вроде как не замечали друг друга, а потом стали здороваться.

Разумеется, тут нет тождества. У Юрского или Эткинда обстоятельства мрачные, а у Мейерхольда – безвыходные. Впрочем, бывает, ситуация нехорошая, но обнадеживающая. Именно такую историю я рассказал. Хотя ее герой и попал в тюрьму, но уж очень примечательный повод! Было чем похвалиться перед солагерниками.

Надо сказать, мои занятия достаточно пыльные. Для того чтобы распутать исторический сюжет, перелистаешь много газет. Процесс этот как центростремительный, так и центробежный. Ищешь что-то конкретное, но постоянно отвлекаешься.

Можешь вообразить себя питерским обывателем, купившим у разносчика последний номер «Ведомостей». О чем сообщает прогрессивная печать? Вот заметка о «банных ворах». Оказывается, этот подвид действует так: вы раздеваетесь в предбаннике, а вернувшись из парилки, не обнаруживаете своих вещей.

Затем – собственно история. Один вор и ночлежник собирается в парилку. Рядом устроился полицейский полковник. На нем не гражданская одежда, а мундир. Еще сабля позвякивает на боку.

О том, что случилось потом, вы уже знаете. Впрочем, дальше произошло нечто более интересное. Вор надел полицейскую форму и в таком виде заявился в ночлежку.

Вы только на него поглядите! Не только одежда соответствующая, но и рычит не хуже городового. Вошел, оглядел нары и как заорет:

– Всем встать!

От крика у ночлежников мутится в глазах. Они слышат только голос и видят только форму и саблю. Потом все же угадывают подвох. Или он сам выдает себя неуместным смешком.

Все сразу – хохотать. Что потом не помешало сдать товарища. Ему досталось и за воровство, и за спектакль. Правда, вторым сроком он скорее гордился. Все же минута славы, да и ощущение себя кем-то большим, чем ты сам. Только ради этого актеры играют на сцене.

Моя история Юрского развеселила.

– Настоящий художник! – сказал он. – Так и надо: произвести впечатление, а затем отправиться по этапу.

Конечно, этап – это слишком, но платить приходится всем. Помните: «Татьяне Жаковской в честь ее победы над всеми обстоятельствами…»? Видно, победа – это не орден в петлицу, а умение остаться равным себе. Сколько раз они это продемонстрировали! Возможно, будет повод еще. Как раз сейчас горсовет Глазго собирается повысить аренду.

Об этом мы говорили на кухне «Шарманки»: а что, если в Шотландии произойдет то же, что когда-то случилось в Ленинграде?

– Ну и пусть, – говорит Таня. – Тогда мы начнем делать выставки и возить их по миру.

Это и есть полная и окончательная независимость. Примерно такая, как у Сергея Дягилева. Когда он устал от российских ограничений, то отправился в свободный полет. Предпочел не подчиняться чужим правилам (именно это означает оседлость!), а создавать свои.

Дягилев говорил: «Удиви меня!» Таким было его главное требование к соратникам. Кто не удивил, тот проиграл. В этом смысле шарманка – враг творчества. Если, конечно, это не название театра.

Можно привести другой пример. Точно не рассчитываешь удивить. Пишешь диссертацию. Руководствуешься принципом, который тебе объяснил один из твоих преподавателей: на каждой странице должно быть по меньшей мере две цитаты.

Поэт Виктор Соснора – любопытный человек. Он спрашивает о твоих занятиях, а ты объясняешь. Странным образом ему интересно. И уж совсем невероятно, что он делает такой вывод:

– У меня есть друг – директор эстонского театра «Ванемуйне». Мы поставим вашу диссертацию на сцене. Я буду играть роль автора.

Надо видеть Соснору. Лицо римского патриция с явно подчеркнутыми линиями лица. Столь же чеканной была речь. Каждое слово отдельно от другого.

Поэтому возникало впечатление торжественности, пусть даже он говорил нечто совершенно несерьезное.

Теперь перейдем к дому Тима Стэда. Ни Дягилев, ни Соснора тут ни при чем, хотя вполне можно представить, как Сергей Павлович восхищается, а Виктор Александрович высказывается в том духе, в котором он часто говорил о себе:

– Путь русской поэзии лежит через Пушкина к Хлебникову и ко мне.

В данном случае понадобилось бы уточнение, а потому эта фраза должна была бы звучать так:

– Путь шотландской деревянной скульптуры лежит через деревянное убранство в часовне Ордена Чертополоха в эдинбургском соборе Святого Джайлса к дому Тима Стэда в Бленсли.

Вряд ли есть на свете еще одно такое «личное пространство». Вроде как художник поселился в своей картине. Настолько в этом доме все рукотворное; по сути тут нет ничего, что бы хозяин не сделал сам.

Лишь однажды Тим уступил традиции: вилки с ножами он купил. Все-таки железо не его материал, а кому нужны столовые приборы из дерева?

Уже говорилось, что в Шотландии больше всего природы, и Стэд верен этому соотношению. В его доме дерева столько, что может показаться, будто вы внутри него. Вроде как птица в дупле.

Как получилось, что ясени и березы в руках Тима стали столами и стульями, но не потеряли своих достоинств? Не стану утверждать, что они растут, но кое-что об этом свидетельствует.

Мы еще вернемся к этой теме, а пока упомянем, что именно здесь Эд и Таня ощутили, что такое Шотландия. Они вошли в лес и чуть ли не хором воскликнули: «Комарово!» Это был последний аргумент в пользу нового местожительства. Еще, конечно, сам Стэд. Два человека, занятые одним делом, – это если не среда, то по меньшей мере компания.

Девятнадцать лет нет на свете Тима, но для Берсудского и Жаковской ничего не меняется. Главный человек для них по-прежнему он. Поэтому Бленсли в Танином плане был в первую очередь, а все прочее оставалось на потом. Даже поездка в Абботсфорд, к Вальтеру Скотту.

Танин план – это очередность впечатлений. Она непременно сделает так, что мы ахнем, а потом ахнем еще. Ну а затем, когда выдохнем, сравним.

Конечно, дело не в масштабе. У Вальтера – усадьба, а у Тима – бывшая ферма в деревне. Главное, что эти пространства каждый из них придумал сам.

Уже говорилось, что Вальтер Скотт в Шотландии – все равно что Ленин в России. По крайней мере, по числу памятников они сравнялись. Впрочем, мы сейчас о чем-то большем, чем количество. Если писатель создал идеальное жилище исторического романиста, то скульптор – лучший дом деревянного мастера. Тут и там угадывается связь жизни и творчества, мира воображаемого и реального.

Теперь откроем дверь и войдем. Как уже сказано, нигде больше такого не увидишь. Случается, хозяин выпилит полочку, но чтобы сам сделал стулья и даже раковину! Намылишь руки и вспоминаешь, как шел по дощатой пристани, а затем погружался в воду.

Комната с камином. Дом Т. и М. Стэд в Бленсли, Южная Шотландия. Фото Т. Жаковской

Невдалеке от раковины находится полка деревянных фолиантов. Это уже сделал не Тим, а его сын Сэм. Все честь по чести – обложка, корешок, фамилия автора… Берешь книгу и сразу видишь, что это пустышка и продолжения не будет.

Так знаменитый «Фонтан» Мориса Дюшана вырван из привычных связей и опрокинут вверх тормашками. Он покинул тесное родное пространство и теперь существует самостоятельно. На правах картины или скульптуры.

Книги-обманки скорее исключение. Тим считает, что кровать – это кровать, а шкаф – это шкаф. Тут вы лежите, а там вешаете пальто. Это не отменяет того, что любая его работа – скульптура. Просто скульптуры бывают двух родов. Одни возносятся на пьедесталах над жизнью, а другие жизнью являются.

С чем бы это сравнить? Например, трон – это и кресло, и художественный объект. В отличие от того предмета, что вывел на свет божий французский мистификатор, он не только не потерял достоинств, но и приумножил их.

В кресле, сделанном Тимом, можно развалиться, но опираться вы будете на одну ручку. И не оттого, что вторая сломалась, а потому, что хватает одной. Не сетуем же мы на то, что у дерева мало ветвей!

Ну а спинку соединили две палки, одна больше, другая меньше. Если бы это было магазинное изделие, они бы вряд ли различались. Тим показал их в настоящем размере – такими, какими они подрастали в лесу.

Кровати у этого мастера гигантские, как пещеры. На обычную кровать ложатся, а в эту уходят с головой, подобно тому, как прячутся на сеновале. Ну а письменные столы! Если бы за такими сидели люди пишущие, они были бы смущены. Сложно рядом с чем-то деревянным сочинять нечто картонное!

Столы были не круглые и не квадратные. Будто в насмешку над способностью «растекаться мыслью по древу», тут растекалось само дерево, своими контурами напоминая озеро или поляну.

Берсудский прав: работы Тима дышат. Вот откуда его тяга ко всему нестандартному. Прямая линия всегда завершает, а вьющаяся продолжается. Она являет собой знак жизни, совместного существования природы и дома.

За всем этим философия и смелость. А ведь у нас востребовано лишь то, что соответствует норме! Например, вы хотите играть, но не отличаетесь красотой. Да и с дикцией что-то не так. По этой причине Юрского не взяли в Школу-студию МХТ. С горя он поступил на юридический, но после третьего курса вновь подался в Театральный.

Еще на заре Художественного театра отменили эти требования, а они существуют. Если не на бумаге, то в головах. Будь красавцем, говори ровно и медленно, спину держи прямо! Юрскому удалось доказать свое право, но многие сошли с дистанции.

Как это связано с творчеством деревянного мастера? Дело в том, что для него тоже существуют нормы. Прежде чем приступить к работе, он должен произвести отбор. Особенно строго следует отнестись к дереву с деформациями и наростами.

Ничего этого Стэд не признавал. Чем необычней, тем ему интересней. Выходит, он творил не из ясеня или бука, а вместе с ними. Старался угадать, какими они хотели бы быть.

Правда, цвет Тим выбирал не такой, как в лесу, но и не такой, как в мебельном магазине. Деревянный, но с оттенком красного. Вроде как с примесью огня. Он использовал не лак, а скипидар и прокипяченное льняное масло. Поэтому его вещи не блестят и отсвечивают, а горят и гаснут в робком свете нескольких бра.

Вновь повторю: казалось, будто ты не рядом с деревом, а внутри него. Наверное, от этого возникало ощущение покоя. Появлялось чувство, что если что-то случится, то эти шкафы и кровати тебя защитят.

Сервант и лестница на второй этаж. Дом Т. и М. Стэд в Бленсли, Южная Шотландия. 2018 г. Фото Т. Жаковской

Ты не только чувствуешь себя уверенней, но становишься лучше. Не зря спинки стульев настаивают на прямоте твоей спины. Кровать же не только мягкая, но и твердая. Она не превращает тебя в лентяя и лежебоку, а подготавливает к завтрашней работе.

Иногда убежищем может стать не дом, а место самое неожиданное. Вообразите, вы идете по лесу и вдруг – шалаш. Вот чего вы не ожидали, но тем радостней обретение.

Так в Галерее современного искусства в Глазго натыкаешься на объект Тима. Как потом выяснилось, перед ним стояла косметическая задача: надо было что-то сделать с дырой, соединяющей два зала. Когда он обшил это место деревом, то возникло пространство столь узкое, что в него могут втиснуться только двое.

Вы оказываетесь внутри и садитесь на небольшие скамеечки – для вас и вашей подруги. Со стороны все видно, но, кажется, вокруг никого нет. В этом укрытии вы существуете исключительно друг для друга.

Кстати, когда в Глазго приезжал папа римский, то решили подстраховаться. Стул, на котором должен сидеть гость, заказали Тиму. Все же другие мастера думают об удобстве, а он еще о гармонии.

Как сделать так, чтобы мебель была современной и старинной? Для Шотландии это вопрос риторический. По сути, тут все имеет отношение к прошлому – и вплетается в сегодняшний день.

Вот Герван с его собором и кладбищем в центре. Ну и возрастом больше, чем у Петербурга. При этом ничего общего с «элизиумом теней». Жизнь медленная, похожая на отпускную, но пульс бьется ровно.

О Бленсли тоже не скажешь, что это место возникло недавно. Собора тут нет, но старых зданий достаточно. Взять хотя бы дом Стэда, перестроенный из фермы конца позапрошлого века. Конечно, старше всего местные пейзажи. Сколько поколений сменяли друг друга, а холмы так же зеленеют летом и белеют зимой.

Однажды Таня нашла подтверждение этой двойственности. Она читала стихи Тима и споткнулась о неизвестное ей kist. Прикидывала так и этак, пока не поняла, что это староанглийский. Ларчик открывался легко: слово переводилось как «сундук».

Дело не в том, когда сундук сделан, триста или десять лет назад. В любом случае он был не сегодняшний, а старинный. Лучше всего он смотрелся бы в замке Стерлинг; не в том, где сейчас хозяйничают туристы, а в том, что принадлежал шотландским королям.

Пропорции между новым и старым следует все время поддерживать. Это так же относится к жизни города, как и к созданной Тимом мебели. Иначе случится то, что вышло с одним его гарнитуром.

Слышали ли вы о том, что стулья и столы возвращаются, подобно перелетным птицам? О них уже успевают забыть, но они снова собираются вместе.

Как-то вдова Тима Мэгги увидела рекламу французского ресторана в Эдинбурге и узнала работы мужа. Выяснилось, что это наследие прежних владельцев. Новый хозяин ничего не знал об авторе этих вещей и ими не дорожил.

Как говорилось, Тим предпочитал масло со скипидаром: благодаря такому составу дерево не блестит, а горит внутренним огнем. Эти тонкости уже никого не интересовали. Когда мебель начала трескаться, ее покрыли лаком.

Все же постепенно хозяин проникся. Особенно он насторожился тогда, когда отпилил неровную выемку. Потом смотрит – она же соответствует выступу на другом предмете! Значит, так сделано для того, чтобы они соединялись.

Вы уже поняли, к чему я клоню? Когда автора нет на свете, следует быть очень бережным. Если вы не сможете оценить его замысел, то карета опять станет тыквой. Хорошо, найдется хрустальная туфелька и мы поймем: да, все было именно так.

Стул-скульптура и шкаф-скульптура – это изобретение Тима, но есть у него вещи более традиционные. Например, при входе в дом он поставил (вернее, посадил) керамическую скульптуру своего отца. Разумеется, никаких пьедесталов. Если сесть рядом, то можно помериться с ней ростом.

Говорят, действительно похож. Его отец часто сидел так: нога на ногу, тело сползает к краю стула, взгляд устремлен вперед, а на самом деле в себя… Правда, приглядевшись, мы видим, что отец совсем не прост. Начать хотя бы с того, что его жилетка скрывает ящички. Они открываются и закрываются, а в случае необходимости вмещают множество разных вещей.

Тим шутит (все знавшие его вспоминают, как он заразительно смеялся), но есть тут и нечто серьезное. Мы наблюдаем что-то вроде круговорота в природе: отец становится шкафом, скульптура – мебелью, а стул и шкаф превращаются в скульптуру. Здесь все взаимосвязано и не существует само по себе.

Что такое круговорот в природе, нам рассказали в школе, а что руководит круговоротом в культуре, следует понять. Как видно, произведению следует быть не жизнеподобным, а живым. Когда это случается, не только оно что-то говорит публике, но и публика по разным поводам будет к нему обращаться.

Передо мной были не столько предметы, сколько объекты. Как тут не вспомнить стул у Гоголя, восклицавший: «Я – Собакевич». Или чеховского Гаева, произносившего спич в честь «многоуважаемого шкафа». Примерно так вела себя мебель: к ней обращались, и она могла говорить.

Я попытался это представить. Если стул-Собакевич аттестовал себя по-солдатски, то тут мерещилось разнообразие. Почему бы сундуку не обладать трубным гласом, а шахматам не перешептываться? Может, только люстра помалкивает – смотрит сверху и радуется, что все собрались в кругу ее света.

Конечно, есть еще варианты. Однажды голоса деревьев услышали немногие посвященные – те, кто живет на северо-востоке и не по слухам знает о пожаре в 1988 году на нефтедобывающей платформе Пайпер Альфа.

Для часовни кирхи Святого Николая в Абердине, открытой в память о 167 погибших, Стэд сделал стулья. В каждую спинку он инкрустировал дерево разных пород. Первые буквы названий деревьев образовывали фразу: «Мы помним вас».

Рукомойник. Дом Т. и М. Стэд в Бленсли, Южная Шотландия. 2018 г. Фото Т. Жаковской

Такой тайный код. Сам язык, выбранный Тимом, отбирал из многих посетителей часовни тех, кто мог это произнести.

Незадолго до смерти Стэда начали снимать о нем фильм, но завершить не успели. Остались несмонтированные куски. В одном из них он говорит о самом старом ясене эдинбургского Ботанического сада. Жизнь этого дерева заканчивалась: сто тридцать – сто сорок лет – это предельный срок.

Затем мы видим Тима за работой. Только что ясень покачивал кроной, а вот распилен на части. Начинался новый для него этап: ему предстояло стать стулом или столом. Пришло время не только украшать, но и приносить непосредственную пользу.

Несколько раз Тим нежно проводит рукой по дереву: один раз по ложбинке на его коре, а другой – по гладкой спиленной поверхности. В этом движении он весь. С деревьями его связывала не только профессия, но и внутреннее чувство.

Мы видим, что мастер испытывает признательность к своему материалу. Следовательно, тут тоже существует круговорот. Ему надлежит отдать столько, сколько он взял.

Как говорилось, за долгую историю шотландцы отвоевали право на личное пространство. Пусть даже вы муж или жена, мать или дочь, это не делает вас приложением к другому. В чем-то вы объединяетесь, а в остальном существуете отдельно.

Неудивительно, что Мэгги не знала о том, что муж пишет стихи. Только после его смерти она обнаружила их у него в компьютере. Этих текстов оказалось столько, что хватило на несколько книг.

Думаю, она не особенно удивилась. Если Тим сочинял из дерева, то почему бы ему не сочинять из слов? Тем более что в этих текстах он остается деревянным мастером. Всякую ситуацию наблюдает со стороны. Так – сразу и целиком – видишь скульптуру.

Кстати, первая его книга называется «Башни». Так что и в названии он верен профессии. Предпочитает изящное в пропорциях и очевидное с первого взгляда.

Чтобы вы убедились в этом, я перевел несколько текстов. Вот стихи о том, как он пересчитывает годовые кольца и понимает, что дерево живое. Значит, дерево умнее зверя. Он молчит о прошлом, а оно помнит и может быть уподоблено человеку.

Или стихи о том, что человек и мир подчиняются общим законам. День сменяется ночью, как вдох выдохом. Почему «звезды взрываются»? А потому, что новое возникает из смены состояний. Возможно, на сей раз это будет текст, в котором он об этом расскажет.

Поэт артикулирует то, о чем скульптор думает. За годы в профессии он осознал, что такое процесс. Все начинается с невыразительной деревяшки, а затем она становится чем-то большим. Примерно то же делает любовь. Ходишь вокруг да около, а потом понимаешь, что влип навсегда.

А эти стихи о том, что размышления имеют объем. По крайней мере, мысли скульптора воплощаются в нечто весомое. На сей раз они обрели форму коробки.

Художник говорит обо всем, что с ним происходит. Если он умирает, то пишет о смерти. Лежит, опутанный трубочками, смотрит, как его кровь вытекает, а чужая втекает. Размышляет о том, каково это – умирать? Одновременно находиться здесь – и там?

Слева направо: Т. Стэд, С. Юрский, Д. Юрская. Дом Т. и М. Стэд в Бленсли, Южная Шотландия. 1999 г. Фото Т. Жаковской

Вот еще тема, одинаково важная поэту и скульптору. Как то, что внятно тебе одному, сделать понятным всем? Это противоречие зафиксировано в первом названии лучшего русского театра. Казалось бы, что соединяет «художественное» с «общедоступным»? Видно, это и есть то, к чему надо стремиться.

Тим это понял, познавая строение дерева. Едва ли не обращаясь к своему материалу и чуть ли не получая ответ. Так появлялись его стулья и столы. От их сородичей в наших домах эти вещи отличают маленькие секреты. Что бы это ни было: ложбинка или выпуклость, участки темный или светлый, – но эти подробности решают все.

Кстати, процедура переливания крови говорит о том, как близко адресное и анонимное. Казалось бы, нельзя больше соединиться с другим человеком. Хорошо бы сказать спасибо своему благодетелю, но это вряд ли возможно.

Из висящего надо мной полиэтиленового пакетаВ вены втекает кровь.Прежде эта кровь текла через кого-то другого,возможно, мужчину,а может быть, женщину.Теперь тот же путь кровь проходитЧерез мое сердце и самые маленькие сосуды.Вот мы и породнились,Но при этом не познакомились.

Вот-вот. Завершая свой путь, деревянный мастер отвечает на вопрос: близкое или далекое? Близкое – и далекое? Можно ли соединить явное с тайным?

Думая о своей профессии, он представляет (или это мне мерещится?) такую картину. Предположим, зима. Перед вами красивая женщина, но вы это понимаете не сразу. Сперва видите пальто, шапку и шарф, а потом и ее саму.

На счету Тима множество посаженных сосен и вязов. Уж не говоря о спасенном лесе. Когда его решили продать под вырубку, он возглавил «комитет спасения» и даже учредил приз. Тот, кто жертвовал больше двухсот фунтов, получал сделанный им топор.

Топор целиком деревянный, а значит, бесполезный в практическом смысле. Вот это и называется «перековать мечи на орала»! То, что угрожало лесу, стало украшением интерьеров.

Тогда необходимую сумму собрали. Ну а в конце девяностых, как уже говорилось, помощь понадобилась самому Стэду. Тут местное community оказалось бессильно. Да и врачи разводили руками. Когда настало время последних распоряжений, Тим попросил похоронить его в том лесу, который когда-то защитил.

Где это – в лесу? На поляне? Нет, прямо среди деревьев и мхов. Это будет обозначать, что раньше он властвовал над своим материалом, а теперь окажется в его власти.

Сперва упомянем о том, как проходило прощание. Об этих похоронах жители Бленсли вспоминают до сих пор.

Казалось бы, похороны исключают зрелищность, но художники на это смотрят иначе. Казимира Малевича хоронили в разноцветном гробу, а глаз Андрея Синявского на смертном одре был перевязан пиратской повязкой. Не знаю, как Синявский, но Малевич точно это задумал. Все же со смерти начинается бессмертие. В новый этап надо войти таким, каким ты сам видишь себя.

Вот и Тима провожали в полном соответствии с его идеями и принципами.

Дорогу через лес от шоссе к могиле покрыли толстым слоем стружки. Только таким должен быть ковер, который следует постелить в память о мастере. Первым шел ученик Стэда в клетчатой юбке-килте. Он играл на волынке что-то заунывно-грустно-торжественное.

За учеником следовал лесничий. Он держал за ручку повозку – на таких тарахтелках перевозят упавшие стволы. На повозке, как на лафете, стоял гроб из ивовых прутьев. Сверху лежала рабочая кепка Тима с пылеуловителем на козырьке (говорят, он так его и носил – на козырьке, а не на лице).

Слева направо: С. Жаковский, Э. Берсудский, А. Ласкин около могилы Т. Стэда (общинный лес Упло, Южная Шотландия). 2018 г. Фото Т. Жаковской

Приносить цветы Стэд запретил. Пусть еще поживут, порадуют яркими красками. А уж если захочется помянуть, то правильней эти деньги потратить на лес. Лучший способ отдать долг покойному – продолжить его дело.

За шарманщиком и лесником, держась за руки, шла Мэгги с детьми. Затем братья вели его мать.

На трех больших, как весла, шестах гроб установили над вырытой ямой. Пришло время собравшимся почитать стихи Тима. В одном из них он писал, что бояться смерти не надо, и обещал каждого встретить на небе.

Затем играл на скрипке еще один русский друг Стэдов Лев Атлас. Из-под его смычка являлось на свет нечто, казалось бы, никак не связанное с временем и местом. Это был «Пушкинский венок» Свиридова. Именно этот цикл Атлас исполнил для Тима в больнице за день до его смерти.

Попробуйте вообразить Свиридова, в унисон которому поют дрозды и шумят кроны. Думаю, Тиму это должно было бы понравиться. Да и Свиридову тоже. Все же это подтверждает то, что мы живем не вопреки природе, а с ней сообща.

К вечеру мы покинули дом Стэдов. Оставалось посетить его могилу. Мы ехали по шоссе, и наконец машина свернула на проселочную дорогу в лесу.

Надгробие оказалось холмом. Правда, не из земли и веток, как у Толстого в Ясной Поляне, а из камня. На нем по-латыни и по-английски было написано: «Счастлив тот, кто встретил Дух леса». Словом, нас просили не горевать. Плохо, что его нет, но прекрасно, что он был.

Около могилы стоял сам дух. Странно, что он был деревянный, но ведь Тим не признавал другого материала. Дух широко улыбался узнаваемой улыбкой деревянного мастера.

Фигура Стэда представляет что-то вроде ствола дерева. Так же как из тех деревьев, с которыми работали Тим или Эд, из него возникают новые персонажи. На сей раз это птица, ящерица, медведь.

Под медведем (по-английски bear) Берсудский имел в виду себя. Еще он имел в виду то, что они со Стэдом были как часть и целое. Поэтому голова медведя выглядывает из ствола, а тело скрыто внутри.

Эту скульптуру Эд поставил сразу после похорон. Тогда она имела цвет свежего дерева, но к тому времени, когда я ее увидел, успела покрыться мхом. Значит, памятник Тиму, как и он сам, стал частью леса. Возможно, одним из деревьев. У памятника не было веток, но, кажется, были корни, так крепко он врос в землю.

Сейчас я рассказываю об этом спокойно, а тогда был поражен. Все же не часто такое случается. Скульптор предложил свое решение, но природа его поправила: все же вернее будет вот так.

Нам не привыкать к тому, что история «Вишневого сада» не частная, а общая. Не только «вся Россия – наш сад», как говорит Петя Трофимов, но и вырубка деревьев с последующей отдачей в «аренду под дачи» есть дело общероссийское. Не сосчитать, сколько садов пало жертвой унылого прагматизма!

Так вот, чеховский сюжет не только русский, но и французский, немецкий, итальянский, голландский. В данном случае шотландский.

После смерти Тима обитатели Бленсли разъехались. Мэгги Стэд вернулась в небольшой город Перпиньян на юге Франции, где она жила до встречи с Тимом. Дочь в Италии, сын недалеко от Лондона. Мэгги уже четырежды бабушка: у каждого из ее детей по двое своих.

Если у кого-то и получается вырваться сюда, то ненадолго. Походишь тенью среди любимых предметов, отразишься в деревянных поверхностях, и надо уже уезжать.

Тим строил дом для долгой жизни, он создавал что-то вроде утопии, а вышло вот что. Даже рая не бывает без людей. Так что продажи не избежать. Мэгги нужны деньги, а вещам – внимание. Все же странно, что в креслах не сидят, кровать не расстилается, а в шкафу не висит пальто.

Конечно, возможны любые повороты. Было бы неплохо создать музей. Хуже, если мебель покинет дом и станет передвижной выставкой. Еще более грустно, если предметы продадут по одному. Многие украсят свои квартиры, но при чем тогда мечты деревянного мастера?

Вся надежда на тех, кто ценит красоту. Кто видит в картине не только детали, но и целое. Кто разделит замысел Тима и опять вдохнет жизнь в эти стены.

Дом поскрипывает своими деревянными суставами, вспоминает, какой бурной была здешняя жизнь. Сейчас, конечно, не так: гости редки, хозяйка и дети в отъезде. Правда, есть еще мебель. Возможно, эти стулья и столы когда-нибудь разлучат, но пока они существуют как одна семья.

Поезд опять едет из Глазго в Герван, а мы обсуждаем шарманку – ту, которая театр, и ту, которая жизнь. Ну и удивляемся повторениям: следовало слетать в Нью-Йорк, чтобы утвердиться в том, что все существует по кругу!

Начнем с пространства, плотно заставленного небоскребами. Смотришь и думаешь о чем-то рукотворном. Например, о кубизме, который тоже утвердился в начале прошлого века. Так они и существовали параллельно: город возводил постройки одна геометричней другой, а Брак и Пикассо превращали круглое в прямоугольное.

Еще, конечно, важны габариты. Нью-Йорк признает только огромное. Словно строился он для великанов. Теперь тут живем мы, но не без удивления. Никак не можем понять: зачем маломеркам эти громады?

Любой город думает о чем-то своем. Например, Петербург вглядывается в прошлое. Куда больше, чем нам с вами, он порадовался бы мужчинам, целующим дамам ручки, и дамам, делающим книксен. Еще в двадцатые годы таких людей было немало, а сейчас не осталось совсем.

Если Петербург – город прошлого, то Нью-Йорк – будущего. Так было больше ста лет назад, когда он начинал застраиваться, и так остается сейчас.

Как это назвать? Высокомерием? (Наверное, правильней было бы сказать: «высоткомерием».) Город не считается ни с нашим ростом, ни с нашими возможностями. Когда я сказал приятелю, что за два часа прошел весь Манхэттен, он долго смеялся. На самом деле, чтобы обойти этот район, нужна по меньшей мере неделя.

Даже там, где все говорит о будущем, человек из России обнаружит прошлое. Да и как иначе, если немалая часть Петербурга оказалась здесь? Когда я собирался в Нью-Йорк, меня снабдили телефонными номерами. Следовало опять натянуть нити, которые связывают нас с минувшим.

Интересно, как там тот, другой, третий? Обрывочные сведения доходили, а теперь я окажусь на месте их приземления. Узнáю, как им живется, и расскажу, что за это время случилось у нас.

Первая история оказалась если не рождественской, то точно чудесной. Со мной в классе учился очень серьезный молодой человек. У меня с математикой были проблемы, а ему все давалось с лету. На его постоянно сосредоточенной физиономии было написано: «Сейчас решу! Еще немного, и вы получите ответ!»

Вообще, с обычной жизнью он был связан по касательной. Основные события происходили в мире цифр. Какие там шли баталии! Что-то делилось, умножалось, сходило на нет и вырастало в своем значении.

В Нью-Йорке он получил работу в знаменитых башнях-близнецах. Тут он смог показать любовь к точности. Каждый день без двадцати девять подъезжал к работе. Другие и без десяти были не на месте, а он уже сидел за своим столом. На лице было то самое знакомое выражение, которое говорило: «Сейчас вы получите ответ!»

Тем удивительней, что однажды мой одноклассник опоздал. Это было так же невозможно, как сделать арифметическую ошибку. Кого он за это ругал? Дочку, которая отвлекла своими вопросами? Прежде всего его не устраивали цифры. «В двадцать этого бы не случилось, – сетовал он, – а в пятьдесят шесть произошло!»

Совсем близко к девяти он подъезжал к «близнецам». Вернее, одной башни уже не было: у него на глазах она превращалась в столб пыли.

В кафе, где мы с ним обсуждали эту историю, было полно людей. Знали бы они, что среди них избранник! На его лице мешалось смущение с изумлением. Что-то вроде вопроса: «Почему выбрали именно меня?»

Еще мне следовало позвонить бывшей соседке. Интересно, смогу ли я ее узнать; помню только, было много мягкого. Лицо, фигура, жесты, улыбка. Я даже подумал о такой «квадратуре круга»: как это – жить в геометрическом городе, но противиться ему всем существом?

К телефону подошел мужчина. Он говорил по-русски, но это был не сын и не свекор. На мой вопрос «С кем я разговариваю?» он ответил: «Сейчас я ее привезу».

Вот сколько перемен! Она тяготела к округлости, а теперь жизнь сделала полный круг. Или почти полный. Можно избежать падения башни, но еще никто не уберегся от старости. Все случится в положенный час.

Кроме одноклассника и нашей соседки, в Нью-Йорке жил мой приятель. Вернее, когда-то мы общались, а потом перестали. Вот по этому поводу мне хотелось с ним объясниться.

Дальше будет моя речь на суде. Хотя ничего такого не было, но почему бы не пофантазировать? Тем более что такие монологи я не раз произносил про себя.

Прошу учесть, господа присяжные, что в это время мне исполнилось девятнадцать лет. Еще не забудьте, что у нас была дружная семья. Если у кого-то что-то случалось, мы садились за стол и долго это обсуждали.

С каждой такой новостью наш круг становился тесней. Дело ведь не только в советах. Столь же важна уверенность, что еще долго мы будем жаловаться друг другу и говорить о наших проблемах.

Как можно было пропустить отъезд моего приятеля! Сперва об этом мы поговорили начерно, а затем подробней.

Особенно волновалась мама. Лучше всего она разбиралась в женитьбах и разводах, но и тут поучаствовала. Поинтересовалась, где приятель собирается жить. Будто речь о чем-то столь же очевидном, как поездка к тете на дачу.

Наверное, мне следовало переключиться на другую тему, но я еще усугубил. Сказал, что Америка – это не Бермудский треугольник. Слава богу, есть телефон.

После этих слов отец огорченно развел руками, а мама встала со стула.

Первой заговорила она:

– Ты не знаешь, что нас прослушивают? Твой отец – однокурсник Аксенова. Вася хоть и старше тебя, но тоже человек наивный. Вот они надеются, что он нам позвонит.

Принятая тогда конспирация была несложной. Кто не догадывается, что значит «они»? Да и про Софью Власьевну никто не подумает, что это продавщица из соседнего магазина. Все знали, что так именуют советскую власть.

Самой достоверной в этой тираде была фамилия Аксенова. По поводу остального у меня были сомнения. Особенно смущала уверенность в том, что уши повсюду. Буквально в каждой телефонной трубке.

Как это может быть? Вряд ли у них столько сотрудников. К тому же есть праздники, выходные, перерывы на обед. Наверное, они бы хотели знать все, но все же не ценой личного времени!

А что, если родители правы? Не так много у Аксенова друзей в Питере. Почему бы по этому случаю не отрядить сотрудника? Он навострит уши и будет ждать, когда кто-то проговорится.

Я, видите ли, сомневаюсь, а Василий Павлович верил! Сам видел, что в Питер он привозил «Ожог». Когда у нас останавливался, просил папку спрятать. Рукопись помещалась в платяной шкаф между двумя комплектами белья.

Аксенов так опасался за свою книгу, что всегда держал ее при себе, а я буду звонить в Америку! Дам работу какому-нибудь сотруднику. Возможно, он будет отчитываться перед начальством нашими разговорами.

Мама увидела, что я начинаю скисать, и прибавила еще один аргумент:

– Тебя только что утвердили в Театре Ленсовета.

Да, утвердили: если вы жили в ту эпоху, то знаете, что самая скромная должность требовала согласования и утверждения.

Хотя никто в нашей семье не состоял в партии – это было как-то не принято, – но утверждение происходило в райкоме.

Претендентов в тот раз набрался целый коридор. Впрочем, сперва тебя утверждали в праве войти. Рядом с фамилией ставилась галочка, и ты проходил в большую комнату.

Очередь бодро двигалась к цели, как вдруг случилась заминка. Чиновник посмотрел на меня немного испуганно и спросил:

– Вы понимаете, где находитесь?

Как не понимать! В другой ситуации мы бы это обсудили, но сейчас следовало спешить. Чиновник попросил меня пройти в комнату неподалеку. Там он порылся в ящиках стола и вытащил нечто длинное и трепещущее. Это была не змея, а галстук противного цвета, да еще с какими-то квадратиками.

К моей рубашке галстук не просто не подходил, он с ней конфликтовал. Впрочем, сейчас я смотрел не в зеркало, а на своего визави. Он довольно улыбался. Теперь я был не случайный зевака, а полноправный участник.

Видно, мой случай был не единственный. Время от времени в райком приходили такие же раздолбаи и чиновник их спасал. Как тут не увидеть тайной симпатии к людям без галстука? Лишь один шаг отделял их от фиаско, но он не давал им пропасть.

Больше проблем в тот день у меня не было. Во время заседания называлась фамилия, и ты вставал. На тебя внимательно смотрели, а затем просили садиться. Видно, костюм с галстуком убеждал в том, что ты не переметнешься на сторону свитера и вельветовых брюк.

Признаюсь, в своем стремлении к расстегнутой верхней пуговице я был эпигоном. Галстуков не любил мой шеф Игорь Владимиров. Это в его-то положении руководителя театра! Как с таким отношением сидеть в президиумах и бывать в начальственных кабинетах?

Может, раз или два я видел Владимирова «при галстуке»: кажется, в первый раз он получал орден, а в другой – звание.

Это была не только натура и привычка, но и позиция. Однажды он даже высказался в том смысле, что хорошо бы в обком партии или горисполком заявиться в халате.

Так и вижу его, огромного, шестидесятилетнего. Галстука нет, но зато есть халат вроде того, что описан в «Обломове»: «из персидской материи… без кистей, без бархата, без талии, весьма поместительный…»

Представьте, все одеты так, как полагается, а один практически не одет. Остается только прикрикнуть – это Владимиров умел как никто. Тогда и станет ясно, кто тут челядь, а кто хозяин и отец родной.

При этом никакого высокомерия. Ведь челядь – понятие внеклассовое. Костюм с галстуком не скроют холопства, а грязная одежда – внутренней чистоты.

Халат вспомянут для примера. Главное – невозможность стать как все. Свое неизменно особое положение он не только не скрывал, но и всячески подчеркивал.

Следовательно, тут халат – и разные вариации. Рассказывают, что его студент захотел перейти на курс к другому педагогу. На его заявлении ректор и декан написали: «Не возражаю», а Владимиров – «Насильно мил не будешь».

Как видите, это о том же. Все ведут себя соответственно положению, а он существует в другой системе координат. Только король или царь может оставлять такие резолюции.

Любопытно, что особость он сохранял в самых бытовых ситуациях. Например, тогда, когда наравне со своими согражданами занимался добыванием дефицита.

Вот история, которую в книге о Владимирове «Большой человек» рассказывает его коллега Владимир Норенко. Из нее выясняется, что даже Игорю Петровичу деликатесы не падали в руки с неба. Всякий раз это был результат сложной системы отношений и связей.

«Владимиров стучит в толстенную железную дверь особым образом: тук… тук… тук-тук-тук, – пишет Норенко. – Из-за нее раздается многоэтажный мат, и со скрежетом лязгает затвор. Отворяется дверь. Три толстенные тетки в грязных халатах с закатанными рукавами смотрят злыми бесцветными глазами. С удивлением рассматривают меня, одетого очень прилично, в костюм с галстуком… „Девочки, здравствуйте!“ – говорит Игорь Петрович. Тогда они переводят взгляды на него. Тут их глаза заблестели, животы подтянулись, все трое стали приветливо улыбаться. „Игорь Петрович! – запричитали они. – Проходите, дорогой Игорь Петрович!“ – „Я насчет твердокопченой колбаски“, – говорит он со своей фирменной обворожительной улыбкой. „У нас еще есть? – спрашивает одна из них. – Тащи!“ И через минуту вторая тетка вытаскивает из чрева магазина огромную картонную коробку, набитую палками твердокопченой колбасы. „Берите!“ – говорит она. „Да нет, нам всего две палочки“. Мы отдаем деньги, забираем колбасу, Игорь Петрович прощается: „До свидания, девочки! Спасибо!“ И он, к огромному моему удивлению, каждой из трех целует совсем не чистую руку».

На какую-то секунду служебное помещение магазина превращается в залу дворянской усадьбы. Возможно, три эти женщины ощущают себя дамами в платьях с кринолином, и это новое состояние приводит их в замешательство.

А вот Игорь Петрович берется присоединить к квартире Норенко еще одну комнату. Начинается хождение по инстанциям. Несколько раз ему отказывают, но он не успокаивается. Наконец они вдвоем приходят в Мариинский дворец, где в то время располагался горисполком.

«Огромная зала, – так Норенко описывает их визит, – прежде тут, наверное, устраивали танцы. Тишина идеальная. Чиновники скрипят перьями. Это, кстати, время, когда повсюду идет борьба с взятками. И вот он громко, на весь зал, так что его слова резонируют в куполе, говорит: „Скажите, пожалуйста, кому бы дать взятку, чтобы это дело решить в один день?“ Гробовая тишина. Все – а человек там находится пятьдесят – сто – повернули головы. Я думаю: „Да провались эта комната! Не нужна она мне!“ И вдруг голос пожилой женщины: „Игорь Петрович! – радостно так. – Здравствуйте!“ Все вокруг поднимаются со своих мест, стулья наперегонки пододвигают: мол, садитесь.

Он усаживается посреди зала и рассказывает, что были и в райисполкоме, и в райкоме, и везде нам отказали. Все: „Да-да-да! Вы еще побудьте минут тридцать, сейчас руководство приедет и мы все решим“. Чай ему приносят – и мне заодно. Минут через пятнадцать нам все подписали».

Вот оно, явление свободного человека. Продавщицам целуешь ручки, а в присутственном месте устраиваешь форменный скандал. Настолько не считаешься с условностями, что последствия могут быть любые. Почему бы, не разобравшись, здешним обитателям не позвать милиционера?

А ведь это не что иное, как быть собой! В первом случае – Князем и Барином, а во втором – актером и режиссером. Стоило превратить горисполком в сцену, а чиновников в зрителей, и все проблемы решались. Как видим, даже чай наливали. Старались подчеркнуть, кто в этом спектакле массовка, а кто первый актер.

Это еще не самый дерзкий его поступок. Случалось в подобные учреждения ему приходить выпившим. В такие минуты жест обретал полетность, а руководители города казались симпатичными людьми.

Чиновники не всегда вели себя так любезно. Чаще шумели и угрожали. После подобных выволочек Владимиров несколько дней ходил мрачный.

Об одной такой истории напомнила Таня. Дело было во время приемки (существовало в советские времена такое слово!) «Дульсинеи Тобосской». Участвовали Владимиров, директор и несколько критиков, среди которых была она. Впрочем, тон задавали чиновники. Особенно выделялась дама, которую можно было бы водрузить на заварочный чайник, если бы существовал чайник таких необъятных размеров.

Вместе со всеми пришел и автор пьесы. Он сел в углу, подальше от начальства. Впрочем, дама сразу его углядела и спросила:

– А вы что тут делаете?

Что стало с Володиным! Он вскинул руки, словно ожидая удара, и произнес:

– Я драматург.

Глядя с высоты воображаемого чайника, дама сказала:

– Я прекрасно знаю, кто вы такой, Александр Моисеевич, но мы вас не приглашали!

Володин встал и ушел. «Ну, знаете…» – сказала одна критикесса и вышла за ним. Затем потянулись другие критики.

Что мог сделать Владимиров? Володин его поймет в любом случае, а спектакль не разрешат. Поэтому надо молча сидеть, изо всех сил вцепившись в подлокотники кресла.

Подобных случаев в жизни Игоря Петровича было много. Вряд ли он говорил об этом даже с самыми близкими людьми, но в спектакле рассказал откровенно.

Много лет Игорь Петрович не выходил как актер на сцену, а с семьдесят шестого вновь начал играть. Для первой роли он выбрал пьесу «Интервью в Буэнос-Айресе» Генриха Боровика.

Вряд ли кто сегодня помнит это произведение. Бывают инсценировки романов и даже поэм, а это была инсценировка газеты. Если чем и любопытна эта пьеса, то сходством автора и персонажа. Оба были не просто журналисты, а люди допущенные, сумевшие занять привилегированное положение в ситуации достаточно скользкой.

Боровик делал акцент на том, что его Карлос Бланко запутался в связях с режимом, а Владимиров на первый план выдвигал тему стыда.

Выражению «больная совесть» Игорь Петрович возвращал первоначальный смысл. Его героя мутило, как во время качки на корабле. Он все больше понимал, что случилось, но не мог ничего изменить.

В начале спектакля Карлос выходил к микрофону и представлялся зрителю. Так делают люди, свидетельствующие перед судом. На сей раз подразумевался высший суд: он так жестко расправлялся с собой, что надежд на спасение не оставалось.

Что касается ситуации самого Владимирова, то он мог быть сколь угодно гибок, но в одном оставался тверд. Сколько ни уговаривали его вступить в партию, а все без толку! Думаю, всякий раз находились новые отговорки, но со слов его приятеля, строителя Георгия Левина, я знаю об одной.

– У нас ведь блок коммунистов и беспартийных? – спрашивал он. – А вдруг все станут партийными! Какой это будет блок?

Не зря мы вспоминали о том, что Игорь Петрович ощущал себя барином. Когда от него опять требовали вступить «в ряды», он вызывал кого-то из актеров, например Леонида Дьячкова или Анатолия Равиковича, и говорил, что они обязаны помочь театру.

Чувствуете породу? Настоящие баре себя не переутомляют. Если что, свои трудности перекладывают на других.

Когда выбранная им жертва соглашалась не сразу, Игорь Петрович произносил свое сакраментальное:

– Делай, потом объясню.

Часто он так говорил на репетициях. Какие-то образы возникали, и надо было поскорей их воплотить. Стоило же начать разбираться, как видение исчезало.

В этом и в других случаях он немного играл. Показывал, что у Барина (или Князя) другие задачи и проблемы. Однажды эту мысль он воплотил в своеобразной постановке. В отличие от других его постановок зрителей тут было мало, но впечатление осталось надолго.

Собрались гости, а Игорь Петрович задержался. Наконец появляется и на рояль в столовой бросает десяток пачек купюр. Он только с киностудии, где получил гонорар за фильм. Что ни говорите, эффектный жест. Практически инсталляция. Деньги высятся кучкой, но хозяин их не убирает.

Среди присутствующих были люди небедные, но даже они такого не видели. Деньги можно держать в банке, в чулке, в ящике секретера, но чтобы вот так, у всех на глазах! Очень хотелось, чтобы Игорь Петрович о них вспомнил, но он даже не посмотрел в эту сторону.

Вот что такое режиссер. Необязательно главное событие – это то, что все обсуждают. Куда интересней, когда говорят о другом, а событие живет своей жизнью. Наконец становится настолько важным, что прямо переполняет мысли собравшихся.

Я уже говорил, что режиссер признается в своих мыслях через актеров. Шире говоря, через спектакль. В одной из лучших своих работ «Люди и страсти» Владимиров исповедовался прежде всего через Алису Фрейндлих и Анатолия Равиковича.

Эта постановка конца семьдесят четвертого года представляла «солянку» из немецких классиков. Отрывки разных пьес соединялись так, что возникал новый смысл. По сути, тексты Гете, Шиллера и Брехта образовали произведение, автором которого был режиссер.

Драматургию представления определял контраст между первым и вторым актом.

Сперва все было плохо, даже очень плохо: уничтожали Уриэля Акосту из пьесы Гуцкова, в последний раз выясняли отношения шиллеровские Мария и Елизавета, с ужасом ждала штурмовиков семья бюргеров из брехтовской «Жены-еврейки»… Эта часть была выстроена строго, словно вычерчена по линейке. Казалось, даже воздух здесь отмерен: ни жить, ни дышать тут было невозможно.

В конце действия Фрейндлих, которая только что была Марией Антуанеттой, срывала с глаз повязку и уже «от себя» (или «от театра») исполняла песню на слова Гейне о своей казненной героине. Ее голос был таким звонким и ясным, словно вдруг наступило прозрение и она все поняла. Или же театр все понял, ужаснулся этому знанию и решил больше не возвращаться в этот мир.

В самом деле, второй акт – а это по большей части «Кавказский меловой круг» Брехта – был совсем другим. Спектакль выходил за пределы геометрических линий, и мы попадали в свободное пространство. Мизансцены здесь строились как угодно – и так, как диктовали грузинские ритмы и интонации.

В Грузии (а именно здесь происходит пьеса) не только иначе живут, но по-другому общаются. Герои первого действия свои проблемы решали между собой, а тут каждый разговаривал со всеми. Не только со своим непосредственным собеседником, но с другими героями, а заодно со зрительным залом.

Первым лицом (и лицом в принципе) этой свободной страны стал Аздак Анатолия Равиковича. Как он произносил: «Я беру!» Не только громко, но еще и вытянув перед собой ладонь. Впрочем, его герой был не только хитрецом и взяточником, но сердцем этого мира. Если тут и совершалась справедливость, то благодаря ему.

Словом, второе действие говорило о том, что «ворюга» (а также обжора и плут) «милей, чем кровопийца». Вряд ли Владимиров знал эти строчки, но ведь бывают совпадения? Независимо друг от друга поэт и режиссер поняли, что человек может быть всяким, а государство не меняется никогда.

Так что лучше по-человечески. Вот, например, тот же Владимиров. Знал, что его права ограниченны, но не сдавался. Как говорилось, мог прийти в казенное место нетрезвым (а в перспективе – в халате). Это подтверждало, что правила здесь устанавливают не они, а он.

Почему ему все разрешалось? Во-первых, как уже сказано, не совсем все. Во-вторых, в нем существовала убедительность. Если он что-то утверждал, то почему-то хотелось соглашаться.

Помню, на гастролях в Ростове-на-Дону в августе семьдесят шестого года Игорь Петрович собрал труппу. Главная причина, из‐за которой потребовалось это сделать, заключалась во фразе:

– Актер нашего театра Михаил Боярский пьет.

Когда Владимиров это сказал, из глубины темного зала раздался смешок. Тогда он ткнул пальцем в сторону невидимого оппонента и произнес:

– Вы хотите сказать, что я пью? Так вот, мне можно, а ему нельзя.

…Конечно, не все эти картины промелькнули тогда, когда мама сказала: «Тебя только что утвердили…», но кое-что действительно вспомнилось. Хотя бы история с галстуком и деньгами на рояле. Ну и Равикович, играющий Аздака. Завершал цепочку сбор ленсоветовцев в зале ростовского театра.

На этом фоне я выглядел блекло. В отличие от Боярского я не пил, а значит, не мог удостоиться ни гнева главного режиссера, ни собрания труппы. Даже на отдельность и самостоятельность я не всегда претендовал.

Ко всем прочим аргументам надо прибавить, что мы с родителями жили вместе и телефон у нас был один. Выходило, я их в эту историю втягиваю. По крайней мере, даю повод для ненужных волнений.

Я походил по улице и наконец позвонил. Встреча с приятелем оказалась короткой: я изложил свои доводы, а он сказал, что все понимает. Затем мы обнялись. Думаете, юношеская сентиментальность? Просто мы были уверены, что расстаемся навсегда.

Что говорить, поступок не лучший. Но ведь и государство, в котором мы жили, не отличалось благородством. Не мы выбрали обстоятельства, а также мании и фобии. Может, так и начать? «Ты же сам все понимаешь», – скажу я, а в ответ услышу: «Что вспоминать!»

Наша встреча началась как нельзя лучше. Прошлись по самой веселой улице города – Пятой авеню. Вечером она превращается в сплошную рекламу. Кажется, будто движешься по огромному светящемуся коридору. Справа у тебя гулливерской величины бутылка, а слева немереные женские трусы.

Потом мы решили зайти в кафе. Перекусить, выпить – и почувствовать себя соразмерными окружающим вещам. Бутылка вина и сигареты тут не напоминали океанский лайнер, а были такими, какими им следует быть.

Сперва разговаривали о том о сем. Слава богу, общих знакомых хватает. Что по ту, что по эту сторону океана.

При этом мы оба чувствовали, что недоговариваем. Он все не переходил к вопросам стороны обвинения, а я не приступал к последнему слову. Где-то в районе четвертой рюмки он спросил:

– А когда ты положил партийный билет?

– В смысле?

– Когда ты вышел из партии?

– Я в нее не вступал.

Потом он произнес:

– Ты урод. Ты меня предал.

Затем мой приятель (теперь уж точно бывший) стал кричать что-то несусветное. Тут я понял, почему он так обрадовался моему звонку. Вот уже сорок лет ему хотелось это сказать, но лишь сейчас представилась возможность.

Где-то я читал, что 14 декабря 1825 года было главным – и единственным – событием для восставших. Их биография разделилась надвое: первая половина вела к этому дню, а вторая из него вытекала.

По Пастернаку (или Чингизу Айтматову) это называется «и дольше века длится день». А с точки зрения Эда – «шарманка». Движение его кинетических скульптур чаще всего означает остановку. Ничего не меняется: проходит круг и возвращается в ту же точку.

Оставалось выйти из кафе и дойти до сабвея. Кажется, мы оба были расстроены тем, что так получилось, но вида не подавали. Что за выпивка без выяснения отношений? Может, в Нью-Йорке это возможно, но нас воспитали иначе.

Оказывается, пока мы сидели и разговаривали, в городе пошел снег. Не часто это здесь случается, но сейчас было на удивление к месту. Ведь если есть у нас что-то общее, то прежде всего снегопад. Неважно, где он нас застанет, в Бруклине или рядом с Эрмитажем.

Всякий раз у снега своя повадка. Иногда он падает хлопьями, не различая людей, а порой важно и медленно. Так было сейчас. Мы отнеслись к этому с пониманием, а прохожие гнали снежинки, как назойливых мух.

В Петербурге снег начинают убирать тогда, когда его становится много. Вот вы ощутите себя Суворовым, переходящим через Альпы, и вам на помощь придут дворники. В Нью-Йорке люди с лопатами не ждут, когда все пространство станет белым, а сразу вступают в борьбу.

Итак, мы шли через снег. Вскоре в нем растворились прохожие, а затем пропали дома. Остались только мы двое. Ну еще наше прошлое. В нем, в этом прошлом, тоже шел снег, засыпая границу между минувшим и настоящим, между нами сегодняшними и теми, какими мы были эпоху назад.

Еще раз вспомним «паутину жизни», о которой писал Стэд. Каковы цели невидимого глазу паука? Одни ниточки тянутся, а другие обрываются. Бывает, неделями нечего не происходит, и вдруг событие за событием.

Уже пару раз мы замечали: шарманка проборматывает мелодию, а тут случается сбой. В нашем варианте это новый поворот сюжета. Ушел Юрский, и мы о нем вспомнили. А вот еще одно. Только я приготовился к тихой жизни в Питере, как получаю приглашение в Киев.

Все мы что-то оставили в соседних странах. Украинцы – в России, россияне – в Украине.

Вот, например, Таня. Ее дед работал в Наркомздраве. Для работников министерства в конце тридцатых в центре Киева построили роскошный дом, и семья из коммуналки въехала в собственную квартиру. Впрочем, наслаждаться тремя комнатами, кухней и двумя балконами им пришлось недолго – вскоре за дедом пришли.

Соседние квартиры тоже опустели, каждую ночь воронок кого-то увозил. Когда план выполнили, оказалось, что работать некому. Даже на место наркома не нашлось никого. Назначенный мелкий чиновник еще долго ругался с сослуживцами: «Ты мне не тыкай, – говорил он, – я теперь министр».

Как не вспомнить кинемат «Вавилон»! Он изображает крайнее напряжение попусту потраченных сил. Неважно, чем заняты фигурки. Если бы они арестовывали друг друга и выходили в наркомы, впечатление было бы таким же.

В мае 2017 года Таня и Эд ездили в Киев и почтили память деда табличкой «Последнего адреса». Знаете, такие железные пластины с прямоугольным отверстием посредине? Видно, она обозначает прореху, образовавшуюся в этом доме.

Теперь моя украинская история. Впрочем, прежде чем переместиться в Украину, немного задержимся в России. Все же надо знать, как все начиналось.

Сразу скажу, ничто не предвещало. Достойно упоминания только место действия: в это время мы жили в Пушкине, прямо напротив Дома ветеранов архитектуры.

Я часто гулял с маленькой дочкой в «ветеранском» саду. Архитекторы тихо беседовали на скамейках. Возможно, они обсуждали построенные ими дома и сетовали на то, что ничего подобного уже не случится.

Так бы и протекали наши жизни параллельно, если бы судьба не свела меня с Зоей Борисовной Томашевской.

Помимо принадлежности к ветеранскому племени, Зою Борисовну отличало умение дружить. Этот талант достался ей от родителей – литературоведов Бориса Викторовича Томашевского и Ирины Николаевны Медведевой-Томашевской. Общими усилиями возник семейный круг, в который в разные годы входили Ахматова, Зощенко, Рихтер, Альтман и Иосиф Бродский.

Я стал бывать у Томашевской. Уже тогда из дома она почти не выходила, и мне поручались обязанности связного. Всякий раз, напутствуя меня перед походом в магазин или на почту, Зоя Борисовна рассказывала удивительные истории.

В какой-то момент между нами появился диктофон. Уж больно неправильно, что рассказы уникальные, а рассчитывать можно только на память.

Однажды мы сидели и пили чай. Только что она вспоминала Ахматову и уже собралась говорить о Рихтере, но ей захотелось передохнуть. Диктофон при этом работал. Он зафиксировал ее вопрос:

– А вы знаете, кто был мой дедушка?

Тут я узнал о том, что жил в Житомире Коля Блинов. Ему было двадцать четыре года, но он уже обзавелся женой и двумя детьми. Правда, что такое собственное благополучие в сравнении с чужим горем? Когда в пятом году начался погром, Коля попытался вмешаться и был за это убит.

Во всех синагогах Житомира (а их было пятьдесят одна) читались молитвы за упокой жертв этого дня. Имя Коли произносилось первым. Так русский студент стал еврейским героем. Конечно, русским героем тоже. Может, дома за самоваром кто-то осуждал насилие, но только он совершил поступок.

Чтобы разобраться, опять вспомним кинемат «Victoria». Человек в кипе многими нитями привязан к колесам, но при этом совершенно свободен. Как от этих механизмов, так от скорой гибели. Да и от чрезмерной мрачности. Если все, что осталось в его власти, это ритм, он будет танцевать!

Как это писал Мандельштам? «Мне кажется, смерть художника не следует выключать из цепи… творческих достижений, а рассматривать как последнее заключительное звено».

Человек в кипе рассказывал истории и проповедовал, но и Блинов обладал воображением. Только творческие люди так загораются. Поэтому его гибель стала высказыванием, тем самым «заключительным звеном». Еще, конечно, она была любовью. Как говорится в Евангелии: «Нет больше той любви, аще кто положит душу свою за други своя».

Блинова привезли в морг Еврейской больницы вместе с другими жертвами. В его пиджаке лежали несколько тесно исписанных страничек. С этим письмом в кармане Коля прожил несколько лет, точно зная, что все случится именно так. «Дорогая мамочка!» – обращался он к матери, а затем объяснял, почему был убит.

У наших с Зоей Борисовной разговоров оказалось долгое эхо. Примерно лет на пять-шесть. Сперва я написал документальную повесть «Наследственная неприязнь к блестящим пуговицам» о ней самой, а потом документальный роман «Дом горит, часы идут» о ее дедушке[3].

После публикации журнального варианта романа я получил письмо из Житомира. Мой адресат, Евгений Романович Тимиряев, писал, что прежде не слышал об этой истории, но теперь его жизнь изменилась. Он видит свой долг в том, чтобы увековечить память о Коле.

Честно сказать, я не поверил. Больше ста лет забвения не располагают к оптимизму. Хорошо, что кто-то остался неравнодушен, но, скорее всего, все ограничится благими намерениями.

Вообще в правила верить легко, а попробуй поверь в исключения! В то, что, много раз исполнив нечто незатейливое, шарманка перешла на более сложный мотив.

Я стал разбираться. Что за человек? Почему он? Оказывается, это не первая его инициатива. Прежде Тимиряев предложил поставить памятник булгаковскому Лариосику. И не просто предложил, но добился того, что «кузен из Житомира» сейчас стоит напротив кинотеатра «Украина». Его смущенный вид говорит: я приехал, не сердитесь, надеюсь, вас это не обременит… Правда, на сей раз он не явился к киевским родственникам, а навсегда вернулся к родным пенатам.

Такое внимание к второстепенному персонажу меня подкупило. Впрочем, что значит второстепенному? С точки зрения житомирян, Лариосик точно один из главных героев. Как бы полномочный представитель этого города в булгаковской пьесе.

Когда-нибудь, думал я, так будет и с Колей. Столько лет о нем не вспоминали, и вдруг окажется, что его поступок не только единственный, но и важнейший. Показывающий, что эпоха может открываться с другой стороны.

Уж как меня удивило письмо из Житомира, но еще больше меня поразило письмо из Израиля. Все-таки странно, что в далеком Ариэле есть люди, которые хотят выразить благодарность Блинову.

Многое мне стало понятно сразу. Во-первых, моя корреспондентка родом с Украины. К тому же какие-то нити связывали ее с этой историей. Среди тех, кто давал деньги на поездку «на голод», в которой участвовал Коля, был ее прадедушка.

Прадедушку Моисея Бергала я вспомнил в главе о первом испытании Коли. Еще я упомянул какую-то Наточку и хозяина книжного магазина Савчука. Обо всех троих я знал одинаково мало. Эти имена обнаружились в списке жертвователей, которые публиковала газета «Волынь».

Как видите, называть реальных людей совсем не безопасно. Особенно если их потомкам присуща долгая память.

Потом я понял, что в Израиле так принято. Где-то вспоминают год или десять, а тут вообще не существует срока давности. Если каждый день верующие в молитвах поминают разрушенный Храм, то что такое событие начала прошлого века? Три тысячи – и каких-то сто лет.

Словом, эти люди живут не только настоящим, но и прошлым. Правда, до некоторого времени Коли в этом прошлом не было, и автор письма решила исправить эту несправедливость.

Первые шаги не обнадеживали. Кто-то даже выражал сомнение: для чего нам Блинов? Это ее не остановило. Она писала письма, встречалась с разными людьми. Наконец обратилась к ректору Ариэльского университета Михаилу Зиниграду, и все сразу получилось.

Меньше чем через год состоялось открытие стелы Блинову. Конечно, это прежде всего победа Коли, но тут была и толика моей удачи. Согласимся, что существует обратная связь: если я проживаю с героем его жизнь, то и он прочно входит в мою.

Ариэль находится на так называемых «территориях» – землях, занятых во время войны шестьдесят седьмого года. Со всех сторон город окружен колючей проволокой. Впрочем, жителей арабских деревень это не останавливает. Они легко проникают через заграждение и ходят в местные магазины. Сперва меня смущало это соседство, но потом я о нем забыл. Столь большое место заняло для меня все, что связано с университетом.

Теперь надо объяснить, почему именно этот университет. Ничего не скажу о других израильских учебных заведениях, но от тех, что мне известны, он явно отличается.

Чем? В первую очередь атмосферой. Когда я разговаривал с Михаилом Зиниградом и его коллегами, мне казалось, что это уже было в моей жизни. Не давно или недавно, а в каком-то другом существовании. Возможно, это происходило не со мной, а с моим отцом. Или с его однокурсником и другом Василием Аксеновым. Или с моим старшим товарищем, питерским режиссером-документалистом Владиславом Виноградовым.

Те, кого я назвал, – шестидесятники. В те годы я был слишком мал, а потому моя роль была исключительно пассивной. Зато потом я многому у этих людей научился. Почувствовал, насколько пресной становится жизнь, если в ней нет доверительности. Понял, что такое оставаться собой и только собой.

Вообще, я очень ценю это время. Мне нравится, что молодые люди называли друг друга «чувак» и «старик». На другие языки это столь же непереводимо, как «интеллигент». Правда, и в самой этой эпохе эти слова понимались не буквально. Они означали: один из нас, собрат по поколению, товарищ по новым возможностям.

Так шестидесятники демонстрировали неприятие иерархии. Возможно даже, над ней посмеивались. Ведь «старик» – это вроде как старший и в то же время почти «чувак».

Казалось бы, при чем тут университет? А при том, что здесь тоже ценят открытость. Правда, обращения здесь другие. Впрочем, привычное в Ариэле «братец» («ахи» на иврите) из того же уже названного мной ряда.

Надо сказать, что так именуют и преподавателей. Совсем не видят в них представителей какого-то чуждого класса.

Каким образом советские шестидесятые нашли прибежище в этих краях? Возможно, их привезли с собой эмигранты. Правда, мои здешние знакомые еще достаточно молоды. Так что речь о зерне, которое проросло и дало плоды.

Оставим эту мысль для дальнейших дискуссий, а пока вернемся к упомянутым обращениям. Так тебя заверяют, что ты принят в общий круг. Мол, пусть даже ты старик (или чувак), но куда важнее, что свой.

Корни этой истории простираются до Акакия Акакиевича, в чьих «проникающих», как пишет Гоголь, «словах звенело»: «Я брат твой». А также до Коли Блинова, который, вытянув руки вперед, шел к своей гибели. Правда, объяснить, что все люди братья, он не успел. Его свалили на землю и били железными прутьями. Еще улюлюкали, загоняя в смерть: «Хоть ты сицилист, но хуже жидов».

Посвященная Коле церемония в Ариэльском университете была торжественной. Буквально – до слез. Михаил Зиниград говорил о том, что стать интеллигентом – значит взять на себя обязательства. Среди них – невозможность подать руку черносотенцу. Именно так понимали принадлежность к «мыслящему сословию» Короленко, Горький, Владимир Соловьев.

Почему я не назвал автора письма, с которого началась эта история? Да потому, что она мне это запретила. Есть, знаете ли, такие люди, которые совсем не стремятся обозначить свое присутствие.

Конечно, это характер. Когда я вернулся в Питер, то не обнаружил ее ни на одном из снимков, сделанных в Израиле. Даже в зале во время церемонии она сидела где-то в последних рядах.

Только там, где существует иерархическая лестница, непременно хотят прорваться вперед. Когда же этой лестницы нет, рассуждают точь-в-точь по еврейской поговорке, которая говорит, что «не нужно быть высоким для того, чтобы быть великим».

Памятник установлен невдалеке от входа в кампус. Поэтому, куда бы ни шли студенты, они обязательно пройдут мимо. Может, даже остановятся. Теперь они знают, что когда-то неведомый им Житомир – это место взаимоисключающих сил. Существует, конечно, зло, но есть и то, что ему противостоит.

Стела представляет собой камень, на вершину которого уселась металлическая бабочка. Это Колина душа обрела крылья – и приготовилась лететь дальше. Туда, где беззащитным угрожает расправа.

Во время церемонии мы посадили лимонное дерево. С тех пор несколько раз в год оно дает плоды. Так они и существуют вместе: бабочка, расправившая крылья, и дерево, почти не знающее передышки, вновь и вновь покрывающееся желтым цветом.

Опять шарманка произвела на свет не привычное «Разлука ты, разлука…», а, к примеру, начало Пятой симфонии Шостаковича. Через несколько месяцев после Израиля я ехал в Житомир, где вышло украинское издание моей книги.

Особенно запомнилась презентация в местном университете. Народу набился целый зал. Я рассказал Колину историю, а затем попробовал домашнюю заготовку: попросил собравшихся проголосовать за то, чтобы в их городе появилась мемориальная доска Блинову.

Сразу поднялся лес рук. Всем захотелось, чтобы Колю не только вспоминали, а он постоянно присутствовал в житомирском пейзаже.

Я опять заблуждался. Не все решается голосованием. Тем более что скоро в Украине стало просто не до того. Правда, еще одну доску Тимиряев успел повесить: она посвящена Колиному однокласснику Александру Гликбергу, будущему Саше Черному.

Во время этой поездки я познакомился с Евгением Романовичем лично. Все было так, как я ожидал. Оказалось, это человек очень негромкий, но удивительно упрямый.

Бывает, кто-то хочет чего-то хорошего, а сам этим стремлениям не соответствует. На сей раз «средства» и «цели» находились в идеальном соотношении.

Как-то мы решили побеседовать с местным раввином. Переступив порог синагоги, мой спутник достал из портфеля две кипы. Одну надел себе на голову, а другую предложил мне.

Казалось бы, так просто, а как правильно! Может, это объясняет, почему Тимиряеву так важна история Блинова? Он тоже из числа людей, которые не разделяют «чужих» и «своих». Посторонние для него только те, кто этого не способен понять.

Шесть лет продолжалась тяжба. Евгений Романович звонил, ходил по инстанциям, вновь и вновь объяснял, почему это важно. Ему говорили, что время еще не пришло. Тогда, немного подождав, он обращался снова, а ему опять отвечали, что надо подождать.

Главный аргумент заключался в том, что тут существует очередь. Слишком поздно вы ее заняли, чтобы на что-то претендовать. Вот установят доски всем великим украинцам и тогда, возможно, вспомнят о Коле.

Шарманка настаивала, что все повторяется, но тут опять стало сбоить. Я узнал, что доской занялся Евгений Городецкий. Почти тридцать лет он живет в Германии, но о Житомире не забывает. Хочет, чтобы в его родном городе случилось что-то по-настоящему важное.

Есть, знаете ли, такие люди, которым мало того, что есть. Им непременно хочется большего. Так, чтобы не на один день, а очень надолго. Вот появится доска, и она переживет нас.

Честно говоря, я опять сомневался. Если столько времени ничего не выходило, то почему сейчас получится? Вместе с тем события развивались стремительно. Что ни неделя, то какие-то новости.

Месяца через три приходит упомянутое приглашение. Оказывается, мероприятий не одно, а два. Седьмого октября восемнадцатого года состоится марш памяти Бабьего Яра, а восьмого – церемония установления доски.

В аэропорту Борисполь меня встречал охранник Городецкого Ваня. По дороге в гостиницу он говорил только о том, какими талантами обладает его начальник, а про Блинова сказал так:

– Это же надо, какого хлопца откопали!

Меня несколько раз спрашивали: почему именно эти даты? Выбор действительно произвольный, если не считать того, что восьмое следует за седьмым.

Марш памяти. Киев. 2018 г. Фото А. Чекменева

Раз эти числа стоят рядом, то это не два мероприятия, а одно. Сперва все вместе идем к Бабьему Яру. Затем переезжаем в Житомир, где состоится церемония установления доски.

Это был не первый, а третий марш. Сначала Городецкий прошел этот путь вместе со своим товарищем. По дороге он написал об этом в Фейсбуке – и его тексты и фото сразу стали постить. Многие выразили желание в следующий раз к нему присоединиться.

О великий и могучий Фейсбук – СМИ частного человека! Нынешние телевидение и радио не вызывают большого доверия, и он занял их место. Поэтому через год собралось уже сто человек. Их не приглашали – зовут в гости или в кафе, но не на Марш памяти, – но они не могли не принять участия.

Вот и еще раз произнесены слова «частный человек». Хотя в толпе были замечены люди, облеченные властью, их никто сюда не делегировал. Просто есть вещи, которые нельзя пропустить. В этот день ты обязан быть не на работе или дома, а идти к Бабьему Яру.

На третий марш пришло человек триста. Кто-то приехал из Израиля, Германии, Америки. Одна пожилая израильтянка прочла об этом в интернете и поняла, что должна быть в Киеве. Купила билет и уже на другой день была вместе с нами.

Еще надо сказать, что в марше участвовали дети из еврейских и немецких школ. Поэтому иврит и немецкий звучали одновременно. Ну и русский с украинским. Сейчас эти языки ничто не разделяло, ибо их носители говорили и думали об одном.

В иной ситуации странно вспоминать погибших родственников, но сейчас не хотелось говорить ни о чем другом. Казалось, ты здесь не только за себя, но и за тех, кого нет. Называешь имя, и этот человек появляется. Пусть его не различить среди сотен спин и затылков, но он где-то тут.

Я рассказал своим спутникам о Марии Григорьевне Рольникайте. Ведь если была она, то должен быть этот марш. Да и моей книги о Блинове не было бы, если бы не ее присутствие рядом.

Детство Рольникайте – это два немецких концлагеря. Плюс ощущение, сформулированное в названии ее книги: «Я должна рассказать». Осознание того, что она живет в истории, пришло к ней тогда, когда ее сверстницы еще наряжают кукол.

Кое-что этому предшествовало. Желание запечатлеть увиденное и услышанное появилось у нее одновременно с тем, как она научилась читать и писать. Лет в десять на одесском базаре ее так увлекли разговоры, что она решила их зафиксировать. Эти тексты на небольших карточках стали первым ее свидетельством.

Поэтому в лагере Мария Григорьевна сразу знала, что делать. Она жила общей со всеми жизнью, но ракурс был немного другой. Человек записывающий смотрит на ситуацию немного со стороны.

После войны Рольникайте тоже старалась для будущего. Казалось бы, зачем ей тряпичные желтые звезды, пропуска в гетто, приказы немецкого командования? В перевернутой вверх дном бывшей вильнюсской комендатуре этого «добра» было с избытком. Она не устрашилась и все это собрала. Так возник ее домашний «музей».

«Музей» – это что-то вроде детского альбома для рисования. Сюда Мария Григорьевна вклеила все, что попало к ней в руки. Ты перелистывал страницы, а она комментировала. Подробно объясняла, как выжить в аду.

Поражало спокойствие. Словно все это произошло не с ней. Тогда я и понял, почему «музей». Именно так называется место, где даже боль и страдание становятся экспонатами.

Лишь однажды она не выдержала. Как-то мы обсуждали что-то не столь важное. Вдруг я услышал: «Вы когда-нибудь жили среди мертвых?» – и телефонная трубка сразу стала горячей.

Ну и опять о том, что ее мать и брата уничтожили в газовой камере. А также о том, что с тех пор ее преследует один страх. После войны все страхи ушли, а этот остался.

Когда в апреле шестнадцатого года мы прощались с Марией Григорьевной в петербургском крематории, я сразу вспомнил наш разговор.

– Пожалуйста, – сказала она, – меня только не в крематории!

…Так мы двигались дорогой ужаса и безумия. Кто-то вытирал слезы, другие сосредоточенно смотрели перед собой, третьи изо всех сил сохраняли спокойствие… Вокруг шумел и спешил Киев, а мы были не с этой колонной, а с той, что шла по этой дороге в октябре сорок первого года.

Марш не только возвращал в прошлое, но и его преодолевал. Мы это остро почувствовали, когда вошли в Бабий Яр и встали вокруг огромной меноры. Житомирский раввин Шломо Вильгельм, чуть покачиваясь, прочел «Кадиш». Акция завершалась точкой – нет, все-таки запятой! – ведь молитва побеждает мрак и дает силы жить дальше.

В Житомире мне показали строящуюся синагогу. Она не только возникала на месте старой, но вроде как включала ее в себя: в современное здание были вмонтированы фрагменты прежнего фасада.

Когда-то на стене синагоги висела мемориальная доска памяти студента Блинова. Доска не сохранилась, да и от интерьеров не осталось ничего. Только старые кирпичи подтверждали, что все было именно так.

Еще о поступке Блинова рассказывает тот район Житомира, где до революции селились евреи. До войны здесь разговаривали на идише, а сейчас о том времени напоминает только улица Шолом-Алейхема. Да еще «пер. Ш. Алейхема» – именно так обозначен адрес на одном из домов.

Улыбнулись? Думаю, великий писатель не в обиде. Он ценил все, в чем слышна интонация, ведь это через нее проявляется единственность и неповторимость.

Вот, кстати, повод вспомнить слова Шолом-Алейхема. «Человек подобен столяру, – писал он, – столяр живет-живет и умирает, и человек тоже…» Значит, столяр вроде как больше человека. Он, столяр, не только ходит, ест, разговаривает, но и делает нечто более важное. Такое, что не умрет вместе с ним.

От этой фразы проще перейти к тому, как на другой день мы открывали доску на месте Колиной гибели. Опять пришло много детей. Для тех, кто участвовал в марше, это был еще один урок. Им предстояло узнать, что бывает не только так, как в сорок первом, но и так, как в девятьсот пятом. Многие тогда поняли, что зло не настолько монолитно, как казалось прежде.

Слева направо: Е. Тимиряев, Е. Городецкая, А. Ласкин. Церемония открытия мемориальной доски Н. Блинову. Житомир. Октябрь 2018 г. Фото Р. Мороза

В этот день я несколько раз проходил мимо доски. Каждый раз повторялась одна и та же картина. Люди шли по своим делам, но, увидев, останавливались. Читали, удивлялись. Понимали, что произошло нечто важное. Не только тогда, более ста лет назад, но и сейчас.

Опять вернемся к частному человеку. Сколько он претерпел от разных писателей и философов! Вот, мол, живет обыватель в своей норе. Если оторвется от телевизора, то по хозяйственной надобности. Так всю жизнь и курсирует по маршруту дом – работа – магазин. Ну еще в праздник сходит в кафе.

Недавно мы говорили, что не всегда памятники посвящены прошлому. Например, Татлин создал памятник будущему. В Киеве я видел памятник превращению огня в пепел или мелодии в тишину. При входе на станцию метро «Майдан Незалежності» стоит пианино. «Лицом» оно повернуто к стене, а к нам «спиной».

Это не просто музыкальный инструмент, но инструмент «с историей». Можно сказать, участник и ветеран. Его притащили сюда во время акций протеста четырнадцатого года. Когда происходит такое, людям нужны не только речи ораторов. Иногда хочется помолчать и послушать Моцарта и Шопена.

Как видите, было пианино, предмет мебели и наказание для ребенка, который ежедневно повторяет гаммы. Вдруг инструмент подняло над привычными обстоятельствами, словно волной. С этого момента у него появилась биография.

Вот и у частного человека так. Сперва он существует наособицу. Может даже показаться, что жизнь проходит мимо. Наконец его посещает мысль, что частный – это тот, кто представляет целое.

Взять хотя бы Блинова. Казалось бы, Коля обречен на долгую жизнь на тихой инженерной должности. Так нет же, потянуло вмешаться, и он вышел против толпы. Знал, что погибнет, но не мог поступить иначе.

Евгения Городецкого странно сравнивать с Колей. Что угрожает благополучному немецкому бизнесмену? Если все же что-то случится, то для этого есть охранник Ваня, постоянно маячащий за его спиной.

Вместе с тем Городецкий сполна выполнил долг частного человека. Многие люди при должностях не справились, а у него получилось. Наверное, ему недостаточно того, что дает бизнес. Хочется чего-то такого, на чем нельзя заработать ничего, кроме репутации.

К Городецкому присоединим его родителей. Они не уехали из Житомира и помогают сыну в здешних делах. Все же он больше в Германии, а они в непосредственной близости от тех инстанций, с которыми надо вести переговоры.

Я даже больше скажу: думаю, все, что делает Городецкий, обращено к матери и отцу. Конечно, к человечеству тоже, но прежде всего к ним.

Представьте лестницу. Большая ее часть погружена во тьму, а один участок освещен. На одной ступеньке дедушка с бабушкой, на другой – родители, на третьей – вы… Кажется, Евгений исходит из этой последовательности. Его акции подтверждают, что жизнь не ограничена настоящим временем. Она, жизнь, имеет длинные корни – для того чтобы на них опираться и из них вырастать.

Напоследок опять вспомним шарманку. Она говорит о многом, но все же не обо всем. Есть что-то еще, помимо той несложной логики, которую предлагают один и другой поворот ручки.

Редко такое случается, но, как видите, бывает. В такие моменты начинаешь угадывать не только близкие, но и далекие цели. Те самые, что и делают нас людьми.

Разные люди словно говорят: хочу так, и никак иначе. Как мы помним, один скульптор решил, что его работы должны двигаться. А другому так наскучила привычная мебель, что он создал самые удивительные на свете стулья и столы.

В этой компании хорошо смотрится банный вор, о котором я рассказывал Сергею Юрскому. Этот человек существовал не для выгоды, а только ради впечатления. В надежде на то, что зрители всем телом потянутся вперед и про себя воскликнут: «Ах!»

Вот оно что! Показал, что ничего не стоят лишь сомнительные удовольствия, а за подлинные платят дорого. Иногда ссылкой и тюрьмой.

Ну и самого Сергея Юрьевича назовем. Цену творчества он знал с точностью до единицы. То ли в шутку, то ли всерьез вел счет сыгранных спектаклей (семь с половиной тысяч!), посетивших их зрителей (семь с половиной миллионов!) и даже часов, проведенных на сцене. Это не крохоборство (уж какое крохоборство, если речь о миллионах!), но свидетельство уважения к профессии.

Для убедительности прибавим такую картинку. Пленка запечатлела Юрского в Пушкинском Доме. Он пришел сюда посмотреть рукописи Пушкина.

Еще минута, и ему покажут черновики «Онегина», но прежде он осеняет себя крестом. Так делают, подойдя к открытому гробу. Вот что такое его жест! Вдруг понимаешь, что рукопись – это и есть покойник, лежащий в папке, словно в гробу.

Не забудем и Игоря Петровича. Во-первых, редкий экземпляр, сам по себе едва ли не произведение искусства. Во-вторых, человек страстный. Как выразился один его актер, «чувствилище». По этому поводу можно привести много примеров, но я вспомню такую историю.

В шестьдесят седьмом году Петр Наумович Фоменко поставил в Театре Ленсовета «Мистерию-буфф». Впрочем, слово «поставил» предполагает завершение, а тут все только начиналось.

Особенно бурной оказалась последняя приемка. Разговор накалялся все больше («Должен быть ясно определен главный удар», «Нет речи о большой борьбе, которая идет в мире»), а закончился взрывом.

Вы уже знаете, что партийным билетом Владимиров не обзавелся, а потому бросил на стол паспорт. «Если это антисоветский спектакль, – сказал он чиновникам, – то вот мой паспорт советского гражданина».

Конечно, фраза лукавая, но и в «Интервью в Буэнос-Айресе», как уже говорилось, слова были сомнительные. Успех постановки решало его лицо, на которое ложилась – и никуда не уходила – тень тревоги.

Кстати, «Мистерию-буфф» все равно запретили. Тут кричи – не кричи. Если руководство что-то решило, то лучше точно не будет.

Это отдельная тема – нерожденные спектакли. Страшный сон (а иногда и явь) режиссера этой эпохи. Времена были вегетарианские: расправлялись не с автором, а с его произведением. Грозное лицо, возмущенный палец у переносицы, и твой спектакль перестает существовать.

Со временем Владимиров (при всей своей неприязни к ранжиру!) научился обращаться в два адреса. В основном разговаривал со зрителем, но кое-что предназначалось начальству… Впрочем, мы сейчас не о кривых, а о прямых путях, а потому лучше скажем об Эде.

Вспомним не кинематы, а то, как в детском саду (так и хочется написать: имени Достоевского!) он лепил фигурки из хлеба. При этом упорство проявлял недюжинное. Вроде как говорил: да, творю и буду творить!

А вот еще пример. Представьте особу, которая, несмотря на юный возраст, уже чувствует свое право. Об этом говорят не только прямая спина и смелый взгляд. Если потребуется, она предъявит документ. Он подтверждает, что податель сего обладает именем и фамилией, а значит, и собственным «я».

Эта особа – моя мама. В кармашке ее платья лежат визитки. Да, все как полагается: шрифт затейливый, картон твердый… Размер сильно меньше обычного, но и хозяйке этих карточек пять или шесть лет.

Так постарался мой дедушка, мамин отец. Вскоре его убьют на фронте, и это, пожалуй, единственное о нем свидетельство. Еще где-то на антресолях лежат его фрак и цилиндр.

Видно, до революции дедушка был модником, а потом началась совсем другая жизнь. С «корабля современности» сбрасывали грузы куда более ценные. Тем удивительней, что вещи сохранились. Как мы радовались, когда их нашли! Жаль, случилось это поздно. К седьмому классу я так вырос, что фрак и цилиндр стали мне малы.

Представляю, как доставалось дедушке за его рост. Предположим, построение роты, а он последний. А если тащить что-то тяжелое! Наверняка рядом находился кто-то, кого это забавляло.

Пока он живет мирной жизнью. Заказывает дочке визитки. Работает заместителем директора ленинградской типографии Детиздата. Здесь, под его руководством, печатались «Чиж» и «Еж».

Кажется, визитки – это тот же стиль. Те, кто сотрудничал с журналами, не ходили строем. Даже одевались не так, как другие. Если существовал выбор между брюками и бриджами, сигаретой и трубкой, всегда предпочитали второе.

Визитки тоже противостояли миру победившего коллективизма. Как это Хармс говорил? «Извините, мне тут надо полежать». Смысл этой акции заключался в ее единственности. Прохожие шли, стояли, сидели, и только он делал так.

Хотя карточки не листовки, но и не то чтобы нечто разрешенное. В тридцатые их считали принадлежностью буржуазного прошлого. Пользовались ими почти исключительно дипломаты, что специально отмечено в Большой советской энциклопедии.

Размером эти визитки чуть больше букашки, а каково впечатление! Человек при должности интересуется: «Ты кто?» – и мама протягивает картонку. Уж насколько круглолиц и крутобок спрашивающий, но даже он теряется. Неужто вернулись церемонии и каждый может предъявлять свои права?

Вот такой урок. Причем от кого? Совсем юное существо объясняет, что она не спица в колеснице, не одна из множества, а самостоятельная фигура.

Вскоре стало не до визиток. Уж какие тут фантазии, если идет война? Впрочем, карточка только повод, а дальше начинаются взгляд и жест. Тому, кто так смотрит и протягивает руку, проще пережить блокаду.

В блокаду мама жила одна в огромной коммунальной квартире: родители находились на фронте, соседи умерли или тоже воевали. Выйти в коридор было все равно что на улицу. Боязно, что темно, но еще страшней, что тихо. Трудно себя уговорить, что в тишине не таится угроза.

Хорошо, в комнате стоял большой письменный стол. Между его тумбами ночью можно спать, а днем готовить уроки. Иногда стол превращался в бомбоубежище: мама верила, что во время бомбежки он ее защитит.

Теперь вновь перенесемся в «Шарманку». Кинематы за стеной живут своей жизнью, а на кухне, по российской привычке, разговаривают. Как всегда, солирует Таня. Она размышляет о том, что мы дети и внуки тех, кто мог погибнуть, но как-то уберегся.

А ведь это действительно так! Всматриваешься в судьбу предков и убеждаешься, что буквально всем предшествовало чудесное спасение.

Да и как могло быть иначе – при таком количестве войн и революций! Видно, кто-то заботился о том, чтобы линия рода не прерывалась.

Вот история Эда. Его дед был небогат, но все же обзавелся магазинчиком в Николаеве. Ну и пятеро детей – это тоже капитал.

В Гражданскую семья пробиралась в Румынию. Остановились переночевать на границе. Глава семьи пошел «до ветру» и услышал, как проводник и хозяин избы сговариваются их убить.

Пришлось всех разбудить и дальше пробираться в Тирасполь. Здесь на равных хозяйничали Котовский, голод и смерть. Все было очень непросто, но им удалось спастись.

Затем пути лежали в разные стороны. Брат Володя попал в Палестину, мать Эда – в Ленинград… Так образуется «паутина жизни», создаются пересечения и пробелы. От напряжения ниточка чуть ли не рвется, но все-таки тянется дальше.

Значит, не случайно мы сидим на кухне. Для этого постарались родные Эда и Тани. Да и моя мама поучаствовала. Не знаю, помог ли ей письменный стол, но вера в себя пригодилась точно. Как это ни называй – пушкинским «самостояньем» или мандельштамовским «ощущением личной значимости», – тут и есть основа всего.

Я… Я… Я… «Я – Олечка», «Я – автор движущихся скульптур», «Я – создатель самых необычных в мире стульев» – это ведь о том, как осознаешь свое отличие. Понимаешь, что только ради этого следует жить.

Присоединим к этим примерам Пьету на вершине «Миллениума». Жест Богоматери тоже может быть прочитан как демонстрация своего «я». Ведь если она так не сделает, то кто это сделает за нее?