© Александр Каневский, 2015.

© Все права сохраняются за автором. Данная книга или любая ее часть не может быть воспроизведена в какой-либо форме без письменного разрешения автора.

Но когда наступившее утро сметёт с небесной скатерти уже ненужные звёзды, как крошки со стола после ужина, станет видно, что соборы, высотные здания, университет, телебашня – это всё макеты, которые расставлены на полках в квартире главного героя этой повести Сан Саныча Грибанова. (Друзья его называют Санычем, и я тоже буду так его называть.) Вот и получается, что наша повесть начнётся не на площадях Москвы, а в маленькой квартирке, однокомнатной, но с довольно просторной кухней, где сейчас и находится хозяин квартиры, в пижаме, в тапочках и в прескверном настроении. Быть может, из-за погоды. Уже месяц стоит изнуряющая жара, вокруг Москвы пожары, горят пересохшие леса и торфяники. Сквозь задраенное окно проникает запах гари, за стеклом – горячая пыль, перемешанная с пеплом, донесённым ветром из Подмосковья. Эта смесь раздражает горло, затрудняя дыхание и вызывая кашель. На тротуарах, на деревьях, на крышах – тоже слой пыли и копоти – порывы ветра сметают их и уносят вверх, в небо, почерневшее, как сковородка, которую давно пора отдраить и помыть, но нечем.

Москва безуспешно ждёт дождя. И Саныч тоже.

Он сидит на табуретке у стола, подперев голову ладонями, а рядом, на столе, стоит старый, потёртый патефон и, поддерживая настроение хозяина, поёт:

Играют там джазбаны,Танцуют обезьяныИ скалят искалеченные рты…А я, больной и пьяный,Сижу у фортепьяноИ сыплю им в шампанское цветы…

Входная дверь открывается (как потом выяснится, она никогда не бывает закрыта), входит Аркадий Сергеевич Арский, красивый, вальяжный, не в пример хозяину квартиры уже гладко выбритый и окутанный ароматом «Босса». Не здороваясь, проходит к столу, хлопает по нему ладонью – патефон замолкает. И только после этого обращается к Санычу.

– Не заходишь, не звонишь? Мобильник не отвечает! Телефон отключён!.. И, как говорят в Одессе, не надо на меня так молчать! Что случилось?

– Душа покоя просит.

– А воблы? А пива? – вынул из целлофанового пакета большую рыбину и две банки пива. – Доставай масло.

– Нету.

– А лучок?

– Тоже нет.

– У тебя же всегда был забит холодильник.

– И сейчас забит. Гвоздями. Пока Дэзи была жива, покупал ей, покупал себе, а теперь… Питаюсь в кафе.

– Ладно, обойдёмся. – Аркадий Сергеевич вскрыл банки, разорвал рыбину пополам, протянул половину Сан Санычу. – Ну, с добрым утром!.. – чокнулись банками. – Как воблочка?

Саныч, наконец, улыбнулся.

– Класс!.. – И тут же подавился костью. – О, чёрт!.. Чёрт!..

Арский схватил со стола засохшую корку хлеба и протянул Санычу.

– На, протолкни!.. Сколько я тебя знаю, всё время давишься костью. Чего спешишь?

– Чтоб ты не отобрал. Фу-у-у, проскочило. Знаешь, как я умру? Подавлюсь костью и некому будет подать мне корку хлеба.

Арский несколько секунд внимательно смотрит на него. Потом садится рядом на табуретку.

– Ты в трансе? – Не дождавшись ответа, взял его за плечи и встряхнул. – Что случилось?

– Ничего особенного, просто меня выпроваживают на пенсию.

– Всего-то?.. А ты не соглашайся. Можно жаловаться.

– На что? Они и так терпели меня лишние годы. И потом, всё очень пристойно, деликатно: «Вам уже, наверное, тяжело?.. Ваши ученики продолжат ваше дело. Вы были и останетесь лучшим макетчиком в Москве…» К медали представили, проводы готовят.

– Ну и плюнь! Своё дело откроешь – к тебе все их заказчики перебегут.

– Какой из меня бизнесмен! Да и их тоже можно понять – сегодня уже другой темп, другой объём, я не успеваю. Да и рука у меня уже не та.

Саныч хлопнул ладонью по столу – и патефон продолжил прерванную песню:

…И тогда с потухшей ёлкиТихо спрыгнул ангел жёлтыйИ сказал: «Маэстро бедный,Вы устали, вы больны…»

Арский в сердцах тоже хлопнул по столу – патефон умолк.

– Почему не купишь магнитофон?.. Возишься с этим ископаемым!

– Он со мной весь Афган прошёл, ты же знаешь.

А до этого – с батей, от Сталинграда до Берлина.

– Ну, и всё: отработал своё – пора на пенсию.

– Вот и они мне так говорят. Арский смутился.

– Извини!

– Он у меня – член семьи. Будем доживать вдвоём, два пенсионера.

– Нет, я тебе не дам стать раком-отшельником! – Аркадий Сергеевич решительно поднялся с табуретки, раздёрнул шторы на окне, включил вилку телефона в розетку. – Кофе у тебя есть?

– Растворимый.

– Угости.

– Пожалуйста.

Саныч достал банку, всыпал кофе в стакан, потом открыл кран и наполнил стакан водой.

Арский в ужасе:

– Что ты делаешь?

– Ты же просил кофе.

– Из-под крана?!

– А что? Вода чистая, горячая. Я себе всегда так готовлю.

– А из лужи не пробовал?.. Где у тебя чайник? – взял со стола чайник, налил в него воду, включил. Прислушался. – Кажется, телефон?

Саныч с насмешкой:

– Через два этажа слышишь?

– Ты прав, показалось.

В голосе Саныча насмешка сменилась сочувствием.

– Молчит телефон?

– Молчит, – грустно подтвердил Аркадий Сергеевич. – уже вторую неделю, как ушёл я из института – он будто онемел.

– А чего ты поссорился с ректором?

– Завалил на вступительных экзаменах одного полного идиота, который оказался племянником нашего главного спонсора. Тупой, малограмотный, но наглый. Ректор уговаривал его принять, я отказался. Кончилось скандалом. Уходя, я пообещал поздравить его, когда они выдут на первое место по выпуску бездарностей…

Резкий звонок прервал Арского. Саныч подошёл к телефону.

– Наверняка, опять по поводу обмена. Послушай, чего только не предлагают. Я включил громкость. – Снял трубку. – Алло, кто это?

Из трубки вырвался женский голос:

– Я по обмену, из Сочи. Сколько у вас метров?

– Жилой площади – двадцать пять, всего – сорок четыре. – А у вас?

– Достаточно. Дом панельный?

– Кирпичный. А у вас?

– Крепкий.

– Простите, но вы не ответили, сколько у вас метров?

– Вам хватит. Балкон имеется?

– Лоджия. А у вас?

– Балкона нет, но зато есть окно.

– А разве бывают дома без окон?

– У нас междугородний разговор, я не намерена оплачивать ваши шуточки, – возмутился голос. – Вы согласны меняться? Да или нет?

– Но я до сих пор не знаю, сколько у вас метров?

– А сколько вам надо?

– Я же писал в объявлении: мне нужна равноценная площадь.

– Зачем вам столько?

– Простите, но это уже моё дело. Сколько у вас метров?

– Почти двадцать.

– Что значит почти? Пожалуйста, точнее.

– Около пятнадцати. Но зато напротив стадион.

– А причём здесь стадион?

– Там можно зарядку делать.

– Я не делаю зарядку. Ещё раз спрашиваю: сколько у вас метров?

– Шестнадцать.

– Жилой площади?

– Общей. Жилой – восемь. Но зато со стенным шкафом.

– Мне не нужен шкаф. Мне нужна комната.

– Стенной шкаф лучше, чем комната – за него платить не надо. А туда раскладушка влазит, там спать можно.

– Я не хочу спать в шкафу.

Арский хохочет. Саныч кладёт трубку.

– Вот так все дни. Чего только не предлагали: и комнату в тихом семейном общежитии, и полуподвал, но с двумя гаражами, и…

Арский прерывает его.

– Ты и в правду решил уезжать?

– А сколько ещё тянуть? Жены нет, собака умерла.

А там – дочь, внучка, море и солнце – просто рай!

– А я? На старости лет расставаться?

– Поехали со мной, ведь ты уже не служишь. Откроешь свой театр, народ к тебе набежит – ведь ты столичная штучка, Заслуженный артист!..

– Нет, на службе или без службы, я из моей Москвы никуда не двинусь.

– А ты уверен, что это ещё твоя Москва?.. Улицы переименованы, старые здания снесены или проданы под офисы, рестораны и ночные клубы… И истинных москвичей почти не осталось – они все уже или за пределами города или в других странах. Выйди на улицу, посмотри на лица: ощущение, что ты где-то в Средней Азии, на Кавказе, или в Китае… Нет, я ничего не имею против этих людей, большинство из них приехали честно трудиться и зарабатывать на жизнь, но… Ведь лица жителей – это коллективное лицо города. Так что это, конечно, Москва, но уже не твоя!.. Изменилось всё: и архитектура, и население, и образ жизни, и, главное, ритм, сумасшедший ритм, который могут выдержать только молодые. Москва для них, это их город, их время. А мы уже балласт, ракушки на дне большого судна.

Аркадий Сергеевич замахал руками.

– Кончай трёп!.. – Указывает на расставленные макеты. – Ты ведь в этом городе каждый дом к груди прижимал, каждую церквушку ладонями гладил!.. Пройдёт хандра, и передумаешь, как в прошлом году, как в позапрошлом…

– Нет, Аркадий, уже не передумаю. – Саныч снова уселся на табуретке. Помолчал. Потом вдруг сообщил. – Сегодня мне приснился Кутузов.

– Кто-кто?

– Фельдмаршал Кутузов… Увидел меня, подошёл и говорит: «Москву надо покидать».

– А Суворов тебе не снился? Не звал перевалить через Альпы?..

Слушая рассказ Саныча, я ему невольно позавидовал: почему мне никогда не снились выдающиеся личности?.. Правда, однажды, ещё в школьные годы, приснился Сирано де Бержерак – он читал стихи у памятника Маяковскому. Хорошо читал, все хлопали, я больше всех: я ему всегда симпатизировал, наверное, потому, что у меня тоже большой нос… Впрочем, ладно, это лирическое отступление – продолжаю повествование…

– О, кипит! – Арский выключил чайник. – Я раньше только читал про Иванушку-дурачка, а теперь знаю, как он выглядит… – Налил в стакан кипяток. И вдруг заорал так, будто ему этот кипяток плеснули на ноги. – Почему рис?!. Что у тебя было в чайнике?

– Я в нём суп варил – у меня все кастрюли сгорели.

Арский в сердцах отставил стакан.

– Ты прав, тебе надо скорей в семью, а то совсем одичаешь!

Пошёл к выходу. Саныч попытался его остановить.

– Аркадий! Погоди! Я сейчас вскипячу другую воду.

– В чём? – крикнул Арский, не оглядываясь. – В сковороде?

Вышел, хлопнув дверью. От удара двери включился патефон:

Я больной и старый клоун…

Хозяин дал ему пинка.

– Не ной! – патефон замолчал. Саныч отпил из оставленного Арским стакана – Чего ему с рисом не нравится? И вкусно, и сытно.

Входная дверь хлопнула – входит Гиви, сосед по лестничной площадке. Несёт завёрнутую в целлофан картину в раме.

– Саныч, можно, я у вас сегодня опять переночую?

– Твоя постель тебя ждёт. Снова гости?

– Это уже не гости – это нашествие! Дядя Реваз с детьми, дядя Леван с женой и тётя Нато со своей мамой-долгожительницей.

– На какой срок?

– Дяди продадут мимозу и уедут, а долгожительница надолго. У меня уже не квартира, а казарма: двухъярусные койки, откидные полки, как в вагоне… Всё равно не хватает места. Хотел у Ерёменко переночевать, так у него тоже полный дом племянников из Чернигова.

– Ладно, не переживай. Мы жили втроём в десятиметровой комнате, в коммуналке, и у нас тоже было полно гостей. Ничего – размещались.

– Но вам не приходилось писать картины в туалете. – Прислонил картину к стенке – Пусть постоит до завтра.

– А что завтра?

– На выставку.

– Как называется твоя картина?

– «Бьют клоуна».

– Почему ты всё время рисуешь клоунов?

– С каждым годом мы всё дальше уходим от нашего детства – я хочу напоминать о нём.

– А почему твои картины не покупают? Я знаю, что они многим нравятся.

– Те, кому нравятся, не имеют денег. А те, кто имеют, покупают не картины, а имена. А у меня нет имени.

– К сожалению, ты прав. – Секунду подумав, Саныч изрёк. – Нужен скандал, чтоб тебя заметили.

– Я ещё не дорос до скандала, – грустно произнёс Гиви.

– А как на это реагирует Вера?

– Никак не реагирует – её же не бывает дома, она участвует в предвыборной компании своего шефа. Слова новые появились: рейтинг, маркетинг, имидж…

– Но ночевать-то она приходит?

– Уже нет: она переехала к своей маме. Мы поссорились.

– Почему?

– Она не хочет иметь детей.

– Ещё бы хотеть! Когда половина Грузии лежит рядом и наблюдает. Кстати, почему ты сбрил усы?

– Чтоб занимать меньше места. Зазвонил телефон.

Гиви, который стоял возле телефона, снял трубку, секунду послушал, потом протянул её Санычу.

– Какая-то дама.

Ушёл. Саныч взяв трубку, услышал:

– Это Приходько, из станицы Кочановской. Я была у сына в Москве, читала ваше объявление. Так вот, предлагаю: у нас в станице каменный дом, под железной крышей, сад, огород и два сарая.

Саныч, не сдержавшись, закричал:

– Вы что, издеваетесь? Причём тут ваша станица?

Мне нужно в Сочи!

– Господи, делов-то! От нас в сорока километрах железная дорога – через десять часов вы в Сочи!

Саныч в сердцах бросил трубку.

– Совсем обалдели! – Услышав звонок во входную дверь. – Открыто!

Вошла модно причёсанная, умело подкрашенная женщина, уже в возрасте, но ещё не сошедшая с боевой тропы. На плече у неё дорожная сумка, в руках – вазон с кактусом.

– Здравствуйте.

Саныч подозрительно смотрит на неё.

– Кто вы?

– Меня зовут Полина Ивановна. Я насчёт обмена. Он всё ещё возбуждён после звонка из станицы:

– Что вы мне предлагаете? Донбасс или Зауралье? Полина Ивановна удивлённо:

– Вам же нужен Сочи?.. Вот я и…

Саныч, поняв свою бестактность, поспешно остановил её.

– Простите!.. Просто меня уже достали со всякими дурацкими предложениями… Пожалуйста, смотрите.

Полина Ивановна входит в комнату, осматривает её.

– Сколько в ней метров?

– Двадцать пять.

– А кажется меньше.

– Потому что не убрано. А ещё лоджия восемь метров, застеклить – вторая комната.

– Туалетик крохотный.

– Нормальный туалет, человека четыре помещаются стоя.

Вернулись в кухню.

– Вот кухня у вас неплохая.

– Ещё бы! Десять метров. Не кухня, а зал приёмов!..

А район какой: и центр, и тишина.

– А что там за грохот?

– Это автобусы. Но они быстро проскакивают.

Снова зазвенел телефон. Саныч настороженно взял трубку и услышал:

– Папка, это я.

Его лицо осветилось радостной улыбкой.

– Наташка! Здравствуй, родная!

– Папка, гениальный вариант! Напротив нас, отдельный домик, две комнаты, сад, веранда…

– О чём ты?

– О чём, о чём? Об обмене. Володина сослуживица. Сегодня отправляется в Москву, будет смотреть твою хату. Ты уж наведи марафет! О таком варианте можно только мечтать: и с нами, и независим. Ну, что, рад?

– Здорово!

– Только бы не сорвалось. Ты её приголубь, свою обменщицу, постарайся подружиться. Всё. Целую. Действуй. Ждём!

Пока он говорил по телефону, Полина Ивановна ещё раз осмотрела квартиру. Когда он положил трубку, сообщила:

– Что ж… Мне подходит. Но хозяин её огорчил.

– Я вынужден вам отказать: у меня есть лучшее предложение.

– Но вы же не знаете, что у меня.

– Появился идеальный вариант, лучшего не надо.

– Жаль. А вашей дочери понравилось.

– А причём здесь моя дочь? – Сперва с недоумением смотрит на неё, потом начинает понимать. – Значит… это вы?.. Не думал, что вы так быстро.

– А я самолётом.

– Очень рад! Здравствуйте. – Полина Ивановна перекладывает кактус из правой руки в левую и пожимает ему руку. – Да поставьте вы его. – Забирает у неё вазон. – Какой большой огурец.

– Осторожней!.. Это кактус. Я его десять лет выводила. Он без колючек.

– А зачем такой, бритый?

– Он холодоустойчив. Буду культивировать в Москве. Саныч удивлённо поднял брови.

– Кактусы?

– Не только. И кипарисы, и олеандры… В Москве уже прекрасно прижились каштаны. Ведь Москва – это не город, это – страна. – Она заговорила горячо, с воодушевлением, видно было, что это её любимая тема. – Сколько здесь ежедневно бывает народу, и москвичей, и из области, и туристов, и командированных?..

– Официально, миллионов двенадцать, а фактически, думаю, перевалило далеко за пятнадцать.

– Вот! Швейцария – семь миллионов, Швеция – девять, Португалия – одиннадцать… Насколько Москва их больше! И, как в любой стране, здесь есть юг, север, запад, восток. Надо чтобы эти районы отличались не только архитектурой, но и флорой и фауной. Я всю жизнь занималась культивированием южных растений в северных районах. Для этого ваша мэрия меня и пригласила!

Он слушал её с нескрываемым интересом.

– Вы садовник?

– Инженер-озеленитель и… – Она остановилась. – Да, одно условие. У меня во дворе живёт курица. Ей уже много лет, я купила её цыплёнком. Перевозить её в городскую квартиру нелепо, да и вредно это ей: перемена климата. Поэтому обещайте, что вы её не выгоните и будете держать до конца жизни.

– Моей жизни?

– Конечно, её. Зерном я вас обеспечу. – Увидев, что он смеётся, резко поднялась с табуретки. – Если не согласны, вариант не состоится.

Саныч усаживает её на место.

– Согласен, согласен, раз вы с ней так дружите.

Полина Ивановна, чувствуя его иронию, пытается объяснить.

– Я много разъезжала. Возвращаться в пустой дом грустно. Человека кто-то должен ждать. Я знала, что она меня ждёт. В моё отсутствие её кормили соседи. Она – моя семья.

– Вы – старая дева? – вдруг ляпнул Саныч и тут же спохватился. – Простите, слово старая вам не подходит. Как бы это спросить… Вы – дева?.. Тьфу, опять не так!..

Но она не обиделась и спокойно продолжала.

– Я была замужем. Недолго, всего полгода. Потом мы с мужем расстались. С тех пор я ушла в науку и живу одна.

– С курицей?

– Да, с курицей.

Он попытался быть максимально деликатным:

– А… цыплята у вас есть?

– Мы обе отказались от личной жизни… Можно, я опробую ваш чайник?

– Не понял.

– Вскипячу себе чай. Саныч всплеснул руками.

– Ой, простите!.. Конечно!.. – Видя, что она взяла чайник, бросился к ней. – Нет, нет, я сам. – Подставил чайник под струю, чтобы вымыть из него остатки риса. – Вы же с самолёта, ещё не завтракали!.. Сейчас, сейчас.

Открыл холодильник – там пусто. Гостья пытается его притормозить.

– Да не беспокойтесь, я не голодна.

– Нет, нет! Наш обмен надо отметить.

Заглянул в шкафчик, там тоже пусто, только почемуто стоит пара туфель.

– Да не суетитесь вы! Я хочу просто чай.

– Чаем тут не обойтись. Сейчас всё будет. – Подошёл к телефону, набрал номер. – Гиви, есть роскошная закуска, нужно хорошее вино. Три бутылки? Конечно, хватит. Приноси.

Полина Ивановна улыбнулась.

– Роскошная закуска – это ваши туфли?

– Потерпите. – Набрал следующий номер. – Аркадий, есть роскошное вино, три бутылки, нужна хорошая закуска. Так, так… Копчёную приноси. И консервы тоже. – Положил трубку. – Сейчас будет большой банкет!

Полина Ивановна нова улыбнулась.

– А вы – авантюрист!

– Жизнь заставляет.

Хлопнула входная дверь, вошёл Гиви с тремя бутылками в руках. Не замечая гостью, застонал.

– Саныч, я застрелюсь. – Увидев Полину Ивановну, вполголоса спросил. – И у тебя гости?

– Знакомься, это твоя будущая соседка Полина Ивановна. А это Гиви, содержатель частного пансионата «Грузия». Что случилось?

– Только что из Домодедова позвонили два двоюродных племянника дяди Амирана – они едут ко мне. Я выброшусь в окно.

Полина Ивановна с удивлением спросила, почему он так не любит своих родственников.

– Каких родственников! – взорвался Гиви. – Я их в глаза не видел! У меня уже стать негде, не то, что лечь!

– А вы их отправляйте на дачу. У вас есть дача?

– У меня высшее образование, – ответил Гиви, и Полина Ивановна понимающе вздохнула.

– Не паникуй, я тебе дам гамак, повесишь его между нарами, – успокоил его Саныч. Потом повернулся к гостье. – Даже если б у него была дача… – Развёл руками, пояснил. – Подмосковье горит, двадцать дней жара, дым, гарь, пепел… До Москвы долетает.

– Почему же не гасят?

– Трудно: горят не только деревья, но и торфяники, а они под землёй, их шлангом не погасишь, нужен дождь, причём, не просто дождь – ливень!

Вошёл Арский. В одной руке гитара, в другой – пакет с продуктами.

– Если у тебя и вино с рисом – я уношу всё обратно. Гиви воспринял это в свой адрес и обиделся.

– «Цинандали»!.. Прямо из Грузии!

Саныч назвал Арскому имя-отчество своей гости, затем голосом провинциального конферансье представил его Полине Ивановне:

– Заслуженный артист России Аркадий Сергеевич Арский.

Тот по-гусарски щёлкнул каблуками и галантно поцеловал ей руку. Полина Ивановна с нескрываемым интересом рассматривала его.

– Вы, действительно, артист?

– Да. Вас это удивляет?

– Я считала, что артисты и в домашних условиях отличаются от остальных людей. А вы – нормальный мужчина.

– Это только кажется, что он нормальный, – вставил Саныч. Но Арский не отреагировал – он, как боевой конь, уже забил копытом и продолжил производить впечатление. С неотразимой улыбкой сообщил Полине Ивановне:

– Артисты – те же люди, только они больше тратят. – Повернулся к Санычу. – Где ты берёшь таких очаровательно – наивных женщин?

– Учтите, – предупредил гостью Саныч, – это первый обольститель столицы, гроза мужей и кумир всех московских красавиц.

– Бывший кумир и бывшая гроза. Но с вами, действительно, сразу хочется флиртовать.

– Простите, но у меня уже не те силы.

– А у меня уже не те слабости. Поэтому будем просто друзьями. – Снова щёлкает каблуками и целует ей руку.

Наблюдая за ним, я невольно вспомнил афоризм Юлиана Тувима, замечательного польского остроумца: «Мужчина долго остаётся под впечатлением, которое он произвёл на женщину».

– Кончай сольное выступление, – потребовал Саныч, – накрывай на стол.

– Я накрою, – предложил Гиви, и стал вынимать продукты из пакета.

Саныч сообщил другу, что Полина Ивановна – его обменщица, и что у них всё решено, – Как? Уже?

Аркадий Сергеевич, сник и помрачнел. Потом обратился к Полине Ивановне.

– Неужели вам нравится эта халупа?.. Низкие потолки, тонкие стены. Я живу на два этажа ниже, но когда он читает газету, я звоню и прошу: «Прекрати шуршать!».

– Не поможет, Аркадий. Мы завтра начинаем всё оформлять.

Арский окончательно расстроился.

– Это ужасно, я всё ещё не верю. – Повернулся к Полине Ивановне. – Дружим уже более тридцати лет, вместе в десантниках, вместе Афган прошли. Специально съехались в один дом, каждый день вместе, полжизни вместе…

Взял гитару, прошёлся пальцами по струнам и пропел:

Два старых муравьяНе могут друг без друга…

– Что это за песня? – спросила Полина Ивановна.

– Из какого-то мультика. – Продолжил:

Два старых муравьяНе могут друг без друга…

Саныч улыбнулся и подхватил:

Два старых муравья,И нет у них подруги.

Теперь они уже пели оба:

Два старых муравья,Два старых муравья —Это уже семья!

Полина Ивановна захлопала в ладоши.

– У вас замечательно получается! Аркадий Сергеевич снова погрустнел.

– За столько лет – спелись.

– Прошу к столу, – пригласил Гиви. – Всё очень вкусное, только огурец горький.

Саныч вздрогнул, потом взял себя в руки и спокойно спросил:

– Аркадий, у тебя валидол с собой?

– Да, – удивлённо ответил Арский.

– Достань его.

– Зачем? Тебе плохо?

– Мне хорошо… А вот Полине Ивановне сейчас будет дурно: Гиви её кактус нарезал.

Наступила немая сцена. Все сочувственно, в тревожном ожидании, смотрели на Полину Ивановну. Она обвела взглядом их напряжённые лица и вдруг начала хохотать. Захлёбываясь от смеха, приговаривала:

– Ой, не могу!.. Ой, какие у вас глупые лица!.. Вы думаете, у меня единственный экземпляр?.. Десять лет выводила, а потом взяла и съела?.. Ой, не могу!.. Ой, вы смешные!.. Ха-ха-ха!..

Она смеялась очень заразительно, поэтому все тоже начали хохотать.

По набережной идут Арский, Гиви и Саныч. Арский – в спортивном костюме и кроссовках. Саныч и Гиви – в тонких футболках. Несмотря на близость воды и тень от деревьев, пыль и гарь уже успели осесть на их лицах, и футболки пропотели. Гиви несёт две удочки, Саныч – патефон.

Они проходят мимо беседующих на скамейке двух пенсионерок, которых пасут своих внуков. Внукам лет по пять, один – рыжий и кудрявый, второй обстрижен, как новобранец.

Поравнявшись с ними, друзья слышат их разговор.

– Давай играть в телевизор, – предлагает рыжик.

– А как это? – спрашивает стриженный.

– Включим какой-нибудь сериал и будем друг друга убивать.

Услышав это, Саныч, улыбаясь, спросил у Арского:

– А ты ещё помнишь, во что мы играли в их возрасте?

– Конечно, помню. В жмурки, в догонялки, в сыщики и воры…

– Видишь, как устарели наши игры.

– Ты не прав: в сыщики и воры по сей день играют, только уже взрослые… О! Это моя стартовая скамейка, – объявил Арский и рванул вперёд по набережной.

Глядя ему вслед, Гиви отметил:

– Хорошо бежит. И каждый день увеличивает по сто метров, в такую жару… Как у него хватает сил так далеко бежать!

– Главное, чтобы хватило сил вернуться, – съехидничал Саныч.

Они пошли дальше в поисках удобного места для рыбалки.

Через метров пятьдесят, Гиви подошёл к парапету, заглянул за него.

– В прошлый раз у меня здесь хорошо клевало.

– Здесь так здесь.

Саныч поставил на парапет патефон, открыл и дал ему пинка. Забросили удочки. Из патефона зазвучала песня:

– Вера не появлялась?

Гиви грустно покачал головой. Патефон, не щадя Гиви, продолжил:

Саныч пинком тормознул патефон.

– А что с картиной?

Гиви безнадёжно махнул рукой.

– Повесили в самом тёмном углу, к ней никто не подходит. Так и провесит незамеченной.

– Неужели нельзя договориться, чтоб её повесили где-нибудь на виду?

– За это надо дать на лапу организаторам выставки, а у меня нет таких денег.

– Очень важно подняться на первую ступеньку, чтоб тебя заметили. Особенно в искусстве. У многих полжизни уходит на это. Я подумаю, как тебя подсадить на эту ступеньку.

Трусцой возвращается Арский. Спортивная куртка пропотела насквозь, на лице капли пота.

– Надеюсь, согрелся? – поиздевался Саныч.

– Есть важная новость. Хотел прийти к тебе вечером, с бутылкой, но не терпится… Поймал свою золотую рыбку?

– Все золотые рыбки уже выловлены и зажарены – поэтому и чудеса кончились.

– Неправда! – победно воскликнул Аркадий Сергеевич. – Чудеса продолжаются: меня вызвали в институт и извинились. Я снова на службе – продолжаю набирать курс. И телефон опять звонит без перерыва.

– Поздравляю!.. Значит, у тебя начинается новая жизнь? – Саныч искренне пожал ему руку. – А у меня кончается старая: вчера мы оформили документы.

– Так быстро? Мне говорили, что сейчас напрямую обменяться нельзя, надо как-то химичить и это длится месяцами.

– Как видишь, можно и побыстрей. Только дороже стоит.

– Взятки давал?

– Конечно. А в твоей Москве сегодня можно что-то сделать без взяток? На всё свой тариф… Там есть специальный человек, который нас встретил и откровенно сообщил величину взятки за ускоренное оформление каждой процедуры: за обмен, за куплю, за продажу… Мы платили по максимуму, поэтому времени потратили минимум.

– И тебе не стыдно?

– Стыдно. Но ещё стыднее было бы месяц ходить по инстанциям, и добывать кучу ненужных бумаг. А так я себе сэкономил целую неделю на прощание с Москвой.

– Всего неделю?

– А чего тянуть!

Помрачневший Арский толчком отодвинул патефон и уселся на парапет, рядом с Санычем. От толчка, патефон встрепенулся и продолжил песню:

Арский хлопнул его ладонью и прервал песню.

– Да выбрось ты эту рухлядь!

– Повторяю: патефон не рухлядь, а мой старый боевой товарищ. Ты тоже рухлядь, так что, и тебя выбросить?

Обиженный Арский спрыгнул с парапета, чтобы уйти.

– Ладно, продолжай! К счастью, мне уже недолго терпеть!

Саныч остановил его.

– Прости, думаешь, мне легко – нервы натянуты… – Аркадий Сергеевич снова уселся на парапете. – Дети знают о твоём возвращении в институт?

– Нет. Но их это и не очень интересует.

– Ты у них бываешь?

– Редко. Не могу отделаться от чувства, что я им нужен только для интерьера: они коллекционируют старину, и моя седина очень подходит к их канделябрам… И потом зять раздражает: всё время учит надгробные речи – он главный организатор похорон, любит своих сотрудников в гробу. Особенно обожает хоронить известных деятелей науки, искусства… Он так самоутверждается!

На скамейке, где сидят две бабушки-пенсионерки, идёт беседа на эту же наболевшую тему.

– С внуками мне хорошо, – говорит одна другой, – они меня слушаются. А дочке, что не скажу – не нравится. И сыну тоже… С детьми трудно.

– Надо рожать сразу внуков, – заключает вторая.

И как бы продолжаю эту тему, Саныч спросил у друга:

– Ну, а внучка? Ты же с ней дружил.

Вспоминаю, как после войны мы жили в Киеве, в коммунальной квартире с двумя соседками. Одна из них, старушка Анна Павловна, считала себя непререкаемым авторитетом в семейных отношениях, потому что у неё было четыре мужа, которые от неё удрали вместе с детьми. Если между моей мамой и бабушкой возникал конфликт, она зазывала бабушку к себе, поила чаем и успокаивала:

– Зарубите себе на носу, голубушка: даже самые хорошие дети – большие сволочи.

Но прошу запомнить: это не моё высказывание, это говорила Анна Павловна.

– Дружил, пока не выросла. Она уже Таниного роста и комплекции – носят одни и те же вещи. Вместе бегают по магазинам, скупают тряпки, ценности… А по ночам она проводит время в ночных клубах, в том числе, и в стриптизных… – Помолчал и продолжил. – Моя покойная жена в нашу первую брачную ночь, ей тогда было уже девятнадцать, звонила маме по телефону и спрашивала, как себя вести с мужем в постели… А сегодня дочери дают советы мамам.

Снова грустно замолчал. Саныч попытался сгладить ситуацию.

– Это то, о чём я тебе говорил: время уже не наше, другие нравы, другие отношения и приоритеты. Вспомни, как раздобыв по блату дефицитную копчёную рыбу, можно было приехать к другу, без предварительного звонка, даже поздним вечером – и друг радовался твоему приходу, вскакивал с постели и под эту закуску ставил на стол бутылку «Столичной» или самогона… И мы не говорили о делах, не просили о протекции, а просто радовались общению… А сейчас, если ко мне вдруг приходит какой-нибудь мой однокашник, то только затем, чтобы я для него что-то сделал, кому-то позвонил, куда-то устроил…

Арский уже пожалел, что затеял этот разговор, и попытался снять напряжение:

– Я же к тебе по-прежнему прихожу без звонка и с копчёной рыбой!

Но Саныч даже не улыбнулся.

– Погоди, я серьёзно. Ведь мы – выкидыши двадцатого века. Мы ещё верим в бескорыстие, в дружбу, в идеалы… Я был так счастлив, когда купил свою нынешнюю квартиру, а сейчас иногда ловлю себя на том, что с нежностью вспоминаю своих соседей по коммуналке, шумных, крикливых, порой надоедливых, бестактных, но всегда бросавшихся на помощь… Сегодня у нас у всех отдельные квартиры, но и отдельная жизнь – я до сих пор не знаю половины жильцов нашего дома, уверен, и ты тоже. Испытание благополучием, одно из самых трудных – не каждый его выдерживает. В небольших городах связь между людьми ещё как-то сохранилась, а вот в таких монстрах, как Москва…

– Стоп, стоп!.. Друзья явно забыли, что они герои водевиля, и затеяли чересчур серьёзный разговор на весьма наболевшую тему.

Пора возвращать их кн ашему жанру – впускаю в повесть типично водевильный персонаж.

Арский не успел ответить Санычу – из-за кустов к нему коршуном бросилась яркая девица «со взором горящим».

– Вы ничего во мне не увидели? Ничего?.. А я талантлива! Я всё могу! Вот, это Вознесенский – Стала в позу и продекламировала: – «Бей, женщина! Бей, мстящая!..» И петь умею! – Затянула. – «По диким степям Забайкалья…» – И танцевать! – Лихо отбила на асфальте несколько чечёточных па. – У меня разряд по акробатике! – Перекувыркнулась в кульбите. – Я два года занималась пантомимой! – Набросила невидимое лассо на Гиви и потащила его к себе, настолько достоверно, что Гиви чуть не свалился с парапета. – Решила стать актрисой и буду, буду!..

Зарыдала.

Мужчины молчали, ошарашенные. Паузу прервал Гиви:

– Аркадий Сергеевич, не знаю, как другие роли, но бешеных грузинских старух она играть может.

Все рассмеялись, и напряжение спало.

– Как вы узнали, что я здесь? – спросил Арский.

– Бежала за вами от подъезда.

– Фамилия?

– Заремба. Третий год подряд поступаю. На взятку у меня денег нет, и блата нет. Поэтому сквозь ваши отборочные туры не прорваться!..

– У меня пятьсот заявлений на пятнадцать мест – как прикажете поступать?

– Присматриваться к каждому, а не устраивать конвейер. – Копирует Арского. – «Прозу, пожалуйста. Спасибо, деточка. Басню, пожалуйста. Спасибо, деточка. Теперь, спойте что-нибудь. Достаточно. Можете идти, деточка».

Она очень похоже изобразила Арского, поэтому все рассмеялись. В этот момент появилась Вера. При виде её лицо Гиви осветилось счастливой улыбкой.

– Вера! Здравствуй! Как я рад! Но Вера обожгла его холодом.

– Если бы знала, что ты здесь – не пришла бы.

Гиви сник, грустно смотал удочку и поспешно ушёл. Арский укоризненно посмотрел на Веру и попытался что-то сказать, но та жестом остановила его – её волновало совсем не это. Она повернулась к Санычу и спросила:

– Так это правда, что вы уезжаете?.. Гиви мне позвонил, я не поверила, решила, домой заманивает.

– Правда, Верочка. Через неделю.

– А как же я без вас? – Она с искренним недоумением смотрела на него. – Полдетства провела у вас на коленях!.. Ваши макеты были моими первыми игрушками… Не уезжайте, Саныч! Не уезжайте, родненький!

– Поздно пятиться, Верочка, – уже документы оформлены.

Заремба всё ещё стояла рядом с Арским. Он понял, что она ждёт какого-либо ответа и как можно помягче пояснил:

– Мне нравится ваш напор, но мне сейчас не до вас.

– Но я снова теряю год!

– А я теряю друга. – Повернулся к Вере. – А со мной уже не здороваются? – упрекнул он её.

Вера стала извиняться, мол, как узнала, что Саныч уезжает, совсем одурела. Потом спросила, с искренним удивлением:

– А как же вы без него останетесь?

– Причём тут я или ты? Он себе имение приобретает, на берегу моря.

Саныч разозлился.

– Ладно, не выступай. Бежал себе, ну и беги!

– Хорошо, бегу, – послушно ответил Аркадий Сергеевич и побежал.

Заремба бросилась за ним, догнала.

– Стойте!

Арский остановился.

– Что вам ещё?

– Вы очень любите своего друга?

– Вам этого не понять – наша дружба вдвое старше вас.

– А если я вам помогу? Если уговорю его не уезжать?

Сумею убедить?.. Вы допустите меня к экзаменам?

Арский грустно улыбнулся.

– Это не удалось мне, как это удастся вам? Но она продолжала наступление.

– Я применю свои актёрские способности, использую переодевание, розыгрыши, как в старинных водевилях. Я их много читала… Я справлюсь! Я сильная!..

Покачнулась. Он успел поддержать её.

– Что с вами?

– Это от страха, – объяснила она. – Знаете, как я тряслась, когда к вам шла. И вела себя так нахально, с перепугу.

Тронутый её искренностью, Арский по-доброму улыбнулся.

– Расскажите о себе. Кто вы? Чем занимаетесь? Откуда вы такая?

– Из зоопарка. Рабочая по уходу. За слоном ухаживаю. Я всегда в дом собак тащила, котят, белок. В кресло никто не садился – там ёжик жил. В ванне лягушки плавали, мама у соседей купалась. Но слон – это чудо. Я ещё ребёнком молила папу купить слона, он же умный, как директор школы: всё знает наперёд, я только лезу в карман за конфетой – он уже улыбается. А добрый, как дедушка: никого не обидит. Зоотехник говорит, что у меня талант, что я животных здорово понимаю. Но слона больше всех люблю. Принесу из дому шампунь и ему ноги мою, дальше не достаю, дальше из брандспойта…

…А Вера продолжала попытки удержать Саныча.

– Учтите, вы – моё последнее душевное пристанище, ваш отъезд ускорит моё решение.

– Ты это о чём?

– Я ухожу от Гиви.

– Перестань. Поссорились – помиритесь.

– С ним даже поссориться нельзя. Его оскорбляешь, а он молчит. Только губы дрожат, как у ребёнка. И улыбается, чтобы не заплакать, как его проклятые клоуны.

– А зачем ты его оскорбляешь?

– Мне надоело! Денег нет, мастерской нет, жизни нет!.. В доме – филиал Кутаиси. А он всё продолжает: клоун с шариком, клоун с собачкой, клоун с бабочкой… Я умоляла: нарисуй президента на танке – он пробьёт тебе дорогу!.. «Это не моя тема, – говорит, – я не люблю политику. А чтобы писать, надо любить…» Он – пожизненный неудачник. Я устала быть женой неудачника.

– Он – талантливый художник.

– Я устала быть женой талантливого неудачника…

В метрах ста от них продолжалась беседа Арского и Зарембы, которые уже присели на скамейку.

– Вы занимаетесь любимым делом, значит, вы счастливый человек, – убеждал её Аркадий Сергеевич.

– Была. Пока беда не случилась.

– Какая беда?

– Второй талант открылся: артистический. Он меня просто распирает. Дома, перед зеркалом, умираю, как Джульетта, схожу с ума, как Офелия. Бабушку чуть не задушила – Отелло изображала. По ночам снится, что «бис» кричат, цветы бросают – вскакиваю с постели, кланяюсь. Мать пугается, «скорую» вызывает… Удивительная несправедливость: одни всю жизнь свою суть ищут и не находят, а во мне сразу два таланта бушуют!

Арский улыбнулся.

– У вас есть ещё и третий талант.

– Какой?

– Скромность, – поддел её он. Но она ничуть не смутилась.

– Да, я хвастлива, но не без оснований…

Рядом с ними на скамейку плюхнулись двое мужчин, которые уже миновали кризис среднего возраста. У одного гладко выбритое лицо и зачёсанная назад седеющая шевелюра. У другого, наоборот, лицо – сплошные заросли: пышная борода слилась с усами, перекрыла рот, оккупировала щёки, подобралась к бровям. Очевидно, обладатель этих джунглей ими компенсирует свою большую потную лысину. Если бы их совместить, получился бы Карл Маркс.

Не обращая внимания на сидящих рядом, они продолжили какой-то спор.

– …Пытки, убийства, катастрофы – всё это притягивается с телеэкранов и модулируется в нашу жизнь, – горячится бородатый. – Надеюсь, ты согласен, или ты против и этого постулата?

– Я сейчас только против этой жары? – расслабленно произнёс обладатель шевелюры, вытирая носовым платком потное лицо.

– Да, – согласился с ним «борода», успокоился и мечтательно улыбнулся, – сейчас бы ледяного кваска!

– А мне бы – девочку из холодильника!

Услышав эту фразу, Арский поспешно встал, поднял Зарембу и увёл её подальше от скамейки. Они пошли по тенистой стороне аллеи, прячась от солнца.

– Я помогу вам! – убеждала его Заремба. – Я всё сделаю, чтоб ваш друг не уехал, вот увидите! Только мне нужны подробности.

– Чушь какая!.. отмахнулся Арский, затем ещё раз внимательно поглядел на Зарембу. – А, впрочем… Чем чёрт не шутит… Терять ведь нечего… Хорошо, Согласен. – Заремба издала победный клич и подпрыгнула от радости. Арского это испугало. – Только, пожалуйста, без насилия, а то при вашем темпераменте…

– Клянусь! К нему никто пальцем не притронется. Он будет под моей личной охраной!

– Ладно. Запишите мой домашний телефон.

– Он у меня уже есть. Вечером позвоню. Соблюдаем конспирацию, расходимся по одному: вы – налево, я – направо.

И они разошлись в разные стороны.

А Вера продолжала изливать душу.

– …Когда его признают? После смерти? Спасибо! Я сейчас жить хочу. Хочу носить дорогие одежды, ездить на курорты, путешествовать за границей… Чего вы на меня смотрите, как на чудовище? Если так ужасно то, что я говорю, то завесьте витрины с норковыми шубами, не продавайте роскошные автомобили, запретите манящие рекламы о путешествиях по Франции и Италии!.. Но если другие этим пользуются, то я тоже хочу!

– Это надо заслужить, заработать. Или ты считаешь, что тебе всё просто так положено?

– Положено.

– За что?

– За молодость и красоту. Во все времена – это товар повышенного спроса. Но скоропортящийся, его надо вовремя реализовать. Тем более, когда есть покупатели.

– Ты пугаешь меня. В твою речь вошли чужие фразы, в твой ум – чужие мысли. Ты раньше никогда так не разговаривала.

– Была полна сил и глупости. А сейчас устала и поумнела. Усталость – катализатор мудрости. Какой афоризм, а? Его надо было выстрадать!

– Ты больна, Вера, Тебе надо срочно родить ребёнка, не одного – дюжину, это тебя излечит.

– Я тоже хочу иметь детей, но… А вдруг они все будут такими же, как Гиви. Гиви не должен размножаться – нельзя плодить неудачников.

– Это он так считает?

– Кто?

– Твой покупатель?

Не отвечая, Вера достала сигарету и закурила.

– Дай и мне, – потребовал Саныч.

– Вы же бросили, ещё полгода назад.

– За полгода многое может измениться – я это понял, беседуя с тобой.

– Ладно! – Вера решилась. – Хотите знать, кто он? Скажу: Дубинин, мой шеф. Человек, который имеет всё: и деньги и власть.

– Не слышал о таком.

– Он умный, поэтому не высовывается. Открыл для прикрытия какой-то хитрый научно-исследовательский институт, стал его директором – небольшой институт, небольшая зарплата, учёный-труженник… На него пашет армия различных дельцов, и бандитов, и интеллектуалов, а он снимает сливки. И все это знают и молчат, потому что боятся.

– Чем же он так страшен?

– В Москве живут кланами, а его клан очень могучий. Мафия!

– Я прожил всю жизнь в Москве, без кланов, без мафий.

– Саныч, родненький, вы же из прошлого века, из прошлого тысячелетия. Вы отстали от жизни.

– А может, ты слишком вырвалась вперёд?.. Он женат, твой Дубинин?

– Да. Какая-то богатая старуха. Когда-то женился по расчету, сам признался. А теперь хочет любви.

– Ты его любишь?

– Ещё нет. Но, наверное, полюблю. В мужчинах всегда привлекает сила… Саныч, вы знаете меня всю жизнь, а Гиви – всего три года, почему вы на его стороне?

Саныч затянулся, выпустил струйку дыма, помолчал и ответил:

– Перед тем, как бросить меня, моя жена тоже называла меня неудачником – я знаю эту боль… – Снова затянулся. – Давно ты водишься со своим суперменом?

– Месяца три назад писала за него статью. Статья ему не понравилась – понравилась я. Вот и началось. Теперь я в его предвыборном штабе – он баллотируется в Думу. И пройдёт, потому что хозяин жизни!

– Как быстро он тебя нравственно искалечил! Этого нельзя оставлять безнаказанным, и я с ним…

Вера грустно улыбнулась его наивности. Соскочила с парапета.

– Саныч, миленький, он вам не по зубам.

Забрала у него сигарету, бросила её в урну, повернулась и ушла. Он крикнул ей вслед.

– Как ты могла променять Гиви на этого морального урода?!

В сердцах, хлопнул ладонью по патефону. Тот включился и завопил:

Полюбила,Полюбила,И не надо мне другого!

– Дурак! – обозвал его хозяин и захлопнул крышку.

Нагруженный покупками, Саныч подошёл к своему подъезду. У подъезда – стол, на котором пенсионеры играют в домино. Увидев Саныча, один из «доминошников» радостно поприветствовал его.

– Говорят, нашего полку прибыло? Пенсию оформляешь?

Не отвечая, Саныч вошёл в подъезд и столкнулся со взъерошенным мужчиной лет сорока.

– Привет, Илюша!.. Ты чего не в своих хоромах? Тянет на прежнее место?..

«Взъерошенный» печально махнул рукой.

– Я ночую здесь. Мне там одиноко: она или в офисе, или в самолётах.

– А дети?

– В Швейцарии, уже несколько лет. Она их отправила учиться в какое-то престижное заведение, языку и хорошим манерам… А там – только дети наших русских олигархов – представляете, какой они язык выучат и какие манеры!..

Да, было, было такое время. Чтобы подготовить своих детей к предстоящей жизни в «высшем свете», скороспелые олигархи отправляли их за границу, в пансионаты, чтобы те пожили среди воспитанных европейских детей, обучились иностранному языку и изысканным манерам.

Волна отпрысков новоиспеченных хозяев жизни захлестнула Англию, Швейцарию, Францию, пансионаты заполнились российскими детьми, которые, погрузившись в «бомонд», в основном, общались друг с другом и на чистом «заграничном» языке совершенствовали свой российский мат…

– Так ты один в своём дворце кукуешь? – продолжал расспрашивать Саныч.

– Нет, мне там страшно, брожу, как по телестудии: во всех комнатах телекамеры наблюдают, чтоб ничего не украли, даже в туалетах…

– А в туалетах зачем? Илюша объяснил:

– Там же унитазы, как в Арабских Эмиратах, фарфоровые, золотом отделаны – как на такое садиться?.. Я их вместо ваз использую, для фруктов. И мыть удобно…

Саныч рассмеялся.

– В такие хоромы гостей надо приводить, как в музей. Илюша снова грустно отмахнулся.

– Да кто к нам пойдёт! У нас забор такой высоты, что об него птицы разбиваются! Плюс сигнализация, которая сначала стреляет, а потом воет, оплакивает. А во дворе Гоги, пёс-людоед, кавказская овчарка – он человека проглатывает, как хачапури!..

– Тебя послушать… – Саныч сочувственно вздохнул и предложил: – Зайдём ко мне, выпьем по рюмочке.

Но Илюша отказался.

– Сердце уже неделю болит. Да и не хочу на других тоску наводить!

Махнув рукой, повернулся и вышел из подъезда. Саныч какое-то время смотрел ему вслед, затем повернулся, вошёл в лифт и поднялся на свой этаж.

Включив настольную лампу, Саныч щёточкой стал аккуратно счищать с макета пыль.

За окном вечерело. Крутилась пластинка, звучала песня. Негромкий голос Окуджавы навевал грусть и убаюкивал:

Стемнело за окном. Стемнело в квартире. Уставший за день, Саныч задремал в кресле.

От света лампы макет отбрасывал огромную тень на стену. Сквозь дрёму Саныч увидел, как стена растворилась, и тень превратилась в памятник Пушкину. У памятника – влюблённые, встречаются, обнимаются, целуются.

Саныч задумчиво смотрит на Пушкина. Ощутив его взгляд, Пушкин спрашивает:

– Вы грустны? Что вас тревожит?

Не удивляясь тому, что памятник заговорил, Саныч отвечает:

– Был на кладбище, прощался с могилами родителей. Всю жизнь собирался им поставить плиту из чёрного мрамора, да каждый раз откладывал на потом. Так и не успел. Стыдно!

– Не терзайтесь, друг мой! – успокаивает его Пушкин. – Ушедшим безразлично, как велик постамент и из чего он… О чём ещё печаль?

– Жизнь заканчивается, я скоро умру. Пройдёт время, и все забудут, что жил в этом городе Сан Саныч Грибанов, любил, радовался, страдал…

В голосе поэта зазвучала ирония.

– Снедает тоска по памятнику на площади?

– Вам этого не понять – вы во всех городах в бронзе увековечены.

– Не это главное, мой друг, не это: я памятник воздвиг себе нерукотворный!

– Я знаю, знаю! Вы живёте и будете жить в своих стихах. Не подумайте, что я сравниваю себя с вами, но… Поймите, и самому маленькому человеку хочется, чтоб его не забыли.

– Оставаться надо не в памятнике, а в памяти.

– Как?

– Жить и творить, творить и жить. Памятником может стать и завоёванная свобода, и великая идея, и вечная мелодия. И спасённый вами друг, и разоблачённый подлец… А разве аллея сих древес не памятник их садовнику? А эти чертоги – это же памятники их зодчим!.. Внемлите ночной тишине – сколько памятников звучат над столицей!..

И вдруг, как бы иллюстрируя слова поэта, зазвучал голос Клавдии Шульженко:

За ним – торжественное объявление диктора Левитана:

– Внимание, внимание! Говорит Москва, работают все радиостанции Советского Союза!

Его сменяет бас Шаляпина:

– Эх, дубинушка, ухнем… Эх, зелёная сама пойдёт…

И, перекрывая их голоса, звучит исторический приговор Александра Невского:

– Кто к нам с мечом придёт, от меча и погибнет! Голоса стихли.

– Ощутили, сколько их?.. – с гордостью спросил Пушкин. – Кстати, и вы тоже – памятник.

– Я?

– Да. Памятник своим родителям. И от вас зависит, обретут ли они бессмертие.

– Я – маленький человек.

– Маленьких людей нет – каждый человек рождается великим. Правда, бывает, что он ленится расти и превращается в карлика.

– По-вашему, каждый может стать бессмертным?

– Каждый.

– Даже Дантес?

– И Дантесам доступно бессмертие, но им для этого не надо становиться великими – надо просто великого убить.

– Вы так спокойно говорите о своём убийце!

– Я смотрю на жизнь с высоты смерти. У каждого поэта был свой Дантес, один убивал его сразу, другой – терзал всю жизнь. Я благодарен своему за то, что он прервал мою жизнь не в восемнадцать – я много успел. Лермонтов со своим Дантесом к великому прискорбию встретился раньше. Впрочем, не важно, что они убили нас – важно, что мы вызвали их на бой!

– Вы жили в другое время, когда за оскорбление вызывали к барьеру. А сегодня – вызывают киллера.

– Что это за новое слово в русском языке? Похожее на Шиллер?

– Так называется наёмный убийца – порождение нашего времени.

– Не обольщайтесь, друг мой. Во все времена подлость шагала рядом с благородством. – Вдруг поэт вздрогнул, достал носовой платок и вытер что-то на плече. – Эти голуби!.. Они просто выводят из себя!.. И эта жара!..

– Вам не скучно – столько лет на одном месте?

– Что вы? Здесь многолюдно, как на балу. Я люблю молодых – они лучше нас! Юноши весьма образованы, а девицы обладают содержанием… И формами – сверху это особенно заметно. Я любил женщин…

– Да уж наслышаны. Я читал, что… Пушкин поспешно прерывает его.

– Не надо упрощать! Я изучал их! Да, может, более пристально и глубже, чем остальные. Российские женщины необыкновенно привлекательны, но… В каждой из них живёт царевна-лягушка: если ею восхищаться – превратится в царевну, если не замечать – останется лягушкой. Кстати, я очень огорчён.

– Чем, Александр Сергеевич?

– В ваших учебниках писали, что Натали Гончарова была ветреной, легкомысленной, и что погиб я из-за неё. Это неправда! Я не погиб из-за неё – я жил, благодаря ей! Она вдохновляла меня, мои стихи – это памятник ей!

– Да, у вас это здорово получалось!.. «Я помню чудное мгновенье!..» – с чувством процитировал Саныч.

Пушкин смутился:

– Как раз это – не ей. – Пытается оправдаться. – Я тогда ещё не был женат. А жить без любви не мог. Поэт всегда должен быть влюблён. Впрочем, как и не поэт. У вас есть любимая?

– В моём-то возрасте?..

– Прискорбно!

– Почему, Александр Сергеевич?

– Прискорбно, что вы не читали Пушкина.

– Как это не читал? Всё прочёл! От корки до корки!

– Если бы читали, то помнили, что любви все возрасты покорны! Повторите, пожалуйста.

– Александр Сергеевич…

– Я вас настоятельно прошу: повторите!

– Хорошо. Раз вы просите. – Как школьник, вызванный к доске, Саныч продекламировал. – Любви все возрасты покорны…

– Так. А теперь спойте. Пётр Ильич положил эти стихи на неплохую мелодию.

– У меня нет голоса.

– Такое поют не голосом, а сердцем. Ну, смелей! – Видя, что Саныч не решается, – хорошо, давайте, я начну, а вы подхватывайте. – И запел почему-то голосом Николая Баскова:

– Любви все возрасты покорны… Осмелевший Саныч подхватил:

Её порывы благотворныИ юноше во цвете лет,И старику, который сед…

Вокруг памятника – парочки влюбленных, разного возраста. Слышны признания:

– Я люблю вас, Ольга…

– Ты лишь вошёл, я вмиг узнала…

– Я вас люблю, к чему лукавить…

– В душе твой голос раздавался…

– Вот они, памятники мне! – восклицает Пушкин.

И декламирует:

Я люблю вас, люди!Я люблю вас,Как любить лишь можетБезумная душа поэта!..

С последней фразой застывает в знакомой позе памятника и превращается в макет, стоящий на столе у Саныча. Крутится пластинка, негромко поёт патефон:

На фоне Пушкина снимается семейство.Как обаятельны, для тех, кто понимает,Все наши глупости, и мелкие злодейства,На фоне Пушкина, и птичка вылетает.

Саныч, продолжая протирать макет, завершает диалог с Пушкиным:

– «…И спасённый друг, и разоблачённый подлец…» Спасибо, Александр Сергеевич!.. И за «все возрасты покорны» тоже спасибо!.. Вас надо почаще перечитывать!

Заканчивая эту главу, хочу заметить, что Александр Сергеевич любил водевили, озорство и импровизацию, поэтому он так легко вошёл в нашу повесть и так охотно общался с Санычем. И мне, честно говоря, даже стало обидно: ну, почему, почему такой замечательный сон опять приснился не мне!

На эстраде музыканты настраивают инструменты. Все столики пошли на составление банкетного, остался один. К нему и направляются Арский и Полина Ивановна. Усаживаются.

– А есть ли у них рябчики сегодняшнего отстрела?

– Я не хочу обедать. Только кофе.

Полина Ивановна ёжится, ей здесь не по себе, видно, что она пришла под нажимом.

– И по бокалу шампанского. Договорились? Подошла официантка.

– Здравствуйте! – протянула меню. – Спасибо, что посетили нас. Извините, что я к вам не сразу подошла – у нас тут сегодня свадьба.

– Ничего, ничего. – Не заглядывая в меню, Аркадий Сергеевич скомандовал. – Бутылку Крымского шампанского, полусухого, какие-нибудь фрукты и два кофе по-турецки.

– К шампанскому рекомендую креветки, – посоветовала официантка, – они у нас очень вкусные.

– Уговорили! – Арский вернул меню и официантка ушла. – Всё не нарадуюсь, как изменилось обслуживание! Помните раньше: «Вас много, а я одна!..» А сегодня – их много, а мы – одни!

– Зря вы всё это затеяли.

– Мы же договорились: никаких обязательств. Посидите, присмотритесь. Золотой мужик, солидный, надёжный, таких сейчас уже не выпускают.

– А что это за профессию он выбрал, какую-то несерьёзную?

– Что вы! Профессия у него уникальная!..

И Арский рассказал, как Саныч «выбирал» эту профессию. Служил он в десантных войсках, сверхсрочником, платили там прилично. Ему отца надо было содержать, очень больного: врачи, сиделки, лекарства… Потом в Афгане воевал, демобилизовался где-то уже за сорок. Он архитектором стать мечтал, да уж было поздно. Отец умер, но появилась маленькая дочь, её надо было растить. С женой развелись – дочь у него осталась. Сперва столярничал, как покойный отец, потом стал макетчиком. Таких мастеров, как он, сегодня раз-два и обчёлся. А выбрал он именно эту профессию явно по Божьему повелению: в Афгане у него друг был, тоже москвич, его тяжело контузило. Лежал он без движения, в госпитале, в Фергане, и медленно угасал. Никакие специалисты, никакие лекарства не помогали. Одна у него мечта была: перед смертью Москву увидеть. Вот Саныч ему макет Большого театра смастерил, с кобылами, с Аполлоном… И, трудно поверить, с этого началось выздоровление. Стоял тот макет у парня на тумбочке, смотрел он на него, улыбался, а потом руками задвигал, ногами… Подниматься стал. А Саныч ему ещё макеты привозил – так и пристрастился. За свою «несерьёзную профессию» он орден «Знак Почёта» получил, в мэрию его избирали, – с обидой за друга завершил свой рассказ Аркадий Сергеевич.

Полина Ивановна явно уже оттаяла и стала более миролюбивой.

– Не обижайтесь – я ведь по незнанию. А с женой чего развёлся?

– Её поманила новая любовь, шикарная жизнь. Пятилетнюю дочь бросила, а он вырастил, выучил, замуж выдал. Любящий отец, преданный семьянин. Он и за вашей курицей, как за мамой родной, смотреть будет… Влюбился по уши.

– Влюбился?

– Как мальчишка. Всё время о вас расспрашивает и вздыхает. А сколько в нём нерастраченной нежности!

– Что-то не заметила.

– А вы присмотритесь к нему, по-бабьи, целеустремлённо.

Полина Ивановна, наконец, улыбнулась.

– Вам бы свахой работать.

– Я ни на чём не настаиваю. Но вдруг это ваша судьба. Оркестр грянул марш. Вошла шумная компания, среди которых три пары новобрачных… Невесты в белых платьях, женихи в чёрных костюмах.

– И вам свадьбу устроим, здесь, или в «Президенте», – продолжал дожимать Арский.

Полина Ивановна отмахнулась.

– Так уж сразу свадьбу!.. А почему молодые острижены наголо?

Проходящая мимо их столика официантка, объяснила:

– Они идут в армию. Им дали отсрочку, чтоб женились.

Арский тут же использовал ситуацию:

– А Сан Санычу уже служить не надо! Молодожёны и их гости усаживаются.

В фойе вошёл Саныч со своим патефоном. Заглянув в зал, увидел Арского и Полину Ивановну – быстро спрятался за колону и начал прихорашиваться у зеркала. К нему подошла молодая цыганка.

– Позолоти ручку, красавец! Всё скажу, что было, что будет, чем сердце успокоишь. – Присев, разложила карты. – Была у тебя работа, будет пенсия, а собрался ты в дальнюю дорогу.

Саныч явно заинтересовался.

– Ну, ну? А куда дорога?

– Ведёт тебя эта дорога к нам, цыганам, в табор кочевой.

– Это почему?

– Дома своего иметь не будешь. Теряешь дом. И друга теряешь. Завлекает тебя пиковая дама какой-то выгодой, но останешься у разбитого корыта, как сказал наш цыганский классик Александр Пушкин.

– Это почему же он ваш классик?

– А кто поэму «Цыгане» написал?.. – Продолжает гадать. – И ещё ждёт тебя неожиданный удар.

– Какой удар?

– Солнечный. Жарко там, климат не для тебя.

– А если не поеду?

– Вернёшь друга, исчезнут хлопоты, и успокоишься в казённом доме.

– Это в крематории, что ли?

– Ты в том доме жизнь провёл, не бросай его, нельзя!.. А теперь позолоти ручку, скажу, чем сердце успокоишь…

– Арский позолотит. Цыганка вздрогнула.

– А причём тут Арский?

– А притом, Заремба, что затеяли вы пустые хлопоты и останетесь при пиковом интересе.

Заремба (а это, действительно, она) сдёрнула парик.

С досадой спросила:

– Как вы догадались?

– Пиковая дама у настоящих гадалок – это не дама, а беда, горе, неприятности, – поучал её Саныч. – Настоящая цыганка никогда бы не допустила такой ошибки. Нет правды жизни, не верю!

– О, ромелла-чавелла! – яростно звеня монистами, несостоявшаяся цыганка убежала.

Саныч поощрительно бросил ей вслед:

– Вот теперь похоже.

Ещё раз, окинув себя взглядом в зеркале, вошёл в зал. Увидев его, Арский встал и торжественно произнёс:

– А вот, совершенно случайно, появился наш друг Сан Саныч Грибанов!.. А теперь, совершенно случайно, я вручаю вам, от его имени, весенние цветы, он у нас очень застенчивый, сам стеснялся.

Открыл «дипломат», достал оттуда букетик и протянул его Полине Ивановне.

– Балаболкой ты был, балаболкой и остался, – Саныч присел к столу, поставив рядом патефон.

Полина Ивановна, нюхает букет.

– Спасибо! Сто лет никто цветов не дарил. Арский спросил Саныча, указывая на патефон.

– Ты с ним и в туалет ходишь?

– Носил в мастерскую. Хотел починить – не берут. Говорят, починке не подлежит. Теперешние мастера!

За банкетным столом всё более шумно. Слышны выкрики:

– Наливай!

– Выпьем за любовь!..

– Горько!.. Молодые целуются.

Официантка принесла шампанское, креветки и апельсины.

– А почему нет никого из родителей? – поинтересовалась Полина Ивановна.

Официантка, объяснила:

– Родные против, считают, что им ещё рано – я подслушала.

– Только поздние браки долговечны, – многозначительно изрёк Арский.

Полина Ивановна поднялась.

– Пойду, сполосну руки.

Проводив её взглядом, Саныч повернулся к другу. – Ну? И что дальше?

– Дальше – ты на ней женишься.

– Уже всё за меня решил?

– Да.

– Напомнить, сколько мне лет?

– К чёрту паспорт! Посмотри на себя в зеркало: рост, плечи, осанка!.. Если подкрасить волосы, тебя ещё можно снимать вместо Киркорова, при условии, что ты не станешь петь.

– Если я такой красавец, я себе молоденькую найду.

– Она лучше любой молоденькой: умна, обаятельна.

А фигура, как у богини.

– У неё ноги короткие.

– А зачем тебе длинные? До земли достают и ладно! А сколько в ней нежности! Будет весь день бегать вокруг тебя и щебетать: Санечка!.. Санюша!.. Санюля!..

– Если она тебе так нравится, женись ты на ней.

– Я бы не раздумывал, да она в тебя, дурака, влюбилась.

– Влюбилась?

– Как кошка. Всё время о тебе расспрашивает и вздыхает. А сколько в ней ещё не растраченного секса!

– Не заметил.

– А ты посмотри на неё профессиональным мужским взглядом. Или уже забыл, как это делается?

– Не волнуйся – ещё тебя научу.

Возвращается Полина Ивановна, которая всё это время провела у зеркала. Садится и сидит молча, не глядя на Саныча. Тот тоже молчит, отвернувшись от неё. Понимая, что надо спасать положение, Арский быстро разливает шампанское по бокалам.

– Произношу тост, придумал не сам – подслушал у болгар: «Не дай Бог, чтобы с нами случилось то, чего боятся наши матери и дай Бог, чтобы с нами случилось то, чего боятся наши жёны!».

Все рассмеялись. Чокнулись. Выпили. Напряжение спало.

Слышен голос певицы, усиленный через микрофон:

– Я спою вам Аргентинскую песню протеста. Краткое содержание: девушка говорит парню «Я не хочу тебя!».

Певица страстно укусила микрофон и зазвучала песня. Молодёжь пошла танцевать.

– А я ведь в этом ресторане уже бывал, – задумчиво произнёс Саныч.

– Без меня? – удивился Арский. – Это когда же?

– Здесь был большой медицинский центр, из меня осколки вытаскивали.

– Сколько их в тебе было?

– Одиннадцать штук. Два до сих пор сидят.

Используя эту информацию в своих целях, Арский бросил Полине Ивановне:

– Я же вам говорил, что он железный мужик.

– А как этот Центр превратился в ресторан? – спросила она.

– Сегодня это не удивительно: кто-то купил всё помещение, открыл ресторан, казино, бильярдную – более доходно. – Арский разлил шампанское по бокалам. – Выпьем за мир. А там, где мир, там и любовь! – Чокаются, пьют. – Пригласи даму танцевать.

Саныч развёл руками.

– Я этого не умею. Вот если бы танго.

– Ой, и я люблю танго, – поддержала его Полина Ивановна.

– Саныч брал призы на всех конкурсах, – сообщил ей Аркадий Сергеевич. – Сейчас закажу.

Поднялся и направился к оркестру. Они остались одни, снова наступила неловкая пауза. Он смотрел в одну сторону, она – в противоположную, только из-под ресниц бросала на него, как советовал Арский, пытливые, «целеустремлённые» взгляды. Он, чувствуя их, морщился, ёжился. Потом решительно, собственной ладонью, повернул свою голову в сторону Полины Ивановны и стал рассматривать её «профессиональным мужским» взглядом, от чего она смутилась, застегнула до верху кофточку и прикрылась краем скатерти.

Вернулся огорченный Арский:

– У музыкантов перерыв.

– Обойдёмся без них, – решительно заявил Саныч, поставил на стул патефон и завёл его. Зазвучало «Утомлённое солнце».

Арский поднял бокал.

– Чтоб вы станцевались!

Саныч пригласил Полину Ивановну. Они вышли на площадку. Танцуют по-старому, «с выкрутасами». Она легко слушается его – получается красиво. В кульминационном месте, выполняя сложное па, Саныч опрокинул партнёршу на своё колено, элегантно склонился над ней, но разогнуться не смог: в позвоночникет что-то щёлкнуло и замкнулось. Мелодия продолжается, но они застыли в этой позе.

Делая попытки разогнуться, Саныч отвлекает партнёршу светской беседой:

– Красивое па, правда?

– Только очень долгое, – отвечает Полина Ивановна. – Уже пора меня поднимать.

Саныч безуспешно продолжает свои попытки, лихорадочно ища выход из положения.

– По правилам, вы должны взять меня за шею и сами подтянуться.

Она выполнила его пожелание, но ещё более согнула партнёра. Он попытался опереться ногами о пол, чтобы встать, но ноги заскользили по паркету, толкнули стул, на котором стоит патефон – тот сразу умолк.

Подошёл удивлённый Арский:

– Что за акробатический этюд?

– Вытащи её из меня, а меня доволоки до стула, – вполголоса потребовал Саныч.

Арский помог Полине Ивановне встать на ноги, и они оба дотащили полусогнутого Саныча к столику.

Арский попытался разрядить ситуацию.

– А ты, оказывается, ещё и акробат – это у тебя какое-то новое па, угловое.

И тут Саныч взорвался:

– Чего смеёшься?! Думаешь легко отжимать её на руке? Я же не штангист!

– По-вашему, я вешу столько, сколько штанга?.. – обиделась Полина Ивановна. – Ну, знаете… Если так…

Решительно поднялась, чтобы уйти. Арский удержал её.

– Простите его, это грубит не он, а его радикулит. За столом, где молодожёны, поднялся тамада:

– Внимание! Сюрприз для молодых мужей: чтобы хорошо служилось, мы сочинили для вас специальную песню, солдатскую, боевую, геройскую! Исполняет военный ансамбль «Дедовщина».

Все, кроме молодожёнов, вышли из-за стола, выстроились и запели, пародируя военный ансамбль:

Солист:Вдоль да по речкеПлыли три овечки.Хор:Чернявая, беляваяИ просто кучерявая!Солист:А из овражкаВышли три барашка.Хор:Чернявенький, белявенькийИ просто кучерявенький…

Арский нагнулся к другу.

– Чеготы психуешь? Такоес каждым может случиться. Болезненным рывком Санычу удалось выпрямиться. Опасаясь повторения боли, он сидел неподвижно, опираясь на спинку стула. Несколько секунд молчал, потом негромко спросил:

– Зачем ты всё это затеял?

– Я стараюсь… Ты же знаешь… Я хотел… – попытался оправдываться Арский, но Саныч его перебил:

– Поздно нам играть в жениха и невесту! Наш поезд давно ушёл. Жизнь заканчивать надо тихо, чтобы никого не смешить: в тихом городе, в тихом скверике, при детях и внуках… Строим из себя разгульных гусар, а после второй рюмки лезем за валидолом…

Песня зазвучала громче и заглушила его:

Солист:Говорят барашки:Здравствуйте, милашки,Хор:Чернявая, белявая И просто кучерявая.Солист:Встретились не даром,Разошлись по парам:Хор:Чернявая с чернявеньким,Белявая с белявеньким,А просто кучеряваяС просто кучерявеньким.

– С такой песней легко и в бою, и на привале, – заключает тамада. – И каждый из вас, при этом, сможет вспоминать свои волосы.

Все аплодируют и смеются, и молодожёны, и их гости. Но Саныч не успокоился:

– …Ты не подумал, что для этих ребят мы уже исторические личности, как для нас Минин и Пожарский, – продолжил он. – Мы слишком много видели, много знаем и помним. Я никогда не могу остаться с собой наедине – со мной всегда моё прошлое. Вот и сегодня, сейчас, здесь, в этом весёлом ресторане…

Последнюю фразу он произнёс с закрытыми глазами.

– Что с тобой? – встревожился Аркадий Сергеевич. – Тебе плохо?

– Мне хорошо, – ответил Саныч, не открывая глаз. – Я вспоминаю.

Автор берёт на себя смелость вместе с моим героем заглянуть в его воспоминание.

И не надо меня обвинять в бестактности – это необходимо для развития сюжета.

В памяти Саныча, как из затемнения, проступает госпиталь. Это зал ресторана. Сервировочные столики превратились в каталки, на которых возят раненых, банкетный стол – в операционный, на месте тамады – хирург, на месте гостей – ассистенты. Они стоят вокруг бывшего банкетного стола. Слышен голос хирурга:

– Тампон… Ещё тампон… Зажим…

На операционном столе Саныч видит себя, молодого. Звучат голоса:

– Пульс?.. Давление?..

– Всё в норме.

– Крепкий парень. Будет жить вечно!

Затем в памяти Саныча высвечивается палата. На госпитальной койке лежит он, весь в бинтах и гипсе. Рядом с ним молоденькая медсестра. Уговаривает:

– Доктор сердится: надо начинать ходить. – Саныч не реагирует. – Ну, пожалуйста, голубчик! Почему вы упрямитесь?

– Не хочу жить на костылях.

– Какие костыли! Операция прошла успешно – скоро будете танцевать!

– Вы все мне врёте. Врёте. Врёте!

Медсестра вздыхает, видя безуспешность своих попыток. Переводит взгляд на уже знакомый нам патефон, который стоит рядом на тумбочке, заводит его, ставит пластинку – звучит «Утомлённое солнце». Саныч удивлённо поворачивает голову. Она улыбается.

– Пригласите меня на танец. – Сбрасывает халат, прихорашивается. Он продолжает удивлённо смотреть на неё, наверное, впервые заметив её молодость и красоту. – Нельзя отказывать даме!

Делает книксен. Он приподнимается. Она помогает ему встать, обнимает его и, поддерживая, ведёт в танце. Он, забинтованный, нескладный, в нижнем белье, постепенно входит в ритм танца. Улыбается ей.

– Как тебя зовут?

– Клара.

Музыка прервалась.

– Стукни его.

Она даёт патефону пощёчину – снова звучит «Утомлённое солнце». Оба смеются. Продолжают танцевать.

Мелодия продолжает звучать, но это уже опять в ресторане. Саныч хлопком ладони прерывает музыку, прерывает воспоминания. Обращается к Арскому.

– Знаешь, почему я хочу уехать из Москвы?.. Здесь всё напоминает мне о времени, когда я был молодым и полноценным. Пойми, наше время прошло, как это ни горько!..

– Горько! Горько! – поддержали его голоса за свадебным столом.

– Хорошо, давай в открытую. – Арский решительно рубанул ладонью воздух. – Да, ты не Ромео, она не Джульетта. В тебе уже не бушует кровь, потому что половина её ушла на анализы. У тебя лезут волосы и скрипят суставы, гастрит, радикулит и гипертония… Теперь посмотрим на вас. – Повернулся к Полине Ивановне. – Вы уже не первой молодости и даже не второй. Ваша талия – предмет безуспешных поисков вашей портнихи. Что у вас за болезни? Только правду, как в рентгенкабинете! Как ваши суставы?

– По ночам ноют, – призналась она… – Особенно перед дождём.

– Прекрасно! – возрадовался Арский. – Это ревматизм – родной брат радикулита. У вас родственные болезни, вы сможете вызывать одного врача на двоих и вместе ходить в грязелечебницу… Что ещё? Бессонница бывает?

– После грозы.

– А у тебя – после всего!.. – Это уже адресовалось Санычу. – А теперь ответьте: что может прочнее сцементировать семью, чем общая бессонница?.. Вы будете делиться снотворным и убаюкивать друг друга. Это в молодости мечтают о том, чтобы вместе спать, а в наши годы – великое счастье, когда есть с кем вместе не спать!.. Неужели вам не надоело одной пасти свою курицу, а тебе – в одиночестве пить кофе из-под крана?.. И потом, ты теряешь квартиру в Москве, а вы – домик у моря. Врозь – вы несёте потери, вместе – приобретаете: у вас будут апартаменты в столице и вилла в Сочи. Об этом можно только мечтать! Сколько вам суждено жить, проживёте красиво и безоблачно: зимой – в Москве, летом – на своей вилле. Днём купаетесь, по вечерам беседуете у камина… Уверен, что Полина Ивановна любит камин.

Полина Ивановна радостно улыбнулась, как пятилетняя девочка, которой пообещали большую куклу.

– С детства мечтала: в старинном кресле-качалке у трескучего огня…

– Вот! – Арский просто подскочил на стуле. – Ваши мечты сбываются! Он же мастеровой мужик, и камин соорудит, и шкафчики-полочки. А по вечерам будете песни петь: «Ты сидишь у камина и смотришь с тоской…»

Допеть он не успел – в ресторан ворвался взволнованный Гиви, подбежал к их столику. Не здороваясь, выплеснул свою радость:

– Сан Саныч! Сенсация! Мою картину украли!.. Пока висела – не замечали, а исчезла – такое поднялось!.. Оказывается, какой-то капиталист её купить хотел, деньги большие предложил. Хозяин галереи перед ним оправдывался, клялся, что найдут. Меня в Союз Художников пригласили!

– Поздравляю! – Арский наполнил бокал шампанским, протянул ему. – Выпей за успех.

– Нет, нет! Через полчаса я должен быть на правлении – не хочу чтобы от меня пахло.

Не попрощавшись, повернулся и убежал. Полина Ивановна с улыбкой посмотрела ему вслед.

– Он очень милый и какой-то беззащитный.

– Да, – поддержал её Саныч. – Не пьёт, не курит, не гуляет – антигрузин!.. Его давно пора занести в книгу рекордов Гиннеса, и я предлагаю…

– Стоп! – прервал его Арский. – Я возвращаюсь к своей теме, подвожу итоги: да, брак по расчету, но расчет гуманный и благородный. Он даёт возможность двум уставшим от одиночества путникам идти рядом, поддерживая друг друга. Вы будете счастливы, поверьте! А я – ещё больше, потому что мы не потерялись в конце пути. Сколько нам ещё суждено, будем вместе!.. – И запел:

– Два старых муравьяНе могут друг без друга…

Подталкивает Сан Саныча, вовлекая его в песню. Но вместо Саныча песенку подхватила Полина Ивановна:

– Два старых муравья,И есть у них подруга.

Обрадованный этой поддержкой, Арский ещё раз подтолкнул Саныча. Тот, не выдержав, включился, и новоявленное трио завершило песенку:

Три старых муравья,Три старых муравья…Это уже семья.

Зазвучали аплодисменты – это молодожёны и их гости аплодировали исполнителям.

– Вчера купила пылесос, полгода деньги копила, а он не собирает пыль, а раздувает её. Я звоню и прошу: или поменяйте или верните деньги, а они не хотят: вы им неправильно пользуетесь. А как правильно? Вместо него дуть?.. А ведь как рекламировали! И по радио, и по телевизору!

– Так бывает всегда, – утешил её Саныч: – чем хуже товар, тем больше его рекламируют. Вспомните тысячи плакатов «Слава КПСС!».

– Так что мне делать?

– Не волнуйтесь, Ида Давыдовна, они поменяют.

– Не хотят! Посылают чинить в какую-то мастерскую, где-то в Кузьминках – это с моими ногами! Для меня дойти до этой скамейки – Олимпийский забег!.. Конечно, – продолжала Ида Давыдовна, – если бы Алик был здесь, он бы этих мошенников взял за горло, но из Тель-Авива это сложно. (Алик – это её сын, который эмигрировал в Израиль.)

– Как он там? – поинтересовался Саныч.

– Сейчас уже хорошо, а первое время было таки да плохо – он меня обманывал, писал, что в полном порядке, а сам перебивался, как мог: и на улицах играл, и подметал тротуары, носил метлу в футляре от контрабаса… Потом работал охранником, ему даже выдали пистолет – там же много террористов, поэтому одна половина населения охраняет вторую половину!.. Но это в прошлом, а сейчас он руководит оркестром – там куча наших музыкантов! У них теперь в каждом городе по оркестру! И филармонии есть, и консерватории…

– …Когда бесчинствовало общество «Память», – продолжила мою мысль Ида Давыдовна, – он мне так и сказал: «Если бы кто-то из правительства публично заявил: «Ребята, не обращайте на них внимания, оставайтесь – вы нам нужны», я бы остался, и не только я… Но правители молчат, это вдохновляет антисемитов, и они продолжают нас выталкивать…» – Ида Давыдовна развела руками. – И чего они добились? Потеряли талантливого парня. А я моего мальчика. И его уже не вернёшь, нет!.. Сейчас он уже в порядке, ездит на гастроли по всему миру, получает кучу разных премий, на жизнь зарабатывает. Кстати, там это не так просто: всё дорого, зарплаты маленькие, чтобы прокормить семью, должны работать и муж, и жена, многие берут совместительство. У них даже есть поговорка: «– Что делает израильтянин после второй работы? – Ищет третью…» Жизнь там не лёгкая, но он любит эту страну, требует, чтобы я переехала к нему… Конечно, при моей профессии я бы и там ещё могла заработать на хлеб, но…

– …но как я могу бросить Любочку с внучкой?.. Как?! – Ида Давыдовна протянула руки к Санычу, как бы требуя от него ответа. – А её не вытащить, она обожает Москву, преподаёт русский язык в университете и живёт с одним корейцем, который тоже там преподает, они уже больше года вместе. Нет, я ничего не имею против, он – известный учёный, вежливый, внимательный, трудолюбивый… Только, когда смотрит на нашего пуделя, всегда облизывается…

О своих детях она могла говорить часами, поэтому Саныч деликатно прервал её:

– Ида Давыдовна, не волнуйтесь, пылесос вам поменяют – или мы их по тому же радио опозорим. Вернусь, зайду к вам, позвоним их директору, напугаем.

– Саныч, вы для меня – главный ребе! Дай вам Бог здоровья, чтоб ваши ножки не болели!.. Что я без вас буду делать!.. Зачем вам этот Сочи – там же такая жара, как в Израиле. Будете спать в обнимку с кондиционером!.. Кстати, у вас уже сумбур на голове – зайдите, я вам подравняю, конечно, бесплатно.

– Откуда вы знаете про Сочи? – нахмурился Саныч.

– Аркадий Сергеевич рассказал. Он так огорчился, как я из-за пылесоса! Он таки да ваш большой друг!

– Он большой болтун! – сердито завершил эту беседу Саныч и зашагал по дорожке мимо дворников-таджиков, которые отчаявшись подстричь газон, добривали его наголо.

Саныч шагал по горячему мягкому тротуару. Если бы он был шпионом, его можно было бы легко найти по следам… Жарко! В магазинах, продающих электротовары, очереди за вентиляторами. На фасадах домов – появились квадратные бородавки кондиционеров. Даже в скверах нет спасения от ожесточённого солнца, кажется, что и деревья раскалены и сидящие на них птицы уже полузажарены.

Направляясь к метро, Саныч проходит мимо Союза Художников, где сейчас заседает правление. В кабинете председателя, за длинным столом сидят члены правления, обмахиваются повестками дня. Окна закрыты, душно. Гудят вентиляторы. В конце стола – напряжённый, растерянный Гиви, от волнения всё туже и туже затягивает на шее свой галстук, рискуя задохнуться. У стены выставлены его картины.

Председатель правления продолжает свою речь:

– …Друзья мои, ещё раз взгляните на эти работы – сразу видно, как автор любит людей, и как сострадает! Посмотрите, какие печальные глаза у его клоунов, не только у того, кого бьют, но и у тех, которые бьют. Потому что бить человека – это страшное занятие! Тем более, клоуна – ведь он не смеет жаловаться. Его бьют, а он смеётся. Смеётся со всеми, а плачет в одиночку… – Перед нами очень, очень талантливый и незаслуженно непризнанный художник! – Председатель расчувствовался, доведя себя до состояния кипения… Он вскочил с места и воззвал. – Предлагаю принять Гиви Живидзе в наш Союз и сразу же организовать выставку его работ! Кто за?

Произошла коллективная эрекция: все члены правления встали. И единогласно выкрикнули:

– За!

Гиви сидел совершенно ошеломлённый и полузадушенный галстуком.

Саныч садится в кресло за письменным столом. Кладёт рядом принесенную с собой красную папку. Осматривается…

Входит Дубинин, хозяин кабинета, вальяжный, улыбчатый, расплёскивающий обаяние.

– Здравствуйте. – Саныч не отвечает. – Секретарь сказала, что вы ворвались в мой кабинет и отказываетесь выйти. Вам повезло, что я на пять минут отпустил охранника – вы бы сразу вылетели отсюда, может, даже через окно. – Саныч молчит. – Если вы немой, можем переписываться.

Саныч, направил на него указательный палец, как дуло пистолета, и произнёс, как обвинитель перед вынесением приговора:

– Слушайте и запоминайте: я пришёл сказать вам, что вы – безнравственны. Более того, вы – социально опасны.

Дубинин сел по другую сторону стола и с подчёркнутым интересом стал рассматривать Саныча.

– Очень любопытно. Продолжайте.

– Пользуясь своим положением, вы развращаете подчинённых, разбиваете семьи, уродуете человеческие личности.

– Всё ясно: вы – отец Веры.

– Не угадали – я всего лишь её сосед.

– Значит, вы – председатель домкома?

– Допустим. Но речь идёт не только о Вере.

– Но у меня больше нет любовниц. – Оправдывается. – Возраст уже такой, что трудно совмещать. Вот раньше – было: брал в отделе кадров список сотрудниц – и подряд, по графику!.. Конечно, хорошеньких.

Понимая, что его дразнят, Саныч спокойно ответил:

– И это знаю. Я всё про вас знаю.

– Вы мой биограф?

– Я ваш могильщик.

– Ну?!. – Дубинин стал гладить себя по голове – Бедный Йорик!.. А где ваша лопата?

– Вот. – Саныч указал на красную папку. – Моим любимым литературным героем был Остап Бендер. Я многому у него научился. Помните «Дело Корейко»? Так вот, я завёл «Дело Дубинина». Здесь все ваши нравственные и юридические преступления.

На лице Дубинина появился неподдельный интерес.

– Очень, очень любопытно! Например? Саныч открыл папку.

– Вы эксплуатируете чужие умы, присваиваете чужие идеи. За вас пишут статьи, монографии, диссертации… Станете отпираться?

– Ни в коем случае! Больше того, признаюсь, что за последние десять лет я не написал ни строчки – все мои публикации имеют анонимных авторов. Но самый интересный для вас факт – они считают это за честь. Если что не так, я передаю другому. Право писать за меня надо у меня заслужить… Что там ещё интересного?

Саныч перелистывает бумаги в папке.

– Вы проталкиваете своих людей во властные структуры и берёте за это взятки.

– Беру. Но уточните, что я не деру со всех одинаково: подход дифференцирован, согласно экономическому положению семьи. Устраиваю откровенный конкурс: кто что может. Не обязательно деньгами – можно переписать машину на моё имя, продать за треть цены дачный участок, оплатить кругосветный круиз или, как минимум, прислать на ночь красотку из агентства… Удивляетесь? Не знали о таком?.. Я вас просвещу: в Москве есть специальные «модельные агентства», которые выдают красивых женщин на прокат богатым мужчинам… Это немало стоит, но я получаю эти услуги бесплатно… Что у вас там есть ещё про меня?

Потрясённый его циничной откровенностью, Саныч всё ещё старался быть сдержанным.

– Тут ещё много: и подкуп высоких чинов, и отмывание денег, и связь с бандитами… Итак: или вы оставляете в покое Веру, закрываете свою лавочку и уезжаете из столицы…

– Или?..

– Или я обнародую эту папку. Дубинин рассмеялся…

– И вы считаете, что меня этим можно напугать? – Смеётся: – Вы – прелестное ископаемое: до сих пор сохранить такую наивность! – Смеётся: – Уйдите, не то я вас могу полюбить! – Заливается смехом…

– Неужели вы не боитесь разоблачений?

– Каких разоблачений?.. Об этом все давно знают, но никто не может доказать.

– А если в один прекрасный день…

– Этот день никогда не наступит.

– Почему вы так уверены?

– Моя полиция меня бережёт. Всё куплено, все у меня на ставке.

Саныч захлопнул папку.

– Почему вы со мной так откровенны?

– Потому что не боюсь. Вера мне о вас много рассказывала, я ждал вашего прихода, поэтому все сведения о вас и ваших, увы, чрезвычайно мизерных возможностях, давно уже у меня в столе.

– Как можно жить в таком противоречии! – Саныч указал на стены, увешанные мечами и доспехами. – Изучаете рыцарство и благородство, а творите безнравственность и беззаконие!

– Вы прожили большую жизнь, вам не надоели красивые слова? – Дубинин, как карнавальную маску, снял с лица обаятельную улыбку, заменив её выражением усталости. – Слишком много слов на душу населения. Чтобы выжить, нужны поступки, и я их совершаю.

– Но поступки бывают разными: и подлыми, и благородными.

– Опять слова!.. Важна цель, а средства могут быть любыми.

– Спасибо! – вдруг поблагодарил его Саныч.

– За что? – удивился хозяин кабинета.

– Сейчас объясню. Я сейчас совершил отнюдь не благородный поступок, меня мучила совесть, но вы меня оправдали. Папка – это красный плащ для быка, отвлекающий фактор. Надо было дать вам повод откровенно высказаться. А вашу откровенность я записал на плёнку. – Вынимает из кармана диктофон. – Согласитесь, что это уже посерьёзней. Итак, повторяю свои условия: или вы оставляете в покое Веру, прекращаете свою подлую деятельность, снимаете свою кандидатуру из списка кандидатов…

– Мой наивный, смешной Донкихот! – перебил его Дубинин. – Вы меня недооцениваете. Я ведь и это предусмотрел! – Вынул из кармана что-то похожее на микрокомпьютер. – Экспериментальная американская глушилка. Кучу долларов отдал, но не жалею, она меня очень выручает. Включите диктофон, включите! – Саныч включает – запись стёрта, слышно монотонное гудение. – Фирма! Когда беседую, обязательно включаю, в офисе, на приёмах, даже в постели… Меня всегда спасала бдительность.

Саныч больше не выдерживает, рывком выталкивает себя из кресла и нависает над столом.

– Вы – страшный человек! Ещё в детстве, читая сказки, ребёнок привыкает к тому, что добро и правда торжествуют, а зло и подлость наказуемы. Без этого нельзя жить, это нравственная опора человечества, а вы… Вы – разрушитель идеалов, своим существованием вы убиваете веру в справедливость. Вы не человек, вы – ядовитое насекомое, вас надо физически уничтожить. И я это сделаю!

Срывает со стены меч и бросается на Дубинина.

– Это тоже не так-то просто. – Дубинин срывает со стены щит и подставляет его под удары. – Я мог бы вызвать полицию или изувечить вас в порядке самозащиты. Но я вас не трону – вы меня забавляете. Вы из тех веков, которые я изучаю, живой экспонат – это большая удача. Не согласитесь ли повисеть у меня на стенке?..

Смеясь, отбивает удары.

В передней на полу – связки книг и знакомые нам макеты, только уже упакованные в целлофан.

Хлопнула дверь, вошёл Арский.

– Привет! – От удара двери патефон замолк. Арский осмотрел переднюю. – Всю Москву решил с собой увезти?

– Готовил для контейнера. Теперь не знаю, распаковывать или нет. Сбил ты меня с толку этой женитьбой.

– Только не делай вид, что ты недоволен – я заметил, что ты стал бриться каждый день. А она вчера целый час мучила меня, какие твои любимые блюда. Я сказал: рис в чайнике.

Из комнаты вышел Гиви в роскошном старомодном костюме, на шее – тот же галстук. Чувствуется, что ему в этом одеянии очень не комфортно. Увидев Арского, робко спросил:

– Ну, как?

– Элегантен до неприличия! Включился Саныч.

– Сукно почти новое, я его раза три надевал.

Гиви оправдывается перед Арским:

– Велели!.. Будет пресс-конференция, потом коктейль в каком-то посольстве. – Повторяет по бумажке – «Я рад, что мой скромный труд… Моя палитра… Мои творческие планы…»

Из подъезда донеслись крики, шум, звуки лезгинки.

– Что это? – удивлённо спросил Аркадий Сергеевич.

– Это мои родственники, – объяснил Гиви, – которые приехали ко мне, встречают своих родственников, которые приехали к ним. Но мне уже всё равно, я решил снимать комнату.

– Где деньги возьмёшь?

– Аванс получил. Хозяин галереи заказал мне мою же картину, заново, чтобы скандал замять. Сделаю – получу всю сумму.

– Гиви, тебе не надо писать заново, – Саныч нырнул в комнату и вынес оттуда холст, свёрнутый в рулон. Протянул его Гиви.

– Что это? – Гиви развернул рулон. – Это же моя картина, с выставки. Откуда она у вас?.. – Начинает догадываться. – Вы?.. Это вы её украли?!

– Я, – спокойно ответил Саныч. – И я же – тот капиталист, который, – продолжил с акцентом, – хотель её покупаль. – Видя, как Гиви ошеломлён, ободряюще хлопнул его по плечу. – Успокойся!.. Неси в галерею, скажи, что написал за одну ночь в приступе вдохновения – это повысит её стоимость. – Провожает Гиви к выходу. – Учти, это твоя первая ступенька: тебя заметили. Теперь надо двигаться вперёд! Расскажи про свои творческие планы – пусть ещё авансы дают. – Закрыв за ним дверь, возвращается на кухню. – Я всегда говорил, что скандал – двигатель успеха.

Арский пристально смотрит на него.

– Бывают и другие методы. Думаешь, обо мне в институте просто так вспомнили?

– А что случилось? – с подчёркнутым безразличием поинтересовался Саныч.

– Приходил какой-то господин, представился корреспондентом «Бибиси». Он был в таком солидном возрасте, что у него даже не подумали спросить документы. И знаешь, зачем он приходил?

– Интересно?

– Собирать материалы о герое Афганской войны, бывшем десантнике Аркадии Арском.

– Наконец, вспомнили! – с наигранной радостью воскликнул Саныч.

– Но он странно вёл себя, этот корреспондент: вместо того, чтобы узнавать, сам рассказывал о моих бесчисленных подвигах и геройствах. По его рассказам, вся война держалась на мне… В институте произошла лёгкая паника и меня срочно вернули… Ты не знаешь, кто это был? – Саныч пожал плечами, мол, откуда. – Когданибудь, ты сядешь в тюрьму за свой авантюризм. – Арский подошёл и положил руки ему на плечи. – Но я буду каждый день носить тебе передачи.

– Отстань! Причём здесь я?

– Не ты, так не ты. Значит, есть ещё один добрый фей. – Направился к выходу, обернулся. – Не забудь пригласить на обед, а то вы, молодожёны – эгоисты.

Ушёл. От удара двери патефон включается и продолжает песню:

Под эту песенку Саныч стал весело распаковывать макеты. Вошла Полина Ивановна.

– Доброе утро.

Саныч обрадован. Хлопком ладони о стол останавливает патефон.

– Здравствуйте. Проходите в комнату.

– Спасибо. Я здесь. Нам надо поговорить.

– Садитесь.

Пододвинул ей связку книг. Но она не отреагировала на его предложение, продолжала стоять, видно, что она взволнована.

– Я ночь не спала, всё думала. Нельзя так, не полюдски это. Даже в нашем возрасте хочется услышать, что ты нужна, что без тебя жить не могут. А так… Ради общих болезней… Ведь соединение двух людей – это праздник, это пир, а мы соглашаемся на объедки… Оскорбительно и для меня, и для вас. Поймите меня и не обижайтесь. Пожалуйста, поймите.

Саныч, взяв себя в руки, спокойно ответил:

– Вы правы, я тоже так думаю. Я сам хотел вам это же сказать.

Она обрадовалась его поддержке.

– Стыдно, правда?

– Конечно. – Из передней донёсся звонок. – Открыто! – крикнул Саныч.

Два грузчика внесли старинное кресло-качалку. Утирают пот на лицах. Один из них, очевидно, главный, протянул наряд:

– Распишись, хозяин Ты просил срочно – выполнили. Второй грузчик добавил:

– В лифт не влезло – в такую жару на себе пёрли, аж горло пересохло. Надо бы промочить.

– Спасибо.

Саныч расписался, дал «на чай». Грузчики ушли. Он растерян, не знает, как объяснить.

– Это… Вот… – Придумав: – Это для Гиви, чтоб гостей укачивать… Чтоб засыпали скорей… Понимаете?

Полина Ивановна внимательно смотрит на него.

– Понимаю.

– Пора паковаться, – засуетился он, – завтра контейнер.

– Я помогу.

Она села на связку книг, он присел рядом, и они начали заворачивать в целлофан только что распакованные макеты.

– Что это за церковь? – спросила она.

– Большого Вознесения. Здесь Пушкин венчался с Гончаровой.

– Как он её любил! Как добивался!.. Он ответил тихо и невпопад:

– Вы правы: расписываться после пяти дней знакомства, да ещё в нашем возрасте – это нелепо…

Осторожно накрыл её ладонь своею. Она, не отнимая руки, почти шёпотом:

– И глупо…

– И смешно.

Накрыл её вторую ладонь. Оба замерли.

Хлопнула входная дверь. Саныч и Полина Ивановна, как застигнутые любовники, отпрянули друг от друга. От удара двери патефон запел:

Ударом по столу Сан Саныч заставил патефон умолкнуть.

Вошла бывшая жена Саныча – Клара.

– Люди ставят бронированные двери, а у тебя, как всегда, не заперто.

Саныч удивлён и растерян.

– Ты?!

– Не ожидал? – Клара рассматривает Полину Ивановну. – Не знала, что у тебя есть домработница.

Полина Ивановна поспешно поднялась.

– Я пойду.

– Но… Вы… Не… – пытается её удержать Саныч.

– До свидания.

Она поспешно ушла. Наступила пауза, которая дала возможность Санычу прийти в себя.

– Чего ты пришла? – спросил он.

Клара обвела взглядом упакованные макеты.

– Переезжаешь?

– Да.

– К Наташе? – Он кивнул. – Счастливый.

– Не такое уж это счастье – жить при детях.

– А меня она до сих пор знать не хочет. За эти годы я написала ей тысячу писем – она тысячу раз не ответила. Дочери бывают жестоки.

– Матери тоже.

Он исподволь рассматривает её. Она заметила это.

– Не смотри, я очень постарела. Принимаю гостей теперь только в полумраке, когда морщин не видно. А сейчас ещё от жары тушь потекла.

– Я тоже не помолодел… Мы с тех пор не виделись, я не мог спросить – ответь хоть сейчас: почему ты тогда от нас сбежала, ночью, не предупредив?..

– Он улетал. Надо было решать: да или нет. Решать свою жизнь.

– Ты любила его?

– Безумно.

– А меня?

– Оказалось, нет. Ты тогда был ранен, слаб… Жалость приняла за любовь.

– Я о нём много читал и слышал.

– Да, он был знаменит. Я с ним объездила весь мир, знакома с элитой Москвы. Он баловал меня, как ребёнка, я не знала слова «нет».

– Ты работала?

– Была его секретарём, переводчицей…

– А когда он умер?

– Мне уже не нужно было работать – он столько оставил.

– Слышал, ты потом опять удачно вышла замуж?

Не отвечая, она продолжала рассматривать макеты.

– Всё ещё домики мастеришь?

– Мастерю.

– Ты всегда был похож на настырного ребёнка, который строит волшебный замок из кубиков. Кубики рассыпаются, а он снова строит… Только ребёнок взрослеет, а ты… – Увидев патефон, подошла к нему. – Ещё жив, старичок?.. А помнишь, как я тебя танцевать учила?

– Не помню.

– А я всё вижу, как вчера. Поставь ту пластинку.

– Разбилась.

– Жаль. – Напевая, танцует. – «Утомлённое солнце нежно с морем прощалось…» Ну, вспомнил?

– Нет.

Но Саныч, конечно же, лукавил: он хорошо помнил, как сразу после этого танца, они направились в ЗАГС. Он еле волочил ноги, но всё время поторапливал «Скорей, скорей, а то закроется!».

– Может, опять станцуем? – Клара подошла к нему почти вплотную. – Ведь я теперь выгодная партия, с квартирой, машиной, дачей… А своего муженька я выгоню, у нас с ним всё равно жизнь не сложилась.

– Вот зачем ты пришла? – Саныч отстранился от неё. – Плохи твои дела, если ты обо мне вспомнила через двадцать лет.

– Я всегда тебя вспоминала. И Наташку. Ты никогда не поймёшь, что значит для матери отказаться от своего ребёнка!.. – Заплакала. Поспешно достала из сумки зеркальце и платочек, промокнула слёзы. – Ну, вот… Теперь вообще всё размазалось…

– Зачем ты нашу семью разрушила?

– Любви хотела. Вечной любви!.. Я же не знала, что она так быстро кончается, и любовь, и жизнь. – Утирает слёзы, приводит себя в порядок. – А ты чего второй раз не женился? – Он не ответил. – Неужто меня ждал? – Он продолжал молчать. – А если б вернулась, принял бы? – Он отрицательно покачал головой. – А если б очень просила? – Он снова качнул головой. – Вот теперь полная ясность. – Спрятала зеркальце и платочек в сумочку. – Поэтому от тебя и сбежала: был дураком и остался им на всю жизнь. – В её голосе уже звучала неприкрытая злость. – Он ещё меня не примет!.. Поверил, что пришла проситься обратно? Да я тебя молодого бросила, а теперь… – Взяв себя в руки, чуть успокоилась, пошла к выходу. Остановилась. – А на прощанье хочу дать совет: оставь в покое Дубинина.

– Кого ты назвала? – с удивлением спросил он.

– Профессора Дубинина. Если он разозлится, от тебя мокрое место останется.

– Послушай, а он, случайно, не твой новый муж?

– Он муж моей подруги. Большой человек, авторитетный. А ты ходишь по инстанциям, пишешь кляузы, угрожаешь…

– Он – негодяй.

– Да. Но разве мало других негодяев, чего ты привязался именно к нему?

– Своим существованием он разлагает окружающих, его необходимо выкорчевать – это мой долг перед Москвой.

– О, Господи! – От нового прилива злости она чуть не выкипела из платья. – Я его предупреждала, что ты – твердолобый осёл, но он надеялся, что первая любовь не может не подействовать…

– Погоди, значит, это он тебя прислал? Он научил?

– Мы просто сделали попытку тебя образумить.

– Это прекрасно! Это превосходно!.. – Саныч удовлетворённо потёр руки. – Он меня боится!

– С Дубининым никому не сладить. Он её растоптал и тебя раздавит.

– Боится!.. Боится!..

Радостно взмахнув руками, Саныч хлопнул по столу – включился патефон:

…Силы у Джона хватит,Джон Грей за всё отплатит!..

– Вы оба ненормальные, – устало произнесла Клара, – и ты, и твой патефон!

И ушла, хлопнув дверью. От стука двери патефон опять замолчал.

– Молодец, старина, – поблагодарил его Саныч, – вовремя поддержал. Я тебя за это непременно отремонтирую.

Снял пластинку, поставил новую. Вошла Полина Ивановна. Он обрадовался.

– Хорошо, что вернулись! Я так боялся, что вы… Она вдруг решительно перебила:

– Значит, так. Я подумала, подумала и поняла: много теряю. У вас одна комната, а у меня две, плюс садик, огородик… Доплатить вы мне должны.

Он не поверил услышанному.

– Что, что? Не понял?..

– Доплаты требую, за разницу в метрах, – продолжила она, – у меня ведь на комнату больше. И потом – юг, курорт, туда многие хотят. А в Москве жизнь дороже, обживаться надо… Зачем же своё терять?

Он ответил, уже подчёркнуто спокойно.

– Вам повезло, я вчера снял все оставшиеся деньги в сбербанке. – Вынул из ящика бумажник. – Сколько я вам должен?

Она прикидывает, загибая пальцы.

– За лишнюю комнату – тысяч сто… И за сад – тридцать, и за огород…

– Я вам ещё подкину и за беседку.

– У меня нет беседки.

– Всё равно подкину… Значит, решили подработать? Правильно. Если б мы расписались, уже не с кого было бы брать деньги. – Цитирует её. – «Ведь соединение двух сердец – это праздник…» Сколько же я вам ещё должен? – Подсчитывает. – За комнату – сто, плюс за сад – сорок, плюс за огород – десять, плюс ещё пять…

– А за что ещё пять?

– Это вам чаевые. Итак, всего сто пятьдесят пять тысяч. – Протянул ей пачку денег. – Пересчитайте, а то потом скажете, что не додал. Берите и уходите – меняться я с вами не буду.

– За что же вы мне даёте деньги? – растерянно спросила она.

Не сдержавшись, он закричал, даже, скорее, заорал:

– За то, чтобы вас больше никогда не видеть!.. – Она стояла, совершенно подавленная. – Берите и убирайтесь, или я сам уйду! Не могу дышать с вами одним воздухом! – Швырнул в неё пачку денег, которые рассыпались по полу, и выбежал, хлопнув дверью.

Полина Ивановна продолжала стоять в полной прострации. Ворвалась Заремба. Радостно сообщила:

– Он мчался вниз, забыв про лифт. Значит, подействовало!

Полина Ивановна шёпотом произнесла:

– Ой, что же я наделала… Что натворила…

– Вы спасли человека. Спасибо вам! В искусстве раньше начнёшь – больше достигнешь. А я год за годом теряю. Мне ведь уже целых двадцать! – Видя, что Полина Ивановна всё ещё не пришла в себя – Да не переживайте так, вам ведь всего пятьдесят пять. Я вам другой обмен найду, лучше этого, и другого деда, помоложе и побогаче…

И вдруг Полину Ивановну прорвало, и она заголосила по-бабьи:

– Не хочу другого!.. Не хочу другого!.. Не хочу-у-у!..

Арский незаметно высматривает кого-то.

– Пустовато для такого дня.

– Да, – грустно соглашается с ним Саныч. – Когда отец сюда в День Победы приходил – здесь были толпы его однополчан. Он меня каждый год с собой брал Когда умирал, завещал мне сюда приходить и вместе с ещё живыми поминать усопших… Я приходил, но с каждым годом их становилось всё меньше и меньше. В этом году девятого мая пришёл к розарию, где они встречались, час прождал – никого из его однополчан там уже не было…

Издалека донеслись звуки оркестра и песня, которую исполняет мужской хор:

– Вот так и мы, афганцы, – продолжал Саныч. – Когда-нибудь сюда в ЦПКО или на Поклонную гору, второго августа, в День Десантника, придёт последний ветеран и будет пить один, поминая всех… Нальём?..

– Подождём ещё минут десять, – попроси Арский. – Может, кто-то из наших подойдёт.

– Они уже приняли по бутылке и купаются в фонтанах. Снова донеслось:

– А чего на литургию со мной не пошёл? – спросил Саныч. – Там я многих наших ребят встретил.

– Ты же знаешь, я в церковь не хожу.

– Я тоже не ходил. Но после Афгана… Помнишь, когда я в разведку ходил, без тебя… Нас трое было, попали под миномётный обстрел. Спрятаться негде, каменное плато, ни деревца, ни ложбинки. Лежу, голову накрыл руками и молюсь… Да, молюсь, прошу Бога спасти и клянусь ему, что буду в него верить…

– Ну, и?

– Один я цел остался, без единой царапины, а ребят на клочки разнесло. Вот с тех пор клятву выполняю… И не только я – многие после Афгана, кто в живых остался, поверили в Бога. Кроме тебя.

– Я тоже верю. Но не путай веру с религией. Вера дана человеку во спасение, а религия – посредник между Богом и человеком, а на посредничестве всегда зарабатывают. Мой Бог у меня в душе, мне не надо демонстрировать свою набожность, как тем, которые спрятали партбилеты, повесили на шею кресты и истово крестятся, стараясь попасть в телекамеру.

Издалека донеслось объявление по радио:

– Внимание!.. Ветераны второй десантной дивизии прорыва собираются у здания дирекции парка.

– Про нас молчат, – грустно произнёс Саныч. – Давай я тебе пока свои стихи почитаю.

– Твои?

– Да Я во сне стихи про войну сочинять стал. Вот, послушай.

Декламирует:

И раскинуты руки,И не выдохнут стон,Погляжу на досуге,Я убит или он…

Арский раскрыл рот от удивления:

– Это ты сам сочинил?

– Я же говорил: приснилось. Под утро, перед рассветом.

– Вот так вдруг взяло и приснилось? – Аркадий Сергеевич смотрел на друга с нескрываемым недоверием.

Тут я должен поддержать Саныча: мне тоже самые интересные идеи часто приходили во сне: замыслы повестей, сюжеты рассказов… И стихи. Да-да!..

Хорошие стихи, интересные образы, рифмы…

Я вскакивал, но успевал записать только последнее четверостишие – остальные не запоминал.

Так обидно! Конечно, надо было класть рядом стенографистку, но жена почему-то была против.

– …А чего это мне стихи ни разу не приснились? – продолжал пытать друга Арский.

– Потому что тебе всегда снились только бабы – стихи не могли сквозь них протолкнуться. Послушай ещё.

И Саныч снова продекламировал:

Я шёл сквозь чёрные берёзы,Я чашу горя выпил сам,И пересоленные слёзы —Текли мёд-пивом по усам.

– Ну, ты даёшь!.. – Аркадий Сергеевич хлопнул друга по плечу. – После таких стихов тебя там же, во сне, должны принять в Союз Писателей!

Появился грустный Илюша. Подошёл, присел рядом.

– Почему в такой день такой печальный? – поинтересовался Арский.

– У него есть причина, – вместо него ответил Саныч, затем повернулся к Илюше. – Ну, что, повидался с женой?

Тот взорвался, видно, что у него накипело:

– Когда?!. Где?!. В самолёте?!. В «Мерседесе»?!. На совете директоров?!. Мы уже полгода не спим вместе: то у неё инфляция, то она кому-то делает дефолт… – Вполголоса спросил у Саныча. – Это что-то интимное?

– Нет, нет! – поспешно успокоил его Саныч. – Это из области финансов.

– Я даже к ней подойти не могу: с ней рядом всегда два амбала, какие-то родственники: они себя называют «братаны».

– Неужели вы уже полгода живёте без секса? – вырвалось у Арского.

– Какой секс, – простонал Илюша, – когда в соседней комнате на раскладушках – «братаны» с автоматами!.. Я понимаю, что я ей уже не пара, она теперь любого богача может иметь. Недавно, сам слышал, ей советовали какого-то банкира заказать. И сейчас у неё есть кто-то, она по телефону называет его «мой чёрный Пиар», наверное, негр…

– Илюша, я понимаю, что у вас наболело, но вы явно преувеличиваете, потому что…

Илюша перебил Арского:

– Не надо меня утешать! Я – муж-вдова при живой жене! Она даже детей рожала между совещаниями! Ей некогда было идти в декретный отпуск – она его переводила на меня!.. Она… Она…

У него перехватило горло, он повернулся и быстро ушёл.

– Н-да! Жена-олигарх – это катастрофа, – глядя ему вслед, прокомментировал Арский.

– А ты меня собирался женить!

– Ну, уж Полина Ивановна – никакой не бизнесмен.

– Ты её недооцениваешь. У меня вчера о ней сложилось другое мнение…

По аллее, под собственную музыку, промаршировали два старичка, оба в голубых беретах и в тельняшках, один с трубой, другой с барабаном.

Арский помахал им рукой.

– Привет лабухам!

Старичкам жарко, их тельняшки пропотели насквозь, но, не прекращая играть, они ответили на приветствие и промаршировали дальше.

– Наша закалка! Каждому уже больше нашего, а какие орлы!

– Я тоже орёл, – заявил Саныч, – а орлы долго ждать не могут, орёл хочет выпить!

– Ещё пять минут, – продолжал удерживать его Арский. – Музыкальная пауза! – Хлопнул ладонью по патефону, тот вскрикнул: – «Дорогая моя столица, золотая моя Москва», – и снова умолк… – Что это с ним?

– Его иногда глючит: поёт только начало и финал песни, а через середину перепрыгивает.

– Совсем обнаглел!.. Ты его с собой забираешь?

– Конечно.

– Всё упаковал?

– Да.

– Билет купил?

– Да.

– Завтра?

– Да.

– Самолётом или поездом?

– Не люблю самолёты – налетался!

– Выходит, это наше прощание?

Саныч хотел что-то ответить, но появилась Полина Ивановна. Увидев её, он вскочил со скамейки.

– Чего вы меня преследуете? У меня больше денег нет – все вам отдал!

Полина Ивановна растерянно оправдывается:

– Я не преследую… Я не к вам…

– Это я её пригласил, – признался Арский.

– Вот почему ты время тянул!

Аркадий Сергеевич не успел ответить – вслед за Полиной Ивановной врывается Заремба.

– Я так не хочу, не хочу!.. Это она из-за меня доплату брала, я упросила. В ногах валялась и умолила, потому что не могу без театра. А потом увидела: она тоже не может! Без него! – кивнула в сторону Саныча. – Целый час плакала, потом его деньги ему переводом отправила.

Этот пламенный монолог она завершила рыданием.

Все молчат. Первым вступил Арский:

– Я же умолял вас не вмешиваться! Я вас и так к экзаменам допустил, чего вам ещё надо?.. Оставьте нас в покое!

У Зарембы сразу высохли слёзы. Она выставила вперёд невидимые рожки, как бодливая коза перед броском на обидчика.

– Думаете, я из-за института?! Да мне на него начхать, ясно? А если вы так, я вообще поступать не буду! Вот моё направление, видали? – достала какую-то бумагу, потрясла ею, затем разорвала её на клочки. – Я ведь из-за вас старалась! Мне вас жалко: один остаётесь… Один!..

Снова залилась слезами и убежала. Все молча смотрели ей вслед.

– Н-да… С ней не соскучишься, – прервала паузу Полина Ивановна.

– С вами тоже. – Ответив ей, Саныч, бросил Арскому. – А ты, интриган, всё знал и молчал!

– Я всегда любил в драматургии неожиданные повороты.

– Вы уж простите мне этот цирк, – взмолилась Полина Ивановна, адресуя свою мольбу Санычу, – она так плакала, умоляла… – И вдруг рассмеялась. – Зато вы теперь опять богатый!

Вслед за ней рассмеялись и мужчины, обстановка разрядилась.

– Вот теперь наливай! – скомандовал Арский.

Саныч разлил водку в принесенные с собой картонные стаканчики.

– Выпьем за светлую память всех российских солдат, которые воевали в разных войнах и легли в одну землю!

Все поднялись, вытянулись и стоя выпили. Арский хлопнул себя ладонью по лбу.

– Склероз! Чуть не забыл! Я же приготовил нашу любимую закуску. Вот!

Вытащил из пакета несколько копчёных рыбин. Общий восторг. Каждый взял по рыбе. Сан Саныч оторвал кусок, отправил его в рот и тут же подавился костью. Это не на шутку испугало Арского.

– Ах, чёрт, хлеба не взял! Ему нужна корка! Где взять корку?!

– У меня. – Полина Ивановна вынула из сумочки и протянула Санычу кусок хлеба. – Горбушка!

Он секунду колеблется, затем берёт, жуёт, улыбается ей. Она улыбается ему. Глядя на них, счастливо улыбается Арский.

Послышались удары барабана, появился один из старичков – музыкантов. В левой руке у него труба, в правой – барабанные палочки. Попеременно бьёт в барабан и трубит.

– А где трубач?

– На солнце перегрелся, плохо стало, «скорая» увезла. Но я за двоих доиграю.

– Позвольте мне, – попросил Арский, – я когда-то играл в оркестре у пожарников. – Взял у музыканта трубу. Поднёс к губам. Обратился к Санычу, указывая на патефон. – Мне нужна техническая поддержка.

Саныч дал шлепка патефону.

– А ну, не сачкуй!

Патефон запел, продолжая прерванную песню о Москве. Арский подыгрывал ему на трубе, а старый музыкант отбивал ритм, стуча по барабану.

…Я люблю подмосковные рощиИ мосты над твоею рекой,Я люблю твою Красную площадьИ Кремлёвских курантов бой…

Где-то издалека снова донеслись звуки оркестра, как бы подхватившего эту мелодию:

В городах и далёких станицахО тебе не умолкнет молва…

Арский хлопнул Саныча по плечу.

– Смотри, что ты теряешь!.. – указал на панораму празднично украшенного города. – Это твоё последнее свидание с Москвой. Скажи ей что-нибудь на прощанье.

– Помолчи! – приказал Саныч патефону и тот, не дожидаясь пинка, умолк.

Стих и отдалённый оркестр. Наступила тишина. Только слышно, как продолжает вращаться пластинка, монотонно шипя и потрескивая. На этом фоне зазвучал негромкий голос Саныча, раздельно выговаривающего каждое слово:

– Дорогая!.. Моя!.. Столица!.. Золотая!.. Моя!.. Москва!..

– Ну, как дела с пылесосом?

– Спасибо вам, вы так их напугали… И вдруг она расплакалась.

Саныч удивлённо наклонился к ней:

– Ида Давыдовна! Что с вами?

– Беда у меня, Саныч! Беда!

Из её сбивчивого рассказа вырисовалась ситуация: вчера вечером три молодчика, они назвали себя национал-патриотами, избили её зятя-корейца и потребовали, чтоб он «убирался в свою Киргизию». Зять сейчас в больнице, ему сломали два ребра. Любочка тоже там, с ним. Он заявил ей, что после этого в Москве не останется – его приглашали в Канаду, тогда он отказался, а сейчас, не откладывая, из больницы, позвонил им и подтвердил. Конечно, Любочка поедет с ним – они ждут ребёнка.

– А мне что делать?.. Одной оставаться?.. Придется или с ними переезжать, или к Алику… На старости лет в чужую страну, когда у меня есть своя… Я не хочу из Москвы!.. Не хочу!

Она продолжала плакать. Саныч присел рядом и обнял её за плечи.

Они сидят в уютном кафе, на столе салат, ещё не съеденные куски баранины на шампурах и наполовину опорожненная бутылка «Столичной».

– …Я её понимаю, как никто, – продолжил Саныч, – Поверь, хоть я перед тобой хорохорюсь, мне тоже не легко покидать Москву. Но, в отличие от неё, я остаюсь в своей стране, вокруг свой язык, своё прошлое, даже свой социдиотизм, к которому я привык… А ей ведь придётся нырнуть во всё новое, зачастую непонятное… И времени мало, чтобы освоить и воспринять… В семьдесят начинать всё с начала…

– По-моему, ты уже говоришь о себе.

– И о себе тоже… – Саныч вздохнул. – Как незаметно пробежала наша молодость. Я теперь часто вспоминаю свою бабушку. Ей было уже за восемьдесят, и она меня просила: «Приходи ко мне чаще, внучек. Я ведь уже гостья. Когда-нибудь ты придёшь, а гостья уже ушла».

– Ну, и?..

– Так и случилось. Всё было некогда, некогда, а когда пришёл – гостья уже ушла. А она так хотела ещё побыть с нами, помочь маме, порадоваться моим успехам, но безжалостные годы столкнули её в могилу… «Спеши, внучек, спеши, наша долгая жизнь так быстро заканчивается» – это её слова…

– …Я так много ещё хотел сделать, но не успел – ты ведь знаешь, у меня была трудная жизнь.

– Это хорошо, – неожиданно произнёс Аркадий Сергеевич.

– Что хорошо? – удивился Саныч.

– Что она была – пояснил Арский. – А то ведь бывает: человек умер, а оказывается, он и не жил, он просто был. И тогда его снова посылают на Землю, чтобы он выполнил своё предназначение.

– Ты веришь в загробную жизнь?

– Конечно.

– Наверное, прочёл американского профессора, «Жизнь после смерти»?

– Зачем читать – я сам её пережил.

– Кого её?

– Жизнь после смерти.

– Что ты выдумываешь?

– Я не выдумываю. Тогда, в Фергане, я пережил клиническую смерть. Я оказался под потолком операционной и сверху видел врачей, которые возились с моим телом, потом куда-то полетел в темноте. Но впереди был свет.

– Почему ты мне об этом раньше не рассказывал?

– Раньше ты бы не поверил.

– А что было дальше?

– И он со мной говорил.

– Кто?

– Свет.

– На каком языке?

– Не знаю. Мы вообще не разговаривали, но понимали друг друга. Он меня спросил: всё ли ты сделал в этой жизни? Я ответил: ещё нет: я должен женить моего друга Саныча. И он мне приказал: тогда возвращайся, и я полетел обратно. В отличие от некоторых, я друзей не бросаю.

Арский рассчитывал развеселить друга, но тот даже не улыбнулся, а раздражённо произнёс:

– Чушь несёшь! А я уши развесил, слушаю.

– Не грусти. Мы ещё не такие уж старики. О наших годах академик Ландау когда-то сказал: «Нахожусь в самом лучшем возрасте – дурь уже прошла, а маразм еще не наступил…»

– Последнее время я стал часто задумываться, – негромко произнёс Саныч. – И знаешь о чём? О старости. Ведь что такое старость? Это когда будущее становится настоящим… Разве о таком будущем мы мечтали?

– Что заслужили, то имеем. Поэтому нам надо исправлять ошибки.

– Пусть молодые куют своё будущее. А мы уже будем доживать в своём.

– Главное, что мы ещё твёрдо стоим на своих ногах. – Аркадий Сергеевич наполнил обе рюмки. – Давай выпьем за нашу вертикальность. Пока мы вертикальны, нам доступно всё, даже горизонтальность!

– За вертикальность! – это и мой любимый тост! Чокнулись, выпили. Саныч вдруг задекламировал:

– Тоже во сне написал? – спросил Арский, уже не удивляясь неожиданному таланту друга.

– Нет, это уже во время бессонницы. Там был ещё один куплет, но я его не могу вспомнить, память ржавеет – возрастной склероз!

– Подумаешь! У меня склероз с молодости. Особенно, он прогрессировал в поезде, когда я ехал в командировку: сразу забывал, что женат. – Аркадий Сергеевич старался вытащить друга из болотистой грусти.

– Одно время даже жалел, что я не лесбиянка.

– А это ещё зачем? – поразился Саныч.

– Было бы легче знакомиться с женщинами. Произошло то, чего Арский добивался: Саныч рассмеялся.

– Ну, ты и балаболка!

– А у нас в детстве была такая игра: «балаболка» – надо было как можно больше насочинять небылиц. Если б ты знал, какие истории мы придумывали!

– В детстве мы все талантливы. Талант – это сохранённое детство. А мы, как правильно сказал Гиви, от него уходим всё дальше и дальше…

– Ну, уж тебе-то хватило детства на всю жизнь, и розыгрышей, и озорства, и авантюризма… За это и выпьем. За сохранение детства!

– Может, нам ещё суждено немного счастья, а? – наполняя рюмки, наивно, по-детски спросил Саныч, ожидая подтверждения.

– «Люди, ищут счастья, как пьяный свой дом, не могут найти, но знают, что оно есть», – изрёк Арский.

– Молодец! Ты это здорово сформулировал.

– Это не я. Это Вольтер. Итак, за детство!

– И за Вольтера – мудрый мужик был.

Чокнулись, выпили. Аркадий Сергеевич отрезал кусочек мяса, попробовал, скривился.

– Остыло. Баранину нельзя есть холодную. Пройдусь в туалет и по дороге закажу ещё пару порций, горяченьких.

Поднялся и пошёл «за кулисы» зала.

Что-то мои герои явно загрустили, «выбиваются» из жанра. Надо их срочно развеселить: подкину сейчас в повесть парочку «водевильных» персонажей, посмешней и поэксцентричней.

Саныч осмотрелся. В кафе было малолюдно. Слева за соседним столиком сидела явно семейная пара: упитанный, пожилой мужчина, с большим носом, похожим на портативный хобот. Рядом жена, бесцветная, незапоминающаяся, лицо – как выцветшая черно-белая фотография. Муж поглощал все блюда с космической быстротой. Когда он склонялся к еде, его нос упирался в тарелку, казалось, что он им всасывает пищу, минуя рот. Жена поспешно подкладывала ему следующие блюда и только успевала спрашивать:

– Тебе вкусно?

– Да, да, вкусно! – отвечал он и продолжал всасывать еду через носоглотку.

За столиком справа сидела сдобная блондинка, с миловидным лицом, качественно заштукатуренным и тщательно побеленным, как после евроремонта. Но главным её достоинством была грудь, очень большая и очень любопытная: она всё время выглядывала из декольте.

Её кавалер, раза в два старше её, назывался Лёликом и смотрелся петушком, нагловатым и самодовольным. Редеющие волосы были аккуратно уложены и зацементированы лаком. Видно было, что он очень любит себя и отвечает себе взаимностью. Оба были уже изрядно подшофе: на столе стояли почти опорожненные бутылка шампанского и бутылка «Хенесси».

– Поцелуй меня, – потребовал он.

– Не здесь, – лениво сопротивлялась она. – Тут же люди.

– Не обращай на них внимания. Или хочешь, я им заплачу, чтоб отвернулись или вообще ушли.

– Лёлик, перестань… Не сейчас… Потом…

– Нет, нет, я тебя уже знаю: ты, как домна: тебя надо всё время подогревать – если ты остынешь, тебя уже нельзя использовать.

Она засмеялась.

– Убедил, – и перестала сопротивляться.

«Петушок Лёлик» притянул её к себе и впился в её губы.

Вернулся Арский.

– Сейчас принесут, – сообщил он. Затем, взглянув на соседний столик, где молодящийся кавалер уже почти затащил свою даму себе на колени, прокомментировал. – Активный Ромэо, правда, как говорят на Украине, немножко пидстаркуватый.

– И наглый, – добавил Саныч. – Этот, увы, не уедет из Москвы, ему здесь хорошо, чувствует себя хозяином жизни. – Он опять вернулся к прежней теме, она его явно мучила. – Уезжают умные, интеллигентные, востребованные – кто же остаётся? Кто будет спасать тонущий корабль?

– Наш корабль, если утонет, то не от отсутствия спасателей, а от неравномерной загрузки: множество кают-люкс создадут перекос. На одном борту – каюты люкс, на другом – толпы безбилетников на палубах…

Официант принёс и поставил на стол две порции горячих шашлыков.

– Спасибо, – поблагодарил его Саныч.

– …Но не переживай: наш корабль не потопляем, – завершил Арский прерванную фразу.

– Ты же сам сказал про перекос.

– Ну, и что? Мы ведь плывём? Плывём. И будем плыть. И выплывем. Мы привыкли плыть с перекосом. – Он наполнил рюмки. – Давай выпьем за этот корабль, за который мы воевали, который любим и будем любить до смерти.

– Но они ведь будут тосковать.

– Кто?

– Те, кто удрали, кого вытолкнули из России? Как бы они хорошо не прижились в других странах.

– У каждой страны есть своя прелесть. – Арский поднял рюмку. – Я где-то вычитал: «В Европе хорошо жить, в Америке – делать карьеру, по Африке хорошо путешествовать, а по России – тосковать…» За Россию!

Чокнулись, выпили, закусили.

– Ладно, поменяем тему! – решительно предложил Саныч. – Я считаю, что наш прощальный мальчишник удался.

– Мальчишник – это всегда хорошо, а вот прощальный – всегда грустно, – подвёл итог Аркадий Сергеевич.

Выйдя из кафе, они увидели, как грудастая девица пытается дотащить своего кавалера до его машины: убойная смесь шампанского с коньяком сделала своё дело – Лёлик спотыкался, ноги его заплетались, он буквально висел на своей спутнице.

Когда они, наконец, добрались до его танкоподобного «Мерседеса», к ним поспешно подошёл инспектор ГИБДД.

– Как вы поедете в таком состоянии? – спросил он Лёлика.

– А как, по-твоему, я пойду? – вопросом на вопрос ответил тот.

– Где ваши права?

Лёлик похлопал себя по карманам, пытаясь определить, где права. Не найдя, предложил инспектору:

– Найди их сам.

Распахнул пиджак, подставляя ему внутренние карманы. Левый карман явно оттопыривал. Поколебавшись секунду, сержант вытащил из него пачку документов. Стал их рассматривать.

– Так вы депутат? И не стыдно так напиваться?.. Вы же из эшелона власти!

– Я в этом эшелоне – вагон-ресторан.

Оценив его шутку, девица поощрительно расхохоталась. Он втолкнул её на сидение, опираясь на кузов, шатаясь, обошёл машину и плюхнулся на место водителя.

– Отойди, сержант, мне надо скорей доехать до тахты, а то моя домночка остынет.

– Вы не можете ехать в таком состоянии. Я вас арестую.

– Ты мои документы видел? Не имеешь права!

– Я на вас нашлю ФСБ.

– А я на тебя ЦРУ!

Поставил на крышу машины синюю мигалку, и нажал на газ. Сержант стал поспешно кому-то звонить.

Глядя вслед отъехавшей машине, Саныч вдруг начал рассказывать:

– Когда-то я преподавал в школе домоводство, учил ребят столярничать. Ну, некоторые увлеклись, приходили ко мне домой, рассматривали макеты. Я их чаем угощал, беседовали о жизни. Потом они разлетелись, на годы. А недавно двое из них пришли, уже взрослые, женатые… Пили уже не чай – они принесли бутылку. Выпили, повспоминали, а потом и говорят: «Вы испортили нам жизнь». Я в шоке: «Почему?!». А они отвечают: «Вы учили нас быть честными и порядочными. Мы старались такими быть. В результате, мы в заднице, а наши одноклассники-прохиндеи в полном порядке…» Что я мог им ответить, что?.. – Помолчал, потом добавил, глядя вслед отъехавшей машине. – Ты заметил, что в крупных городах и подонки крупнее… Бежать, отсюда, бежать, от них, от всех!.. Скорей бежать!..

Он рванулся с места и быстро зашагал по тротуару. С криком. «А я-то причём?» Арский бросился догонять друга.

– Опять вы, рыцарь Печального Образа? Снова решили подраться? Ладно, давайте, я разрешил вас пускать в любое время. Сейчас у меня обеденный перерыв. Как видите, никаких деликатесов из ресторанов. Сам, демократично, покупаю себе кефир. Народ видит, что я прост, как Ленин – это привлекает избирателей. – Садится к журнальному столику. – Я на диете: когда имеешь молодую Дульцинею, приходится следить за фигурой, – налил в стакан кефир, отхлебнул… Потом перестав фиглярничать, спросил резко и грубо: – Ну?.. Чего надо?

– У меня здесь свидание, – спокойно сообщил Саныч.

– В моём кабинете?.. Вы уже совсем обнаглели!..

С кем, если не секрет?

– С вашей Дульцинеей. – Дубинин не успел отреагировать, вошла Вера. – А вот и она.

– Вера?!. – Дубинин удивлённо поднялся ей навстречу. – Рад видеть тебя, но… У тебя же сейчас отгулы.

– Саныч сказал, что это очень важно.

– Да, Вера, важно, – подтвердил Саныч. – Садись и слушай. Я кое-что узнал о твоём… – Он остановился, подыскивая слово, – …о твоём кумире. Но сообщать это тебе в его отсутствие не хотел… А вам, – он обратился к Дубинину, – советую включить вашу заморскую глушилку, потому что факты неприглядны… Итак… Думаю, ты, Вера, знаешь, что его жена старше его лет на двадцать. Я познакомился с ней. Это несчастная женщина, жалкая и раздавленная. Он издевается над ней, изощрённо и изысканно. Рассказывает о своих любовных приключений, со всеми подробностями и деталями, чтобы больнее ранить.

– Он и обо мне ей рассказывал?

– Не знаю, она не говорила.

– У меня бы язык отсох, если бы я упомянул при ней твоё имя! – выкрикнул Дубинин, горячо и искренне.

– Но у него не отсыхал язык при гостях рассказывать, что у неё вставная челюсть, – продолжил Саныч, – что у неё выпадают волосы, что она храпит по ночам…

– Не может быть! – Вера потрясена. Смотрит на Дубинина, ожидая опровержения. Тот молчит, глядя в сторону. – Какая мерзость! Но зачем это? Зачем?

– Чтобы инициатива развода исходила от неё, – объяснил Саныч. – Ведь он баллотируется в слуги народа – у него должна быть безупречная репутация.

– Я вам не верю! Это ложь! Вы пытаетесь его очернить! Не отвечая Вере, Саныч обратился к Дубинину.

– Вы любите её?

– Да! Тысячу раз да!

– Тогда ответьте ей сами. Любопытно, как вы, великий, сильный, непобедимый, станете врать любимой женщине?

– Ей я врать не могу и не стану, – тихо ответил Дубинин, скорее себе, чем Санычу. Помолчал и продолжил. – Это правда, Вера. Правда. Я женился не по любви – она это знала. Мне нужны были её связи и её положение, а ей – сосед по постели. Это было временное соглашение, но не кабала на всю жизнь! А она повисла на мне, как на колючей проволоке, изранена, окровавлена, но не отпускает.

– Вы мстите ей за своё прошлое? – спросил Саныч.

– Да! Да! И не только ей!.. – Дубинин вскочил, прошёлся по кабинету и снова сел. – Я рос без отца. Мать работала приёмщицей в фотоателье и тайком подрабатывала уборщицей, мыла парадные, по ночам, в другом конце города, где её никто не знал. Мне не на кого было рассчитывать… Такие, как вы, любят рассказывать про войну, про подвиги и геройство. А у меня тоже была война. Война за право быть, состояться. Меня могли подбить, уничтожить, я мог остаться никем, пропасть без вести. Надо было выбрать верную стратегию. И я выбрал: любезничал, прислуживал, унижался. Подсказывал идеи своему шефу, узколобому кретину, который потом за них получал деньги и награды. Ему же я предоставлял свою комнату, где он встречался с девушкой, которая нравилась мне. Не пропускал ни одного собрания, совещания, политзанятия, чтобы все видели моё усердие. Докладывал только казёнными фразами, хотя прекрасно владею русским литературным языком – казёнными верней: не выделяешься. Легко мог импровизировать, но всегда читал по бумажке, как мой шеф, как наш парторг – чтобы они не обиделись. Я был комсоргом, профоргом, физоргом, я просто кипел от энтузиазма, хотя общественную деятельность презираю. А разве не подвиг каждую ночь ложиться в постель с нелюбимой женщиной?..

– Почему вы так омерзительно искренни? – Вера всё ещё не могла прийти в себя. – Почему?

– Это доказательство моей любви к тебе. Ты единственный человек, которому я не могу лгать. И не хочу! Потому что всё это было вчера – уже вчера! А сегодня всё по-другому: я – победитель! Сегодня уже передо мной пресмыкаются и лебезят!..

– Господи! – Вера повернулась к Санычу. – Он говорит о войне. Но на войне, даже в самые тяжкие моменты, не могло быть таких мерзавцев – иначе бы мы не выстояли!

– Не идеализируй: и тогда находились подонки и предатели.

– Но их можно было пристрелить, ведь у вас были пистолеты. – Она подошла к Дубинину. – Самое страшное, что вы мне всё ещё нравитесь. – С размаху дала ему пощёчину.

Дубинин перехватил её руку и поцеловал.

– Спасибо, Вера. Это твоё первое признание.

Вера выбежала из кабинета. Дубинин повернулся к Санычу и спросил спокойно, даже устало:

– Вам не страшно?

– Почему мне должно быть страшно? – удивился Саныч.

Хозяин кабинета достал бутылку виски, налил себе полстакана, выпил и только после этого произнёс.

– Вера – первая и единственная женщина, которую я полюбил. Вы украли её у меня. Как же я вас теперь буду ненавидеть.

– Не пугайте – не боюсь. – Саныч поднялся над столом, как над трибуной. – Вы не супермен, вы – инвалид. Но не инвалид войны, а инвалид мирной жизни, искалеченный сытостью и безнаказанностью. Для вас нет ничего святого: ни любви, ни дружбы, ни обязательств. Друзья вам были нужны, как прикрытие, сотрудники – как трамплин, женитьба – как выгодная партия, а партия – как выгодная женитьба…

Завершив этот обвинительный приговор, он направился к дверям.

– Всю жизнь ненавидел неудачников, которые становятся миссионерами, правдолюбов в залатанных штанах… – бросил ему в спину Дубинин. – Ненавидел и ненавижу. – И вдруг заорал в исступлении: – Не-нави-жу!

– Вот сейчас вы искренни, поэтому мне вас даже немного жаль, – произнёс Саныч и вышел из кабинета.

Рядом – гордый председатель правления Союза Художников принимает поздравление от окружающих за открытие нового таланта. К нему подходят несколько иностранных туристов с переводчицей. Она обращается к председателю.

– В моей группе есть много богатых бизнесменов. Они спрашивают, можно ли будет купить картины художника Живидзе?

Председатель отвечает торжественно и громко, чтобы слышали окружающие:

– Картины этого художника будут продаваться на аукционе. Но спонсорские пожертвования в фонд поддержки Гиви Живидзе – мы уже принимаем!

– Тринадцатый… четырнадцатый… пятнадцатый… шестнадцатый… – Увидел Саныча с неразлучным патефоном. – Привет, ты уже здесь… – Поздоровались. – Это последний? Будет качать.

– Скорей усну.

– А где твои вещи?

– Всё в контейнер затолкал, чтоб ехать налегке… Кого ты высматриваешь?

– Полину. Обещала прийти.

– Аркадий, не сердись. Ты очень старался, но… Ничего у нас с ней не получится – останемся обменщиками.

– Но почему? Ведь ты хотел, она тебе нравилась!

– Понял, что люблю.

– Тем более!

– Люблю Клару. Наташка мне разных невест подсовывала, мечтала, чтоб женился. А я не мог. Всё ждал: а вдруг Клара вернётся. Потом это притупилось, решил, что прошло. А вот увидел её – и всё всколыхнулось. Она мне напомнила ту, прежнюю Клару. Такое острое воспоминание… Может, со временем пройдёт, а пока…

– Сравнить Клару с Полиной!.. Полина умна, нежна, обаятельна, как весёлый цветок. Она не предаст, не обманет, с ней можно идти в разведку…

– Аркадий, а ведь ты её любишь.

– Я? Люблю?! Ты совсем спятил!.. – Саныч сочувственно смотрел на Арского. Под его взглядом тот перестал сопротивляться. – Неужели это заметно?

– Ты здорово маскировался. Я лишь недавно стал догадываться.

– Я и сам только недавно догадался, – понуро признался Арский. – Свожу её с тобой, расхваливаю, уговариваю, а вдруг ночью, как молнией: так ведь это та самая, единственная, о которой каждый мужчина мечтает, и в молодости, и в старости. Потом холодным покрываюсь: значит, я старый дурак, своё счастье топчу!.. А назавтра – опять сватаю, потом снова мучаюсь. Надя ведь рано умерла, жизнь прошла без неё. Меня потом многие любили, ты ведь знаешь, мечтали, чтоб женился. А я всё ускользал, принцессу ждал, Офелию, Золушку… И дождался. И вдруг понял, что к старости – она ещё нужней, ещё дороже, потому что это последний подарок жизни, под финал.

– Когда понял, почему мне не сказал? Ей не открылся? – Арский молчал. Саныч подошёл к нему. – Почему?

– Потому что я до сих пор храню тот макет, который ты мне в Фергану привёз.

– Ну, не получилось у меня с ней, не получилось!

У тебя есть моральное право начать сначала.

– Я весь свой пыл на твоё сватовство истратил – на второй заход меня уже не хватит.

– Так кто из нас Иванушка-дурачок! – Саныч обнял друга… Несколько секунд они стояли молча. – Иди – у тебя ведь экзамены.

– Без меня примут.

К вагону подошёл Илюша.

– Привет!

– Саныча проводить пришли? – спросил Арский.

– Честно говоря, нет. Уезжать собрался, насовсем, в Харьков, к родителям.

– Чего это вдруг?

– Устал от беспредела.

– Что-то на работе произошло?

– Да нет. Дома. А точнее, в стране!

– А поконкретней?

– А!.. – махнул рукой.

Рассказывать ему явно не хотелось, Арский вытягивал из него по фразе, по слову. Из рванного рассказа Ильи прояснилось, что месяц назад его сын вернулся из Швейцарского пансионата – пришла пора готовиться в институт. Но он книги в руки не берёт, знает, что мамочка ему проходной балл купит. Шляется по ресторанам, пьёт, дерётся. На той неделе какого-то пенсионера избил, за то, что тот попросил ночью на улице не орать – пенсионера в больницу отвезли, до сих пор там.

– Но это уже подсудное дело. Его арестовали?

– Кого? Моего сына?.. Он же сын моей жены!.. А у неё куча всяких юристов-проходимцев, они дали денег какому-то бомжу – тот заявил, что это он избил. Сына выпустили, а бомж арестован, получит срок, а мой сынок будет и дальше других избивать. Она из него урода растит!.. Я не могу, не могу этого видеть!..

Появилась Полина Ивановна с сумкой на плече. В руке – большой букет. Подошла к Санычу, протянула цветы.

– Это вам. Прямо из парника, коллеги подарили.

– Спасибо. Я их передам от вас – курице. – Саныч наклонился к Илье. – Всерьёз из дому бежишь?

– Уже билет купил. А вот сейчас вдруг заколебался. – С робкой надеждой мечтательно произносит: – Может, её, всётаки, посадят, а?.. Я бы ей передачи носил, чаще виделись бы, в камере… Одного боюсь: на всех махинаторов уже прокуроров не хватает!..

Женский голос по радио объявил:

– Внимание! Продолжается посадка на скорый поезд Москва-Сочи. Поезд подан на первый путь. Нумерация вагонов с головы поезда.

– Я на минутку. – Саныч поставил патефон на бетонную тумбу.

– Куда вы? – удивилась Полина Ивановна.

– За шампанским. На посошок.

– Я провожу. – Илюша поспешил вслед за ним. Арский и Полина Ивановна остались вдвоём. Молчат: всё и так ясно.

– Плохая из меня сваха, – прервал паузу Арский.

– Вы ни при чём, – успокоила его она. – Если бывают неудачницы от природы, то это я. Нет, на работе, и в быту – всё нормально, а вот в личной жизни – сплошное фиаско… Вышла замуж по любви, прошло полгода – он ушёл к другой женщине. Она была старше меня, некрасива, даже горбата… У неё до этого уже было два мужа, оба умерли – вот она и отбила себе третьего…

– Горбатую жену могила мужа не исправит, – вставил Арский и тут же спохватился. – Извините, неуместная шутка!

Не обратив внимание на его вторжение, она продолжила свою исповедь:

– …Они до сих пор живут вместе, а я вот – одна. Были, конечно, и увлечения и романы, но как доходило до свадьбы – всё рушилось. Конечно, грустила, ревела, хотелось иметь семью. Даже в клуб «Кому за тридцать» ходила… Ваш друг – моя последняя попытка. – Увидев удивление в глазах Арского, пояснила. – Дочь его, Наташа, целый год его расхваливала, фотографии показывала. Она его очень любит. И, знаете, это передаётся: я к нему заочно привязалась, поэтому и согласилась на обмен, как повод для знакомства. Вы, бедненький, старались, уговаривали, а не знали, что я давно готова, но… Неудачница есть неудачница – с этим бороться бессмысленно… – Обиженно смотрит на него. – Почему вы улыбаетесь? Вам смешно?

– Мне очень смешно, – с горечью произнёс Арский. – Не обижайтесь – просто я вспомнил анекдот про Иванушку-дурачка.

Снова зазвучал голос по радио:

– Внимание! На третий путь прибывает скорый поезд Тбилиси-Москва. Нумерация вагонов с головы поезда.

Появился Гиви, весёлый, радостный.

– Боялся опоздать – полы мыл. – Объясняет. – Мне мастерскую дали, честное слово! Мы с Верой туда только одежду перевезём, а мебель родственникам оставим – себе новую купим… А где Саныч?

– За шампанским пошёл.

– Уже вернулся, – сообщил появившийся Саныч.

– А Илюша где? – спросил Арский.

– Пошёл билет сдавать. Я его убедил не спешить и успокоил, мол, рано или поздно его женушку обязательно посадят. – Раздаёт пластиковые стаканчики. – Гиви, я и для тебя прихватил, знал, что придёшь. А где Вера?

– На работу ушла. Просила вас поцеловать. И вот, в дорогу.

Протянул целлофановый пакет с едой.

– Ура! Закуска!.. – обрадовался Арский.

– А что такое откат? – спросил Гиви.

– А чего ты спрашиваешь? – подозрительно поинтересовался Саныч.

Гиви пояснил.

– Картину мне заказали для музея. Клерк, который заказ оформлял, перед тем, как договор подписывать, спросил, знаю ли я про откат. Мне неудобно было у него выяснять, что это такое, сказал, что, конечно, знаю.

– Вот мерзавцы! – не сдержался Саныч. – Уже не стесняются. И не боятся! Дожили!

– Это значит, – разъяснил Арский Гиви, – что из денег, которые ты получишь, надо будет им вернуть процентов двадцать.

– Ты отстал от жизни: теперь половину требуют, – зло уточнил Саныч. – Но самое страшное, что уже никто не протестует, принимаем как норму, как должное: и дачу взяток, и их вымогательство!

– Не обобщай, не все это приняли. Я, например, реагировал по-другому.

И Арский рассказал, как однажды к нему прорвался активный пенсионер и пытался всучить свою пьесу для постановки. Он убеждал, что она очень интересная и всё время подчёркивал «актуальность» названия: пьеса называлась «Тысяча долларов».

– Когда я сказал, что не вижу в этом названии особой актуальности, он тут же согласился переделать: «Хорошо! Пусть будет «Две тысячи долларов»! И при этом так многозначительно посмотрел на меня, что я понял: это он так мне предлагает взятку. – Арский рассмеялся. – Какой драматургический ход, а?!. Конечно, я его выставил из кабинета, но он тут же вернулся и предложил: «Окончательный вариант «Три тысячи долларов» – большего названия я не потяну…» – Снова рассмеялся, затем резко прервал смех. – Ладно, хватит об этом. Пора прощаться. Наливай!

Саныч откупорил бутылку, наполнил стаканы.

– За тебя! – Арский поднял стакан и обратился к Санычу. – Ты высаживаешься в незнакомом месте, как десант на фронте, тебе нужна удача. За твою новую жизнь!

– А я пью за вас – вы мой главный тыл! Будьте счастливы, тогда и мне будет хорошо!

Чокнулись, выпили.

– Как тебе в мастерской? – спросил Саныч у Гиви.

– Прекрасно! Как в раю: тишина, покой, счастье!..

Откуда-то вдруг появилась энергичная брюнетка и бросилась к Гиви.

– Гиви, дорогой! Какой молодец, что нас встретил! Там бабушка Сулико и дедушка Луарсаб с внуком Шотиком – он в техникум поступает. Мы на недельку-другую, а Шотик у тебя в мастерской поживёт, вместо общежития. Ты рад, Гиви?.. Рад?.. – Объясняет окружающим, – От счастья задохнулся! – Сдёргивает с головы чёрный парик, и все узнают Зарембу. Она с нескрываемой гордостью обращается к Арскому. – Как этюд? Получился?

– Грузинку сыграли хорошо, – признал Арский, – но вы не учли, что рядом рельсы: Гиви мог сыграть Анну Каренину.

– За этот этюд час назад я получила пятёрку на экзамене! – торжествующе сообщила Заремба.

Полина Ивановна удивлена:

– Вы же вчера порвали направление.

– Сегодня она у меня выпросила новое, – пояснил Арский. Подошёл к Зарембе, пожал ей руку. – Поздравляю! Экзамен по мастерству – профилирующий, считайте, что вы приняты.

Заремба вдруг погрустнела.

– Вы что, не рады? – удивился Арский. Она объяснила.

– Ходила со слоном повидаться. Увидел меня – обрадовался. Ему кто-то банан дал, так он сам не ест, мне протягивает. Он же не знает, что я его бросить решила…

Всхлипнула. Арский улыбнулся.

– Тогда, дорогая моя, вам надо совмещать: в зоопарке ухаживайте за слоном, а в клубе занимайтесь самодеятельностью.

– А я хочу наоборот: работать в театре, а слон – как самодеятельность?

Опять звучит голос по радио:

– Внимание! С первой платформы через двадцать минут отправляется скорый поезд «Москва – Сочи».

Саныч разливает по второму кругу…

– Допьём!.. За москвичей, за гостей, за хороших людей!

– За гостей – не обязательно, – уточнил Гиви, наконец, пришедший в себя после шутки Зарембы.

Все снова чокнулись, выпили. Заремба пожимает руку Санычу:

– Счастливо вам! Обязательно приеду в Сочи, если там театр есть или слоны водятся… Не терплю прощаться!

Поспешно уходит.

Снова сообщение по радио:

– Внимание! На третий путь прибыл скорый поезд «Тбилиси – Москва». Нумерация вагонов с головы поезда.

– Попрошу отъезжающих пройти в вагоны, – потребовала проводница.

– Ещё уйма времени.

– Вам что? Вы себе попадаете под колёса – а мне отвечать!

– И я не люблю прощаться, – произнесла Полина Ивановна. – От этого всегда грустно.

– Мы с патефоном подготовили соответствующий репертуар.

Саныч открыл крышку и хлопнул по патефону. Тот запел:

На платформу выбежала брюнетка, бросилась к Гиви.

– Гиви, дорогой, какой молодец, что нас встретил! Я тебя издалека заметила и говорю: это Гиви, а Гоги и дети сначала не поверили. Мы как узнали, что тебе мастерскую дают, решили приехать, повидаться…

Гиви разозлился.

– Слушай, Заремба, шутка хороша один раз! Попытался сдёрнуть с неё парик. Она вскрикнула:

– Ой, больно!

Сообразив, что это уже не розыгрыш, Гиви с криком отчаянья бросился в сторону рельсов. Саныч и Арский едва успели его перехватить.

Брюнетка объясняет окружающим его поведение:

– Это он так радуется – тоскует по родственникам…

Пойдём, обними детей, мы их всех тебе привезли.

Увлекает за собой Гиви, который всё ещё в шоковом состоянии.

– Бедный Гиви! – сочувственно произнесла Полина Ивановна.

– Я его к себе пущу, – сказал Арский, – ему сейчас одному будет тяжко.

– Почему одному? – удивился Саныч. – А Вера?.. Она же к нему вернулась?

– Она от него уходит, – грустно сообщил Арский. – Сегодня вещи грузила в машину.

– Куда уходит?

– Догадайся.

– К своему супермену?

– Да. Он ей снял отдельную квартиру в каком-то элитном доме. Она мне сказала: «Хочу нормальную, обеспеченную жизнь». А я ей: Гиви же получил мастерскую. А она отвечает: «Это потолок его возможностей: до конца дней будем жить на чердаке». – Но ему же пошли заказы, – говорю. А она зло и категорично: «Это скоро кончится – неудачник есть неудачник…»

Саныч ничего не успел произнести – появился Дубинин.

– Привет!.. – Видя всеобщее удивление, рассмеялся. – Не ждали?.. Решил проводить, попрощаться. И сообщить, что торжествовать вам рано. Комиссия, прибывшая по вашему письму, признала его необоснованным: никто из моих сотрудников не подтвердил ваших обвинений. Я мог бы подать в суд за клевету по статье сто тридцатой Уголовного кодекса Российской Федерации: лишение свободы до одного года или исправительно-трудовые работы, но… Мне этого для вас мало.

– Зачем вы пришли?

– Разъясню чуть позже. А пока – вызываю вас на поединок. Перчатки не бросаю – они сейчас дорого стоят. Вместо перчаток – презент. – Развернул бумагу, достал принесенный с собой меч. – Испанский, старинный, именно такой был у Дон-Кихота. Конечно, бутафория, картон, но вам другого и не нужно. Вы – жалкое ничтожество, фигляр, шут!.. Вам только и махать картонным мечом. Берите и нападайте!

С издевательским смешком Дубинин протянул меч.

Саныч спокойно произнёс:

– Спасибо, возьму. – Взял меч, взмахнул им. – Аркадий, помнишь, как мы языков брали?

– Конечно! – ответил Арский и бросился Дубинину под ноги. Саныч резко толкнул того, Дубинин перелетел через Арского, упал и бездыханно распластался на асфальте. Саныч и Арский склонились над ним. Арский испуганно произнёс.

– Мы убили его!

Дубинин открыл глаза, рассмеялся.

– Вот теперь вы у меня в кармане! – Поднялся, помахал кому-то, мол, всё, спасибо, можете уходить. – Эту сцену, кроме вашей дамы, наблюдали ещё трое моих друзей, которые, как вы понимаете, совершенно случайно проходили в этот момент по перрону, и у всех у них, совершенно случайно, оказались раскрытыми кинокамеры. Так что факт запечатлён, камера обличает.

– К чему этот фарс?

– А как иначе с вами бороться? Чиновнику я мог бы испортить карьеру, бизнесмена – лишить кредитов, артисту – пригрозить разгромной рецензией. А вас не за что ухватить, вы – простой рабочий, в этом ваша неуязвимость. Я мог бы, как это теперь называется, заказать вас. Но опасно, могут раскрыть… Вот если бы вы были заметной фигурой – это прошло бы безнаказанно: у нас убийства крупных деятелей никогда не раскрываются…

Вы, наверное, заметили, что и этот мой персонаж явно отошёл от жанра?.. Но вычёркивать не охота.

И останавливать его не стану, пусть говорит дальше – всё равно за это будут ругать. А я им уже ответ заготовил, мол, это всегда в водевилях разрешалось – «импровизации на текущие злобы дня»!.. Так что пусть продолжает.

…А вы – пешка, – Дубинин вытянул кисть правой руки и с помощью большого и указательного пальцев изобразил малость Саныча, – поэтому ваших киллеров найдут очень быстро – полиции необходим процент раскрываемости. Рисковать из-за вас? Вы этого не стоите, тем более, вы мне не опасны, вы меня просто раздражаете, как назойливая муха. Вас надо прихлопнуть: хулиганство, тем более, групповое – это уже уголовщина, до пяти лет. Я постараюсь, чтоб вы получили максимум…

Итак, подвожу итог: если вы не угомонитесь, если от вас поступит ещё хоть одна кляуза, дело будет передано в суд со свидетельскими показаниями и кинодокументами. Справка о побоях уже готова… И вы получите свой срок, за соучастие, – пообещал он Арскому. Отряхнулся. Засмеялся. – А вообще, лихо сработали. Бойкие старички!.. Сохраните меч, на память! – Продолжая смеяться, направился к выходу. Обернулся. – Кстати, сегодня я буду ночевать вместе с Верой.

Подмигнул и ушёл. Саныч и Арский стояли, понурив головы. Полина Ивановна бросилась к ним.

– Вы прекрасно дерётесь, я горжусь вами!

Они продолжали стоять молча. Наконец, Аркадий Сергеевич произнёс:

– Эх, надо было его ещё бросить через бедро – всё равно отвечать!

Голос по радио сообщил:

– Скорый поезд «Москва – Сочи» отправляется через пять минут.

– Давай прощаться.

– Сейчас. Я только поменяю пластинку.

Саныч поставил другую пластинку, дал патефону пинка, и зазвучала песня:

…Два старых муравьяНе могут друг без друга.

Он подошёл к Арскому.

– Ну? Что скажешь на прощанье?

– Я рад, что ты уезжаешь. Ты мне надоел.

– А ты – мне!

Обнялись. Арский хотел что-то сказать, но волнение ему мешало. Махнув рукой, он деликатно отвернулся, давая возможность Санычу и Полине Ивановне попрощаться.

Она проводила его до ступенек вагона, взяла его голову в свои ладони, притянула к себе, поцеловала в лоб.

– Зелёный свет, отправляемся, – предупредила проводница.

– Осторожно с воблой, – напутствовала Саныча Полина Ивановна, – но если нужна будет корка хлеба, я привезу.

– Тогда я обязательно подавлюсь.

Он поцеловал ей руку и подсадил на ступеньки. Поезд тронулся, увозя Полину Ивановну. Обернувшийся Арский в изумлении смотрел на оставшегося Саныча. Тот в ответ грустно усмехнулся.

– Ну, чего рот раскрыл?.. Ты же сам учил, что драматургия должна быть с неожиданными поворотами. – Подошёл к нему. – Нельзя нам без Москвы, понял? И мы ей нужны! Болтаешь ерунду! – Передразнивает. – «Мы уже балласт, ракушки на дне судна…»

– Это я болтаю? Я?! – возмутился Арский.

– А кто ж ещё?.. Ты считаешь, что мы должны Гиви бросить, оставить Дубинина безнаказанным, дать ему и ему подобным изуродовать Веру, Илюшиного сына, твою внучку?.. Нет уж, дудки! Ты их породил, ты их и…

– Почему это я их породил? – возмутился Арский. – А ты не причём?

– Ты или я – какая разница. Главное, что мы ещё здесь много не доделали. Это город наш с тобою – мы за него в ответе!.. А то… – Снова передразнивает. – «Москву надо покидать…» Кутузов ему снится. Тоже мне Наполеон!

– Это мне снится?! – Арский уже кричал от возмущения.

– А кому же?

– Это я Наполеон?!.

Горячо жестикулируя, они продолжали спорить, но их голоса постепенно становились всё тише и тише – их вытесняла песенка, которую умница-патефон подогнал к финалу повести.

Два старых муравьяНе могут друг без друга,Два старых муравьяИ есть у них подруга.Два старых муравья,Два старых муравья —Это уже семья.

Пока они прощались, стемнело. Наступил вечер, но жара не спадала, от неё по-прежнему першило в горле и пересыхали губы. Люди закрывали лица марлевыми масками или просто носовыми платками. И с надеждой поднимали глаза к небу в ожидании дождя.

Но небо не радовало. Оно по-прежнему напоминало чёрную, перевёрнутую сковородку, поэтому все звёзды на нём не удержались, и, попадали на землю, отчего, очевидно, она и загорелась. Каким-то чудом удержалась только луна – подрумяненный блин на сковородке неба.

Я собирался на этом завершить повесть, но вовремя вспомнил, что в водевиле финал должен быть весёлым и оптимистичным. А пока, честно говоря, оптимизма маловато. Вы верите, что два старых муравья возьмут верх над такими хищными термитами как Дубинин, Илюшина жена-олигарх, депутат Лёлик?.. То-то!.. И у меня большие сомнения. Поэтому сварганить финал оптимистичным совесть не позволяет.

Но сделать его хотя бы обнадёживающим – могу.

Дождь будет, скоро будет дождь. Не может же такая засуха продолжаться так долго – дождь непременно будет!.. И напоит, и освежит, и отмоет. Вот, слышите, где-то уже гремит гром…