Lian Dolan

THE SWEENEY SISTERS

COPYRIGHT © BY LIAN DOLAN, 2020

– А есть такая же в бирюзовых тонах?

Лиза оторвала взгляд от компьютера, стараясь всеми силами скрыть свое презрение. За десять лет, прошедших с открытия галереи Суини-Джонс, она все это слышала уже миллионы раз. А есть такая в бирюзовых тонах? А побольше размером? Сможете подобрать что-то, что сочетается с шоколадным оттенком? Все эти вопросы показывали, что у клиента крайне ограниченные познания в искусстве, но при этом, скорее всего, имеется неограниченный бюджет на покупки. Два посетителя, уставившиеся сейчас в переднюю часть галереи, выглядели как одинокая парочка, дети которой уже давно покинули дом, оставив вопрос – что делать с освободившимся временем, деньгами и пространством. Лизе совсем не хотелось оскорбить загорелую женщину в ярко-желтом летнем платье или ее спутника – мужчину в футболке с вышитым логотипом местного хедж-фонда (Олимпус? Пегас? Икарус? Они же все одинаковые!). Но Лизе не нужно было и заискивать перед ними, она не беспокоилась о рейтинге качества обслуживания клиентов. Как владелица галереи, Лиза несла обязательства исключительно перед своими художниками и собственной репутацией. Были ли у нее амбиции откопать на побережье Коннектикута Баския [1] нашего поколения, пишущего парусники и золотистых ретриверов? Конечно, нет. Однако она все еще управляла картинной галереей, а не филиалом сервиса услуг.

– Не уверена, что у нас есть такая же в бирюзовом цвете, – ответила Лиза, встав из-за стола и направившись к покупателям. – Художницу зовут Анна Окланд. Она местная, и большинство ее работ связаны с природой: Лонг-Айленд, топи, болота, наша флора и фауна. Но ее талант кроется в абстрагировании от традиционных пейзажей и натюрмортов. Здесь, например, очень точно передано цветение кизиловых деревьев, сезон которого у нас в мае, отсюда и розовый оттенок. Так что нет, точно такого же полотна, но в бирюзе вы не найдете, потому что кизил не бывает синим. Но у нас есть и другие ее работы, в том числе несколько картин с изображением гавани Саутпорта. Они… слегка бирюзовые. Возможно, вам приглянется что-то из них. Пройдемте.

– О, спасибо. Мы из Джексонвилла. Муж здесь по работе, всякие встречи и тому подобное…

– Дорогая, не стоит рассказывать ей всю нашу подноготную, – оборвал жену мужчина, и Лизе показалось, что он делал так уже тысячи раз.

– Я просто хочу, чтобы она знала, что мы не местные, но нам очень понравился этот маленький городок, так что картина, которую можно взять с собой вместо открытки, будет отличным решением. Милый маленький рисуночек отлично вписался бы в нашу гостевую ванную и стал бы приятным сувениром из поездки.

Стороннему наблюдателю Саутпорт действительно мог показаться городком с открытки: исторические дома двух- и трехсотлетней давности, большинство из которых сохранились в первозданном виде благодаря дорогущей покраске; великолепные ландшафты и водоемы; очаровательная гавань, имевшая важное стратегическое значение во времена Революции, местные антикварные магазины, художественные галереи, элитный продуктовый рынок, традиционная аптека, а также любимые рестораны и бары ничуть не изменились под влиянием крупных сетевых магазинов и экономических качелей. Даже пожарные гидранты, краска на которых придавала им сходство с моряками времен колонизации в синих жилетках и треуголках, были ужасно фотогеничны. На первый взгляд с 1700-х годов городок почти не изменился, однако внутри дореволюционных коттеджей и домов неогреческого и викторианского стиля дело обстояло совсем по-другому.

– Какая чудесная идея, – отозвалась Лиза, словно леди из Джексонвилла сейчас в одиночку вывела универсальную формулу для всего декоративно-прикладного искусства.

По правде говоря, около двадцати процентов бизнеса Лизы составляло именно это: продажи картин вдохновленным туристам, пораженным тем, как этот городок в Коннектикуте яростно и чутко охраняет свои традиции и нормы. «Место, где Нью-Йорк встречается с Новой Англией», как гласит надпись на городском сайте. Именно поэтому Лиза работала с такими художниками, как Анна Окланд, которые могли взять знакомую вещь (Новая Англия) и довести ее до крайности (Нью-Йорк). «Все же тысяча долларов на дороге не валяется, – подумала Лиза, двигаясь к лестнице, ведущей наверх. – Не так уж и плохо для утра среды».

Лиза всю свою жизнь прожила в Саутпорте, несколько лет училась на факультете истории искусств в колледже (ну ладно, это был университет в Вермонте и формально она его так и не закончила, но все-таки), являлась экспертом с десятилетним опытом работы в качестве куратора коллекций масляных, акварельных и литографических работ; в ее поле зрения иногда случайно попадали и картины в смешанной технике, которые и являлись той самой золотой серединой, где абстрактное искусство могло стать элементом дизайна интерьера. У Лизы на такое глаз был наметан, а глубокое уважение к художникам и внешняя образованность завоевывали доверие клиентов.

Сама Лиза прекрасно понимала важность такой комбинации качеств. Она была хорошо воспитана и удачно вышла замуж – по крайней мере, хорошо с точки зрения финансовой стабильности. Ее бизнес успешно развивался, хотя Уит, ее муж, когда дарил ей договор аренды и стартовый капитал на Рождество, полученный благодаря особенно крупной годовой премии, не надеялся ни на что, кроме налоговой льготы. Вручая ключи от помещения, он сказал: «Держи небольшой подарок, который поможет тебе занять свободное время». Лиза действительно заняла себя по полной, организуя пространство для искусства, на которое горожане могли бы ссылаться как на знак безупречного вкуса и которое она могла бы использовать для создания собственного бренда за пределами сложившейся репутации ее отца или местного многовекового наследия мужа. Так что нет, Лизе не было нужды заискивать перед посетителями, но после десяти лет работы в продажах она также осознавала, что ты никогда не знаешь, у кого на самом деле есть деньги, а у кого нет. Она как-то совершила подобную ошибку в начале своей карьеры, оценив клиента по бренду обуви и позволив ему уйти, лишь позже узнав, что он был новоиспеченным миллиардером. Никогда больше она не позволяла своему бессознательному предрассудку по поводу дешевой обуви или кричащей одежды затуманить профессиональную хватку.

Внезапно раздался телефонный звонок. На экране высветилось имя «Джулия Руиз». Джулия была домработницей отца, хотя эта должность даже близко не вмещала весь тот спектр услуг, который она оказывала, и то душевное спокойствие, которое она приносила на протяжении последних двух десятилетий. Джулия скорее была мини-агентством по уходу за домом: домработница, сиделка, повар, собачий грумер, флорист и тренер по личностному росту. Она пришла в семью Суини, когда мать Лизы заболела, и больше их не покидала. После смерти Мэйв Джулия взяла на себя заботу о младших сестрах Лизы, Мэгги и Трише, а теперь и о стареющем отце.

Лиза с самого первого дня была главной помощницей Джулии; вдвоем они не давали семье Суини сбиться с курса. Обычно домработница не звонила ей в середине рабочего дня. Они общались преимущественно с помощью сообщений или записок на холодильнике.

– Простите, пожалуйста, – сказала Лиза своей новой лучшей подруге, направлявшейся на второй этаж. – Мне нужно ответить на звонок. Не стесняйтесь, проходите пока наверх и осмотритесь. Я буду через минуту.

Оглядываясь спустя время на этот телефонный звонок, все, что Лиза помнила, это умоляющий голос Джулии, так непохожий на ее привычный собранный тон, и ощущение безнадежности, ведь ее поспешное прибытие в дом на Уил-лоу-Лейн уже не смогло бы что-то изменить. Лиза помнила, как ее внезапно охватил приступ паники, который затем уступил место полнейшей сосредоточенности, благодаря которой она смогла каким-то образом объяснить флоридцам, что ей необходимо немедленно покинуть галерею по семейным обстоятельствам.

Мужчина в гольфийке выглядел обеспокоенным.

– Могу я чем-то помочь?

Извиняясь и параллельно выпроваживая гостей из дверей Суини-Джонс, Лиза успокоила их:

– Нет, ничего серьезного, просто кое-что, требующее моего внимания. Я понимаю, что вы скоро уезжаете из Саутпорта, так что оставьте мне ваши контакты. Я попрошу своего помощника прислать вам фотографии картин, которые идеально подойдут для вашей гостевой ванной. Доставка в подарок.

Пока мужчина вручал Лизе свою визитку, женщина спросила, не могла бы она сообщить им номер краски, которой выкрашена дверь в галерею, раз уж она все равно будет отправлять им имейл.

– Это именно тот синий цвет, который я искала.

– Это «Бенджамин Мур Кенсингтон Блю», – тут же ответила Лиза таким бесцветным тоном, что покупательница невольно вздрогнула.

– Хорошо, спасибо. Милый, можешь записать в телефон? – Она повернулась к Лизе и, к своему собственному удивлению, крепко ее обняла. – Надеюсь, с вашей семьей все будет в порядке. Да благословит вас Бог!

«Да благословит вас Бог» было той фразой, которую Лиза не смогла бы произнести и за миллион лет, но от миниатюрной блондинки в желтом платье она звучала вполне утешительно. Это позволило ей сделать глубокий вдох, чтобы руки перестали трястись, и запереть дверь галереи. Она даже не потрудилась включить сигнализацию. Она обязательно позвонит своей ассистентке Эмили или воскресному менеджеру Дженни, как только доберется до Уиллоу-Лейн.

Но сначала Элизабет Суини Джонс нужно позвонить сестрам.

Мэгги налила себе еще одну чашечку кофе, собрала длинные рыжие волосы в пучок и задумалась, как долго ей следует позволять парню спать в ее постели. На часах почти одиннадцать. Очевидно, Тиму пора уходить. Она планировала завершить несколько мелких дел и, возможно, даже заскочить в дешевую парикмахерскую рядом с продуктовым магазином, чтобы подстричься перед тусовкой, на которую она обещала прийти в эти выходные. Что там планировалось? Какая-то летняя коктейльная вечеринка? Что-то вроде того. Может быть, она даже успела бы немного порисовать, однако присутствие Тима явно этому не поспособствует. Сегодня должен быть хороший день, и она извлечет из него максимум пользы.

«Боже, Мэгги, повар на раздаче?» – поморщилась она про себя. Тим был очередным неудачным выбором, но даже в иерархии всех ее неудачных выборов, которые она делала начиная с шестнадцати лет, он все равно стоял почти в самом конце списка. Восьмилетняя разница в возрасте была самым большим минусом в его копилку. Он работал поваром в единственном приличном ресторане в забытом богом Милл-Ривер, крошечном городке на западе Коннектикута, где она должна была провести целый год в качестве местного художника, с бесплатным жильем, студией и несколькими публичными выступлениями, позволявшими заработать на пропитание. Разница в возрасте не была бы проблемой, если бы ей было двадцать шесть, а ему – тридцать четыре, потому что она всегда считала, что у нее умудренная опытом старческая душа. За последнее десятилетие она значительно оторвалась от неопытного Тима: первый брак в двадцать три года (как сказала ее сестра Лиза: «Боже, ну переспала с барменом, но не выходить же за него замуж!»), несколько неудачных попыток закончить колледж, одна из которых увенчалась госпитализацией от нервного срыва; краткосрочная карьера актрисы в Лос-Анджелесе, в основном в качестве сожительницы начинающего и абьюзивного режиссера; множество диких ночей, несколько «Коачелл», один «Бёрнинг мэн» – этот период ее жизни сестры окрестили «Мэгги Суини: Потерянные годы»; недавнее паломничество в Индию и двести часов занятий йогой, которые она выклянчила после разрыва с Дарреном, вышеупомянутым режиссером; а также несколько приступов депрессии, которые на несколько недель выбивали ее из колеи. Два года, которые Тим прожил на лыжном курорте в Стоу, попросту не шли ни в какое сравнение с таким жизненным опытом. Сама невинность, но ему стоило уйти, и как можно быстрее.

– Эй, Тим! – крикнула Мэгги голосом, больше напоминавшим вожатую лагеря, чем экзотическую немолодую женщину, которую она изображала прошлой ночью. – Вставай! Пора уходить. Прямо сейчас.

Зазвонил телефон. Это была Лиза.

Черт, Лиза наверняка сейчас пристанет к ней по поводу двух картин, которые она ждала – обе на заказ, обе с отличным гонораром, о чем Лиза не преминула напомнить ей в сообщении на прошлой неделе. Мэгги не потрудилась ответить, потому что, ну, ей просто не хотелось. Обе картины нуждались в доработках, а мотивация Мэгги была сейчас на нуле. Сколько еще таких симпатичных простых рисунков она сможет наваять, прежде чем ее творческий запал обратится в камень? Раньше Мэгги достаточно было просто дать слово, теперь над ней довлела зарплата. Иногда это сбивало ей весь настрой.

Но она не могла сказать об этом Лизе. О таком не жалуются женщине, которая умудряется одновременно строить карьеру, воспитывать двух успешных детей, руководить домом, где живет еще муж, постоянно улетающий в командировки, заботиться об их отце с тяжелым характером, да еще и находить время на занятия теннисом. Галерея Лизы поддерживала жизнь Мэгги на плаву, без этого ее работы вообще никогда бы не увидели свет. И обе сестры знали об этом, но старались не произносить вслух. Да, даже такая работа появилась у Мэгги лишь благодаря тому, что Лиза заставила ее подать заявку и написала письмо, подтверждающее, что у Мэгги Суини будет собственная громкая выставка в Суини-Джонс в конце года. («Уезжай из ЛА. Возвращайся домой. Мы обеспечим тебе спокойный переезд, но уходи от Даррена. Он тебе не пара», – сказала Лиза по телефону примерно восемнадцать месяцев назад, когда Мэгги позвонила ей посреди ночи, чтобы спросить совета после очередной ссоры с Дарреном из-за одного из его романов на площадке с очередной восходящей звездой. Мэгги тогда сказала: «Он постоянно находит кого-то моложе. Это невыносимо».)

Лиза была права насчет Даррена, насчет отъезда из ЛА и возвращения на родину, где люди на похороны одевались в черное, как и полагалось. В течение нескольких месяцев Мэгги без отдыха занималась живописью. Ее работы отличались жизнерадостностью, яркими красками Индии и понятностью для рядового посетителя. И, говоря словами Лизы: «Их буквально сметали со стен галереи». Но в последние несколько недель привычная темнота поглотила ее, заставляя Мэгги притормозить.

И как бы Лиза ни поддерживала ее, Мэгги знала, что та никогда по-настоящему не поймет ее. Не поймет, как сестра может провести целый день, просматривая почту, возясь в саду или лежа в кровати и скролля в социальных сетях аккаунты художников, которыми восхищается, или инфлюэнсеров, которых презирает. Не поймет, почему сестра не в состоянии собраться с силами, чтобы выйти в магазин, не говоря уже о рабочем дне в студии. Лиза бы никогда не позволила своему дню пройти мимо без какого-либо достижения.

Мэгги решила лишний раз не утруждать себя, объясняя ситуацию своей младшей сестре Трише, которая вышла из утробы матери уже готовой покорять мир, ставя цели и достигая их с поразительным успехом: стипендия в подготовительной школе, досрочное поступление в Йельский университет, учеба на юридическом факультете и участие в марафонах. Триша старалась быть полезной, вмешиваясь всякий раз, когда нужно было составить контракт или определить логистику, но эмпатией она не отличалась. Мэгги была единственной из сестер Суинни, кто преуспел в эмоциональном интеллекте, и только ей удавалось связывать их отца с сестрами и остальным миром. Она была тем клеем, который скреплял всю семью.

На телефоне Мэгги раздался звук голосовой записи от Лизы. Девушка проигнорировала его. Она перезвонит ей завтра. Возможно.

– Тим, ты встал? Мне нужно собираться, так что тебе стоит уйти. – Шансы на то, что Мэгги действительно куда-то пойдет, были малы, но Тиму точно стоило уйти. Телефон зазвонил опять. Снова Лиза. Мэгги неохотно подняла трубку.

– Алло. Прости, что пропустила первый звонок. Бежала домой из студии. Что стряслось?

Когда Тим вышел из спальни, Мэгги стояла на крыльце, изо всех сил пытаясь не потерять самообладание и держа в руках чашку кофе, которую она приготовила для него.

– Надеюсь, ты пьешь молоко, – сказала она.

– Ты в порядке?

– Нет, не в порядке. Мой отец… – Мэгги знала, что если она сейчас начнет плакать, то какое-то время точно не сможет остановиться. – Сестра звонила. Мой отец умер.

– Ох, блин. Мне жаль. – Тим, в джинсах и футболке, которая пахла картошкой фри, засунул ноги в свои «вансы», прежде чем обнять Мэгги. Затем быстро отстранился. На такое он не подписывался, когда прошлой ночью флиртовал в баре, играя в дартс. Тем не менее он спросил: – Тебе чем-то помочь?

– Можешь присмотреть за котом? Мне нужно будет уехать домой на пару дней. Ключ под ковриком на заднем крыльце.

– Конечно. Скинь эсэмэской все детали. – Тим забрался в свой фургон и помахал Мэгги рукой. Сейчас их обоих устраивало, что Тим был молод и бестолков. Когда он скрылся из виду, Мэри Магдалина Суини обхватила голову руками и зарыдала.

У Триши выдался перерыв в восемь минут между встречами, и она поспешила выйти на лестничную клетку. Вверх, вниз, вверх, вниз между двадцать третьим и двадцать пятым этажами офисного здания в центре города, служившего домом для юридической фирмы «Кингсли, Максвелл и Трауб». Большая часть гениальных идей приходила к ней в перебежках от своего офиса на двадцать третьем этаже и конференц-залами на двадцать пятом. Там она могла отключиться от рабочего шума: гудков телефонов, сигналов компьютеров и других девайсов, раздававшихся отовсюду, – и сосредоточиться на мелодичном эхе собственных шагов. Эти ежедневные тридцать минут подъемов и спусков с интервалами по восемь минут были для Триши единственным способом занятия медитацией, классы которой внезапно пооткрывали по всему Манхэттену.

Иногда это становилось единственной физической нагрузкой за весь день. Подобное угнетало ее, учитывая, что во время учебы в колледже они с командой пробегали семьдесят миль в неделю. Сейчас же счастьем считалось, если после работы она успевала пробежать один круг на треке вокруг водохранилища в Центральном парке, так что во время каждого перерыва она выходила на лестничную клетку и отсчитывала шаги, как считала оплачиваемые рабочие часы. Трише нравилось держать все в своей жизни под четким контролем.

Когда раздался звонок, она выругалась. Звонила Лиза, и Триша знала, что должна взять трубку, но связь на площадке была никудышной. Она задолжала сестре звонок. Обычно она добросовестно отвечала на звонки, но этот коллективный иск настолько захватил ее жизнь, что она приобрела несколько плохих привычек, например отдалилась от друзей и семьи, предполагая, что они войдут в положение молодого юриста. Чувство вины овладело ею, она ответила на звонок, зная, что продолжить разговор будет невозможно, и заговорила прежде, чем Лиза успела произнести хоть слово.

– Привет, сейчас я отойду туда, где смогу говорить. Повиси. – Триша взбежала по ступенькам, перепрыгивая через несколько подряд, и проскользнула в коридор на двадцать четвертом этаже, где располагались администрация и юридическая библиотека. Там царила тишина. Тяжело дыша, Триша спросила: – Приветик, сейчас слышишь?

– Да, я слышу тебя. – Это были последние слова, произнесенные Лизой, которые Триша смогла разобрать из всего, что последовало в следующие несколько минут. Между рыданиями Лизы и ее сдавленными фразами, когда она пыталась сдерживать слезы, Триша осознала всю чудовищность ситуации. Очевидно, Лиза пыталась держаться, пока не услышала голос Триши. Бедная Лиза. И бедная Джулия. Как же это ужасно для них обеих.

Триша знала, что должна делать. Находясь в Саутпорте, Лиза буквально разрывалась, занимаясь всеми организационными мероприятиями – эвфемизм для обозначения ужасных последствий смерти, – и не могла справиться ни с одной из более сложных задач, которые необходимо было решать, в частности – проинформировать коллег отца. Мэгги, жизнь которой и без того напоминала бардак, теперь и вовсе будет не в себе ближайшие несколько дней, если даже не недель. Уравновешенность и сосредоточенность всегда были сильными сторонами Триши. Она была единственной из сестер Суини, кто на данном этапе может служить опорой и эмоциональным стержнем для всей троицы.

– Я позвоню Кэпу. Он знает? – В ответ послышалось приглушенное «да». Триша была не удивлена, что Лиза уже позвонила Кэпу, близкому другу и адвокату отца. Это было правильным решением. – Нужно будет разобраться с публикацией в прессе. Мы обсудим все с Кэпом. Не беспокойся. Занимайся тем, что нужно с точки зрения государственной процедуры. – Остальная часть разговора была краткой и механической и закончилась обещанием Триши: – Приеду, как только смогу. Пиши, если нужен будет совет. Мы справимся.

Триша спустилась обратно в свой офис. Ей потребовалось около семнадцати минут, чтобы сделать все необходимые звонки, отправить электронные письма и перенести встречи. Она провела две краткие беседы с коллегами, быстро и четко введя их в курс дела. Триша подумала обо всех своих тренировочных пробежках, о тех несчастных знойных и душных милях в горах недалеко от Беркшира, где они проводили август с командой, и о морозных тренировках ранним утром в январе на трассе в Нью-Хейвене. До этого момента она думала, что смыслом этих занятий был бег, но сейчас вдруг осознала, что все это готовило ее к последним семнадцати минутам и последовавшим за ними часам внутренней боли, когда нужно оставаться сосредоточенной, чтобы добраться до квартиры, собрать кое-какие вещи и сесть на поезд до Саутпорта. Сегодня настал тот момент, когда упражнения на выносливость и высокий болевой порог наконец-то принесли свои плоды.

– Могу я увидеть Дона? Это срочно, – обратилась Триша к Данетт, исполнительной ассистентке одного из управляющих партнеров, на которого она работала, по имени Дон Дональдсон. Это имя Триша и ее коллеги по «КМТ» уже успели обсудить за выпивкой в «Пи Джей Кларк». («Насколько ленивыми должны быть родители, чтобы не придумать ребенку имя, отличное от его фамилии? Неужели они поставили крест на своих родительских обязанностях уже через несколько секунд после его рождения?») Дон считался «крупной рыбой», которую переманили из другой фирмы с помощью гигантского начального бонуса и уже успели включить в число партнеров из-за впечатляющего списка клиентов и дерзкого поведения, которое, кажется, очень поощрялось на каждом углу Нью-Йорка. Триша была отнюдь не поклонницей его персоны, но это не означало, что она не работала изо всех сил последние девять месяцев. «Только не расплачься перед этим парнем», – подумала она, заходя в его офис.

– Дон, мне потребуется взять несколько выходных. Мне позвонили. Мой отец… – Триша глубоко вздохнула. – Мой отец умер сегодня утром. Мне нужно домой.

– Оу, Суини, мне очень жаль. Ты в порядке? – Это был самый личный вопрос, который он когда-либо задавал ей, за исключением того раза, когда он случайно толкнул ее в грудь во время игры «Лигал Лиг» по софтболу, а затем спросил, не искусственная ли она. «Я просто имею в виду, ты ведь такая худая. Как вот это может быть настоящим? Ведь правда?» – обратился он тогда к небольшой толпе, ища одобрения своему поведению.

– Это определенно не то событие, к которому можно быть готовой, – ответила Триша.

Дон кивнул, как будто бы ему было не все равно, но затем быстро вернулся к делу:

– Так, значит, по работе ты завершила все дела? Конечно, я понимаю, ты сейчас должна быть с семьей, но ты же закрыла важные вопросы, верно?

Он говорил о коллективном иске о дискриминации на рабочем месте, поданном женщинами из одной из пятерки лучших автоконцернов. «Кингсли, Максвелл и Трауб» представляли интересы концерна. Он знал, что сделанное Тришей было бесценно для дела; к тому же не мешало и то, что она – женщина.

– Иск только что сертифицировали. Время поджимает.

«Вот козел».

– Да, все готово. Я переслала вам и Данетт несколько электронных писем с описанием своей части работы. Пенни Карузо и Райан Ли возьмут на себя все главные положения. Я буду с ними на связи.

– Отлично. Что ж, удачи!

Дон сказал это таким тоном, словно Триша отправлялась в экзотический медовый месяц на Коста-Рику, а не спешила на поезд «Метро-Север», чтобы похоронить своего отца. Скорее всего, он почувствовал, как холодно прозвучали его прощальные слова, поэтому поспешил добавить что-то более человечное:

– Чем занимался твой старик, Суини? Адвокатурой?

«О, этим бы он никогда не стал заниматься».

– Отец был писателем.

Вот оно, прошедшее время. Мой отец был писателем.

– Да ладно? Что-нибудь, что я мог читать?

«Ну да, это ведь признак качества, если Дон Дональдсон слышал о тебе», – подумала Триша.

– Мой отец – Уильям Суини.

Его усталые глаза осенило светом.

– Тот самый Уильям Суини? Написавший «Никогда нет ничего»? И ту книжку о Вьетнаме? Как там она называлась? Хм, «Горький плод». Этот Уильям Суини?

Вот оно, дармутское образование, всплывшее из болота обыденных рабочих разговоров Дона Дональдсона. Да, Дон, ты не только слышал об Уильяме Суини, он наверняка поразил тебя в начальной школе в Хочкисе или во время выпускных семинаров в Ганновере. Тебя и миллионы других читателей – таких же умных, самодовольных, всезнающих белых парней, которые получили отличную взбучку, любезно предоставленную классиком Уильямом Суини. До этого вы думали, что являетесь героями собственной жизни, но благодаря Уильяму Суини осознали, что не более чем среднестатистические болваны, влачащие посредственное существование, которое в конце концов может вас к чему-то привести, а может, и нет, и эта мысль вдохновила вас на целый семестр, а если повезло, и на всю жизнь. Скорее всего, на полках в твоем лофте в Челси, который ты делишь со своей подружкой-юристом, до сих пор стоят его книги, хотя ты вряд ли прочел до конца хоть один роман с тех пор, как два лета назад обнаружил в съемном доме на Блок-Айленде Джона Гришэма.

– Да, этот Уильям Суини.

Адвокат сокрушенно опустил голову.

– Мне правда жаль. Он был… гениален. Я прочитал статью в «Нью-Йоркере», которую он написал несколько лет назад о Джетере. «Капитан». Я чуть ли не рыдал в поезде.

Тут Триша почувствовала, как слезы подступают к глазам. Все по новой, все как в те дни, когда умерла мама. Триша могла оставаться невозмутимой на людях лишь до тех пор, пока кто-то не говорил что-то приятное, что-то доброе, и тут вся печаль мира наваливалась на нее. Это могло случиться в продуктовом магазине, в обувном отделе «Блумиз» или во время покупки сэндвича в гастрономе. Одно доброе слово от незнакомца или знакомого пробивало ее броню и попадало в самое яблочко. Но не сегодня, не в офисе этого парня. Дон Дональдсон не заслуживает того, чтобы первым стать свидетелем ее скорби.

Триша прикусила губы, чтобы прийти в себя.

– Спасибо. Он был блестящим писателем. – Она только повернулась, чтобы уйти, как ее осенила мысль. – Могу ли я попросить вас не рассказывать никому? Мы бы хотели убедиться, что вся семья в курсе, прежде чем эта новость станет достоянием общественности. Как вы поняли, отец был публичной фигурой, поэтому у нас есть определенный протокол по поводу того, как делиться с прессой.

Конфиденциальность была единственной вещью, которую уважали юристы, даже ДД, как Дон часто называл сам себя во время совещаний.

– Конечно, Суини.

На самом деле Триша не хотела, чтобы Дон Дональдсон привлек внимание «Нью-Йорк таймс» каким-нибудь постом или твитом о том, что умер его литературный герой, вызвав тем самым ажиотаж в прессе. Отец заслуживал лучшего, по меньшей мере, достойного мемориала в новостях, за которым бы последовали излияния поклонников в социальных сетях.

Триша улыбнулась, подумав, что именно так Уильям Суини отозвался бы о каком-нибудь коллеге-писателе, чей важный некролог был бы подорван каким-то ноунеймом с двадцать третьего этажа. Она даже слышала у себя в голове его хамденский акцент: «Бедняга. Паршивый адвокат разболтал все в интернете. Даже не удостоился официального пресс-релиза. Ужасный способ уйти из жизни». Ее отец мог придумать историю буквально из ничего. Самая простая встреча могла превратиться в эпопею. Кто теперь будет рассказывать подобные истории?

– Спасибо, Дон. – Она не сомневалась, что теперь история о том, как он хранил новость о смерти Уильяма Суини, обязательно станет одним из его любимых анекдотов.

Выходя из офиса, Патриция Беккет Суини поняла, что, хоть забота об отце последние десять лет была не из легких, заботиться о его наследии будет еще сложнее.

«Этот день длится вечность», – подумала Лиза. Все произошло так быстро, но в то же время словно в замедленной съемке. Джулии, потрясенной смертью своего работодателя, потребовалось несколько часов, чтобы прийти в себя и поехать домой. Она только недавно ушла, в последний раз со слезами на глазах обнявшись с Лизой, и теперь девушка сидела одна на кухне родительского дома на Уиллоу-Лейн, запивая бокалом белого вина и заедая жареным арахисом этот длинный и грустный день, в который она мерила шагами комнату, заполняла кипу официальных документов касательно смерти отца и принимала быстрые мрачные решения. В один момент Лиза должна была отправить в какое-то государственное учреждение факс с подписями всех трех сестер Суини, чтобы тело их отца могли кремировать. Она даже не стала с ними связываться, так как обе, очевидно, находились в пути; она подделала их подписи, отсканировала документы и отправила по электронной почте в соответствующее ведомство. Лиза знала, что сестры поймут.

Телефон издал звук: Мэгги сообщала, что ждет Тришу на железнодорожном вокзале Саутпорта. «Будем в десять. Держись. Люблю, целую».

По привычке Лиза окинула взглядом старинную кухню и начала подсчитывать, сколько будет стоить ремонт. Она проделывала этот ритуал почти в каждом доме: от неогреческих особняков своих клиентов до типичной американской коробки родителей мужа. «Хотела бы я жить здесь? Стоит ли вообще пытаться его ремонтировать?» Ее собственный дом находился всего в нескольких кварталах, поэтому она миллионы раз проделывала этот путь с тех пор, как вышла замуж за Уита и переехала в трехэтажный викторианский дом на Уэствей-роуд. В детстве они называли его «Домик из мятного мороженого», так как он был выкрашен во всевозможные, но не самые эстетичные, оттенки розового и зеленого. Сразу после того как Лиза в двадцать два года удивила свою семью (и, возможно, даже саму себя) желанием выйти замуж за местного паренька Уитни Джонса III, ставшего инвестиционным банкиром, Лиза положила глаз на этот дом, усердно стараясь убедить миссис Дженнингс переехать в дом престарелых. В итоге здание даже не выставлялось на продажу. Уит сразу вмешался и сделал заманчивое предложение, после чего Лиза принялась за работу по реновации. Теперь это был традиционный белый особняк, очень просторный и уютный внутри, один из тех домов, мимо которых люди прокладывали свой путь, когда хотели впечатлить приезжих. Лизе нравилось наблюдать из окна, как прохожие достают телефоны и фотографируют их жилище.

Сегодня она лишь мельком поговорила с Уитом. Он уехал в Северную Каролину по работе и смог позвонить лишь в перерыве между встречами. «Мне очень жаль, милая. Мне приехать? Твои сестры ведь будут там, верно? Когда похороны?» Все это вполне резонные вопросы, но ей бы хотелось, чтобы Уит сказал, что уже сегодня ночью сядет в самолет и будет рядом с ней, помогая со всеми делами. Несмотря на то что они с отцом никогда по-настоящему не ладили, они вполне себе выносили общество друг друга. Уит восхищался интеллектом и взглядами Уильяма Суини, и Лизе казалось, что отец видит в ее избраннике достойного кормильца и отца – во всяком случае, когда Уит находился в городе. Впрочем, Лиза не могла знать наверняка. Суини не из тех семей, где все изливают друг другу душу – по крайней мере, если в дело не вмешивался виски, но все же Уит мог бы проявить больше участия.

Кроме того, на следующей неделе дети должны были уехать в лагерь. Подобные события редко откладывались в сознании Уита, особенно когда у него начинался разгар очередной сделки. За последние два месяца Уит практически не появлялся дома. Если она не посадит детей на лагерный автобус, ей придется самой везти их до Мейна. Лиза лишь надеялась, что близнецы Виви и Фитц нормально перенесут потерю в компании матери Уита, Лолли, согласившейся взять их с ночевкой. Ей хотелось сейчас находиться с ними. Они были очень близки с дедушкой, часто бегали к нему, чтобы занести ужин или поплавать и порыбачить с ним у причала. Как и многие мужчины своего поколения, Билл Суини оказался более внимательным дедушкой, нежели отцом. В жизни детей это была первая потеря, так как даже их лабрадор, Медвежонок, все еще оставался рядом, несмотря на преклонный четырнадцатилетний возраст, будучи на год старше самих близнецов. Лолли же не только взяла на себя заботу о детях, но и вызвалась приготовить ужин. «Ты сейчас должна быть со своими сестрами».

Главной чертой характера Лолли была доброта. Она никогда не ошибалась и всегда четко знала, что сказать в любых обстоятельствах, что написать в благодарственной записке и какое блюдо приготовить для книжного клуба. Лолли Джонс и Билл Суини подружились в мгновение ока. В его компании Лолли могла запросто рассказать грязную шутку, а Биллу нравилось, что женщина действительно читала его работы и не боялась давать конструктивную критику. Лиза осознала, что это одна из многих дыр, которые оставит после себя смерть отца: никаких больше семейных обедов с чуть более чем достаточным количеством вина и оживленных бесед на темы, на которые не полагалось говорить в приличном обществе: от политики до секса и религии. А иногда политики, секса и религии, которые волшебным образом пересекались – например, когда отец заводил разговор об администрации Трампа. Лиза всегда заставляла детей идти убирать со стола, чтобы они не услышали прозвища, которые Билли Суини придумывал для представителей кабинета министров. Лолли, у которой были свои убеждения на этот счет, и ухом не вела. Теперь за столом будет сидеть только семья Джонс, но отцу Уита, Уитни, никогда не удастся заменить ее отца. Честно говоря, Уиту тоже.

Иногда Лиза задавалась вопросом, не живет ли она с Уитом исключительно потому, что его мать очень милая женщина и ее не хочется расстраивать.

Послышался звук автомобильных колес, затормозивших на гравии подъездной дорожки. Вот и сестры.

«Считаешься ли ты сиротой, если тебе уже тридцать?» – задумалась Лиза. Она не знала ответа, но сейчас точно чувствовала себя осиротевшей. Она подозвала старого ретривера отца, стоящего позади в изумлении:

– За мной, Джек. Это Мэгги и Триша. Сестры. Пойдем поздороваемся.

Так сестры Суини вновь вернулись в Уиллоу-Лейн.

– Ты хоть когда-нибудь думала, что Уильям Суини уйдет тихо, во сне? – спросила Триша, когда они стояли на краю причала.

Слева от девушек начинался ряд кораблей, бросивших якоря в гавани Саутпорта, а справа начинались открытые воды пролива Лонг-Айленд. Лиза посвятила сестер во все детали сегодняшнего дня, начиная с того, как Джулия обнаружила отца утром в спальне, и заканчивая звонком Кэпа, рассказавшего об одной короткой детали в завещании – Билл хотел, чтобы его прах развеяли во время прилива. Впрочем, даже такие подробности не сделали ситуацию более реальной. Смерть отца в возрасте семидесяти четырех лет не то, к чему хоть одна из них была готова.

Один на один или все вместе они уже несколько лет вели разговоры о том, что делать, когда отца не станет, но это всегда были разговоры, нацеленные на далекое будущее, а не на ближайшую неделю. Это не казалось чем-то срочным. Хотя никто не мог обвинить Билла Суини в том, что он не заботился о своем здоровье, в последнее время он перестал пить и по-прежнему проходил пять миль каждый день, до пляжа Саутпорта и обратно, в компании Джека, своего золотистого ретривера. Его отец тоже всегда ходил пешком, и всегда с золотистым ретривером. Мать болела на протяжении многих лет, поэтому ее смерть в возрасте сорока пяти лет казалась чем-то неминуемым – но отец всегда производил впечатление человека, который никогда так просто не исчезнет. По крайней мере, не без шумихи.

– Человек, который не мог сходить на почту, не превратив это в событие, достойное страниц «Эсквайра», без единого слова покинул этот бренный мир, – заметила Триша.

– Жаль, что у нас нет возможности поговорить хотя бы еще раз, – вздохнула Мэгги.

В этой, пожалуй, самой банальной фразе была заключена вся тяжелая правда. Сестры замолчали, представляя, каким этот последний разговор мог стать для каждой из них, если бы они знали, что он последний. Лиза подумала, что, возможно, отец извинился бы за то, что выместил весь гнев из-за болезни Мэйв на ней. В своих финальных словах для Мэгги он выразил бы поддержку ее работы и таланта, что помогло бы ей двигаться дальше. А в разговоре с Тришей не помешала бы небольшая разрядка, позволившая бы им обоим хоть раз оказаться правыми, особенно в непрекращающихся спорах по поводу закона и социальной справедливости, а также преимуществ бейсбола перед баскетболом. Уильям Суини лучше выражал себя на бумаге, чем в личной беседе; когда дело касалось того, чтобы заглянуть внутрь себя и обнажить душу, он делал это через вымышленных персонажей, и его дочери знали, что любой воображаемый разговор принесет больше удовлетворения, чем реальный.

– Мы уверены, что это был сердечный приступ? – Триша всегда предпочитала факты домыслам.

– Скорая сказала, что похоже на сердечный приступ. А что?

– Я просто задумалась о годах депрессии.

– Он чувствовал себя нормально. Он бы не причинил себе вреда, – произнесла Лиза.

– Ты уверена?

– Ну, я не психиатр, – ответила Лиза, раздраженная намеком на то, что она каким-то образом могла пропустить, как их отец скатывается в депрессивное состояние.

– Я знаю, прости. Но об этом нужно было спросить.

– Мы виделись с ним два дня назад и обсуждали отпуск Джулии. Хотели дать ей немного выходных этим летом, чтобы она могла съездить домой в Пуэрто-Рико. Папа планировал снять хижину в Вермонте, куда ездил последние пятнадцать лет. Даже забронировал билеты на август.

– Думаю, он познакомился там с женщиной, – хмыкнула Мэгги, или, как называла ее Триша, Королева конспирологических теорий.

– Как тебе хватает… – начала Триша.

– Это правда. Помните ту приглашенную преподавательницу из Миддлбери, с которой у него что-то было? Как там ее имя, кажется, Надя, та юркая учительница по литературе, которую он звал на свой день рождения миллион лет назад. Думаю, у них было что-то вроде договоренности встречаться в то же время в том же месте каждый год.

– Правда? – Лиза была заинтригована и решила не обращать внимания на упреки Триши.

– Да. Когда я жила здесь несколько месяцев, он рассказывал мне, как плавал на лодке с Надей, а потом внезапно замолчал, как будто не должен был об этом никому говорить, нарушил кодекс чести или типа того, – уточнила Мэгги. – Я порадовалась, что у него кто-то появился.

– Даже не знаю, что сказать. За исключением того, что я уверена, что это не самоубийство. Ты действительно так подумала?

– Нет. На секунду эта мысль промелькнула у меня в голове, но только потому, что я никогда не думала, что он умрет вот так. В одиночестве.

Прячась от комаров, сестры поспешили к машинам. Лиза решила, что они переночуют у нее дома, а не в Уил-лоу-Лейн.

– Поверьте мне, будет ощущаться как место преступления. Лучше переночуйте у меня. Лолли принесла свой фирменный беф бургиньон. Она замораживает его огромными партиями как раз для таких случаев. Достаточно просто разогреть.

– Как думаешь, она захватила тот классный кофе и парфе с черникой и чиа из «Гранола Бара»? – спросила Мэгги. У нее были особые отношения со свекровью Лизы. Лолли постоянно приносила ей еду, дарила винтажную одежду семидесятых годов и отправляла благодарственные открытки.

– Думаю, да, – ответила Лиза и, поскольку она была любителем все планировать, выдвинула идею, о которой размышляла последние несколько часов: – Что, если мы устроим поминки у меня дома? Можно прямо в это воскресенье, чтобы опередить общественные церемонии и организовать все так, как хотел бы папа. Это будет легко, у меня уже все готово. Кэрол, повар, прекрасно знакома с моей кухней. И она так здорово справляется с приготовлением стола для собраний школьного совета, что я бы хотела подкинуть ей лишнюю работенку. Я могу все расписать до конца завтрашнего дня.

Мэгги и Триша переглянулись, прежде чем начать говорить, что не ускользнуло от взгляда Лизы. Такого рода тайные сговоры приводили ее в бешенство. «Они не понимают, как трудно спланировать крупное мероприятие, от цвета салфеток до меню и уборки», – подумала она. На каждый День благодарения все приходили с назначенными им блюдами, но Триша покупала свое в какой-то модной лавке на Верхнем Ист-Сайде, потому что, судя по всему, обжаривать и мять мускатную тыкву считала ниже своего достоинства. Мэгги же неизменно заявлялась в шелковой блузке, потому что знала, что в шелковой блузке никто не станет заставлять ее мыть противень от индейки. Если бы не Лиза, День благодарения, любимый праздник их матери, состоял бы из замороженного горошка, магазинного пирога и хипстерского салата из киноа, который придумала Мэгги. «И вот они снова усмехаются надо мной за то, что я беру все в свои руки». В этот раз Лиза не сдержалась, будучи совершенно опустошенной этим тяжелым днем:

– Ну? И что не так с моим домом? Не знаю, что вы там переглядываетесь. Я прекрасно понимаю, что вы считаете меня помешанной на контроле. Я слышала, как вы шепчетесь на кухне во время семейных посиделок. Но ведь кто-то должен обо всем позаботиться.

Мэгги, которая была всего на восемнадцать месяцев младше Лизы, своей самой верной подруги детства, решила промолчать. Она знала, что ей нечем крыть в подобных спорах. Последнее, чего она хотела, это оказаться должной покрывать даже самый ничтожный процент счетов за ужин, или цветы, или, боже упаси, выпивку, если на поминки придут собутыльники отца из «Башмака Лаундж», которую местные именовали просто «Башмак». Мэгги была на мели, и если искать в сегодняшних новостях хоть один положительный момент, так это то, что скоро ей придет денежное облегчение в виде части имущества. Но она знала, что лучше этого не говорить, особенно Лизе, поэтому просто ободряюще кивнула Трише.

Триша, как и любой хороший адвокат, поняла намек. Она умела спорить о чем угодно, и даже то, что она была на шесть лет младше, не останавливало ее.

– Лиза, тут и говорить нечего. Мы ценим все то, что ты делала последние несколько лет. Абсолютно все. Но Уиллоу-Лейн очень много значит для папы, для его друзей, для нас. Вполне логично устроить поминки здесь. Это единственное правильное решение. Мы можем вместе все организовать. Конечно, найми того, кому доверяешь. Но тебе не обязательно брать все заботы на себя. Мы же тоже здесь. Однако я полностью согласна с тем, что лучше провести поминки сейчас, – продолжила Триша, используя тактику ведения переговоров и слегка поворачивая разговор в другую сторону, показывая, что вопрос с местом уже решен и пора переходить ко второму пункту – времени. – Если мы хотим иметь возможность контролировать, кто придет, мы должны заняться этим как можно скорее. Я сегодня разговаривала с заведующей кафедрой английской литературы, там хотят провести официальную церемонию весной, когда возобновятся занятия. И, как ты и сказала, я тоже уверена, что библиотека Пекуот устроит что-то в его честь. Хотя они, вероятнее всего, захотят, чтобы мы выделили на это деньги, но с этим разберемся, как только Кэп ознакомит нас с завещанием. Оба этих мероприятия привлекут много людей и будут тщательно продуманы. – Триша потихоньку исчерпывала аргументы и пыталась найти тот самый эмоциональный крючок, чтобы зацепить Лизу. – Но да, мы обязательно должны сделать что-то личное. Что-то исключительно для папы. Что-то достойное его памяти. Для семьи, для его близких друзей и коллег. И для тех парней, которым он разрешал ловить рыбу с причала по воскресеньям. Думаю, папа бы этого хотел: феерия памяти Уильяма Суини. Помнишь поминки, которые устраивали маме? Мы должны превзойти их по размаху.

Лиза съежилась при упоминании матери. Она вспомнила, как они втроем нарядились в мамину одежду, которую отыскали в шкафу, и пели «Теперь с обеих сторон», хотя Триша до смерти боялась выступать перед публикой. Присутствующие не могли сдержать слез.

Триша была права. Конечно, поминки должны проходить здесь, в Уиллоу-Лейн, и вобрать в себя все: радость, слезы, песни и шалости и беспорядочные воспоминания во всей их красе. Конечно, Лиза просто устала и плохо соображает. Лиза была благодарна Трише за констатацию очевидного и Мэгги за то, что усмирила свой пыл и сохранила молчание. Если бы еще Уит вернулся домой… но он этого не сделал.

– Да, конечно. Устроим поминки здесь. Это был долгий день. Обсудим все детали утром.

Они уже рассаживались по машинам, когда у Триши запиликал телефон. Она по привычке тут же взглянула на экран.

– Ну что ж, официально. Колонка в «Нью-Йорк таймс». – Триша зачитала вслух: – «Известный американский писатель Уильям Суини скончался в возрасте семидесяти четырех лет.»

Остальную часть некролога она прочитает позже, когда сможет сосредоточиться и остаться одна. Она хотела насладиться похвальными отзывами; это все, что осталось ей на прощание.

Лиза посмотрела на сестер, помогая Джеку с его больными лапами забраться на заднее сиденье «Вольво».

– Мы справимся.

– Могу с уверенностью сказать, что Билл Суини с удовольствием поприсутствовал бы здесь сегодня, – раздался британский акцент Патрика Кеннерли, духовника церковной школы Йеля. – Взглянул бы на эти лица и поднял бокал за людей, которыми дорожил. Да, Уильям Суини, скорее всего, задержался бы здесь до самой ночи и был бы последним, кто ушел, если вообще ушел бы. А утром он бы тихонько выскользнул через заднюю дверь, оставив тебя наедине со своими мыслями. Он всегда так делал, не так ли?

Патрик и Билл были давними друзьями. Они познакомились в «Гринвич-Виллидж» и сразу сблизились за игрой в дартс в «Максорли» и спорами о философии. Спустя годы религиовед и писатель встретились в Йеле. Сегодня Патрику приходилось прощаться со своим другом.

– Сейчас я произнесу молитву, вы можете либо склонить голову, либо просто смотреть в сторону моря, как это делал Билл…

Стоял прохладный хмурый вечер. В этот день вместо «красного неба», обещанного старой рыбацкой песенкой, был лишь соленый береговой бриз; сестры заранее озаботились тем, чтобы поминки пришлись на время прилива. Около сотни членов семьи, друзей, соседей, приятелей по рыбалке, местных торговцев и достопочтенных коллег расселись на складных стульях вдоль лужайки в Уиллоу-Лейн, чтобы «отдать дань жизни и слогу Уильяма Суини», как говорилось в приглашении. В отличие от традиционных поминок, тела Билла Суини не было рядом, но его дух, несомненно, присутствовал. Совсем скоро начнутся пение, танцы, выпивка и тосты, но сперва следовало дать волю слезам.

Коллективные всхлипывания раздались, когда группа кузена Шона заиграла «Медленно бей в барабан». Мэгги выбрала музыку после разговора с Шоном, который днем работал биологом-исследователем, а по ночам вполне достойно выступал в качестве певца и скрипача.

Когда Мэгги вернулась обратно в Коннектикут после того, что окрестила «Калифорнийским экспериментом», она шесть месяцев жила в своей детской спальне, чтобы «пересобрать» себя. В список достижений периода «пересобирания» входило обучение отца пользоваться айподом. Она создала целую дюжину плейлистов для его ежедневных прогулок. Песня Эммилу Харрис была его самой любимой, и даже несмотря на то, что внешний вид солистки больше подходил для метал-вечеринки в стиле девяностых в СиГрэйпе, нежели для поминальной службы в Саутпорте, отличного голоса у нее было не отнять.

Мэгги сделала мудрый выбор; траурная переработка классической народной песни подтолкнула Кэпа Ричардсона к тому, чтобы рассказать об их пятидесятилетней дружбе с Биллом Суини, которая началась с соседства в Йеле, а потом переросла в нечто гораздо большее. Кэп был адвокатом отца, его духовником и бессменным помощником. Кэпу удавалось направить Билла в нужное русло: к написанию историй, смеху, любознательности и мрачноватому альтруизму, который заставлял его скептически относиться к сильным мира сего и доверять смиренным.

– Не то чтобы Уильям Суини сам был хотя бы в малейшей степени смиренным, но он ценил это качество в окружающих, – сказал Кэп под смех гостей, а затем добавил: – Единственное, что по-настоящему принесло ему смирение, – это отцовство. Он с трепетом относился к своим дочерям.

«Дорогой Кэп, – умилилась Триша. – Мы для отца, считай, не существовали».

На протяжении многих лет Кэп наблюдал за тем, как Билл разрушал себя выпивкой, женщинами, азартными играми и демонами, обитающими в глубинах души, а затем помогал ему восстанавливать жизнь с помощью писательства и уединения. В свою очередь, Билл никогда не поднимал вопрос о положении Кэпа в статусе «убежденного холостяка». В «Горьком плоде» был персонаж по имени лейтенант Мэдиган, которого Билл создал в честь Кэпа. Мэдиган был главным героем этой истории. Теперь Кэп прощался со своим лучшим другом.

Триша оглянулась на сестер, сидевших, как всегда, по старшинству: Лиза, затем Мэгги, потом Триша. «Три рыжеволосых в ряд» – написал их отец в «Моей Мэйв», мемуарах о смерти жены и последовавшей за этим двухлетней депрессии. Для всего остального мира эта книга была смелым исследованием депрессии, в которой мужчины в то время редко сознавались. Она выиграла национальную книжную премию и дала новый толчок его топчущейся на одном месте писательской карьере двенадцатилетней давности. Для Триши и ее сестер книга представляла собой внутренний монолог отца о том периоде, который они предпочли бы забыть.

– «Подавляй и отрицай» должно быть нашим семейным девизом, – однажды произнесла Мэгги за ужином по случаю дня рождения отца, когда ни одна из сестер не поздравила его с выходом книги, вместо этого обсуждая текущие события в мире, финал «Баффи – истребительницы вампиров» и предстоящую церемонию «Оскар». Никто из них так и не прочитал «Мою Мэйв» полностью. Но сегодня они были здесь, три рыжеволосые в ряд.

– Отличная ночь для короткого плавания. Плыви вперед, мой старый друг, – произнес Кэп свои прощальные слова срывающимся голосом. Во времена учебы в колледже изысканный Кэп Ричардсон научил Билла Суини, выходца из рабочего класса, ходить под парусом – и это стало подарком всей жизни. Первых нескольких нот скрипки Шона было достаточно, чтобы все присутствующие осознали, что Уильяма Суини действительно больше нет.

Когда мелодия припева песни затихла, со своего места поднялся щупленький Дэвид Хьюз, бессменный редактор издательства «Аллегори Паблишинг». По пути к микрофону он обнял Лизу, Мэгги и Тришу. Мужчина поделился эмоциями от первого прочтения «Никогда нет ничего»:

– Провести выходные наедине с этими строками, пока весь остальной мир еще не открыл для себя Уильяма Суини и эта книга не изменила их жизни, – величайший подарок в моей издательской карьере.

Мэгги, стоявшая посередине, сжала руки сестер. Вечер был идеальным, и это была их заслуга. Лиза превзошла саму себя, приведя дом на Уиллоу-Лейн в порядок при помощи Джулии, которая настояла на возвращении к работе, несмотря на собственный шок и скорбь. Если бы у Лизы в запасе была еще хотя бы неделя, она, скорее всего, успела бы выкрасить дом и переорганизовать природный ландшафт, но тщательной уборки, кучи привезенных новых полотенец, подушек и дешевых ковриков вполне хватило, чтобы освежить выцветший интерьер. Лиза пригласила компанию, которая занималась рождественским декором в ее собственном доме, чтобы те развесили сотни белых гирлянд, которые замаскировали ветхий внешний вид дома. Внимание к деталям было ее сильной стороной. Она даже умудрилась помыть Джека и повязать ему пестрый платок.

Триша связалась с гостями, написав всем тем, кого их отец действительно хотел бы видеть, например механику, который поддерживал в рабочем состоянии его старенький «Мерседес», и давно ушедшему на пенсию секретарю из «Нью-Йоркера». Она не стала звать тех, кого отец считал «фальшивками», например Милли Ривз, главу исторического общества Саутпорта, отказавшую отцу в особой благодарности по случаю семидесятилетия, потому что ей не понравился слог некоторых его книг. У дверей собралась небольшая охрана в виде одного здоровенного вышибалы из местного бара и двух помощников из галереи Лизы, чтобы отличать местных любителей похорон от фанатиков. Местных пропускали без скандалов.

Даже Мэгги, обычно на мероприятиях любившая стоять в стороне, а не работать, бросила все свои силы на создание художественного трибьюта отцу в западной части, где придомовая лужайка переходила в луг: там она подготовила инсталляцию из его любимых парусов и спинакеров, подвешенных высоко в воздухе на специальных подставках, позаимствованных у старого бойфренда-фотографа, который привез их на грузовике из Нью-Йорка вместе с генератором и светом.

Когда Дэвид Хьюз закончил свою речь, Лиза, Мэгги и Триша встали и вместе двинулись к сцене. Лиза хотела, чтобы Триша была рупором всех сестер, утверждая, что она будет «менее эмоциональна» и сможет произнести речь без пауз. Триша была одновременно польщена и ранена таким заявлением. В итоге Мэгги настояла, что они выступят вместе, сказав:

– Мы же сестры Суини. Это наша сильная сторона. Награды за публичные выступления, шестой класс, Милли-Хилл, «Зачистка Суини». Говорить – наш конек.

Триша согласилась.

– Каждый из нас должен прочитать что-то из написанного папой. Что-то, что откликается у нас в сердце.

Именно это они и сделали. Лиза, будучи самой старшей, должна была говорить первой. По пути на сцену она обняла Виви и Фитца. Встав у микрофона, она несколько раз глубоко вздохнула. Обычно она была уверенным в себе оратором, но сейчас несколько раз сбилась из-за приступов слез в попытке произнести вступительные слова. Она взглянула на сестер и окунулась в спокойный ритм рассказа о рабочей этике их отца. Она поделилась с гостями тем, как отец за обеденным столом зачитывал им свои эссе или пассажи из книги.

– Мы всегда были его первой аудиторией. В детстве многое из того, о чем он говорил, мы не понимали, но знали одно – нам нравится слушать его рассказы.

Затем она зачитала отрывок из статьи в «Йель Ревью» под названием «Предчувствие конца» об инстинктивном умении определять, что произведение закончено, когда оно «полностью написано, отполировано до самого блеска, но не настолько, чтобы можно было усомниться в его искренности». Лиза закончила словами:

– Мой отец достиг того самого блеска, яркого, но не настолько, чтобы вы хотя бы на минуту могли в нем усомниться. Желаю, чтобы все мы могли так же хорошо почувствовать свой момент, когда настанет пора уходить.

Мэгги была следующей, она изящно поднялась на сцену и обняла Лизу. На ней было длинное черное платье с ярким оранжево-розовым платочком в волосах и круглые серебряные серьги. Сперва она слегка нервничала, представившись прозвищем, которое дал ей отец, когда она была подростком:

– Некоторые из вас знают меня как Безумную Мэгги. Так отец называл меня большую часть моего подросткового возраста. Понятия не имею почему, – сказала она с усмешкой.

Затем она вспомнила, как часто в канун Рождества, украсив елку, они собирались у камина и слушали, как отец читал классику Трумена Капоте «Воспоминания об одном Рождестве».

– Отец описывал это произведение как «все, что имеет значение в жизни, выраженное на десяти страницах». В колледже мне пришлось туго, возможно, некоторые из вас об этом знают. Мама только что умерла, в голове у меня была привычная путаница. Я не могла рисовать, не могла есть, и единственное, на что была способна, – заниматься различными способами самолечения и целыми днями валяться в постели. А потом приехала эта открытка со Снупи. – Она подняла вверх открытку с изображением бигля, лежащего на крыше своей собачьей будки, которую прислал отец. В толпе раздался смех. – Внутри была двадцатидолларовая купюра и надпись: «Для твоего фонда Фруктового пирога». – Мэгги сделала паузу, собираясь с мыслями, и продолжила: – В качестве постскриптума отец добавил: «Этот момент – величайшее испытание твоей силы, моя Безумная Мэгги. Используй эту боль и преобразуй ее в творчество». Используй эту боль и преобразуй ее в творчество. Спасибо, папа. Я сделала это тогда и делаю это сейчас.

Триша немного подождала, чтобы дать Мэгги побыть на сцене. Мэгги воспользовалась этим, аккуратно поклонившись и отбив удар кулачком для сестер. Триша ни капельки не волновалась. Она писала свою речь до самой ночи, а с утра встала, надела кроссовки и отрепетировала ее несколько раз во время пробежки. Триша вернулась к тому, куда, как знали все присутствующие, нужно было вернуться, – к началу.

– Как и некоторые из вас, я прочитала «Никогда нет ничего» подростком, потому что это роман о взрослении, предназначенный для чтения молодым людям. Честно говоря, я не понимала всей его популярности, возможно, из-за того, что каждый персонаж казался мне знакомым. Отец, конечно, напоминал главного героя Итана. Тетушка Фрэнни была в роли младшей сестры. Наш дорогой Кэп Ричардсон превратился в лучшего друга со сложным характером. Мне нравится думать, что моя мама Мэйв представлена там в роли Элспет. Во время написания книги родители еще не были знакомы, но я уверена, что, когда папа встретил маму, он понял, что нашел свою Элспет. Это были не просто персонажи из книги; это были люди из моей реальной жизни. Однако два года назад, летом, после трудностей в личной жизни, я обнаружила себя сидящей в кофейне в Гринвич-Виллидж, и там, наряду со шпионскими триллерами и книгами по самореализации, нашелся и экземпляр «Никогда нет ничего». И вот я начала читать ее за чашечкой латте. Когда через несколько часов я дочитала ее до конца, не вставая с места, я поняла, что нахожусь как раз в том возрасте, в котором был отец, когда писал ее, поэтому она откликнулась у меня в сердце совершенно по-новому. «Никогда нет ничего» – книга про поиск себя и невозможность жить в соответствии со стандартами, созданными кем-то другим. Но это ты понимаешь лишь годы спустя после собственного совершеннолетия, не так ли? Моему отцу понадобилась дистанция, чтобы написать эту историю, и это справедливо для всех нас. Нам нужно оглянуться назад, прежде чем мы сможем двигаться дальше. Но что я больше всего упустила в момент первого чтения «Никогда нет ничего» – это желание быть частью чего-то: семьи, группы друзей, жизни любимого человека. Я была частью каждого из персонажей книги, по крайней мере, так я думала в шестнадцать. Но к тридцати годам я утратила эту связь. После прочтения я поняла, как важно то, что я принадлежу к семье Суини. Время, расстояние и потери заставили меня вновь почувствовать необходимость быть ее частью. Я думаю, в этом причина, по которой книгу продолжают читать и любить: мы все – маленькие Итаны, ищущие своих людей, свои отношения. Взгляните на всех вас – вы все были близкими людьми моего отца, вы делали его жизнь целостной, даже в те дни, когда он сам не чувствовал себя полноценным. Большое вам за это спасибо. Благодарю вас.

Триша вновь сделала паузу, на этот раз всего лишь на мгновение, и сказала:

– Обязательно оставайтесь на угощение, выпивку и веселье. Вы же знаете, что отцу всегда нравилось веселиться. Но сперва – отрывок из «Никогда нет ничего»… – Триша подняла глаза, произнося хорошо знакомые ей финальные строки книги наизусть, и заметила, что многие в толпе делают то же самое, как будто подпевая исполнителю на концерте. – «Итан знал, что уже никогда не будет прежним. Мгновение, которое покрыло солнце волдырями, остыло и сгорело. Иди, молодой человек, продолжай свой путь».

Когда музыканты перешли к песне Вана Моррисона «В мистику», Мэгги включила свет, и паруса со спинакерами ожили. Картина поражала воображение: мерцающая ткань, подсвеченная сзади, развевалась на ветру на фоне темнеющего неба. Толпа захлопала на словах: «Позволь своей душе и духу летать».

Пока Лиза с семьей вели процессию от лодочного домика до внутреннего дворика, она всматривалась в гостей. Ей хотелось запомнить, каким был этот день и с кем она его разделила. Сестра отца, тетя Фрэнни, вытерла глаза и улыбнулась Лизе. Она по-прежнему проживала в Хамдене, преподавала обществознание в средней школе и посылала своим племянницам поздравительные открытки с денежкой внутри, намекая, что они теперь уже совсем взрослые.

На похоронах был Дэвид Ремник из «Нью-Йоркера» вместе с несколькими другими редакторами, а также писателями, даже конкурентами типа Ричарда Форда, Джона Макфи и Дона Делайло. Издательский дом ее отца, представленный здесь редакторской группой и отделом маркетинга, прислал цветы и ограниченную серию M&Ms исключительно зеленого цвета в качестве реверанса «Горькому плоду». И, конечно, его агент Лойс Хоппер в черной шляпе и очках, которые она не сняла даже с наступлением темноты, вместе со своим давним помощником Робертом.

Команда яхт-клуба «Пекуот» в синих блейзерах и клубных галстуках в тон и завсегдатаи причала, который ласково называли «яхточный дворик», в менее модных синих блейзерах и галстуках со спасательным кругом, но все они были здесь, чтобы отдать дань уважения своему товарищу-моряку. Пришли соседи с Уиллоу-Лейн, женщины надели темно-синие или черные платья фирмы «Талбот». Мужчины шли с абсолютно трезвыми лицами: Билл Суини привнес в их жизнь нечто особенное, а теперь его не стало. Среди присутствующих оказалось и несколько друзей детства, сестер, сыновей и дочерей Саутпорта, молодых версий своих родителей, которые теперь тоже пополняли генофонд привлекательными детьми с дорогущими выбеленными волосами.

Персонал Йельского университета пришел в полном составе – от неприметных деканов и коллег-преподавателей до пораженных выпускников, которые, казалось, были в шоке оттого, что оказались в доме своего кумира. Одна высокая блондинка показалась Лизе очень знакомой. Была ли она его коллегой? Или чем-то бо́льшим? Лиза была уверена, что видела ее раньше. Возможно, это одна из тех женщин, остающихся после чашечки кофе, которых она видела выскальзывающими через заднюю дверь Уиллоу-Лейн, когда приходила проведать отца. Но Лиза не могла вспомнить, а разговаривать с незнакомцами не было настроения.

Пришли даже несколько актеров, таких как Эд Харрис и Уиллем Дефо, которые хотели экранизировать книгу о Вьетнаме. От предложения Билл отказался, но это не помешало им стать друзьями.

«Триша пригласила правильных людей, – подумала Лиза. – Она всегда умела видеть полную картину». Затем встретилась глазами с тем, кого никак не ожидала увидеть. «Господи, какого черта он здесь делает?»

Мэгги, шедшая позади нее, увидела то же лицо ровно в тот же самый момент и прошептала Лизе:

– Черт побери! Это что, Грэй Каннингем? Я не видела его целых пятнадцать лет. – Мэгги за секунду перешла от рыданий к оцениванию мужчины. – Боже. Он выглядит потрясающе.

Из всех событий последних дней ни одно не потрясло Лизу так, как появление Грэя Каннингема. Мальчик, который был полной противоположностью Лизы: циничным, мрачным, легкомысленным. Мальчик, который заставил ее бросить вызов отцу и разочаровать мать. Мальчик, который разбил ей сердце и оставил, уехав на Западное побережье, когда ее мать умирала. Лиза оправилась от этого, закрутив бурный роман с обычным надежным парнем Уитом Джонсом, и шесть месяцев спустя пошла с ним к алтарю, чтобы мама могла поприсутствовать на свадьбе. По прошествии многих лет ей удалось свести размышления о том, как бы повернулась ее жизнь, будь она с Грэем, до нескольких часов ночью, когда она позволяла уму отдохнуть. В последнее время она даже перестала гуглить его имя. Зачем он здесь? Был ли он спутником кого-то из друзей Триши из подготовительной школы или принадлежал к небольшому отряду тусовщиков, старых знакомых Мэгги, которые всегда умудрялись пройти куда-то без приглашения?

Лиза отвернулась, чтобы взглянуть на Уита, который прождал целых сорок восемь часов, прежде чем сесть в самолет после получения новости о смерти ее отца. Он избежал конфликта лишь тем, что буквально ни на шаг не отходил от близнецов, чьи заплаканные лица разбивали ей сердце. Неплохо, хороший отвлекающий маневр. Лизе нужно было выпить, прежде чем заговорить с Грэем Каннингемом. Она повернулась, чтобы сказать об этом Мэгги, но сестра уже направлялась в его сторону.

Ну конечно, чего еще можно было от нее ожидать.

По мере наступления ночи настроение из мрачного становилось все более праздничным. Гости расправились со всеми закусками, включая обожаемые отцом роллы с лобстерами, сэндвичи с говядиной и гигантское печенье «Гарелик&Хербс», и с большей частью напитков, в их числе пара ящиков виски «Джемесон», несколько бочонков местного пива и бочонок «Гиннесса». Чем больше алкоголя поглощалось, тем быстрее исчезал барьер между местными жителями и представителями мира литературы. Начались танцы, за которыми последовало пение. В перерыве между песнями звучали тосты и благодарности Биллу Суини с непристойными историями и плохо рассказанными строками Шеймаса Хини [2], любезно продекламированными капитаном пожарной охраны, и ужасной версией песни «Мальчик Дэнни» [3], спетой пьяными рыбаками, которые обязательно, хотя бы в числе одного, должны были присутствовать на любом празднике Суини. Слезы грусти вызвал симпатичный коллега-библиотекарь из Йеля, чье уважение к Уильяму Суини чувствовалось даже через историю о последнем разговоре, который случился между ними на прошлой неделе, а плакать от смеха всех заставил Эд Харрис, исполнивший свой этюд «Билл Суини на встрече в Голливуде».

На протяжении всего вечера сестры танцевали, смеялись и пели вместе с музыкантами. Лиза и Триша делали обход. Они бродили от гостя к гостю, благодаря их, слушая истории и принимая соболезнования. Мэгги провела большую часть вечера с Грэем, попеременно то вступая с ним в спор, то агрессивно флиртуя. Триша отыскала Лизу, которая решила передохнуть на веранде, откуда смотрела вниз на толпу, и показала ей на Мэгги, танцующую босиком с соскользнувшей с плеча лямкой от черного длинного платья. Рядом был Грэй, исполняющий собственную версию джиги под ирландскую песню «Скажи мне, мама».

– Она выглядит разбитой, – прокомментировала Триша.

– Завтра она будет совершенно бесполезна и не сможет помочь с уборкой, – огрызнулась Лиза. – Мне вообще-то нужно посадить детей на автобус до лагеря. Я не могу взять все на себя.

– Не переживай. Я позабочусь о ней. Когда она вообще помогала нам с уборкой? Вот серьезно.

Лиза выдохнула, и они обе рассмеялись, вспомнив, что Мэгги всегда пропадала из виду, когда дело доходило до применения физического труда. Когда нужно было выносить мусор, Мэгги сразу же исчезала.

– Но она действительно превзошла себя с этими парусами.

– Я знаю. Она талантлива, если бы только она могла… – Триша не потрудилась закончить свою мысль. Последние десять лет они с Лизой постоянно обсуждали одно и то же, когда разговор заходил о Мэгги. Вместо этого она решила сменить тему: – Ты уже говорила с Грэем? Знаешь, он ведь вернулся. Живет в родительском доме на Харбор-роуд.

– Теперь понятно, почему дом не был выставлен на продажу, когда Каннингемы переехали на юг, – вздохнула Лиза. – Не сегодня. Мне нужно несколько дней, чтобы переварить все это. Только не с ним, только не сегодня.

– Я едва успела поздороваться. Мэгги тут же его утащила. Тебе нужна еще какая-нибудь информация? Я могу немного покопаться.

– Пожалуйста, не надо, – поморщилась Лиза. – У меня теперь совсем другая жизнь.

– И где же эта твоя другая жизнь? – спросила Триша, высматривая Уита. Она тоже чувствовала, что он последние несколько дней постоянно находился в тени, никак не реагируя на потерю тестя. Из-за своей конкурентной натуры она делила мужчин всего на две категории – босс или заклятый враг. Любого парня в колледже или на юридическом факультете она воспринимала как соперника либо в спорте, либо в учебе. Список ее бывших бойфрендов был крайне коротким и несерьезным, за исключением недолгих и неуместных отношений с клиентом, которого она вычеркнула из своей жизни по многим причинам, но не последнюю роль в этом сыграл этический конфликт. Триша никогда не претендовала на то, чтобы разбираться в браке, особенно в браке Лизы, но ее удивило, что Уит не выражал большой поддержки ни жене, ни ее сестрам. Единственным, к кому Уит, судя по всему, испытывал хоть какое-то сочувствие, был пес Джек.

– Он увез близнецов домой час назад, – ответила Лиза, делая глоток пива и ставя стакан на каменную ограду. – Тьфу. Не давай мне больше пить это. – Лиза и Триша некоторое время молча смотрели на танцующих, затем Лиза наконец произнесла: – Кто эта блондинка? Я еще раньше ее заприметила. Мы ее знаем?

Блондинка, о которой шла речь, крутилась под музыку на танцполе, но танцевала сама по себе, без компании. Высокая, худая и подтянутая, густые светлые волосы зачесаны назад, открывая лицо. Элегантные черные брюки и черная шелковая рубашка. На вид ей было столько же, сколько сестрам. Казалось, она всегда находилась вместе с гостями из Йеля; но Лиза видела, как она общалась и с некоторыми соседями. В голове у сестры Суинни не было никаких идей.

Триша покачала головой.

– Не знаю. Лицо выглядит знакомым, но я могла видеть ее на каком-нибудь мероприятии в Йеле. Похоже, что в голове у нее играет «Грэйтфул Дэд» [4], а не братья Клэнси [5], которых исполняет Шон. – Сестры рассмеялись, и Триша вновь перевела тему: – Некоторые гости пришли парами, хотя это не такого рода мероприятие. Но что здесь делает Грэй? Он, скорее всего, узнал об этом от кого-то, потому что я точно его не приглашала.

– Я знаю, Триша. Я на тебя и не думала. – Лизе не хотелось говорить о Грэе. – Только мне кажется, что солистка почти голая?

Музыканты начали исполнять быструю версию «Рожденный бегать», которая заставила всех рвануть на танцпол, потому что никто не мог устоять перед «Боссом». Сестры знали, что это финальная песня. Музыканты и без того уже сыграли все песни из своего репертуара, включая «Давай, Эйлин», которая обычно звучала только на свадьбах.

Мэгги бросила Грэя и, пританцовывая, добралась до Триши и Лизы, схватив их за руки.

– Последняя песня! Бедняги вроде нас должны танцевать. – И, в последний раз находясь в Уиллоу-Лейн, сестры бросились танцевать.

– Будешь булочку? Кто-то из агентов по недвижимости оставил их сегодня утром на крыльце в качестве соболезнований. – Триша протянула Кэпу огромную корзинку с выпечкой. Там была открытка от агентства «Миллер Кромвелл», возглавляемого местной легендой Нэн Миллер. В команду Нэн входила заклятая подружка Мэгги со времен участия в школьном драматическом кружке – Лиза Джерусалем, так что найденные булочки спровоцировали настоящий переполох в семье. Однако в них было большое количество углеводов, необходимых для впитывания вчерашнего виски.

Кэп Ричардсон приехал в Уиллоу-Лейн, чтобы обсудить завещание. Он специально дождался окончания поминок, чтобы приступить к делам.

– Сперва поплачь вволю, – сказал он Трише, которая хотела разобраться с деталями намного раньше, чтобы поскорее вернуться к работе, но Кэп настоял на своем. – Доверься мне. Я проходил через это неоднократно с разными клиентами, а вы для меня нечто большее, чем просто клиенты. Попрощайся с отцом, а потом уже будем двигаться дальше.

И вот время двигаться дальше настало.

Сестры и Кэп собрались в столовой, окна которой выходили на лужайку с водоемом. Все в этой комнате было Кэпу отлично знакомо – настенная роспись, чехлы на стульях, восточный ковер – но этот интерьер всегда приводил его в восторг. Вода искрилась, намекая на наступление лета.

Мэгги и Триша продержались в гостях у Лизы меньше суток. Их накрывали приступы стресса во время наблюдений за тем, как сестра одновременно организует поминки и собирает детям чемоданы в лагерь, к этому добавлялась и ее склонность к разыгрыванию из себя первоклассной хозяйки с тщательно продуманными завтраками и постоянными напоминаниями о том, как правильно пользоваться душем в комнате для гостей. Мэгги подкараулила Тришу в коридоре:

– Мне кажется, будто нас держат в заложниках. Давай просто вернемся на Уиллоу-Лейн. Даже если там бродит призрак папы, мне все равно. Лиза сведет меня с ума.

Лиза была недовольна тем, что сестры предпочли бросить ее ради дома своего детства, но ей нужно было совершить еще один набег на «Олд Нэйви» за зелеными футболками и трусами, так что у нее не было времени спорить.

– Хорошо, но только постарайтесь сохранить там порядок, – попросила она. Это было абсолютно ненужное замечание одной взрослой женщины двум другим взрослым женщинам, но Мэгги и Триша решили пропустить его мимо ушей, чтобы сбежать из-под гнетущей опеки.

Однако в Уиллоу-Лейн порядок в принципе отсутствовал. Требовалось заменить крышу, поменять проводку, покрасить комнаты и переделать полы – и это только цветочки. Лизу раздражало, что Уиллоу-Лейн придется выставить на продажу и агенты по недвижимости уже начинали подбивать к ним клинья.

– Триша, я не понимаю, как ты можешь шутить о булочках и продаже дома. Тебя совсем не расстраивает, что они начали давить на нас всего через неделю после смерти папы?

– Нисколько, – пожала плечами Триша. – Меня бы больше расстроило, если бы они не появлялись, потому что это означало бы, что рынок в упадке. Верно, Кэп?

Юристы общались на своем собственном языке. Для Лизы и Мэгги Кэп всегда оставался доброжелательным дядюшкой; для Триши же он был коллегой и наставником.

– Несколько человек подходили ко мне на поминках с предложениями. Причем сразу с наличными. Хорошие цифры, – ответил Кэп, беря булочку с черникой и кладя ее рядом с чашкой кофе. – Не думаю, что многие вспомнят об этом, но некоторые из них действительно могут позволить себе это место. Нужно было сразу сунуть им что-нибудь на подпись.

Триша и Мэгги громко рассмеялись, но Лиза изо всех сил старалась не улыбаться, представляя, какие предложения могли поступить Кэпу. Ей хотелось выглядеть расстроенной мыслью о продаже семейного дома какому-то пьяному покупателю (они всего несколько часов назад избавились от последних скорбящих, обнаружив пару рыбаков спящими на кожаных диванах в библиотеке). Одни только участки на Уиллоу-Лейн стоили несколько миллионов долларов. Кэп надеялся, что, как только он сообщит все новости – хорошие и не очень, – сестры согласятся, что сейчас не время для сентиментальностей. Эта собственность могла потенциально стать их самым большим активом, и они обязаны были максимизировать ее стоимость. Он надеялся, что они готовы это услышать.

– Ну что, приступим к документам? Это займет какое-то время.

Три сестры подождали, пока новости устаканятся в их голове, затем первой заговорила Триша. Все время, пока Кэп знакомил их с завещанием и финансовыми отчетами, она делала пометки в желтом блокноте. Триша исписала несколько страниц, которые на самом деле сводились всего к нескольким вопросам.

– Итак, наличных очень мало, на доме куча долгов, а рукопись мемуаров, которые папа задолжал своему издателю, находится где-то здесь, но мы не знаем, где именно. Все так?

– Да.

– Ну, по крайней мере, папе хватило ума назначить ответственным за завещание тебя, а не бармена из «Башмака». У тебя широкое представление о возможностях, открытых для его интеллектуальной собственности. Меня интересует вопрос о доходах с роялти. Я не знаю точных цифр, но папа не раз упоминал, что они довольно большие. Он говорил, что, если школьные учителя и профессора колледжей продолжат задавать его книги, мы будем обеспечены на всю жизнь. Что случилось с этими деньгами?

– Отчасти это правда, но, думаю, ваш отец преувеличил, когда сказал, что вы будете обеспечены на всю жизнь. Это небольшая шестизначная цифра каждый год, очень небольшая шестизначная цифра. После того как Лойс вычтет свои комиссионные, на каждую из вас придется меньше ста тысяч в год.

– Вот так сюрприз. Как это могло случиться? То есть я понимаю, что ты не хранитель его казны и это не твоя вина, но как он смог потратить аванс в полмиллиона долларов и зачем так много раз закладывал дом? Пожалуйста, только не говори, что он просто покупал всем выпивку в баре за свой счет. Это именно то, что он говорил маме, когда с деньгами было туго, и мы еще тогда знали, что это ложь.

– Ваш отец разбрасывался деньгами. Он внес залог за свою сестру Фрэнни после развода, оплатил образование Шона. Он вкладывал деньги в несколько схем по быстрому обогащению, которые, очевидно, не помогли ему быстро разбогатеть, и давал в долг друзьям, которые его так и не возвращали. Однажды он одолжил одному джентльмену денег на покупку рыбацкой лодки для бизнеса, а тот умер на следующий год. Биллу не хватило духу взыскивать сумму с его вдовы. Но, как вы знаете, у него была и авантюрная жилка. Он играл в азартные игры. Это стало настоящей проблемой, но он надеялся, что смог с ней справиться, однако ставки на спорт снова втянули его в это дело. Баскетбольные матчи в колледже, футбол. Думаю, он даже делал ставки во время Кубка Америки. Он не распространялся об этом, но за последние несколько лет у него было несколько крупных проигрышей, которые и съели большую часть аванса.

– Он пользовался услугами букмекера? Или ездил в Атлантик-Сити? – Триша достаточно разбиралась в законах азартных игр, чтобы знать, что в Коннектикуте и Нью-Йорке букмекерские конторы были запрещены, зато в Нью-Джерси оставались законными.

– Атлантик-Сити. К букмекерам он не ходил. Он не хотел вновь погружаться в это, но думал, что сможет пережить парочку поездок в Атлантик-Сити.

– Мысль о том, что он проводил выходные в одиночестве в Атлантик-Сити, расстраивает меня больше, чем все потерянные деньги. – Триша не хотела думать, что он мог быть не один, но все же спросила Кэпа: – Были ли у него женщины, которых он содержал?

– Нет. Он бы сказал мне об этом.

– И рукопись. Ты сказал… – Триша заглянула в свои заметки, чтобы зачитать точную цитату, – «она закончена, но ее местонахождение неизвестно». И что папа спрятал ее где-то, потому что хотел, цитирую, «добавить послесловие и внести некоторые дополнения, а затем опубликовать после своей смерти», но ты не думаешь, что он добрался до послесловия. Верно?

Кэп терпеливо относился к расспросам Триши:

– Все верно, хотя я не имел в виду, что он спрятал рукопись. Я уверен, она где-то в его кабинете. Ваш отец говорил, что не готов отдавать ее и предпочел бы, чтобы она была опубликована после его смерти.

– Но почему? Он же всегда любил шумиху.

– Он усмехался, что в этой книге оторвался по полной. Так и сказал – «оторвался по полной». И чувствует себя слишком старым, чтобы отвечать за свои грехи на каком-нибудь радиоинтервью во время промокампании. Изъявил желание, чтобы публикация состоялась только после смерти.

– Жутко слышать от него такое. Казалось, что он вообще никогда не думал о смерти. О чем там вообще?

– Не знаю. Не читал. Не думаю, что кто-то ее видел, но издатель очень жаждет ее заполучить. По крайней мере, так было на прошлой неделе, когда ваш отец отбивался от их звонков, прося дать больше времени. А теперь, после его смерти, они захотят ее еще больше.

– Вы поэтому сказали нам запереть дом в ночь поминок? – спросила Триша, и ее глаза озарились пониманием. Это очень серьезно, такая непредвиденная проблема могла нанести ущерб не только дому, но и всему наследию Уильяма Суини. Посмертные предельно искренние мемуары являлись огромной ценностью и потенциально могли наделать шуму. «Господи, папа».

– Ты не хотел, чтобы люди из издательства что-то вынюхивали там, да?

– Верно. Или кто-нибудь из офиса Лойс Хоппер. Она, может, и его агент, но он точно для нее не на первом месте. Мы должны сделать все на наших условиях и в нужное время. Если вы позволите помочь вам с решением этих вопросов.

– Конечно, Кэп.

После быстрых вопросов от Триши Лиза тихо спросила:

– Кэп, он знал, что болен? Решение прятать книгу до смерти выглядит очень продуманно.

– Думаю, он мог догадываться. В последнее время он упоминал про сердце и внес несколько изменений в свои привычки.

Кэп специально говорил с сестрами расплывчато. На самом деле он был совершенно уверен, что Билл Суини знал о своих проблемах с сердцем, и видел, как тот вел себя гораздо медленнее последние несколько месяцев, но девушки не согласились на проведение вскрытия, так что никто никогда не узнает наверняка.

Наконец заговорила Мэгги:

– Я не понимаю, как так случилось. Я думала, что продажа дома принесет миллионы, а ты говоришь, что мы ничего не получим?

Лиза и Триша тоже думали об этом, но только Мэгги была достаточно отчаянна, чтобы высказать мысль вслух. Мэгги рассчитывала на золотую жилу, ей нужны были эти деньги, чтобы привести в порядок свою жизнь. У нее не было мужа, как у Лизы, или стабильной зарплаты, как у Триши. На ее пути хватало всякого: периодически случающиеся периоды удачи (финансируемые богатыми бойфрендами, щедрыми друзьями или покровителями творческих личностей) и времена, когда она едва сводила концы с концами, полагаясь на доброту своих сестер и совершенно незнакомых людей, например Комиссии по искусству Милл-Ривер, которые в настоящий момент финансировали всю ее жизнь. Даже машина была подарком отца, хотя это то, что женщина в тридцать четыре года вполне должна позволить себе купить сама. Или, по крайней мере, взять в аренду. Но когда Мэгги вернулась домой в прошлом году, Биллу Суини достаточно было одного взгляда на нее, чтобы сказать:

– Я куплю тебе машину. Какую ты хочешь? – Он был огромным поклонником широких жестов.

Мэгги надеялась, что благодаря наследству ей удастся приобрести крошечный домик на Мартас-Винъярд или Ки-Уэсте, или, на худой конец, в Остине, если это окажется единственным, что она сможет себе позволить. В общем, таких новостей она точно не ожидала и разрывалась между проклятиями и рыданиями.

– Как такое возможно?

На этом моменте вмешалась Триша, которая обычно приходила на помощь, когда Мэгги слишком несло:

– Послушай, мы найдем рукопись и тем самым избавимся от возможных судебных разбирательств и денежных неустоек. Если аванса больше нет, мы обязаны отдать рукопись или каким-то образом вернуть деньги, например продажей дома. Как только мы с этим разберемся, все будет в порядке в финансовом плане, так ведь, Кэп? – Он кивнул. – Дом не потерял в цене?

Кэп покачал головой:

– Не потерял. Конечно, на нем много долгов, но можно выжать из продажи немного денег, если установить хороший ценник.

Триша это понимала.

– Тогда мы продаем дом как есть и не ставим заоблачных цен. Посмотрите вокруг. Это место – полная развалюха. Какой-нибудь финансовый магнат будет не прочь завладеть этой площадью, чтобы построить комплекс, и точно заплатит немало, чтобы добиться желаемого. Дом не внесен в реестр исторических зданий, так что давайте не поддаваться эмоциям и не пытаться найти покупателя, который захочет сохранить Уиллоу-Лейн из уважения к папе. Давайте выжмем из ситуации все, что в наших силах. – Триша кивнула в сторону Лизы, зная, что та будет недовольна. – И давайте посмотрим правде в глаза: мы можем получать доход от продажи книг и, возможно, других штук типа продажи прав на экранизацию. Всех это устраивает?

Мэгги с трудом сдерживала слезы, а Лиза была погружена в собственные мысли. «Как мы позволили такому случиться?» Уит бы сейчас глумился над ней, услышав подобные новости. Он постоянно говорил Лизе, чтобы та заставила отца отдать все свои финансы под ее контроль, опасаясь, что Билл Суини сделает именно это – разбазарит капитал и наличные. Банкиром Билла Суини выступал далеко не финансовый гений, а просто приятель по парусному спорту, который работал в местном банке, больше известном своим очаровательным историческим зданием, нежели эффективным управлением активами. «Я уверен, однажды нам придется возвращать долги твоего отца», – говорил Уит практически после каждого семейного ужина.

– Почему тогда папа не продал дом, если ему нужны были деньги?

– У вашего отца было много недостатков, но он знал о них. Он чувствовал, что если продаст дом, то тут же потратит все деньги. Дом был частью вашего наследства, и он не хотел рисковать им.

– Господи. Разве это не полная жесть? – воскликнула Триша. – Его лучшим качеством было то, что он решил не рисковать собственной крышей над головой. Ну спасибо, Билл!

Все четверо рассмеялись. Это было правдой. В голове гениального Уильяма Суини царил чертов бардак. Смех перерос в фырканье. Ох, знали бы люди.

Когда сестры пришли в себя, Лиза спросила:

– В завещании упоминается Джулия?

– Рад, что ты спросила. Жизнь вашего отца была застрахована на вполне приличную сумму благодаря работе в Йеле. И единственным бенефициаром является Джулия Руис.

– «Приличную» – это сколько? – Мэгги обязана была спросить, потому что копить обиду было у нее в крови.

– Двести пятьдесят тысяч долларов. – Сестер еще больше рассмешил тот факт, что домработница получит нормальную долю наследства, вполне заслуженного, в то время как им придется разбираться со всеми отцовскими проблемами.

Лиза сказала, что Джулия будет точно шокирована, но использует деньги с умом.

– Джулия рассказывала мне о своей двоюродной сестре, которая посвятила двадцать пять лет семье из пяти человек из Саутпорта, начиная с крещения первого ребенка и заканчивая проводами в колледж последнего, только чтобы в финальный рабочий день получить подарочную карту в аптеку и два пакета со старой одеждой. Возможно, она рассказывала об этом и отцу. Я рада за нее. Она это точно заслужила. Ей пришлось несладко последние пятнадцать лет. Но она была рядом.

– И мы тоже, – заныла Мэгги. Снова раздался смех.

«Их черный юмор сослужит им хорошую службу», – подумал Кэп, собираясь сбросить на сестер Суини самую большую бомбу.

– Как вы знаете, ваш отец был мужчиной во всех смыслах этого слова. Он прожил жизнь одновременно насыщенную и сложную, результатом чего стали блестящие сочинения и непростые отношения с окружающими. Пока вы переживаете его смерть, я должен рассказать об еще одном нюансе. Около месяца назад до меня дошли сведения о том, что у вашего отца был ребенок вне брака с вашей матерью. – Кэп сделал паузу, чтобы сестры смогли свыкнуться со сказанным. Неизвестный до этого момента ребенок, рожденный вне брака. – И я обязан рассказать вам о ребенке как с юридической, так и с моральной точки зрения. Где-то на земле есть ваша сводная сестра, и вы должны об этом знать.

Наступил момент тишины. Мэгги заговорила первой, вновь начав с денежного вопроса:

– Вы серьезно? Что еще принесет нам сегодняшний день? Со сколькими еще людьми нам придется делиться деньгами?

– Какого черта… – пробормотала Лиза.

– Кто этот человек? И как ты об этом узнал? – спросила Триша.

Все сестры по очереди задались этим вопросом, после чего Лиза сказала:

– Только не говори, что это ребенок одной из его аспиранток.

Сестры содрогнулись при мысли о том, что их семидесятилетний отец обрюхатил одну из студенточек, смотрящих на него широко распахнутыми глазами.

Кэп понимал их панику.

– Нет, ребенок, о котором идет речь, не новорожденный. На самом деле она старше всех вас. Билл Суини – биологический отец мисс Серены Такер. – Он вновь сделал паузу, чтобы до сестер дошло, кто это. – Как вы помните, семья Такер жила по соседству, в голубом доме голландского типа, с которым вы делили живую изгородь. Похоже, что ваш отец и Берди Такер какое-то время были близки, результатом чего стала мисс Такер, которой сейчас тридцать восемь лет.

Триша, будучи адвокатом, сразу перешла к сути дела:

– Имеет ли она право на какую-то часть имущества?

– Ваш отец действительно назвал ее равноправной владелицей части недвижимости, так что она должна будет получить четверть выручки от продажи дома.

– А что насчет интеллектуальной собственности?

– На это у нее прав нет. Лишь вы трое являетесь прямыми наследницами всех работ вашего отца, начиная от книг и статей и заканчивая наработками сценария, который, насколько я знаю, лежит у него в столе. Небольшой процент денежных средств от доходов с продаж интеллектуальной собственности также полагается его сестре Фрэнни, но это всего пять процентов, и у нее нет права голоса. Что касается новоиспеченной наследницы, то исполнителем будет человек, не связанный с вами семейными узами, что упростит это дело.

– Спасибо за то, что предусмотрел это, Кэп. Я уверена, что здесь не обошлось без твоего влияния, – сказала Триша, на что Кэп кивнул.

Лиза была больше сосредоточена на имени, нежели на законе.

– Стойте, Серена Такер? Она же была на поминках. – Она еле подбирала слова. – Триша, это же она, та блондинка, которая танцевала одна весь вечер. Высокая и худая.

В голове Триши зажглась лампочка.

– Та самая, которая вот так пьяненько раскачивалась на танцполе?

В этой ситуации не было абсолютно ничего веселого, но Мэгги не сдержала смешок, взглянув на довольно точную пародию Триши. Мэгги тоже видела эту пьяную девушку на танцполе. Затем до Триши дошло:

– Папа спал с Берди Такер? Как это возможно? Она была такой, такой… загорелой. Помните, она всегда только и делала, что играла в теннис. Думаю, я никогда не видела ее в чем-то, кроме теннисной юбки «Ральф Лорен».

И это правда. Упоминание Берди Такер тут же вернуло их в то лето, когда мама записала девочек в теннисный лагерь. Лагерь проводился в загородном клубе и считался неким обрядом посвящения для многих местных детей, чьи родители верили, что хорошая подача может обеспечить им счастливую жизнь. Мэйв Суини не была одной из таких матерей, предпочитая теннисному клубу пляж, спортивные занятия в клубе мальчиков и девочек Америки, гуманитарные науки и прикладное искусство, но ее подруга Эмми, которая желала добра, но видела лишь один путь к успешной жизни, уговорила ее записать Лизу и Мэгги на теннис. Товарищи по лагерю постоянно напоминали сестрам, что они не были «настоящими членами» этого объединения, то есть шкафчики в раздевалке не передавались по наследству и не были спонсированы вложениями в клубные акции.

Лиза и Мэгги, которым тогда было четырнадцать и двенадцать соответственно, ненавидели каждую минуту занятий. Под палящим солнцем с них сходил седьмой пот, а мамочки сидели у бассейна, попивая чай со льдом и коктейли. Единственной причиной, по которой сестры не взбунтовались окончательно, был профессиональный теннисист Джон Уилтон, парень с растрепанными каштановыми волосами, в футболках с эмблемой колледжа Коннектикута, разъезжающий на бордовом «Саабе». Лиза и Мэгги могли говорить о нем бесконечно. Плюс ко всему в конце дня всем раздавали фруктовое мороженое.

Такеры были постоянными посетителями кортов загородного клуба, либо играя и беря частные уроки, либо попивая коктейли во внутреннем дворике. Лиза вспомнила Серену Такер, которая была на несколько лет старше сестер Суини и куда лучше играла в теннис, вспомнила, как Серена тусовалась в теннисной будке и флиртовала с Джоном, пока тот натягивал ракетки; то же самое делала и ее мать, Берди Такер, так что они выглядели как соперницы. И это та женщина, с которой спал их отец?

Теперь Лиза состояла в этом же клубе и записывала своих детей на те же уроки.

Голос Мэгги слегка дрогнул, когда она сказала:

– Мама же была тогда такой красивой, здоровой. Как он мог с ней так поступить? И тем более с кем, с этой совершенно типичной женщиной из пригорода?

Лиза и Триша молчали. Сроки этого романа, если его можно так назвать, поразили их. Их отец изменял своей молодой, красивой жене – не больной или умирающей жене, и даже не после того, как Мэйв умерла – к этому они отнеслись бы с пониманием, да впрочем, если бы сестры были честны с самими собой, они и без того закрывали на подобное глаза, зная, что это происходило с разными женщинами на протяжении многих лет. Но чтобы их отец изменял молодой, прекрасной жене-поэтессе, собственной музе, с этой чопорной мамашей, живущей по соседству и постоянно кричащей на сестер Суини, чтобы они шли по тротуару, а не по середине улицы, так и так ведущей в тупик? Такого они и представить себе не могли.

Кэп ответил так, как мог только он:

– Ваш отец был человеком, который постоянно искал новые впечатления, ему не нравилось плыть по течению. Он не загадывал наперед, ну если только в собственных сочинениях. В его жизни часто все менялось от одного мгновения к другому.

– Он рассказывал тебе о Серене? – Триша вернулась к делу.

– Нет, Серена сама пришла ко мне где-то месяц назад. Она сделала почтовый ДНК-тест. Когда результаты пришли, она получила дополнительное электронное письмо, которое показало, что ее ДНК на 99,9 % совпадает с ДНК некой Суини из Саутпорта, штат Коннектикут.

– Какой идиот будет сдавать эти тесты и разбазаривать направо и налево свою ДНК?

– Например, я, – сказала Мэгги, поднимая руку. – Пожалуйста, не злись. У меня была паника, что я заболею раком молочной железы, как мама, и я хотела проверить, есть ли у меня какая-либо генетическая предрасположенность.

– Так сходила бы к врачу, а не обращалась бы к комплектам всеобщего доступа, – вмешалась Лиза. – Ладно, не думаю, что проблема в этом. Пусть Кэп расскажет нам все, что нужно знать.

– Я понимаю, что это грустные новости, но Лиза права. Некоторые детали не имеют большого значения, но какие-то очень важны. Для начала, эти ДНК-тесты действительно имеют силу в суде, так что, если вы решите оспорить права Серены в отношении завещания, есть вероятность, что вы потеряете и свою долю недвижимости. – Кэп сделал паузу, чтобы до всех дошло. Судебная тяжба не избавит их от этого бардака. Затем продолжил: – Серена Такер родилась в мае 1982 года. Я не знал ничего об этих отношениях до прошлого месяца, когда мисс Такер сама пришла ко мне. Вам стоит кое-что узнать о ней: она умная и внимательная, одинока, детей нет, так что нет и других родственников, которые могли бы на что-то претендовать; опытный журналист-исследователь в Вашингтоне. Работала в «Зэ Поуст», затем в «Слэйт», а теперь на политическом портале «Стрэйт Ап».

– Я слышала ее в некоторых подкастах «Стрэйт Ап». Я слушаю их все время, и она там нередко появляется. Она действительно умная, – произнесла Триша так, будто бы это было чем-то плохим. – Но я слышала, что у «Стрэйт Ап» сейчас финансовые проблемы. У них заканчивается финансирование. О-оу, это плохой знак.

Лиза и Мэгги решили не спрашивать, откуда Триша знает столько всего о начинающей медиакомпании, посвященной политике, о которой они никогда даже и не слышали. Триша всегда как губка впитывала новую информацию и запоминала имена и сведения с поразительной точностью. Это делало ее хорошим адвокатом, но ужасным собеседником. Ей было нелегко сдерживать свое всезнание.

– И почему это плохо? – спросила Мэгги, явно не улавливая суть.

– Серене нужны деньги или громкая история, так как она может остаться без работы хоть завтра, – объявила Триша тоном новостного репортера.

Кэп поспешил вступиться:

– Я бы описал ее как уравновешенную и сдержанную. Она довольно долго никому ничего не рассказывала, но потом поговорила с матерью, которая подтвердила родство с вашим отцом. И только потом пришла ко мне.

– Жутко, что она была на поминках. Мне некомфортно от одной мысли, – поежилась Мэгги, про себя больше думая о том, что она заметила Серену на поминках благодаря сногсшибательному наряду в том дерзком преппи стиле, который сама Мэгги никогда бы не смогла себе позволить. Мэгги имела формы; Серена же была худой, как тростинка, и обладала тем, что Мэгги любила называть «идеальными европейскими чашечками». Мэгги завидовала ей, понятия не имея, кто она такая, теперь же, от мысли, что они сводные сестры, в ее голову закралась детская ревность. – Не понимаю, что она о себе возомнила?

– И что ей нужно? Она сказала, что ей нужно? – спросила Триша, убежденная, что в деле имеется скрытый мотив.

Кэп продолжил:

– Пока мы разговаривали, у меня не сложилось такого ощущения, что она чего-то хотела, кроме как повидаться с отцом, если он этого захочет. Она не упоминала о деньгах или о чем-то таком.

– Бред сивой кобылы. Извини, Кэп, но время она выбрала странное, – огрызнулась Триша. – Так она встретилась с отцом? Он, скорее всего, знал, что она от него. Учитывая, что они были нашими соседями на протяжении тридцати пяти лет.

Лиза, которая до этого момента сохраняла молчание, наконец сказала:

– Возможно, они переспали всего один раз. Мы даже не можем быть уверены, что папа помнил о ночи, проведенной с Берди Такер.

Такое было вполне возможно. Если верить рассказам на поминках прошлой ночью, главным ингредиентом любого сборища в Уиллоу-Лейн всегда был алкоголь, в огромных количествах. Может, и ситуация с Берди Такер произошла в одну из таких вечеринок.

Кэп осторожно продолжил, так как эта часть истории показывала его старого друга не в самом хорошем ключе:

– Поговорив с вашим отцом о Серене, могу сказать одно: он помнил об их связи; он утверждал, что не знал, что ребенок от него; и он не захотел встречаться с Сереной. О последнем она пока не знает. Честно говоря, я тянул время, надеясь, что ваш отец передумает. Я предложил добавить данный пункт в завещание в качестве признания ее своим ребенком хотя бы после смерти. Билл довольно быстро согласился. А потом он умер, и, как и вы, я был очень удивлен, увидев ее на похоронах. Но не сильно. Она очень хотела узнать больше о вашем отце, о своем отце. И о вас троих.

Сестры Суини задумались над сказанным Кэпом. Если их отец был спонтанным человеком, не планировавшим свою жизнь наперед, почему он не захотел увидеться с Сереной? Неужели ему было не интересно увидеть, к чему привела случайность 1981 года? В итоге Лиза произнесла вопрос, который висел на языке у многих:

– Кэп, чем он объяснил нежелание видеться с ней?

Кэп взглянул на лица трех молодых женщин, которых он очень любил.

– Он сказал, что встреча со взрослой Сереной Такер, которой он не уделял внимания в детстве, лишь напомнит ему обо всех неудачах, которые он потерпел в своей жизни. Он сказал, что разговор с ней сейчас разобьет ему сердце.

Никому из сестер Суини не хотелось строить из себя «доктора Фила», как называла это Мэгги, и бежать навстречу с потерянной сестрой со слезами на глазах.

– Возможно, такая новость была бы чем-то положительным для некоторых семей, но не для нашей, – заметила Лиза.

Триша поддержала ее:

– Предлагаю действовать с осторожностью.

Кэп предложил для начала провести официальную встречу вместе с адвокатом. Сестры согласились, и Кэп пообещал, что все устроит.

Когда Кэп ушел, было уже больше пяти часов, или, как сказала Мэгги, наливая себе бокал вина, «время для розэ». Сестры чувствовали себя истощенными морально и физически, учитывая последние четыре дня, состоящие из скорби, планирования и решения тяжелейших вопросов. Они уже обсудили «следующие шаги», как выражалась Триша, касательно «ситуации с Сереной». Завтра они подумают над планом по поиску рукописи и выставлению дома на продажу, но прямо сейчас каждой из них требовалось время, чтобы переварить все то, что рассказал Кэп.

Триша, обычно самая рассудительная из сестер, была вне себя от ярости. Даже самые взвешенные ответы Кэпа не смогли ее успокоить, поэтому, как только он ушел, она вновь начала закипать.

– Я не могу поверить. Я просто не могу в это поверить, – твердила Триша в десятый раз с тех пор, как они узнали о Серене. – Я так зла на отца за то, что он свалил это на нас вот так. «Привет, девочки, мы в ужасной финансовой ситуации. Ах да! Я говорил вам о внебрачном плоде любви? Кстати, ей принадлежит четверть дома».

– Не называй ее «плодом любви». Пожалуйста. Берди Такер не из тех женщин, которая вынашивает «плоды любви», – поморщилась Лиза. – В последний раз, когда мы виделись, она орала на кассира в «Стоп энд Шоп» из-за отсутствия крем-фреша. Она ужасный человек. Меня тошнит при мысли о том, что она когда-то общалась с мамой.

– Меня тоже. Я не могу не видеть перед собой мать, размышляя о ситуации с ее дочерью. Но нам придется. – Триша ходила туда-сюда по веранде; решения приходили быстрее, когда она находилась в движении.

– Мы ничего уже не исправим. Это случилось давным-давно, так что нам придется работать с последствиями, – внесла свою лепту Мэгги голосом инструктора по йоге.

– Нам? Вообще это не наши проблемы. Это проблема папы и Берди Такер. Я в принципе не понимаю, почему мы должны разбираться с последствиями. Я не нуждаюсь в новых родственниках.

– Это жестоко. Мы же даже не знаем эту девушку.

– Когда мама умерла, Берди Такер уже на следующий день заявилась к нам на порог. Я открыла ей, пока все остальные спали. И она стояла там в своем термокостюме, с огромной головкой бри и теми крекерами в зеленой баночке.

– Вафли «Бремнер», – вспомнила Лиза. – Разумеется, нет лучшей еды для успокоения, чем бри и вафли «Бремнер».

– Я знаю. Она вручила мне сыр и эту банку и попыталась прорваться в дом. Она палец о палец не ударила, чтобы помочь нам, пока мама была больна, но как только она умерла, Берди вдруг понадобилось выразить свои соболезнования. В 8 часов утра. И с чего она решила, что папе или кому-то из нас понадобится бри? Я не впустила ее. Мне было пятнадцать, и она набросилась на меня, называя меня бесстыжей или типа того. Ей не было жаль маму. Теперь, понимая, что там происходило за закрытыми дверями, мне кажется, что она в тот момент хотела наконец-то рассказать папе, что Серена – его ребенок, – вздохнула Триша. – Это так ужасно.

– Я согласна с Тришей. Как я объясню все это близнецам? Или родственникам мужа? Да вообще кому угодно из знакомых? Вы обе уедете через пару дней, но мне-то здесь жить, – сетовала Лиза. – Грядет самый настоящий скандал. Это плохо отразится на моей семье.

– Но это не вина Серены, – напомнила Мэгги.

Сестры замолчали. Они знали, что Лиза права; ей придется взять на себя основную тяжесть социальных последствий такой новости, но также они были согласны и с Мэгги: их злоба направлена не на того человека.

– Давайте, по крайней мере, обрадуем Джулию хорошими новостями, – вздохнула Лиза. – Я позвоню ей и договорюсь, чтобы она пришла к нам, и мы сможем рассказать ей все вместе. Она уже отослала мне десяток сообщений, спрашивая, все ли в порядке, но, думаю, она единственная, кто все еще не может оправиться. И я еще хочу порекомендовать ей нашего финансового консультанта, чтобы она не отдала все деньги своей семье. Она всегда выручает своих племянников, которым нужны новые тормоза, или двоюродного брата, потерявшего работу, а я хочу, чтобы деньги остались у нее в качестве финансовой подушки.

– Да, хорошая идея. Она прислушается к тебе, – кивнула Триша, вставая из-за стола. – Я на пробежку. Нужно привести мысли в порядок.

– Уверена, что не хочешь вместо пробежки выпить вина? – спросила Мэгги, наливая себе очередной бокал.

– Сначала пробежка, – ответила Триша. – Но прибереги немного для меня.

Лиза тоже предпочла отказаться.

– Боже, прекрати. Это розэ, а не текила. Это едва ли можно назвать алкоголем.

– Я поеду к себе. Нужно рассказать обо всем Уиту, прежде чем он снова уйдет завтра утром.

Она боялась возвращаться домой и встречаться лицом к лицу с мужем. Семья Уита вела вполне спокойный образ жизни и всегда имела четкие ожидания и предсказуемые результаты. Джонсы никогда не скандалили, у них не могло возникнуть никаких неожиданных родственников, появившихся в результате интрижки, и Уита это устраивало. Не было необходимости заботиться о репутации, потому что их семейное древо представляло собой длинную и солидную историю о накоплении богатства и о том, как держаться подальше от прессы. Все, что сегодня рассказал им Кэп, могло стать проблемой для Уита.

Лиза только сейчас начинала понимать, как может измениться ее жизнь после смерти отца. Полуразрушенное имение, свалившаяся как снег на голову сестра, и это еще не считая возвращения Грэя Каннингема, поселившегося по соседству. Лиза была старшей из сестер. Она наслаждалась этой ролью и подходила к ней со всей ответственностью. В прошлом она всегда решала все проблемы. Теперь же эта позиция рушилась на глазах: Серена на два года старше Лизы. Теперь она – самая старшая из сестер Суини.

Телефон завибрировал: пришла эсэмэска от Уита. Он писал, что, поскольку она не пришла домой в пять, как обещала, он уехал играть в гольф. Может, она хочет встретиться с ним в загородном клубе на ужин?

Образ Берди Такер в ее кроссовках «Эллесс» и с коралловой помадой на губах тут же промелькнул в голове у Лизы. Нет, ответила она; она не была готова идти в клуб сегодня. «Без проблем, поешь в баре», – написала она Уиту, зная, что именно этого разрешения он и добивался. Им обоим только на руку, что она отказалась. Лиза повернулась к Мэгги:

– Знаешь что? Думаю, я все-таки выпью бокал вина. Нет причин спешить домой.

Серена Такер не была первоклассным танцором. Она умела играть на флейте, отбивать вполне неплохой удар справа и писать сильные вступительные абзацы, но любой ее выход на танцпол требовал значительного количества алкоголя. Так и случилось этой ночью. Она явилась на поминки Уильяма Суини, преисполненная уверенности и любопытства, с полной решимостью заявить о себе, но примерно в середине второй хвалебной речи, стоило ей услышать перечисление литературных наград и достижений и похвалу от других писателей, ее бравада рухнула. К тому времени, как отовсюду послышались тосты и Уиллем Дефо предложил ей рюмку виски, она с благодарностью ее приняла, затем быстро последовала вторая. После этого танцы показались хорошей идеей и, возможно, единственным способом пережить остаток вечера, слившись с беснующейся толпой вместо того, чтобы стоять в стороне и наблюдать, что обыкновенно было вполне в ее стиле.

Сейчас же Серена сидела в баре отеля «Деламар», надеясь, что клюква с минералкой выведут из ее организма остатки похмелья и снимут стресс, который копился внутри ее с момента приезда в Саутпорт. Поминки. Виски. Уиллем Дефо. Она была рада, что вернулась в отель, поймав попутку вместе с другими скорбящими, направлявшимися на железнодорожный вокзал. Пройдя пешком полмили от станции до отеля, она быстро вырубилась, стоило залезть в кровать с балдахином и опустить голову на подушку. Роскошный отель был элементом расточительства, но Серена время от времени позволяла себе такую блажь, ведь для этого и существовали трастовые фонды, а качественная простыня и горячий душ стоили своих денег. Она провела утро в постели, глотая ибупрофен и разыскивая странички всех вчерашних гостей, чтобы убедиться, что в социальных сетях не появилось ее постыдных фотографий. Их действительно не нашлось. Очевидно, никто не хотел делиться прощальной ночью с широкой публикой. «Вот для чего нужны настоящие друзья», – подумала Серена.

После долгого душа она битый час читала в социальных сетях памятные сообщения с хештегом #УильямСуини: от президента, наградившего его Президентской медалью свободы, и известных писателей и редакторов, вспоминавших свое первое знакомство с работами Суини, до студентов, впервые открывших для себя его творчество. Ей пришлось оторваться от компьютера, чтобы отправиться на обед в деревню – сэндвич с индейкой, овсяное печенье и диетическая кола, все как обычно. После прогулки до гавани и обратно разум Серены прояснился, и она стала мыслить четче. Она ощущала нечто странное, гуляя по городу и проходя мимо домов друзей семьи – Уиндхэмов, Силлов, Ванкерков – и вспоминая, что она воспитывалась здесь, зная себя лишь наполовину, и только сейчас она обрела целостность. Довольно важное открытие. Есть ли на свете люди, которые испытывали нечто подобное?

Она оглядела бар отеля в поисках знакомых лиц, но Саутпорт изменился с тех пор, как она была ребенком. Изменились не люди, которых привлекал город – хорошо образованные, с традиционными взглядами, привыкшие ездить на работу в Нью-Йорк, но предпочитавшие жизнь в пригороде, – а люди в целом. Многие ровесники родителей Серены продали свои огромные дома на первой береговой линии и переехали в модные квартиры или в места с более теплым климатом. Оглядывая бар, Серена заметила, что лица изменились, но мода словно застыла во времени. Да здравствуют темно-синие блейзеры, которые носили как мужчины, так и женщины!

Серена подозвала официанта, чтобы заказать чашку супа. Это должно вернуть ее к жизни, вот только к какой?

С тех пор как шесть месяцев назад Серена обнаружила свою связь с семьей Суини, она успела подвергнуть сомнению примерно 98 процентов решений, которые когда-либо принимала в своей жизни, включая решение забрать подарочный сертификат на проведение ДНК-теста. Этот сертификат она выиграла на праздничной вечеринке в офисе. Та ночь была знаковой для «Стрэйт Ап»: запуск прошел отлично, отзывы были положительными, а деньги текли рекой, к чему молодые журналисты еще не успели привыкнуть, а опытные уже успели позабыть.

– Прям как в старые добрые времена, когда люди еще читали газеты, – сказал один репортер, поднимая тост за то, как им повезло запустить «Стрэйт Ап», набирающий популярность сайт, в нужное время.

Работавших в издании журналистов переполняла решимость рубить правду по всем фронтам: от политики до бизнеса, от спорта до творчества. Команда состояла из умных людей со связями, которые умели подсыпать перчинку. Сайт финансировался анонимным источником, но ни для кого не было секретом, что золотая девочка биотеха Кэти Макфарланд контролировала все финансы; по крайней мере, до тех пор, пока ее чудо-метод обследования не объявили мошеннической схемой, так что теперь она находилась под федеральным расследованием. Если «Стрэйт Ап» не найдет себе нового покупателя, сайт будет закрыт уже ко Дню труда, а все журналисты, включая Серену, верившие в свою миссию и оставившие стабильную работу в более авторитетных изданиях, останутся без средств к существованию.

Но в ту ночь, во время вечеринки в штаб-квартире компании в модном районе Шоу в Вашингтоне, в жизни Серены все было гладко. Работа мечты, любимый мужчина, с которым она встречалась уже несколько месяцев и которому тоже нравилась, даже несмотря на то, что проходила через ужасный развод. Плюс ко всему она наконец-то нашла путного парикмахера в Вашингтоне, который действительно разбирался в укладках для длинных волос, что довольно тяжело сыскать в столице коротких стрижек. Когда она выиграла свой приз в лотерее, ее редактор Джон, блестящий журналист из Бруклина, окончивший колледж Нью-Йорка и ставший руководителем почитаемой новостной организации, пошутил, что она наконец-то получит доказательства, что на сто процентов принадлежит к роду белых англосаксонских протестантов. Серена чересчур громко и долго смеялась, виной чему были выпитый мохито и тот факт, что она была влюблена в Джона еще с тех пор, как они вместе работали в «Зэ Поуст».

Родословная Серены действительно казалась безупречной. Она была единственным ребенком Митчелла и Ребекки «Берди» Такеров, ранее проживавших в Саутпорте, штат Коннектикут, а теперь поселившихся в Хоуб-Саунде во Флориде. Ее отец, уроженец Уильямса, владел небольшой страховой компанией, которую основал его дед на рубеже двадцатого века, а мать, Берди, была родом из Вассара и возглавляла правление известной библиотеки Пекуот, а также являлась победителем множества чемпионатов по теннису на протяжении 1980-х и 90-х годов, однако ее путь к вершине был остановлен травмой плечевого сустава, который не спасла даже операция Томми Джона. Митчелл коллекционировал электропоезда и превратил чердак в свою святыню, построив там гигантскую альпийскую деревню с железнодорожными путями, швейцарскими шале и коровами, пасущимися на лугах. Берди была более чем счастлива, не докучая ему, когда он играл со своими поездами. Митчи и Берди общались друг с другом лишь по необходимости и с предельной вежливостью, что делало их идеальной парой.

Серена была послушной во всем и не задавала лишних вопросов. С отличем окончила академию «Грин Фармс», защитила диплом по компаративистике в Вассаре и окончила магистерскую программу в Колумбийской школе журналистики. Она играла в теннис и каждое лето в начале августа проводила две недели в лагере в Нантакете без каких-либо возражений, хотя ей и было скучно оттого, что каждый год она делает одно и то же с одними и теми же людьми. Мать Серены всегда называла ее «серьезной девушкой», отчасти потому, что та всегда предпочитала слушать радио и смотреть новости, а не бегать по вечеринкам или за симпатичным парнем. Мать никогда не считала ее достаточно общительной и была расстроена, когда Серена отказалась участвовать в бале дебютанток, вместо этого уехав в Прагу по программе обучения за границей.

После окончания магистратуры Серена должна была стать продюсером утренних шоу – именно такую идеализированную картинку Нью-Йоркской жизни мечты рисовала перед собой ее мать, работавшая раньше помощником продюсера на «Эн-би-си Ньюс», но вынужденная бросить работу из-за замужества и материнства. Берди, полная решимости обеспечить дочери карьеру, которую сама не смогла получить, выбила ей место через знакомую. Дочь ее соседки по комнате в колледже работала продюсером на «Утреннем шоу», и Берди организовала для двух девушек ужин, убежденная, что Серена сумеет произвести должное впечатление и будет обеспечена на всю жизнь, а обеспеченная жизнь в ее представлении непременно включала в себя стильный лофт в Челси, где дочь будет жить в течение рабочей недели, а летние выходные проводить в Саутпорте. Поработав несколько лет и обеспечив себе должность продюсера, Серена будет готова к замужеству и детям, не потеряв при этом способность отбивать удар справа и завидную физическую форму. Берди видела будущее дочери как на ладони, и оно ее устраивало.

Но Серена удивила родителей, устроившись после окончания учебы на гораздо менее гламурную работу в Вашингтоне. Заинтересовавшись политикой в колледже и увлекшись изменившимся после 11 сентября глобальным ландшафтом, Серена устроилась репортером по вопросам национальной безопасности в «Вашингтон пост», освещающим работу Пентагона с целью информировать и просвещать американскую общественность, что заставляло Берди отвечать всем знакомым: «Она работает в той либеральной газетенке. Вряд ли протянет там более шести месяцев». За пятнадцать лет работы Серена сумела сделать солидную карьеру журналиста, проведя несколько лет в Гаагском бюро и освещая проблемы международного правосудия, прежде чем перейти в «Слэйт», где занялась сюжетами о Госдепартаменте. Вашингтонская тусовка устраивала Серену, являясь одновременно разносторонней и очень дружелюбной. Ей никогда не приходилось выходить за пределы своей зоны комфорта.

В «Стрэйт Ап» она сосредоточилась на вопросах пересечения дипломатии, национальной безопасности и прав человека, что было своего рода профессиональным вызовом и приносило личное удовлетворение. Серена превратилась в постоянную гостью некоторых политических подкастов и выражала взвешенную и четкую позицию, что уравновешивало беснования ведущих.

Для Берди, которая сомневалась, что написание статей для веб-сайта было серьезным шагом в карьере, участие Серены в подкастах еще раз доказало, что дочь застопорилась в своем развитии (как сказала Берди в своем бридж-клубе: «Раньше она хотя бы была журналисткой, а теперь ее называют блогером или подкастером. Все образование коту под хвост…»). Личная жизнь Серены разочаровывала мать едва ли не больше, чем ее профессиональные успехи.

В течение восьми лет, пока Серена строила карьеру, она жила с другом-репортером по имени Бен Коэн в отреставрированном доме в Джорджтауне недалеко от Думбартон-Оукс, жилье это она смогла приобрести благодаря трастовому фонду, открытому для нее бабушкой по отцовской линии. (Одно дело – работать журналистом; другое дело – жить как журналист. Серена держала свою личную жизнь в секрете от большинства своих коллег, но она включала в себя качественный кашемир, французское вино и дорогостоящий отпуск, а также должность в совете директоров нескольких благотворительных организаций, что обычно было недоступно для представителей прессы.) С Беном ее не объединял ни штамп в паспорте, ни обязательства, ни дети, ни даже кошка, и Серена была не против такого сожительства. Бен мог поднять ей настроение и никогда не давил, требуя от нее взаимности. Серена нравилась Бену за ее принципиальность и сосредоточенность – отнюдь не те качества, которые выделялись на сайтах типа «ОкейКупидон». В общем, с Беном Серена чувствовала себя в безопасности. Они говорили о работе, Вашингтоне и еще немного о работе, постоянно заказывали еду из ресторанов и смотрели вместе «Си-эн-эн» и «Фронтлайн».

Семья Такер оказалась не в восторге от того факта, что Бен еврей, поэтому трудно было представить, что все это закончится красивой свадьбой под зелено-белым тентом в полосочку на заднем дворе дома Такеров в сопровождении группы Лестера Ланина, но тем не менее в те редкие визиты, когда Бен приезжал в Саутпорт на выходные, Берди изо всех сил старалась вести себя подобающе, а отец, в то время уже вышедший на пенсию, практически не участвовал в обсуждениях, если они не касались поездов, страховки или его героя Джорджа Уилла, так что его вклад в общение был минимальным. Некоторые выходные скорее ощущались как месяцы.

Когда Бен съехал, шокировав Серену заявлением о том, что ему пора найти хорошую еврейскую девушку, на которой он мог бы жениться и с кем мог бы создать семью, ей было уже тридцать пять. Она искренне надеялась, что он шутит, пока тот собирал свою коллекцию пластинок, в которой было много джаза и мало чего-то, чему можно подпевать, однако поездка домой в Скарсдейл на девяностолетие бабушки правда убедила Бена в том, что ему нужно серьезно отнестись к своему будущему, найдя себе более заботливую девушку, и желательно менее блондинистую.

– Думаю, мне нужен кто-то, кто… лучше понимает мое происхождение, – объяснил Бен, пытаясь не встречаться глазами с Сереной. Год спустя в «Нью-Йорк таймс» появилась новость о его свадьбе с двадцатисемилетней девушкой по имени Тамар, закончившей Дьюкский университет и работавшей директором по финансам в Мемориальном музее Холокоста в Вашингтоне. (Согласно колонке, они познакомились в еврейском лыжном клубе для одиноких сердец, что разозлило Серену еще больше, так как она в течение многих лет пыталась уговорить Бена покататься с ней на лыжах на западе, но он всегда отказывался, говоря: «Мой круг общения – это врачи, а не лыжники».)

– Ну что ж, теперь на тебе можно ставить крест, – произнесла ее мать после нескольких бокалов вина во время Дня благодарения. Она сказала Серене, что они продают дом в Саутпорте и навсегда переезжают во Флориду, добавив: – Какой смысл оставаться на северо-востоке страны, если внуков ждать больше неоткуда?

Это было жестоко даже для Берди, которая была спецом по резким замечаниям. Мать Серены и сама не особо-то наслаждалась своим материнством; Серену удивило, что она в принципе заговорила о внуках, на что Берди ответила:

– Это вполне логично. Что еще нам делать следующие десять лет?

Серена ничего не ответила.

Она испытывала облегчение не потому, что Бен съехал, а оттого, что переедут ее родители. Ей нужно было личное пространство. Сразу после прочтения новости о свадьбе Бена она немедленно подала заявление в Стэнфорд и была удостоена стипендии Джона Найта. Год, проведенный в Пало-Альто в окружении умных незнакомцев, которые не знали ничего о Бене или ее родителях, послужил идеальным способом начать все с чистого листа в плане личной жизни, а также идеальным толчком в профессиональной деятельности. Работа в «Стрэйт Ап» стала для нее скачком во всех смыслах, и она уверенно взялась за нее по возвращении в Вашингтон. Ставить на ней крест было рано, и она это знала.

Набор для ДНК-теста стоял на каминной полке. Был канун Нового года, и за две недели, прошедшие с вечеринки в офисе, она успела узнать, что Дин, тот классный парень, которого она встретила в баре в аэропорту Рейгана одной туманной ночью, на самом деле был счастлив в браке, а не находился в разгаре громкого развода, в чем он пытался ее убедить. Чувствуя себя подавленной, она отказывалась от всех приглашений в дорогущие рестораны от своих незамужних коллег и на небольшие посиделки, устраиваемые женатыми друзьями с детьми, которые собирались отпраздновать Новый год в 9 часов вместо полуночи, что совсем не устраивало Серену, которая считала этот час слишком драгоценным. Следующим утром она уезжала в Хоуб-Саунд на три дня. Распаковка ДНК-теста показалась ей позитивным и слегка дерзким способом начать новый год. Возможно, из этого родится какая-то история или, по крайней мере, личная статья, которую можно будет отправить в «Тайм» или другой журнал.

Шесть недель спустя, когда на имейл Серены пришло письмо с результатами возможных генетических совпадений, она чуть не рассмеялась, увидев заголовок: «Хотите познакомиться с другими Такерами? Они уже здесь». Нет, спасибо, она не хотела больше знакомиться ни с какими Такерами. Ее родителей уже достаточно для того, чтобы восполнить недостаток Такеров. Когда она кликнула по ссылке и увидела совпадение с Суини из Саутпорта, она буквально застыла перед компьютером, надеясь, что коллеги этого не заметят. Как будто в нее только что выстрелили дротиком с транквилизатором. Когда она вновь ощутила свое тело, на нее нахлынула волна облегчения. Серена всю свою жизнь чувствовала себя не в своей шкуре. Несмотря на то, что она унаследовала цвет волос матери, а характером была похожа на отца, она всегда чувствовала себя оторванной от Берди и Митчелла Такер, но до сегодняшнего момента не могла точно сказать почему. Она схватила вещи и выбежала из офиса: нужно было погулять и успокоить пульсирующие нервы.

Если бы у Серены был муж или тесная компания подружек, она бы тут же написала им: «Черт возьми, Уильям Суини – мой отец». Но у нее не было никого достаточно близкого, чтобы поделиться таким грандиозным секретом, так что она нашептывала эту информацию себе под нос, в бешеном темпе шагая по Национальному торговому центру, чтобы справиться с нарастающей паникой.

Тот факт, что она была дочерью Уильяма Суини, объяснял очень многое. Одиночество в детстве, неугомонность в колледже и радость, которую она обрела в отделе новостей, будучи частью команды, ставившей своей целью докопаться до правды. Когда Серена в старших классах открыла для себя писательство, ей показалось, что перед ней распахнулась дверь в потайной мир, который ее родители даже не пытались понять. («На твоем месте я бы взял несколько классов бухгалтерского учета наряду со всей этой литературой», – предупредил Митч Такер, высаживая ее у Вассарского колледжа.) Теперь же писательство, эта потайная дверь, связывала ее с Уильямом Суини, тем самым Уильямом Суини.

Пока Серена бродила от памятника Вашингтону к мемориалу Линкольна и обратно, она пыталась свыкнуться с новой информацией: у матери был роман; ее родители десятилетиями обманывали ее, и, возможно, отец даже не знал, что она не его биологическая дочь; у нее целая семья, которая понятия не имеет о ее существовании. Можно ли вообще верить этим результатам? Впрочем, каковы были шансы, что фамилия ее соседей по Саутпорту могла всплыть просто так? Серена указывала лишь свой адрес в Вашингтоне. Компания никак не могла знать, что она когда-то была соседкой Суини. Серена решила подойти к этому открытию так же, как и к любой другой истории – провести расследование, сформулировать вопросы, опросить ключевых свидетелей, а затем написать историю настолько правдиво, насколько это возможно.

В течение следующих двух месяцев Серена днем работала в «Стрэйт Ап», а по вечерам занималась проектом, который назвала «Проект блудная дочь». Как только она преодолела скептицизм по поводу того, что тест ДНК мог оказаться липой (он ей не был), она прочитала все написанное Биллом Суини и про него, что сумела найти, в том числе и мемуары «Моя Мэйв», которые дали ей представление о том, что происходило в Уиллоу-Лейн в тот период, когда сад пришел в упадок, а к дому постоянно приезжали медицинские сиделки. Из названия и самого текста было понятно, что Уильям Суини имел слабое представление о том, через что проходили Лиза, Мэгги и Триша в моменте и после смерти матери. Серене было жаль их, жаль своих сестер.

Она искала какие-либо упоминания о Берди Такер в его художественных произведениях и мемуарах, найдя только одно в книге «Миллионы миллиардов», его наименее успешном романе 1998 года, который в обзоре «Керкис» назвали «бледной сатирой на Уолл-стрит, с цинизмом «Горького плода», но без какой-либо человечности». (Билл Суини после такого вялого приема и низких продаж не писал ничего в течение семи лет.) Главный герой «Миллиона миллиардов», коррумпированный, но энергичный банкир, сдавшийся ФБР, был женат на женщине по имени Рэн, которая была описана как «амазонская блондинка, стройная шифровальщица, питающаяся джином с тоником и серной кислотой и свято верившая, что внешний вид нужно поддерживать любой ценой». В конце концов Рэн бросает своего сексуального мужа-уголовника ради тихой и безмятежной жизни с бухгалтером на побережье штата Мэн. Серена увидела в Рэн Берди Такер. Жестоко. «Выглядит так, будто он чувствовал себя брошенным любовником», – подумала она, не находя сил поверить, что кто-то уровня Уильяма Суини мог испытывать подобные чувства к Берди Такер, чемпиону клуба.

Серена размышляла, стоит ли поговорить с мамой по телефону или лично. В ее глазах единственным преимуществом личной конфронтации было то удовлетворение, которое она почувствует оттого, что одержала верх, пусть даже и на мгновение, но необходимость после этого смотреть в глаза отцу сводила на нет все плюсы. Вместо этого Серена воспользовалась подходом, к которому часто прибегала с интервьюируемыми: отправила имейл с указанием времени и расплывчатой темой, за которым следовал телефонный разговор, записываемый на диктофон. Серена обнаружила, что это располагало к ней потенциальных объектов истории, поэтому, когда она обращалась к ним уже с конкретными вопросами, они быстро уступали, не ожидая подобного напора. Ей нужно было, чтобы мать была с ней честна и рассказала все быстро, потому что последнее, чего она хотела, – это слышать подробности. Отношения Серены с матерью никогда не отличались особой близостью, и, вероятно, уже не смогут ее обрести.

После месяцев исследований, теорий и мечтаний о том, какой могла бы быть ее жизнь, если бы она открыла правду в течение тридцати восьми лет, а не последних пяти месяцев, разговор с матерью оказался коротким и элементарным, без извинений и удивлений. Когда настал день звонка, Серена, которая ранее брала интервью у известных диктаторов и предводителей банд, боялась разговора с матерью из-за необходимости произнести эти слова вслух и обвинить ее. Но она сумела собраться с силами:

– Я сделала ДНК-тест. Оказывается, Митчелл Такер не является моим биологическим отцом. Для тебя это новость?

Казалось, Берди ждала этого момента; ее голос был размеренным и спокойным.

– Полагаю, что твой отец – Уильям Суини. У нас с Митчем не было других детей, скорее всего, он был бесплоден. Но до сегодняшнего дня я не была в этом уверена, поэтому никому не рассказывала. Включая твоего отца. Митчелла. Твоего папы. – Затем Берди добавила: – Я не горжусь этим, Серена, и была бы признательна, если бы мы смогли оставить это между нами, но, конечно, решать тебе. Я понимаю, что ты вольна делать с этой информацией все, что захочешь.

На следующей неделе у Серены была назначена встреча с Кэпом Ричардсоном. Ей хотелось познакомиться с отцом, хотя в прошлом она уже и видела его десятки раз. Он считался местной знаменитостью. Когда рядом появлялся Билл Суини, его невозможно было не заметить. По крайней мере, для Серены он никогда не оставался незамеченным. На рождественской вечеринке у соседей, на прогулке с собакой, перекинувшись с Сереной несколькими словами и дружелюбно кивнув, на дюжине библиотечных мероприятий, где он очаровывал аудиторию своим умением рассказывать истории и чувством юмора… Но сейчас ей нужно было встретиться с ним в новом качестве. Серене хотелось встретиться не с местной знаменитостью, а со своим отцом.

Как любой хороший репортер, Серена знала, что в ее руках настоящий бестселлер, возможно, она даже могла бы написать собственные мемуары. Безусловно, этого было бы достаточно, чтобы заинтересовать издателя и успеть свалить из «Стрэйт Ап» до того, как он пойдет ко дну. Она решила приехать в Саутпорт, чтобы понять, стоит ли ей рассказывать об этом миру и как после этого изменится ее жизнь. Ей важно было знать, что она потеряет, и это касалось сестер Суини. Она принялась за работу, исследуя каждую из них. Каждой было что о себе рассказать.

Серена не видела их уже много лет, с тех пор как окончила колледж и уехала из Саутпорта. Наблюдая, как сестры танцуют вместе на поминках под старинную песню Боза Скаггза, смеясь и подыгрывая друг другу, Серена вспомнила их подростками, идущими домой из аптеки или с занятий парусным спортом в яхт-клубе. За версту было слышно, как они либо во всю глотку орут песни «Спайс Герлз», либо Лиза кричит за что-то на Мэгги, а Триша умоляет их прекратить ссориться. Серена всегда в такие моменты поднимала глаза от газеты и смотрела на них с большого кресла на веранде. Сестры Суини всегда ходили по середине дороги, не обращая внимания на машины, которые иногда сворачивали на их тупиковую улицу. Казалось, они считали, что машины их непременно подождут. Серену, которая была единственным ребенком в семье и всегда ходила по тротуару, поражала такая уверенность.

Но вот у матери Серены, которая терпеть не могла беззаботных Суини, это не вызывало ни капли восхищения. Она сигналила им из своей машины и прогоняла с дороги на тротуар, объясняя своей дочери: «Эти Суини думают, что вокруг них вращаются луна и звезды».

Это было правдой. Они так и жили.

Серена ожидала, что Суини изменятся намного больше в свои тридцать с небольшим, потеряв обоих родителей, взяв на себя тяжелое бремя и отразив на лицах все свое горе, но вместо этого она обнаружила себя пораженной их легкостью и энергией. (Еще одна причина, почему виски и танцы были хорошей идеей. Как иначе соперничать с этими сестрами?)

Лиза, обладательница темно-каштановых волос и бледной кожи, оставалась миниатюрной и с детства придерживалась одного и того же классического опрятного стиля одежды. В детстве Серена завидовала тому, как одевалась Лиза, ее темно-синим джинсам, французским свитерам в полоску и винтажным эспадрильям от «Папагалло». На поминки она надела простое черное платье, жемчужное ожерелье из трех рядов и балетки, и выглядела идеально. Серена была удивлена, что она вышла замуж за Уита Джонса, скучного, но вполне солидного парня, который предсказуемо превратился в ее отца, дополняя образ загаром от игры в гольф и залысиной. Лизу всегда окружали гораздо более симпатичные мальчики на регатах и занятиях балетом. Ходил слух, что она связалась с Грэем Каннингемом, местным плохишом и первым человеком, который продавал запрещенные товары. (Должно быть, это было правдой, потому что Грэй тоже пришел сегодня и выглядел великолепно, подобно Джейку Джилленхолу в его хорошие дни.) И все же Лиза вышла замуж за Уита, растила близнецов и жила неподалеку в большом викторианском доме с декоративным венком на двери, как и подобает девушке из Саутпорта. «В этой истории точно не все так гладко», – подумала Серена.

Мэгги, дикая Мэгги, «Безумная Мэгги», как ее назвал Билл Суини во время рождественской вечеринки у соседей. Мэгги была до безумия похожа на мать. Она ничуть не изменилась, сохранив свой светло-рыжий оттенок волос, загорелые плечи и большое количество браслетов на запястьях. Она до сих пор сводила с ума парней. Серена помнила, как однажды встретила в магазине семнадцатилетнюю Мэгги Суини в коротком сарафане, широкополой шляпе и замшевых сапожках, забежавшую купить диетическую колу, и все мужчины повернули головы в ее сторону, пока она неторопливо шла к выходу. Серена стояла у кассы, ожидая, когда кассир вспомнит, что она все еще здесь. Мэгги была великолепна тогда, и осталась такой же сейчас. Выше Лизы, с пышными формами, словно взятыми из каталога «Антропологии», в черном платье макси, усеянном белыми звездами, и с розово-оранжевым шарфиком в волосах. «У кого еще могло хватить смелости надеть такое на похороны?» – подумала Серена.

И наконец, Триша, которая удивила больше всего, потому что последний раз, когда они виделись, та еще носила брекеты. Теперь перед Сереной стояла высокая подтянутая девушка, которая выглядела так, будто может спокойно пробежать миллион миль без единого глотка воды. Это было ожидаемо. Серена вспомнила, что, будучи маленькой, Триша всегда прыгала и бегала. На заднем дворе Суини был гигантский батут, и, пока Серена делала домашнее задание в своей спальне наверху, она нередко могла наблюдать, как Триша прыгает на нем целый день. Теперь это была взрослая женщина с прямыми рыжими волосами, собранными в аккуратный боб, в дорогом платье-футляре и аккуратных серьгах с бриллиантами. На пальце не было обручального кольца, так что Серена предположила, что бриллианты она могла позволить себе сама. Она знала, что Триша работает юристом и последние несколько лет представляет свою семью, выступая перед прессой, давая интервью и рассказывая забавные и милые истории, напоминая всем об огромном наследии своего отца.

Во время поминок Серена наблюдала, как Триша бегает вокруг гостей как самый настоящий политик, с которыми Серена была знакома не понаслышке, пожимая руки коллегам своего отца, обнимая соседей и близких друзей и поддерживая зрительный контакт со всеми, кого встречала, пробираясь меж скорбящих, превратившихся в резвых гуляк. У Триши была задача, и она подходила к ней ответственно. Когда Триша направилась прямиком к группе из Йеля, к которой присоседилась сама Серена, Серена отлучилась в уборную.

Ни единого шанса поговорить ни с одной из сестер. О чем она только думала? Она была Сереной Такер, просто соседкой, и никогда по-настоящему не дружила с Суини.

Когда на экране телефона Серены вспыхнуло уведомление от «Нью-Йорк таймс», она почувствовала, что обязана вернуться в Саутпорт и сказать «прощай!» человеку, которого едва ли знала, если не считать его писательские работы. Она предполагала, что в библиотеке или яхт-клубе будут какие-то проводы, которые она сможет посетить, но, когда Люси Уинтроп сообщила ей, что рассылаются пригласительные на Уиллоу-Лейн, она подумала, что у нее есть право быть там и скорбеть со всеми.

Серена заскочила на поезд на станции Юнион Стэйшн в Вашингтоне. Она уставилась в окно и проехала Балтимор, Делавэр, Филадельфию, Ньюарк, Пенсильванский вокзал и, наконец, Стэмфорд, не думая абсолютно ни о чем, что было редкостью для ее живого ума. Она взяла напрокат машину на вокзале и поехала в Саутпорт по живописному маршруту.

Вернувшись, она вспомнила слова матери Берди об «этих Суини», о луне и звездах. Это была их вселенная, и Серене не было места в Уиллоу-Лейн.

Когда бармен поставил суп на стол, ее телефон запиликал. Сообщение от Кэпа Ричардсона. «Сестры хотят встретиться с тобой. Пожалуйста, перезвони утром, чтобы выбрать время».

– Что-нибудь еще? – прервал бармен размышления Серены.

– Знаете что, пожалуй, бокал вина. У вас есть хорошее красное?

Лиза, Мэгги и Триша сидели в юридической конторе «Ричардсон и Бликс» за столом из красного дерева, предназначенным для совещаний, и, собираясь с духом, ждали финальных инструкций. Серена должна была прийти с минуты на минуту и, несмотря на разницу в карьере, семейном положении и степени обеспокоенности по поводу мотивов этой женщины, сестры сошлись в одном: Не Разбалтывать Никаких Семейных Секретов.

Кэп именовал данное мероприятие «Мит энд Грит», как будто бы Серена была потенциальной клиенткой, а Суини предлагали ей свои услуги по организации гардеробной или дизайну интерьера.

– Это лишь первый шаг. Вам не нужно прямо сегодня принимать никаких решений или навсегда скреплять себя какими-либо обязательствами. Познакомьтесь с ней, а потом решите, как поступать дальше. Но помните, она имеет законные права. В будущем вам так или иначе придется с этим столкнуться. Я лишь советую вам вести себя вежливо и позитивно. Не настраивайте ее против себя…

– Триша, ты слышала, что сказал Кэп? Никакого враждебного отношения! – сказала Мэгги.

– Я тут не самая бешеная, – ответила Триша, подразумевая, что самой непредсказуемой в их компании была Мэгги, а не сама Триша.

– Дайте Кэпу закончить, – спокойно сказала Лиза.

Кэп был жестким, но постарался смягчить свой тон, когда предостерегал сестер:

– Постарайтесь отбросить весь гнев и разочарование по отношению к поступку отца, когда будете разговаривать с Сереной. Я знаю, что вы помните, какой она была много лет назад, когда вы были просто соседями, но сейчас она сформировавшийся взрослый человек и ваша родственница, держите эту мысль в голове.

Триша знала, что сможет сдержаться, но беспокоилась о Лизе, которая сразу же занимала оборонительную позицию и становилась чересчур эмоциональной, когда речь заходила об отце и матери, и о Мэгги, которая, стоит только ее раззадорить, тут же набрасывалась на собеседника. Трише хотелось, чтобы встреча больше походила на допрос, чем на уютное воссоединение семьи.

– Главное – заставить Серену рассказать о себе. Спросите про ее работу, личную жизнь. Покажите, что она вам интересна, чтобы она не слишком много спрашивала о нас. Или о папе. Я могу вести разговор, если хотите.

– Ты уже сказала об этом, наверное, раз десять. Мы все понимаем, – ответила Мэгги, закатывая глаза как подросток, что, впрочем, объясняло, почему Триша относилась к ней именно так. – Я думаю, что мы с Лизой вполне в состоянии сами задать несколько вопросов. Она и наша сводная сестра тоже.

– Ой, перестань. Дело не в сестринских узах. Она журналист, и мы не можем знать, как она все это повернет, – пояснила Триша, обводя руками комнату и показывая, что она имеет в виду все то наследие близких отношений между Кэпом и Биллом Суини и теплые чувства всех троих сестер к Кэпу и людям в «Ричардсон и Бликс» (кроме Бликса, который скончался несколько десятилетий назад). – Возможно, уже завтра она опубликует в интернете историю своего происхождения. Откуда нам знать, может, она работала над этим в течение нескольких месяцев, так что давайте не будем распыляться типа «ой, это же наша сестра». Скорее всего, она просто ищет для себя отличную историю, а не сестер.

Роуз, административный помощник и одна из одноклассниц Триши в начальной школе, просунула голову в дверь.

– Серена Такер здесь.

Кэп встал и поправил галстук.

– Пожалуйста, проводи ее сюда, Роуз.

По долгу службы Серене доводилось находиться в одной комнате с высокопоставленными дипломатами и генералами. Она встречалась с военачальниками, лауреатами Нобелевской премии мира, даже с папой Иоанном Павлом II во время групповой поездки в Ватикан, когда была еще молодым репортером. Но ничто из этого не подготовило ее к тому моменту, когда ей предстояло впервые встретиться со своими тремя сестрами. Она годами наблюдала за слезными воссоединениями семей на телепередачах, которые смотрела в номерах отелей, чтобы убить время перед вечерним мероприятием для прессы, и была уверена, что у них все пройдет не так. Стерильная обстановка адвокатского кабинета и официальное приглашение от Кэпа Ричардсона ясно дали это понять. Тем не менее стоило Серене переступить порог «Ричардсон и Бликс», как на нее внезапно нахлынули эмоции и, к ее собственному удивлению, подступили слезы.

Она настолько нервничала из-за желания произвести хорошее первое впечатление, что в последнюю минуту рванула на главную улицу модного Уэстпорта, чтобы купить хоть что-то, что не было бы черным, пусть даже и по завышенной цене (так оно и случилось). Она нашла угольного цвета платье-футляр, шарф фирмы «Маримекко» и темную джинсовую куртку, что уже выглядело менее сурово, чем ее привычный наряд из черных брюк, черного свитера или футболки, черной кожаной куртки или черной жилетки «Патагония». Работа в печатном медиа не требовала хорошо выглядеть перед камерой, поэтому Серена одевалась практично, готовая, что в любой момент может начаться международный кризис и придется скрываться в убежище, но ради сегодняшней встречи отбросила все свои репортерские замашки. Новая одежда помогла ей в этом.

Серена попыталась придать себе уверенный вид и вошла в конференц-зал, подмечая все вокруг. Триша уже сидела за дальним концом стола. Блокнот открыт, в нем сделано несколько пометок. Синий пиджак, собранные в небрежный пучок волосы, сдвинутые на лоб очки, темно-розовые губы. Типичный юрист.

Мэгги в пестрой блузке и с шарфом в волосах будто бы только что вернулась с фермерского рынка, и Лиза, похожая на типичную провинциальную модницу в платье с цветочным принтом, которые, кажется, есть у всех молодых матерей, но Серена даже не представляла, где они их берут.

«Это мои сестры». Она надеялась, что ей удастся хоть что-то сказать.

– Привет, рада снова вас видеть. Меня зовут Серена Такер.

Лиза и Мэгги встали, чтобы поприветствовать женщину. Мэгги была первой и искренне обняла ее, окутав теплом и своим фирменным апельсиновым ароматом. («Я цитрус, – объявила Мэгги, вернувшись домой из Калифорнии. – Мое нутро проанализировали и сказали, что я – терпкий и сладкий цитрус».) Серена ответила ей тем же, крепко обняв. Лиза обняла ее более холодно, чем Мэгги, но, отстранившись, мило улыбнулась сияющими глазами.

– Это самый настоящий сюрприз. Нам есть что обсудить. – Серена ответила на легкое прикосновение Лизы. Она расслабилась, направляясь к своему месту в дальнем конце стола.

Триша встала и протянула Серене руку для рукопожатия.

– Спасибо, что пришла. Нам пойдет на пользу личная встреча. – Серена оценила манеру общения Триши. За свою карьеру она много раз натягивала на себя маску чрезмерной вежливости, когда брала интервью у знаменитостей или известных политических лидеров. Профессиональная выдержка помогала Серене избежать попадания под чары их харизмы. Триша использовала точно такую же тактику.

– Без проблем, – ответила Серена, устраиваясь поудобнее в своем кресле и гадая, в какую степь повернет разговор.

Долго думать не пришлось, так как в дело вмешалась Триша:

– Итак, Серена, думаю, стоит начать с небольшого брифа по поводу того, в каком состоянии сейчас находится собственность, затронув, в первую очередь, юридическую сторону. После мы с удовольствием ответим на все твои вопросы. Очевидно, что для нас это неожиданность, о которой мы даже не подозревали, возвращаясь в Саутпорт, поэтому не стесняйся записывать любые свои мысли в блокнот перед тобой, обсудим их в конце.

Лиза и Мэгги посмотрели друг на друга. В этом вся Триша: она вела разговор именно так, как вкратце обрисовала сестрам перед встречей. Триша настаивала на полностью прописанном сценарии, но Мэгги и Лиза хотели, чтобы общение велось более органично. «Почему бы нам не погрузиться в момент и не посмотреть, что будет?» – предложила Мэгги, на что Триша тут же ответила: «Это ужасная идея». Триша выиграла спор, поэтому принесла свои собственные желтые блокноты, чтобы доказать свою правоту. Мэгги поймала взгляд Лизы и одними губами произнесла: «Вот и приехали».

Но Серена удивила их всех, прервав вступительное слово Триши своим собственным:

– Надеюсь, вы не возражаете, что, прежде чем мы перейдем к формальностям, я признаюсь, как сильно восхищалась вашей семьей. Знаю, мы никогда не дружили и наши семьи тесно не общались, но я всегда слышала смех и музыку по соседству и думала о том, как вам повезло расти в таком доме. Ваша мама была безумно красивой и доброй. Мне очень жаль, что она ушла из жизни в столь молодом возрасте. Она всегда относилась ко мне по-доброму. Я восхищалась ее волей к жизни и всегда радовалась, когда встречала ее на рынке или где-то еще. Она была не похожей на других, особенной. И ваш отец… я восхищалась его произведениями и прочитала или перечитала почти все, что он когда-либо писал с тех пор, как… – Серена запнулась, подбирая нужные слова, – …с тех пор как я узнала. Он был блестящим писателем. Мне действительно очень жаль, что мне не удалось поговорить с ним до смерти, но мы так и не сумели договориться о времени. Это значило бы для меня очень многое.

Ни одна из сестер не нашла, что ответить на последнее замечание Серены, зная, что их отец не собирался публично или даже в частном порядке признавать ее, пока был жив. Каждая сидела тихо, избегая смотреть ей в глаза и не желая раскрывать правду.

– Но мои самые яркие воспоминания о нем связаны с Хеллоуином, когда он наряжался королем Лиром с дымящимся котелком, а ваша мама вставляла себе глаз тритона. Я всегда оставляла ваш дом напоследок, таким он был волшебным. Уверена, это не то, что вы ожидали услышать, но я надеюсь, что теперь вы понимаете, как сильно я восхищалась вашей семьей и какая для меня честь стать ее частью.

Мэгги опустила голову и всхлипнула; Лиза смотрела прямо перед собой, изо всех сил стараясь не заплакать. Слова о Хеллоуине задели их за живое. Сестры вспомнили, как отец обожал этот праздник, с упоением отыгрывая роль разочарованного короля, а их мама, переодетая страшной ведьмой, помешивала в котле яблочный сидр и раздавала его вместе с пончиками тем смельчакам, которые захаживали на длинную и темную дорогу, ведущую к их участку. Среди печали и болезней, царивших в доме на протяжении нескольких лет, Хеллоуин был единственным днем, который сплачивал всех. Не то чтобы Мэгги и Лиза забыли об этом, просто с годами воспоминания о чудесах этого дня притупились. Триша же сохраняла самообладание, но про себя подумала: «Черт возьми, а она хороша».

На Серену вылились все детали завещания. Кэп ознакомил ее с полной информацией, а Триша при необходимости уточняла детали. Серена позвонила знакомому адвокату, сказав, что якобы готовит историю, поэтому знала о своих правах еще до того, как вошла в конференц-зал, однако ее удивил тот факт, что ее имя указано в завещании. Все, чего она хотела, – просто встретиться с Уильямом Суини, в ее намерения не входило претендовать на какую-либо часть его собственности, но теперь журналистский скептицизм охватил ее. Почему Билл Суини отказался с ней встречаться, но включил в завещание? Единственное, что она смогла ответить:

– Я шокирована, и мне очень приятно. Не ожидала, что меня признают законной наследницей. Я постараюсь сделать все, что в моих силах, чтобы помочь вам.

Серена чувствовала, как Мэгги и Лиза тщательно изучают ее, и испытывала неловкость. Что они думали о ней? Она плохо их знала, так что даже не могла предположить. Наконец вопрос Триши выдернул ее из своих мыслей:

– Не могла бы ты рассказать о своих ближайших планах?

Серена некоторое время пыталась осмыслить вопрос, думая, что речь идет о том, куда она собирается пойти на обед или что делать сегодня вечером. Но потом поняла, что имелось в виду Официальное Объявление: что она собирается рассказать миру и когда. Она не попалась на эту уловку.

– Я решила взять отпуск в «Стрэйт Ап». Я вкалываю там уже пятнадцать лет без какого-либо отдыха от дедлайнов и работы. Вчера я столкнулась с Люси Уинтроп, и, как оказалось, у нее есть свободный гостевой коттедж. Она близко дружит с моей мамой. Я не могла упустить такую внезапную возможность, так что я пробуду здесь все лето и после этого решу, что делать дальше. Это место отлично подходит.

– Взять отпуск или уволиться? – Ничто не могло пройти мимо Триши, когда она была в своей среде. «Стрэйт Ап» держался на последнем издыхании. Никто не берет «отпуск» в компании, которая идет ко дну.

Серена тянула время, не желая раскрывать свои истинные намерения, но Мэгги, которая до этого времени сидела тихо, с тех пор как закончила рыдать, спасла ее, воскликнув:

– Боже мой, я помню этот гостевой коттедж. Бен Уинтроп! Лиза, ты помнишь его? Он был таким милым. Он переехал в Экстер. Помнишь ту ночь после вечеринки дебютанток у Молли Миллер? Как мы танцевали дурацкую кадриль в ее сарае, а потом пошли в гигантский дом Уинтропов, потому что там стоял стол для настольного футбола. – На словах «настольный футбол» Мэгги нарисовала в воздухе кавычки, так что всем оставалось только догадываться, что же это значит, но сам факт рассмешил всех присутствующих. – И он пытался зачитать ту песню Джей-Зи, хотя был, пожалуй, самым белым парнем из всех живущих на земле. Его отец был нашим конгрессменом сколько, где-то сорок лет?

– Восемнадцать сроков, – поправила Триша.

– Конгрессмен и его жена – одни из немногих знакомых, которые остались у меня в Саутпорте. Они постоянно приглашают меня на какие-то мероприятия как бывшего избирателя, – сказала Серена, умолчав, что большинство приглашений имело скрытый мотив. Она была представителем прессы, а стратегия Люси Уинтроп заключалась в том, чтобы всегда быть на виду.

– Конгрессмен и миссис Уинтроп стояли в Белом доме, когда награждали нашего отца, – вспомнила Лиза, но тут же пожалела об этом. Прозвучало так, будто она понтуется. Если бы что-то подобное ляпнули Виви или Фитц, она обязательно прочитала бы им потом целую лекцию во время поездки на машине. Она постаралась быстро сменить тему. – Говоря об игре в настольный футбол, Мэгс, на тебе же тогда были те фиолетовые ковбойские сапоги и помятая ковбойская шляпа. Но та майка?

– Я пыталась быть похожей на Шэрил Кроу в молодости. Мне казалось, я выгляжу отлично.

– Бен Уинтроп, чемпион настольного футбола, думал так же.

Промежуток времени, в течение которого любой представитель рода Суини мог вести серьезный разговор без перерыва на непристойности, был ограничен, особенно это касалось Лизы и Мэгги, переживших столько приключений. Много лет подряд Трише приходилось поддерживающе кивать на любое воспоминание, рассказанное Лизой и Мэгги, потому что она обычно была слишком мала, чтобы ее брали с собой, но, раз за разом слушая одни и те же истории, в какой-то момент она уверилась, что тоже там была. Несмотря на желание оставаться отстраненной, Триша не устояла и посмеялась над «Беном Уинтропом, чемпионом настольного футбола». Эта семейная коронная фраза произносилась всякий раз, когда кто-то из сестер встречал чересчур специфичного парня.

Мэгги заметила молчание Серены и извинилась:

– Прости, старая семейная шутка.

Сестры успокоились, вернувшись к нескончаемому потоку вопросов о жизни Серены. Триша расспрашивала ее о работе, сторонних интересах, волонтерстве и путешествиях. Лиза интересовалась Джорджтауном, говоря, что подумывает открыть там филиал своей галереи. (Это было правдой. Уит ходил там в колледж, и Лиза была очарована районом, но Серена подумала, что та блефует, пытаясь разузнать больше о качестве ее жизни.) А Мэгги спрашивала Серену про бойфрендов, уход за кожей и играет ли она до сих пор в теннис. Беседа текла легко и живо, девушки нашли множество общих интересов и точек соприкосновения, но Серена все равно не могла избавиться от ощущения, что она здесь – белая ворона. Удастся ли ей когда-нибудь преодолеть это чувство?

– Она же писака, она точно напишет что-то об этом, – сказала Триша.

Сестры стояли у окна «Ричардсон и Бликс», наблюдая, как новый в их жизни человек садится в простенький арендованный седан. Без сомнения, Серена чувствовала на себе эти взгляды, но не подала виду. Триша восхищалась ее стойкостью, но убеждала всех быть начеку.

– Мне не нравится тот факт, что она уволилась с работы и собирается тусить все лето в этом дворце настольного футбола. Что это значит? А я вам отвечу. Она пишет синопсис книги.

– Ты просто параноик. Мне она понравилась, – Мэгги пожала плечами, дерзнув не согласиться с ее мнением. – Она интересный человек и заинтересована в общении с нами. Она прям как мы, только лучше сдала школьные экзамены.

– Эй, говори за себя. – Триша редко тыкала в нос сестрам своими превосходными навыками сдачи тестов и учебой в Лиге плюща, но в этот раз решила сделать исключение. – Думаю, я могла бы побить ее в «Джеопарди».

– Мне она тоже понравилась. – В вопросах чувств Лиза всегда вставала на сторону Мэгги, а в прагматических доверяла Трише. Но здесь речь шла исключительно об эмоциональных впечатлениях.

– Понравилась в каком смысле? Что это означает с практической точки зрения? Воскресные ужины у нас дома? Рассылку рождественских открыток с фотографией нас четверых в одинаковых свитерах и надписью «Познакомьтесь с нашей новой сестрой, Сереной Такер Суини»? Вы этого хотите?

– Я просто говорю, что она мне нравится, – попыталась остановить ее Лиза. – Она профессионал и держит себя в руках. Вряд ли она какая-то охотница за деньгами. Ты видела этот тройной браслет с бриллиантами? Впечатляет. Не думаю, что она приехала сюда из-за сорока двух баксов, которые мы унаследуем. К тому же ты знаешь, что Такеры происходят из старинного рода. Где-то обязательно есть банковский счет на имя Серены – дом в Джорджтауне, поездки в Джексон-Хоул, о которых она говорила. Вряд ли такое можно позволить на зарплату журналиста. Разве она не показалась тебе похожей на нас?

Триша не собиралась отступать:

– Во-первых, все участвуют в подобном из-за денег. Возможно, сейчас это не является ее мотивацией, но совсем скоро станет первостепенным. Уж поверьте мне. Во-вторых, все, с кем мы воспитывались в одном пузыре, похожи на нас. Мы общались с одними и теми же людьми. Получили один и тот же опыт. Государственная школа, частная школа, гимназия – неважно. Каждый год мы ходили на рождественскую вечеринку к Браунам. Конечно, мы чувствуем определенную схожесть.

– Я бы пригласила ее на День благодарения, – заявила Мэгги, которая ни разу в жизни не устраивала праздничных обедов. – Чего ты так боишься? Что она может оказаться отличным дополнением к нашей семье? Думаю, это круто, что она писатель, как и папа. Каждая из нас пошла своим путем, как будто бы мы боялись соревноваться с мамой и, в особенности, с папой в этой сфере, но не Серена. И она так похожа на тебя, Триша. Как мы не замечали этого раньше?

– Потому что мы не всматривались в соседей, ища сходства с собой. Откуда мы знали, что наша соседка на самом деле наша сестра? Это похоже на сюжет какой-то мыльной оперы, а не на реальную жизнь. – Триша не собиралась смягчать свой пыл. Тот факт, что между ними было физическое сходство, скорее усиливало ее обиду, нежели преуменьшало ее.

– Ну что ж, теперь это наша жизнь, – вздохнула Мэгги. – Я лишь хочу сказать, что я не против, ну там узнать ее поближе.

– Ты так говоришь потому, что чувствуешь свою вину за тот чертов ДНК-тест?

– Знаешь что, Триша? Это не моя вина. Уж кто и виноват, так это папа, ясно? – Мэгги была права, и ее тон заставил Тришу больше не поднимать эту тему. – Может, в твоем мире все люди идеальны, но не в моем. Я считаю, что прощение и счастье идут рука об руку. Новый человек может привнести в твою жизнь неоценимый вклад. Вклад, который ты даже не можешь себе представить, сидя сейчас в этом панельном адвокатском офисе с ужасным освещением. Открой свое сознание мысли о том, что Серена может оказаться подарком судьбы. Она может помочь нам разобраться со всем тем дерьмом, которое скинул на нас отец. Может, она и есть награда. Вот и все.

Время от времени вся та чепуха, которую Мэгги впитала в себя во время посещения медитаций, курсов по самосовершенствованию и «Е Мэна», выходила на поверхность в виде связного монолога, который впечатлял слушателей.

– Давайте просто останемся открытыми для последующих отношений с Сереной.

Лиза кивнула в знак согласия. Триша оказалась в меньшинстве.

– Одно могу сказать точно: я отсюда не уеду. Я не смогу вернуться к работе, пока мы не найдем рукопись и не разберемся со всеми делами.

Она повернулась к Лизе, удивленной ее заявлением.

– Ты не обязана. Я со всем справлюсь, – заметила Лиза, которая по Закону Старшей Сестры должна была жертвовать собой при любой возможности. – То есть мне, конечно, тоже нужно вернуться к работе. Но я привыкла к режиму многозадачности.

Еще одной обязанностью Лизы было напоминать сестрам, что у нее есть работа, хотя они никогда не умаляли все то, что она делает в галерее. Лизу задевало то, что Уит называл это скорее хобби, чем работой, и шутил над отсутствием у нее высшего образования.

– Я обожаю своего менеджера, но она не справится с тем, чтобы полностью собрать летнее шоу. Оно получило название «Все еще живет. Подсолнухи». Как будто, понимаете, есть что-то после жизни. В показе примут участие более сотни художников.

Триша держала оборону:

– Ты не должна заниматься этим в одиночку. Будет попросту нечестно, если мы свалим все это на тебя, хотя я не сомневаюсь, что ты бы со всем справилась. Ты способна и не на такое, но дело не в этом. У меня, как и у Серены, тоже не было нормального отпуска уже пятнадцать лет. Он мне необходим, и сейчас самое время. Я нужна здесь больше, чем в офисе, где над нашим коллективным иском работают двадцать пять юристов. В моем контракте есть какой-то пункт про отпуск по семейным обстоятельствам, которым можно воспользоваться, хотя никто никогда этого не делает. Но возможность есть, и я это проверну. Мне бы тоже не помешало провести лето здесь, в Саутпорте.

Это была чистая правда. Триша постоянно бегала с тех пор, как умерла их мать, как в прямом, так и в переносном смысле. Средняя школа была для нее смертельным спринтом из академических и спортивных достижений, замедляемым лишь приступами скорби по матери и заботой об отце. Аналогичная ситуация с колледжем, хотя в то время горе уже ослабевало, а отец выздоровел. По окончании юридического факультета и сдачи экзамена по адвокатуре она едва ли когда-то отдыхала в выходные, не говоря уже о полноценном отпуске. Даже в тех ситуациях, когда она была разбита морально и физически – а это могли быть недели и месяцы, наполненные трудностями, – она справлялась. Да, она выходила на работу даже в Рождество, прежде чем прыгнуть на поезд до Саутпорта и открывать подарки вместе с семьей. Триша не знала, что эти добрые люди из «Кингсли, Максвелл и Трауб» скажут о ее отпуске, но она сделает все, чтобы его получить.

– Тогда я тоже остаюсь, – вызвалась Мэгги, больше думая о своих зарождающихся отношениях с Грэем, чем о налаживании контакта с Сереной или помощи сестрам. – Я могу отмазаться от своих обязательств в Милл-Ривер. Ну или, по крайней мере, ездить туда лишь каждые несколько недель на автобусе, полном пенсионеров из Уайт-Плейнс.

– Разве ты не обязана жить и работать там, чтобы получать пособие и размещение? – Лиза должна была это спросить, так как несла большую ответственность за грант Мэгги, чем сама Мэгги.

– Будем честны, я получила этот грант по одной простой причине – я дочь Уильяма Суини. Каждый раз, когда мне приходилось устраивать в студии день открытых дверей, группы милых женщин толпились вокруг меня, примерно пять минут наблюдая за тем, как я рисую, а потом начинали расспрашивать об отце. Или о маме. Или об их семейной жизни, как будто бы они были для них кем-то вроде Джека и Джеки, так как все читали книгу про Мэйв. Если я скажу им, что мне нужно взять перерыв и уйти в тень из-за смерти папы, это только добавит моему образу загадочности.

Лиза понимала ее. Подобное происходило и в галерее, в основном с мужьями, которые были менее заинтересованы в искусстве и больше хотели обсудить своего литературного героя.

Мэгги тут же начала предлагать идеи, чтобы закрепить свое решение:

– Думаю, было бы неплохо сделать серию картин дома. Я могла бы работать в оранжерее, как мама. – По правде говоря, до этой секунды она вообще не думала о том, чтобы что-то рисовать. Это было отличным планом, чтобы освободиться от большей части работы в Уиллоу-Лейн и быть поближе к Грэю. Тришу ее идея не радовала, а вот глаза Лизы загорелись.

– Боже мой, точно. Я только за. Мне бы очень хотелось, чтобы ты занялась этим, Мэгги. Это будет очень ценно для нас самих или для продажи, и, честно говоря… – Лиза замялась, но добавила: – Может оказаться очень прибыльным! Мы могли бы продавать их поклонникам Уильяма Суини. – Смех разнесся по кабинету, потому что смех сопутствовал им всегда, несмотря на то, насколько мрачной была тема разговора.

Даже Кэп Ричардсон рассмеялся, когда переступил порог конференц-зала.

– Отец гордился бы тобой, Лиза. Он всегда говорил, что если кто-то и будет зарабатывать деньги на имени Билла Суини, это будет сам Билл Суини. Ты унаследовала это право, но отнесись к нему с уважением.

– Несомненно, Кэп. Несомненно, – сказала Лиза. – Мы решили объединить наши силы. Триша и Мэгги останутся в Саутпорте, пока рукопись не будет найдена и все долги не будут выплачены.

Кэп одобрил их план.

– Это мудрое решение. Разбирательства могут затянуться на месяцы или даже годы, если вы не предпримете совместных усилий по решению проблем. Я с нетерпением жду начала нашей работы.

Лиза повернулась к сестрам.

– Неужели это правда? Вы обе остаетесь на все лето? – Мэгги и Триша кивнули. – Спасибо.

Лиза потянулась, чтобы обнять Тришу, но та поморщилась и отстранила ее.

– Ты же знаешь, я не фанат объятий. Да, у нас выдалась непростая неделька, но это не повод начинать телячьи нежности.

Триша решила задержаться в офисе после ухода сестер. Те направлялись в «Серый гусь» на обед, вероятно, чтобы обсудить каждое сказанное Сереной слово и ее внешний вид, а затем собирались вернуться домой, чтобы начать искать рукопись. Но Триша хотела перекинуться парой слов с Кэпом.

– Итак, что ты об этом думаешь?

– Очевидно, что она больше похожа на Митчелла, чем на Берди.

– Что ты имеешь в виду?

– Митч Такер обеспечивал страховкой практически каждого человека в этом городе. Ну, по крайней мере, тех, кто посещал церковь Святой Троицы. Он хранил много секретов о цене человеческой жизни, с точки зрения как денег, так и престижа. Эти два аспекта не всегда совпадали. Люди доверяли Митчу, потому что он был благонадежным человеком. Чего не скажешь о Берди, ужасной сплетнице, постоянно вставляющей свои пять копеек о соседях, членах клуба и библиотечном комитете. С ней было весело забиться в угол на вечеринке после нескольких бокалов джина с тоником, но она могла поступать жестоко и иногда откровенно подло. Серена больше похожа на своего отца. Неудивительно, что источники доверяют ей и ее редакторам. – Кэп налил себе чашечку кофе. – Я понятия не имею, что она собирается со всем этим делать – с информацией, собственностью и внезапно обретенной семьей, но я верю, что она не будет торопиться с решением. Она не сделает ничего опрометчивого и пагубного в краткосрочной перспективе.

– Она сама так сказала?

– Коротко и ясно. Когда я провожал ее, она сказала, что берет летний отпуск, чтобы обдумать, цитирую, «все дальнейшие шаги». Так что у нас есть время.

– Верно подмечено.

Телефон Триши звякнул. Конечно же, это было сообщение от Мэгги с просьбой поторопиться, но она проигнорировала его.

– Ах да, Кэп, в столе отца я нашла визитку, которая меня очень заинтересовала. Архивариус из Йеля… – Она порылась в сумке и достала карточку. – Радж Чодри. Вам знакомо это имя? Думаю, услуги архивариуса могут быть полезны, пока мы разбираем все бумаги в поисках рукописи. Нам же надо освободить лодочный домик. Имеет смысл сразу привести все в порядок, но это совсем не мое. Думаю, этот Радж может пригодиться.

– Ой, я совсем забыл про Раджа.

– Ты его знаешь?

– Я говорил с ним по телефону после того, как твой отец проводил с ним собеседование. Он нанял его на лето как раз для того самого занятия, о котором ты говоришь, – чтобы он организовал все документы для Йельского архива. Он кажется вполне приятным молодым человеком, с удовольствием готовым окунуться в это дело. Йель по поручению декана Пэйсона выделил на его работу какой-то бюджет или грант. Мне еще не перезванивали, но я уверен, что они горят желанием заполучить эти документы. И бедный Радж, наверное, сидит дома и не знает, кому позвонить. Я как раз составил кое-какие договоры о неразглашении и так далее. Насколько я помню, твой отец даже обещал предоставить ему комнату на лето.

– Хорошо, что я спросила. Назначим встречу. Мне тут пришло в голову, что отец мог хранить мемуары в своем кабинете в Йеле, и Радж вполне может об этом знать. Я очень сомневаюсь в умении отца чистить компьютер от ненужных файлов. Ему в этом явно помогал кто-то моложе сорока, сам он не справился бы. Я завтра поеду в его офис в Нью-Хейвен, попытаюсь встретиться с этим парнем.

Кэп рассмеялся, но затем снова стал серьезным.

– Сестрам повезло, что у них есть ты, Триша. Ты права, нужно быть предусмотрительной.

– Ах да, еще одна вещь, к которой я отношусь настороженно, – это гонорары с продаж. Тебе не кажется, что они слишком низкие? Когда ты назвал сумму, я решила покопаться. Папины книги до сих пор преподаются во многих школах и колледжах. «Никогда нет ничего» все еще находится в списке обязательной литературы, как и «Горький плод». Как думаешь, у Лойс в бухгалтерских отчетах все честно в плане доходов?

– Не думаю, и я как раз собирался поговорить с тобой об этом. Я упоминал о своих подозрениях в разговоре с твоим отцом около двух лет назад, после того как он сказал, что доходы от роялти заканчиваются. В моей голове цифры не складывались, но он не хотел начинать какое-либо расследование – мол, это показало бы, что он сомневается в добросовестности Лойс, а она только что заключила с ним сделку на издание мемуаров.

– Я готова усомниться в ее добросовестности, если мы сможем провернуть это незаметно. Не думаю, что роялти смогут сделать из нас миллионеров, но я считаю, что Лойс не заслуживает больше своих десяти процентов.

– Я обращусь к издателям. Сравним, верны ли цифры.

– Спасибо, Кэп. – Триша обняла его, потому что он всегда был рядом, когда она в этом нуждалась.

«Не оглядывайся. Не оглядывайся». Серена чувствовала, как сестры смотрят на нее из окна, но заставила себя сесть в машину, прежде чем окончательно расслабиться. Она была вымотана, ее трясло. Черт возьми. Они ей понравились. Ей нравились сестры Суини. Ей и в голову не приходило, что она может ощущать какую-то ментальную связь с ними. Любопытство? Да. Но связь? Точно нет.

Она хотела оставаться беспристрастной, чтобы спокойно разобраться с новостью о том, что она дочь Уильяма Суини. Она шла в конференц-зал полная решимости взять разговор под контроль и вытянуть из сестер как можно больше информации. Она чувствовала, что что-то не так с наследством и обстоятельствами смерти. На поминках она подслушала перешептывания о его недавнем возвращении к азартным играм, а затем краем уха услышала разговор двух женщин лет сорока, которые были похожи на типичных представительниц нью-йоркского издательства, очевидно, занимавших руководящие посты, одна из которых жаловалась:

– Теперь мы точно никогда не получим эти мемуары. Это большая проблема. Уверена, аванс он уже давно потратил.

Серена мысленно прибавила эти разговоры к куче собственных исследований, которые она провела касательно своего биологического отца. Азартные игры, пьянство, финансовый беспорядок – стандартное состояние Уильяма Суини, задокументированное им самим в его книгах и эссе. Пропавшие мемуары стали новым кусочком пазла. Могло ли там иметься упоминание о ней? Ей нужно было срочно изучить анонс публикации, чтобы понять, почему редактор, или кем она там была, сказала, что это «большая проблема». Что-то точно не складывалось, и она хотела выяснить, что именно.

Но затем Лиза, Мэгги и Триша обезоружили ее во время встречи. Они стали теми, кто задавал вопросы, и делали это умело и искренне. Под их давлением Серена рассказала о своей работе, последнем бойфренде, который точно не был разведен, путешествиях в составе лыжного клуба и любимом антикварном магазине в Джорджтауне. Там царила атмосфера книжного клуба, который она посещала, но без вина и необходимости притворяться, что она читала книгу. Серене было приятно такое внимание; ей хотелось быть частью их компании.

У нее был сравнительно небольшой круг подруг, парочка однокурсниц, разъехавшихся сейчас по всей стране, и несколько знакомых с работы, с которыми она познакомилась за эти годы, но которые могли быть запросто командированы из Вашингтона в какую-нибудь другую страну. Ни о ком из них она не думала как о сестре. Теперь же у нее было целых три сестры. Изначально Серена предполагала, что в заголовке истории о тесте ДНК должно стоять, что ее отец – Уильям Суини, но, возможно, ключевым на самом деле являлся тот факт, что теперь она – одна из сестер.

Серена сидела на переднем сиденье арендованной машины, дрожа и трясясь, пытаясь вспомнить, как завести ее без ключа. Решение взять отпуск и остаться в Саутпорте далось ей легко. Она приняла его за секунду, когда Люси Уинтроп предложила свой гостевой дом, но, по правде говоря, Серена знала, что ее ждет невероятное приключение, уже в тот момент, когда после новостей о смерти отца села на поезд в Вашингтоне. Вчера она была уверена в своем плане провести лето здесь, сближаясь с сестрами и работая над книгой. Да, ей хотелось написать об этом. Она имела право рассказать свою историю, так ведь? Такое достойно быть прочитанным.

Но сегодня, просидев более часа за одним столом с Суини, делясь историями и смеясь, ей пришлось признать, что сводные сестры ей очень нравятся. Написание книги о них может быть расценено как предательство. Лиза была интеллигентной и любознательной, Мэгги – простой, располагающей к себе и веселой, с Тришей же Серена как будто смотрелась в зеркало, отражающее внешность и характер. Она уважала в Трише ее сдержанность и скептицизм. Именно так и хотела вести себя Серена, когда заходила в конференц-зал. Только вот она поддалась чарам Суини, в то время как Триша сумела остаться собой. Серена восхищалась ею.

Она заехала на парковку отеля «Деламар». Утром она отправится на поезд, чтобы забрать свою машину и вещи, необходимые на лето. Она уволится с работы до того, как «Стрэйт Ап» закроется навсегда, как и подозревала Триша, и найдет квартиросъемщика, возможно, ту милую стажерку из редакции, которая жила с тремя другими бедными стажерами, выпускниками колледжа, в двухкомнатных апартаментах в «Хэй Адамс». Эта девушка точно согласится. Плюс ко всему она спокойная и умная, не устраивающая вечеринки. Затем Серена свяжется с Сюзи Бернс, агентом из Нью-Йорка, которая однажды на вечеринке в Национальном пресс-клубе по случаю очередного политического разоблачения сказала ей:

– Если у тебя когда-нибудь появится идея для книги, дай мне знать. Мне интересно все, что ты можешь рассказать.

И, может быть, она перезвонит своей матери, которая вчера оставила на ее телефоне следующее короткое сообщение: «Серена, это мама. Я узнала, что ты в Саутпорте. Позвони мне. Пожалуйста».

Примерно через два часа после начала поиска рукописи Лиза, Мэгги и Триша осознали, что толпиться всем вместе в одном маленьком пространстве – не самый лучший способ. Споры троицы в лодочном сарае привели лишь к тому, чтобы определить пароль от компьютера Билла Суини («ПоцелованнаяСолнцем1147», название лодки и номер их дома на Уиллоу-Лейн). Триша провела несколько часов, роясь на жестком диске, пока Лиза постоянно заглядывала ей через плечо, что не устраивало ни одну из них. Триша пыталась найти нужные файлы, по очереди вбивая ключевые слова, и удивлялась, как мужчина, настолько не заботившийся о безопасности своего компьютера, что прикрепил стикер с паролем прямо сбоку монитора, мог избавиться от всех цифровых следов своих мемуаров. Лиза считала, что начать стоит с реорганизации файлов, а не с использования метода своей сестры-юриста, который, по мнению Лизы, заключался в «поиске по абсолютно рандомным словам».

Мэгги, как обычно, сидела на диване, листая старые журналы и радостно перекидываясь с кем-то сообщениями, но каждые несколько минут уточняя: «Могу я чем-нибудь помочь?» или «Дайте знать, когда понадобится помощь». В детстве Мэгги проявляла инициативу в каком-либо семейном деле лишь в том случае, если оно касалось мальчиков или шопинга; в остальном она обычно сосредоточивалась на том, что было нужно ей самой.

Как только сестры поняли, что не получится просто получить доступ к компьютеру и распечатать файл, им потребовалось около десяти минут, чтобы разработать план раздельного, но справедливого поиска – по крайней мере, справедливого на бумаге. Триша взяла на себя лодочный сарай и все, что в нем находится, включая содержимое тонны коробок со старыми бумагами, которые могли стать идеальным тайником для таинственной рукописи; Мэгги должна была осмотреть библиотеку и оранжерею в поисках резервных копий и любых других документов, которые могли оказаться там случайно и которые следовало сложить вместе с остальными бумагами; Лиза же собиралась подготовить дом к продаже, разбирая шкафы, ящики и комнаты, в которые не заходили годами, и упаковывая или жертвуя все, что попадалось на глаза.

– Вот бы Джулия была здесь. Я уверена, она знает, где эта чертова книга, – вздохнула Триша.

Сестры со слезами на глазах попрощались с домоправительницей. Она была взволнована новостью о деньгах. Очевидно, она чувствовала, что заслужила их, но также была благодарна «мистеру Биллу», который в конце концов оценил все, что она сделала. Джулия планировала перевести большую часть внезапно полученных средств на пенсионный счет, как ей советовала Лиза, но перед этим хотела немного побаловать себя и провести лето в Сан-Хуане с семьей, включая престарелых родителей. Осенью она собиралась вернуться в свой чистенький маленький домик в Бриджпорте и заняться поисками новой семьи, о которой будет заботиться, но настояла на том, чтобы помочь сестрам собрать вещи и подготовить Уиллоу-Лейн до своего отъезда в Пуэрто-Рико.

– Девочки, я не могу позволить вам проходить через это в одиночку.

– Это не обсуждается. Вы и так сделали слишком много для нашей семьи, – упорствовала Лиза. – Поезжайте к семье и наслаждайтесь летом.

Однако теперь Джулии им очень не хватало. Триша была права. Она могла бы знать, где спрятана рукопись.

– Я напишу ей и узнаю, – предложила Лиза. Джулия тут же ответила «нет», за чем последовало сообщение с вереницей вопросительных знаков. – Ну что, теперь все зависит от нас.

– Тогда договорились. Каждый знает, что ему нужно делать, так ведь, Мэгги?

Мэгги подняла взгляд от телефона.

– Да, хорошо. Достаточно ли у нас коробок? Может, мне сбегать и закупиться всякой упаковочной фигней в «Ю Хол»? – Лизе и Трише показалось, что они ослышались, когда Мэгги внезапно проявила такую практичность и предложила свою помощь. – Что? Ну же, позвольте мне помочь.

– Да пожалуйста, – сказала Лиза. – Сходи за коробками, только не бери самые огромные. Мы должны быть в состоянии поднять их сами. Большая часть вещей отправится в «Гудвилл» [6] или на свалку. Кроме статей, которые заберут в Йель.

– И личных вещей. Поделим их чуть позже.

– Чур, не столбить никаких картин, пока я не вернусь, – полушутливо сказала Мэгги. Она не думала, что сестры будут прятать от нее что-то, но не была уверена в этом на сто процентов.

Триша с радостью поприветствовала тишину лодочного сарая. Она всегда преуспевала в задачах, требовавших сосредоточенности и постоянного напряжения, но сегодня ей было необходимо остаться наедине со своими мыслями. Внезапная смерть отца и неожиданное появление еще одной сестры превратили ее упорядоченный мир в хаос. Сильной стороной Суини-младшей было умение выстраивать факты и детали и формировать из них стройное повествование, которое она могла повернуть в свою сторону, но взаимодействие с людьми всегда вызывало у нее сложность, особенно когда они делали что-то им несвойственное. Это никак не вписывалось в ее формулу. Отец, человек, который всю жизнь провел за сочинительством, умер, не сказав ни слова и оставив после себя величайшую тайну.

И эта тайна, эта Серена, казалась ей устрашающей личностью. Последние две ночи Триша провела с ноутбуком в своей детской кровати, разыскивая в интернете информацию о Серене. Она не сомневалась, что Серена делала то же самое и была на несколько месяцев ближе к тому, что в ее профессии называлось «разоблачением». Она начала с чтения архивных статей Серены, включающих целую серию работ об отношениях между Камбоджей и Таиландом, которые чуть не вынудили ее заснуть, затем перешла к анализу социальных сетей Серены, удручающих своей геополитической направленностью, за исключением явной любви к «C.S.I.: Место преступления», Серене Уильямс и мюзиклам, причем последнее абсолютно не вязалось с ее образом. В разделе коротких заметок в журнале «Вассар» за весну 2014 года упоминалось о нескольких журналистских наградах, которые она получила за статью в «Слейт» о секс-скандале в католической церкви и отказе Международного уголовного суда в проведении расследования, а также о недавней поездке в Грецию с матерью, выпускницей 1973 года, к сожалению, без каких-либо картинок. Наконец Трише удалось откопать семейное фото Такеров, опубликованное летом 2005 года в местной газете, где Берди Такер чествовали за двадцатипятилетнюю службу и благотворительность во время мероприятия по сбору средств для библиотеки.

Такеры были при полном параде и улыбались на камеру. В центре стояла лауреатка Берди, худая как палка, в сидящем по фигуре ярко-розовом платье, делающем ее кожу еще более загорелой, а помаду еще более матовой, и с классическим каре, которое десятилетиями считалось лучшей прической у местных женщин. Слева стоял Митч, запихнутый в смокинг и перевязанный поясом, на котором были изображены пингвины, пьющие мартини, причем казалось, что их вышили там вручную, если такое вообще возможно. Серена стояла справа от матери, высокая и величественная, в золотистом просвечивающем платье на одно плечо, простыми сережками-капельками и волосами, собранными в ровный пучок. Первая мысль, которая промелькнула в голове Триши при виде фотографии, заключалась в том, что ей понравился наряд Серены.

Затем ее осенило: «Конечно. Библиотека!»

Ее отец принимал активное участие в жизни библиотеки с того самого момента, как переехал в Саутпорт. Вполне логичный ход: он уже тогда был известным писателем, а библиотека Пекуот считалась культурным маяком района, как подчеркивалось на их веб-сайте. Это было особое место как в архитектурном, так и в интеллектуальном плане. Оно считалось клубом любителей книг и театра, здесь была школа танцев, проводились просвещенческие занятия для взрослых и внешкольные кружки. При этом Пекуот обладала той аурой престижа, которая редко была свойственна библиотекам в маленьких городах. Здесь содержались обширные коллекции редких книг, рукописей и исторических архивов, собранных известными местными жительницами еще в начале девятнадцатого века и все еще полных жизни до сих пор. Известные авторы всегда включали это место в свои книжные туры, а местные по возможности поддерживали усилия библиотеки, выступая в качестве почетных председателей благотворительных фондов, участвуя в летних книжных распродажах и жертвуя подписанные первые издания или разыгрывая «Обед с писателем» на аукционе.

Уильям Суини был одним из этих авторов. Он любил библиотеки, все без исключения, поскольку его детство выдалось тяжелым и он находил убежище от домашней жестокости в читальных залах. Пекуот заняла особенное место в его сердце, и он искренне старался помочь ее развитию.

Пока Триша рассматривала фотографию, ответ на вопрос о том, как его пути с Берди Такер пересеклись вне поля зрения их супругов, становился для нее все яснее. Определенно это был секс на одну ночь после какой-нибудь вечеринки по сбору средств.

Лиза с радостью поприветствовала тишину кухни. За последнее время она испытала слишком много эмоций – неделя выдалась слишком грустной, слишком неожиданной, слишком напряженной, слишком выматывающей. Ей необходимы были несколько часов тишины, чтобы переварить все произошедшее. Лиза была счастлива оставить Тришу заниматься лодочным сараем – она бы не смогла сейчас находиться в кабинете отца, это было бы слишком. Некоторые из самых счастливых воспоминаний связаны с тем, как она все детство ошивалась в домике, делая домашнее задание параллельно с тем, как отец стучал по клавиатуре. Ему нужно было работать всем телом, поэтому он постоянно то вставал, то садился и ударял по клавишам с азартом и стремлением. Он разрешал Лизе устраиваться за маленьким столиком в углу и, пока сам творил, погружаться в нудные учебники и карточки. Другие сестры были слишком шумными (Мэгги) или слишком юными (Триша), поэтому Лиза чувствовала себя особенной оттого, что ее пускали в это священное место.

Когда она стала старше, а отец начал работать по выходным, она читала на диване или готовилась к экзаменам рядом с ним, хотя и не проявляла должного внимания ни к тому, ни к другому. К этому времени мать уже болела, а Лизу больше интересовали мальчики, чем книги, но ей нравились эти зимние вечера, проведенные с отцом. Теперь даже это воспоминание было омрачено мыслью о том, что Серена в этот момент, скорее всего, сидела в своей комнате по другую сторону живой изгороди, читая или усердно работая над чем-то и делая все намного лучше, чем она.

«Пусть Триша погрузится в воспоминания, – подумала Лиза. – А я пока разберусь с отправкой диванов тридцатилетней давности в “Гудвилл”. В доме не было ничего, что Лиза хотела бы сохранить или считала бы достойным передачи в наследство близнецам – ну, почти ничего. Она бы оставила себе парочку картин, несколько книг и первых изданий с автографом, мамин горшочек для фондю и старинную йогуртницу фирмы «Салтон», ну и, может быть, несколько подушек и покрывал исключительно из сентиментальных соображений. Но мебель была тяжелой, обветшалой и поцарапанной; наборы из фарфора и стекла перепутаны и сводились к трем или четырем деталям; лампы и приборы не представляли из себя ничего особенного. Возможно, один-два коврика еще подлежали восстановлению, но Лиза и без того была одержима коврами, так что на чердаке хранились несколько великолепных турецких красавиц. «Пока оставлю ковры здесь для антуража, а потом их может забрать Мэгги, – решила Лиза, чей мозг мерил все исключительно списками дел, которые могли множиться до бесконечности. – Мэгги может оставить их себе или продать, получив деньги». Еще одной привычкой, от которой Лиза не могла избавиться, было спасение Мэг-ги от финансового краха, чем она занималась с тех пор, как они учились в колледже и Мэгги потратила выделенные ей на жилье деньги на покупку дурацкого «Фольксвагена-жук». Лизе пришлось выдумать какой-то вступительный взнос за обучение и сказать родителям, что без этих денег ей не удастся зарегистрироваться. Она обналичила чек и отправила деньги Мэгги, которая съехала из кампуса школы дизайна, что стало настоящим экспериментом в области жизни и образования, который длился всего около шести недель после того, как Лиза внесла за нее залог. Но на купленной машине она ездила много лет.

«Теперь же она водит машину, которую ей купил отец, – подумала Лиза. – Платила ли она когда-нибудь за свою собственную машину?»

Лиза налила себе четвертую чашку кофе за день и пошла по дому с набором липких стикеров и ручкой. Первым делом нужно было отобрать вещи для мусорщика. Единственное, что сделал для нее Уит за последние несколько дней, – вызвал мусорщика по бесплатному номеру для сбора вещей в конце недели.

– Там нет ничего нужного, выкидывай все. И не позволяй никому отговаривать себя, Лиза, – напутствовал Уит прошлым вечером, когда собирал сумку. – Пожалуйста, я не хочу, чтобы все это барахло оказалось в моем гараже.

Вот и настоящая причина звонка Уита в транспортную компанию: убедиться, что хлам семейства Суини не превратится в хлам семейства Джонс. Лиза была слишком измотана разговором в офисе Кэпа, чтобы оспаривать его решение. Плюс Триша была с этим полностью согласна.

– Лиза, не уделяй этому так много внимания. У нас сейчас есть проблемы поважнее, чем столовые сервизы восьмидесятых годов. Прибери дом и живи дальше.

Но Лиза была не таким человеком. У нее не получалось переключаться по щелчку пальцев, она не могла отпустить прошлое так быстро. Ей казалось, что она никогда не поймет, как отец мог предать ее мать. Вчерашняя взорвавшаяся бомба прочно укоренилась в ее сознании, и она не представляла, как сможет оправиться от этого в ближайшее время.

Она не обманывала себя, считая отца образцом нравственности; видит бог, сколько раз она подъезжала к Уиллоу-Лейн, чтобы что-то привезти, и сталкивалась с какой-нибудь женщиной, выходящей через боковую дверь. Можно было предположить, что подобное происходило и во время брака. Но, как и Мэгги, она была удивлена, что он изменил Мэйв уже через несколько лет после свадьбы, а тот факт, что он еще и зачал ребенка на стороне, делал ситуацию в сто раз хуже. Она чувствовала, как внутри нарастает гнев и возмущение, и по опыту знала, что это не лучший способ справляться с негативом. По крайней мере, такую мысль продвигала ее тренер по йоге.

Она не нуждалась в том, чтобы какая-то старшая и более умная сестра вроде Серены Такер появилась и заняла ее место первенца. Лиза заслужила его огромным трудом, бросив колледж, чтобы быть рядом с матерью в заключительный период ее болезни, годами ухаживая за отцом, устраивая семейные вечеринки по случаю дня рождения или Рождества. Боже мой, да она даже вышла замуж за Уита, чтобы порадовать мать перед смертью, одно только это уже должно что-то значить. У Серены Такер не получится просто так ворваться в ее жизнь и отнять это место у Лизы лишь потому, что она родилась на четырнадцать месяцев раньше. Ни в коем случае.

Лиза остановилась перед работой Роберта Мазервелла, висящей в прихожей. Эта картина всегда была ее любимой: смелая абстракция в рыжих и синих тонах, напоминающая телевизионные антенны с ушками, которые она видела в старых ситкомах. Это должно было принадлежать ей. Она приклеила к картине стикер с надписью «Лиза».

Триша стояла на платформе крошечного железнодорожного вокзала Саутпорта, ожидая поезда в 9:38 до Нью-Хейвена, как это много раз делал ее отец по вторникам и четвергам в течение тридцати лет, направляясь на работу в Йель. Ее отец, чья жизнь подчас была хаотичной, ценил возможность передвижения на поезде: ожидание, получение билета, названия одних и тех же маленьких поселков, неразборчиво объявляемых по громкоговорителю. Он редко выбирал за полчаса доехать до Нью-Хейвена самостоятельно, отдавая предпочтение расписанию железной дороги. Триша постоянно каталась на поезде до Нью-Хейвена во время учебы в колледже, но прошло уже несколько лет с тех пор, как она последний раз стояла на этой платформе, рассматривая пассажиров, большинство из которых стояли на противоположной стороне по направлению в Нью-Йорк. Банкиры, юристы, рекламщики уже давно разъехались, запрыгнув в утренние поезда, отправляющиеся раньше семи часов, чтобы успеть на свою тяжелую работу, теперь же контингент состоял в основном из женщин, театралов и музейных экспертов, отправлявшихся в город пообедать или выполнить культурную программу. На одной стороне платформы с Тришей стояла только старшеклассница с рюкзаком, возможно, прогуливающая школу или опоздавшая на занятия. В этот момент Триша остро ощутила тяжесть тоски по отцу. «Не плачь, никто не поймет».

Она сразу же узнала Джона Д’Амато. Он выглядел точь-в-точь как в описании, которое отец дал в статье о ветеране-кондукторе. Отец писал о нем в прошлом году для «Эсквайр» в качестве дани уважения кондукторам поездов по всему миру. Статья представляла собой очень глубокий анализ того типа людей, которые выполняют очень монотонную, но крайне необходимую работу. Было очевидно, что отец много лет подряд обменивался с Джоном Д’Амато вопросами типа «как у вас дела, профессор?», поэтому статья получилась трогательной и написанной с пониманием. Она была номинирована на премию ПЕН/Фолкнер, но проиграла статье о компульсивном переедании, которую отец назвал «чуть более хорошей, чем дневниковые записи его студентов-первокурсников» (среди многочисленных личностных недостатков Уильяма Суини было и то, что он так и не присоединился к движению за здоровые отношения с телом). Триша подождала, пока проводник поравняется с ее сиденьем, после чего сказала:

– Здравствуйте, мистер Д’Амато. Меня зовут Триша Суини, я дочь Билла Суини. Он был вашим большим поклонником.

Джон Д’Амато был застигнут врасплох, но быстро взял себя в руки.

– Какая потеря, какая потеря! Ваш отец был настоящим джентльменом, очень хороший человек. Я рад знакомству с ним и возможности обслуживать его на этом поезде.

Триша не была уверена, стоит ли ей встать, поэтому осталась сидеть, но достала из сумки конверт.

– Я рада, что вы работаете сегодня. Мне бы хотелось, чтобы это было у вас, – сказала она, протягивая крепкому седому мужчине белый конверт с эмблемой Йельского университета. – Это первый черновик статьи папы о вас. Нашла в его кабинете. Там видно, где он потом вносил правки, его пометки от руки. Я подумала, что вам… – У Триши перехватило дыхание. Она не смогла закончить предложение.

Джон бережно взял конверт.

– Это невероятный подарок. – Кондуктор был потрясен. – Просто что-то с чем-то.

– И это тоже для вас. – Она достала из сумки чашку, которую отец годами возил в Нью-Хейвен и обратно. У него была коллекция кофейных чашек из колледжей по всей стране – результат многочисленных лекций и почетных степеней. Он редко обходился без чашки кофе в рабочее время, а по выбору самой чашки можно было определить, как он себя чувствует и что ожидает от грядущего дня. Чашка из университета Айовы, если ему нужно было что-то писать; чашка из Кеньона, если предстояли долгие размышления. А для поездок он выбирал чашку из Йеля. Она путешествовала с ним до Нью-Хейвена и обратно в течение многих лет. Триша начала было объяснять Джону, почему она решила подарить ему эту старую кофейную чашку, но он уже все понял.

– Ваш отец пил горячий кофе и читал «Нью-Йорк таймс» каждый вторник и четверг во время учебного года. Мы обсуждали с ним новости, мерзких политиков и никудышных «Никс». Иногда он советовал мне книги, которые стоит прочесть. И я прочел большинство из них, – с гордостью сказал Джон Д’Амато, после чего аккуратно поклонился: – Спасибо тебе, дорогая.

Триша встала и обняла мужчину, который был несменяемым спутником жизни ее отца. Ему нужны были такие люди, как Джон Д’Амато, которые были бы с ним искренни, чтобы убедиться, что он на верном пути.

– Спасибо, мистер Д’Амато.

– Нам всем будет его не хватать, правда?

– Да.

И Триша только сейчас начинала понимать, насколько сильно.

– Здравствуйте?

Триша подняла глаза. Она сидела, скрестив ноги, на полу в кабинете своего отца, где провела последние два часа, перебирая ящики и коробки в поисках мемуаров. Дело шло медленно, так как коллеги, работающие летом или закрывающие свои задачи перед отъездом в Мэн, Кейптаун или на какой-нибудь писательский семинар в Севани или на севере Нью-Йорка, постоянно прерывали ее. Они забегали без предупреждения, чтобы поделиться воспоминаниями о ее отце и его легендарной критике, которая заставляла некоторых студентов убегать в слезах, или поведать классическую историю о его злополучной вступительной речи перед серией лекций с приглашенными писателями в библиотеке Байнека, или о поздних вечерах у Мори. Некоторые упоминали об утренних собраниях отдела, на которых он чаще всего не удосуживался присутствовать. Триша кивала и улыбалась. Хотя ей было просто необходимо отыскать рукопись, она хотела услышать эти истории и вспомнить, что здесь, на кампусе, ее неидеальный отец был лучшей версией себя.

Один из профессоров, Абукар Абдуле, блестящий молодой писатель и выходец из Сомали, который был вывезен из лагеря для беженцев в Кении, чтобы поступить в Кембридж, прежде чем в двадцать пять лет опубликовать свой первый роман и через несколько лет получить место в Йеле, зашел сказать:

– У нас с твоим отцом мало общего, но тем не менее я его очень любил.

Эта фраза описывала отношения отца с большинством преподавателей факультета творческого письма Йельского университета. Билл Суини возвращал тебя к тем временам, когда быть выдающимся американским писателем означало быть белым гетеросексуальным мужчиной со здоровым эго, проблемами с алкоголем и мрачным детством. Эта модель литератора отмирала и исчезала, как и учебная программа, которую она породила, с бесконечным чтением Хемингуэя, Фицджеральда, Фолкнера, Стайрона, Рота, Воннегута, Чивера и Ирвинга. Академический мир все больше открывался разнообразию голосов и жизненного опыта. Уильям Суини, замыкающий этот поток мужественного (как они думали) поколения, сумел продержаться дольше большинства («Что такое “цис”? – спросил он однажды у Триши во время ее учебы в Йеле, когда они могли регулярно обедать вместе. – Студенты постоянно называют меня этим “цис”»).

Возможно, он выдержал это все, так как в глубине души понимал, что является вымирающей породой, тем, кому удалось наступить на хвост писателям, создавшим этот жанр, и заскочить в последний поезд в нужное время в истории литературы. За закрытыми дверями, когда он мог выйти из образа, ему хватало смирения в отношении своей работы, чтобы понравиться молодому поколению.

– Здравствуйте!

Триша подняла глаза и увидела красивое лицо в дверном проеме – темные волосы, темные глаза, белые зубы, – которое узнала с похорон. Это был приятный архивариус, который рассказывал историю о длительной дискуссии по поводу литературных достоинств «Клана Сопрано», где ее отец выступал за Тони, а библиотекарь – против. Она не ожидала увидеть его снова так скоро. Он был высоким, подтянутым, в темно-синей рубашке на пуговицах и с портфелем через плечо. Ей понравились его очки. Она попыталась встать. Вышло неуклюже.

– Привет.

– Я Радж Чодри. Мы собирались встретиться. Ты – Патриция. Я был на похоронах, но нам так и не удалось поговорить.

– Да, Радж. Спасибо, что пришел. Прошу прощения. Я потеряла счет времени. За последние несколько дней в голове все перемешалось.

Трише потребовалось время, чтобы собраться с мыслями. Она протянула ему руку. Его кожа была теплой.

– Во-первых, хочу сказать, что твой рассказ об отце был таким характерным для него, таким замечательным. Сомневаюсь, что он смотрел хотя бы один эпизод «Клана Сопрано» целиком, но он все равно не собирался сдаваться, верно? И, пожалуйста, зови меня Триша.

Она жестом пригласила его пройти, пожалев, что не приложила больше усилий, чтобы поработать над своим внешним видом. «Выгляжу ужасно», – подумала она.

– Садись.

– Спасибо. И спасибо за тот вечер. Он был особенным человеком, как и, судя по всему, вся его семья, – сказал Радж, не сводя глаз с Триши. – Для меня было честью присутствовать там.

– Не за что. Мы благодарны, что так много его друзей и коллег смогли прийти, – улыбнулась Триша, перекладывая стопки тетрадей и записных книжек с родительского стола, чтобы им не пришлось через них разговаривать. – Прости, что мы не связались с тобой раньше.

– Ничего страшного, – улыбнулся Радж, присаживаясь на стул. – Я понимаю, что горе может быть всепоглощающим. На самом деле я удивился, получив от тебя сообщение столь скоро.

Триша задумалась над его словами.

– Ты тоже потерял кого-то недавно? – Радж посмотрел на нее, не понимая, о чем она, поэтому Триша поспешила объяснить: – Ты сказал, что горе может быть всепоглощающим. Ты знаешь об этом из личного опыта?

– Да. Мой хороший друг, – ответил он, ерзая на стуле. – Иногда я сам не свой.

– Прекрасно понимаю. – Триша действительно понимала, но совсем не по тем причинам, о которых предполагал Радж.

– Конечно. Потерять родителя – это что-то поистине ужасное.

– Любая потеря ужасна. – В разговоре возникла пауза, которая казалась вполне естественной, нежели неловкой.

Согласно его биографии на сайте библиотеки Стерлинга, которую Триша, конечно же, изучила вдоль и поперек, прежде чем связаться с ним, а затем зачитала сестрам, Радж Чодри был младшим библиотекарем и занимался литературой на английском языке. Он получил степень бакалавра по компаративистике в колледже Вильгельма и Марии и защитил научную работу по библиотечному делу в университете Северной Каролины в Чапел-Хилл (конечно, Триша погуглила «Лучшие докторские программы в области библиотечного дела» и обнаружила, что университет Северной Каролины обладал лучшей из них). Он свободно говорил по-немецки и по-французски, а также владел базовым итальянским и испанским. В графе «особые навыки» был длинный список программ, включая «СервиМанки», владение которой, как она подчеркнула в разговоре с Мэгги и Лизой, на самом деле не квалифицировалось как особый навык, но это не умаляло того факта, что у парня действительно имелась докторская степень.

Рядом с именем Раджа Чодри не было фотографии, иначе Мэгги сказала бы, что со своими волнистыми волосами, спадающими на глаза, и нужным количеством растительности на лице он больше похож на актера, чем на архивариуса.

Триша постаралась взять себя в руки.

– Как я упомянула в письме, мне кажется, нам могли бы пригодиться твои навыки. Мы хотели бы передать научные статьи отца в Йель в наилучшем виде и привести их хоть в какой-то порядок. Тебе все еще интересно заняться этим, если мой отец уже не будет принимать в этом участие?

– Очень даже. Теперь я буду ощущать еще большую ответственность, берясь за эту работу. Я крайне восхищен писательским стилем твоего отца.

– Правда?

– Тебя это удивляет?

– Немного. Мой отец был человеком другой эпохи.

– Я многому научился у него. Я вырос в пригороде Вирджинии. В моем районе было не так уж много образцов мужественности и чести. В школе училось множество детей государственных служащих, которые предпочитали следовать правилам. В 9-м классе я выбрал для доклада его книгу «Никогда нет ничего». Она изменила ход моей жизни.

– И как же?

– Я собирался строить карьеру в области компьютерных наук, пойдя по стопам родителей. Они оба программисты и работают на вооруженные силы. Я тоже думал, что стану программистом. Но потом я открыл для себя литературу, настоящую мужскую литературу. И это все решило. Не то чтобы книги, написанные женщинами, не могут изменить чью-то жизнь…

– Я понимаю. Написанное моим отцом, как правило, и было адресовано мальчикам в период их становления. Выражаясь сегодняшними терминами, издатель сказал бы, что история взросления, описанная в «Никогда нет ничего», была ориентирована на юношескую аудиторию.

– Точно. Виноват.

Триша достала бутылку воды из мини-холодильника в кабинете отца и протянула Раджу.

– Папа наливал тебе виски и приглашал полюбоваться с ним закатом, когда ты приходил к нему домой?

– Да.

Триша кивнула.

– Это значит, что ты ему нравился.

Радж помолчал, а затем сказал:

– Это много для меня значит.

Триша решила сменить тему и заговорила своим привычным деловым тоном:

– Итак, как все это работает? Я не знакома с процессом передачи его бумаг из лодочного сарая в местный архив.

– Первые несколько недель уйдут на организацию, разбор всех документов, которые там имеются, отбор того, что представляет ценность, создание системы каталогизации непосредственно для работ твоего отца. Иногда используется хронологический порядок, но в некоторых случаях он не подходит. Я также могу составить каталог по проектам или жанрам. Затем я оцифрую все файлы, после чего мы упакуем их и перенесем в нашу библиотеку для дальнейшего изучения, – ответил Радж. – Мы с твоим отцом планировали также работать над дополнительными исследованиями и комментариями. Это будет огромной потерей для науки. – Радж быстро спохватился: – Прости. Я не хотел сказать, что моя потеря больше твоей.

– Все нормально. Я ценю твою помощь.

Триша впервые почувствовала облегчение с тех пор, как Кэп огласил завещание. Возможно, репутацию отца еще можно будет спасти после новости о потерянных мемуарах и тайной дочери. Радж был ключом к этому.

– Радж, я уверена, ты понимаешь, что некоторые материалы, которые ты можешь найти, носят личный и деликатный характер. Наш адвокат составил договор о неразглашении. Есть несколько… – Триша пыталась подобрать правильное слово – …несколько тем, которые могут всплыть во время твоей работы, которые мы, как семья, хотели бы в ближайшее время сохранить в тайне. Это будет договор о неразглашении с ограниченным сроком действия. Мы не будем заставлять тебя молчать до конца жизни. Есть несколько деталей касательно имущества, с которыми мы хотели бы разобраться, прежде чем кто-либо заговорит с прессой или другими инстанциями. Я уверена, что ты поймешь. Срок действия договора составляет один год.

Триша подвинула пятистраничный договор по столу. Он без колебаний взял его и сразу начал читать, несмотря на замечание Триши:

– Можешь обратиться к адвокату.

– В этом нет необходимости, – ответил Радж. – У меня достаточно знаний в области договорного права. В колледже я проходил стажировку в юридической фирме.

– Значит, ты в какой-то степени юрист.

– А ты, следовательно, полноценный юрист?

– Да. Но у меня также есть читательский билет, так что в какой-то степени я еще и архивариус.

– Я заслужил это замечание. – Радж не торопясь ознакомился с документом, после чего сказал: – Не могли бы мы ограничить срок шестью месяцами? В этих документах вполне может оказаться полезная научная статья, и я не хочу откладывать ее публикацию. Меня не интересует личная жизнь твоего отца, исключительно его работа. – Он передал договор обратно.

Триша взяла ручку и нашла соответствующий пункт. Она зачеркнула даты и взглянула на Раджа.

– Девять месяцев.

– Семь.

– Знаешь, я ведь могу и вовсе отказаться.

– Мы лишь просим о конфиденциальности.

– Думаю, я вам нужен. Семь месяцев. Это достаточное время для выполнения работы, организации записей и нахождения журнала, заинтересованного в публикации. Семь месяцев я смогу потерпеть.

– Договорились, семь месяцев. Но не наглей. – Триша пыталась скрыть возбуждение в голосе. Она любила вести переговоры, и ей нравился этот амбициозный библиотекарь.

Как только он подписал договор, она наконец-то решилась затронуть самый на сегодняшний день насущный вопрос:

– Мы ищем рукопись мемуаров отца. Но ее нигде нет – ни на рабочем столе, ни на ноутбуке, и мы не смогли найти печатную копию ни в Саутпорте, ни здесь. Тебе что-то об этом известно?

– Ах, вот и причина договора, – воскликнул Радж, широко распахнув глаза. – Да, да, известно. Мы довольно много об этом говорили. Собственно, так мы и познакомились. Он приходил в библиотеку и запрашивал книги, на которые планировал ссылаться в своих мемуарах. Я каждый месяц собирал для него целые стопки, и мы разговаривали о том, над чем он работает.

Триша сделала себе мысленную пометку вернуться к содержанию их разговоров чуть позже, но сейчас требовался четкий ответ.

– Прости, что перебиваю, но ты видел саму рукопись?

– Твой отец попросил меня перенести файл на флешку и стереть его с жесткого диска. Так я и поступил.

– Когда?

– В тот самый майский день. В день, когда я отправился в Саутпорт, чтобы поговорить о проекте и осмотреть его офис. До того, как мы выпили скотч и проболтали несколько часов.

– И ты знаешь, где сейчас эта флешка?

– Нет. Твой отец сказал, что хочет спрятать ее в надежном месте, но не сказал где. Насколько я помню, он хранил печатную копию в одной из тех коробок. У меня сложилось впечатление, что он собирался держать их вместе. Он сказал, что еще не все вспомнил. Ему хотелось еще немного поработать над рукописью.

«Он еще не все вспомнил. О, папа».

– Ты уверен, что он не упоминал, где планирует спрятать флешку?

– Нет, да я и не спрашивал. Я не очень-то хорошо его знал, но в тот день, когда я стер файлы и отдал ему флешку, он показался мне таким беззаботным. Конечно, он часто заходил в библиотеку, и я посетил несколько лекций, которые он давал, но я никогда не видел его таким… довольным. Думаю, это правильное слово. Он был очень счастлив, что я помог ему в этот день и буду работать все лето. Как будто он хотел привести все свои труды в порядок.

Триша посмотрела на Раджа. Она могла понять, почему отец мог чувствовать себя свободно в его присутствии. Он излучал профессионализм и надежность. Ее внимание привлекло еще кое-что, так что она внезапно сказала:

– Комната в лодочном домике все еще свободна, если ты захочешь остаться. Думаю, это и предлагал отец, и я бы хотела, точнее, мы бы хотели соблюсти его договоренности. Не то чтобы Саутпорт такое популярное место, но летом там очень красиво. И я тоже буду рядом. – Она не знала, зачем добавила последнее.

– С большим удовольствием. Хотелось бы уехать из Нью-Хейвена и провести лето там. С тобой… – признался Радж, но быстро добавил: – …и бумагами. Кроме того, я уже сдал свою квартиру студенту-медику. Мне больше некуда идти.

Мэгги затормозила свой «Приус» на усыпанной гравием и ракушками подъездной дорожке к дому Грэя на Харбор-роуд. Она направлялась обратно в Милл-Ривер на пару дней, чтобы извиниться перед милыми и, как она надеялась, понимающими членами Художественной комиссии, объяснив им, что не сможет провести лето в резиденции, так как ей нужно привести в порядок поместье Суини. Затем ей нужно было забрать чистые вещи и своего кота Руфуса. Тим, повар с раздачи, уже неделю ухаживал за Руфусом, и Мэгги переживала, что Руфус слишком привяжется к нему, учитывая фотографии, которые Тим присылал последние несколько дней. Мэгги точно не собиралась воспитывать кота совместно с Тимом. Но сперва ей нужно было увидеть Грэя.

После раздела земли в 70-х годах Каннингемы возвели один из самых современных домов в гавани Саутпорта. Его строительство было предметом разговоров в городе в течение многих лет, причем большинство сплетников с неодобрением отнеслись к резкому изменению архитектуры («Я не могу понять, кто захочет жить в большой уродливой коробке, когда есть возможность построить милый особняк в колониальном стиле», – пожаловалась Милли Ривз, глава Исторического сообщества, за одним из послеобеденных разговоров с Мэйв Суини после нескольких бокалов шабли. К большому удовольствию сестер, Мэйв еще несколько лет пародировала ее, растягивая слова «милый особняк в колониальном стиле» для комедийного эффекта). Но дом, спроектированный Ульрихом Франценом, за несколько десятилетий лишь еще больше зарекомендовал себя, повышаясь в цене по мере изменения моды. Найти эту современную иголку в стоге колониальных домов было мечтой любого любителя модерна середины века или коллекционера произведений искусства.

Вчера за завтраком Грэй рассказал, что его родители переехали на Си-Айленд, в связи с чем он решил в этом году пожить в особняке, восстанавливая полы, реставрируя шкафы и ремонтируя подвесную лестницу из тикового дерева, которая вела на открытую площадку на втором этаже с видом на воду. Проведя пять лет в Монтане, один год в центре реабилитации, а другие четыре в качестве подмастерья у мастера по дереву, строящего дома для «богатых айтишников, которые хотели почувствовать себя хозяевами ранчо», он вернулся домой, так как чувствовал себя в долгу перед родителями.

«За последнее десятилетие они как будто закрыли глаза на обслуживание дома. Ему нужно немного любви и заботы, прежде чем выставляться на продажу. Плюс ко всему мне необходимо загладить вину примерно перед половиной Саутпорта, включая твою сестру, но больше всего перед родителями. Потребуется не меньше года, чтобы заслужить искупление».

Мэгги взяла подарок с пассажирского сиденья и посмотрелась в зеркало, чтобы проверить макияж. Внешний вид пришелся ей по душе, поэтому она отправилась на поиски Грэя. Прежде чем она успела постучать, он уже открыл тяжелую деревянную дверь.

– Привет.

– Ты меня напугал.

– Университет Тьюлейна?

– Одна из любимых чашек отца. Он любил Новый Орлеан. Каждый раз, когда его приглашали прочитать лекцию в Тьюлейне, он соглашался. Там у него было много друзей-писателей, с которыми они проводили безумные выходные. Маме там тоже нравилось. – Мэгги отвернулась, чтобы посмотреть на мерцающую воду. Она не хотела плакать перед Грэем по многим причинам, не самой последней из которых была тушь для ресниц. – Я подумала, что тебе понравится. Ты же провел год в Тьюлейне, верно?

– Три семестра, в двух из которых я еле получил проходной балл.

Собравшись с силами, она снова повернулась к Грэю. Боже, нет! Неужели это стыд на его лице?

– Неприятные воспоминания? – спросила она, надеясь, что ее поступок не обидел его.

– Совсем нет. В Новом Орлеане было и много хорошего. Жаль, что большинство из этого я не помню, – пошутил он, разрядив обстановку. – Спасибо. Получить в подарок чашку Билла Суини – это дорогого стоит.

«Слава богу».

– Что ж, мне пора. Поеду в Милл-Ривер, закрою все вопросы и заберу принадлежности для рисования, чтобы провести это лето здесь.

Мэгги надеялась, что он прервет ее каким-нибудь драматическим жестом или признанием в чувствах, но Грэй продолжал спокойно смотреть вперед и вертеть в руках старую чашку. Тогда она решила спросить:

– Может, зайдешь на ужин в воскресенье? Я вернусь и приготовлю салат из киноа и краба в мягком панцире.

– Занесу в свой календарь. Дай знать, если нужно что-то принести.

– Ты умеешь готовить?

– Нет. Но я делаю посуду, – сказал Грэй, указав на красивую пиалу из орехового дерева, стоящую на столе и наполненную лимонами и лаймами. – Ты же будешь готовить салат? Тебе ведь понадобится салатница?

– Они великолепны. Ты делаешь их сам? – Мэгги взяла в руки пиалу, провела рукой по гладкому дереву и осторожно поставила обратно на стол. – Настоящее произведение искусства. Тебе обязательно нужно захватить одну из них с собой. Может, Лиза захочет выставить их в галерее. – Как только слова слетели с губ Мэгги, она тут же об этом пожалела. Ей хотелось, чтобы Грэй как можно дольше принадлежал только ей одной. – Может, мне лучше привезти киноа с крабом прямо сюда? Не уверена, что Уиллоу-Лейн сейчас подходящее место для развлечений.

– Конечно. Давай. Я знаю, что Уиллоу-Лейн прекрасен на закате, но и здесь тоже неплохо. Когда смотришь на те огромные дома на холме Саско по ту сторону бухты, кажется, что их окна сделаны из золота. По крайней мере, мне так видится

Окна из золота. Перед взором Мэгги тут же вспыхнул образ, нарисовалась картина. В моменты, когда она менее всего этого ожидала, она возвращалась к искусству.

– Я бы с удовольствием на это посмотрела.

Он подошел и едва заметно и нежно поцеловал ее в губы.

– Увидимся в воскресенье. Мне нужно возвращаться к работе.

«Да, в воскресенье».

Прохладные голубые и успокаивающие серые тона гостиной всегда успокаивали Лизу. Каждый раз, когда она переступала порог, у нее складывалось ощущение, что она оставляет позади один мир и переносится в совершенно иной. «Вот что значит отличный дизайн», – подумала Лиза, вешая куртку в прихожей и кидая сумку на банкетку неподалеку.

Лиза и Ригби Мэйфер, талантливый дизайнер интерьеров из Гринвича, старались создать в викторианском доме гармоничное сочетание современности и старины. «Никакого дуба, никаких завитушек, – такова была задача. – Я не хочу, чтобы дом походил на особняк с привидениями. Нужны ровные, чистые, аккуратные линии и цвета». И Ригби прекрасно справилась с этим, создав пространство, которое изумляло и расслабляло с первых минут пребывания. Кроме того, это был идеальный выставочный зал для работ из галереи. Во время последнего заседания комитета Лиза продала экспонаты прямо со стены. Ее друзьям было важно видеть, как современное искусство смотрится в старинных домах, и ее гостиная была живой репрезентацией этого.

В качестве благодарности за услугу Лиза подарила Ригби несколько картин в личную коллекцию, а также согласилась разделить с ней комиссионные за работы, которые Ригби приобретет для своих клиентов в течение следующих двух лет. Две креативные бизнес-леди ценили общество и уважали взгляды друг друга. Лизе хотелось, чтобы у нее было больше таких друзей, как Ригби, – готовых поддержать, но не выжимающих из тебя все соки. Лизе всегда казалось, что она берет всю тяжелую работу на себя во всех своих отношениях с людьми. И почему только так происходило?

– Ну что, Джек. Полагаю, теперь ты будешь жить здесь.

Старенький голден проковылял через гостиную на кухню, где, как он уже знал, всегда можно найти что-то на полу. Он провел у Лизы достаточно времени, чтобы чувствовать себя как дома, но было очевидно, что он скучает по своему настоящему хозяину. Медвежонок, лабрадор Лизы, радостно его поприветствовал.

– Привет, – окликнула Лиза Уита. Муж написал ей эсэмэску о смене планов и сообщил, что проведет эти выходные дома вместо работы в Северной Каролине. Встреча с ним взволновала Лизу. Дети были в лагере. Сестры уже несколько дней жили своей жизнью. Она пыталась вытеснить из головы мысли о Серене, прежде чем в понедельник вновь погрузиться в заботы, связанные с Уиллоу-Лейн. Уит был дома. Возможно, ей удастся выдохнуть. – «Мы дома».

– Я на кухне, – отозвался мужской голос.

Уит, все еще в костюме, но без галстука, наливал себе скотч, заедая орехами из набора, которые Лиза заказывала для него в интернет-магазине, специализирующемся на органических продуктах. Он выглядел уставшим и вымотанным, что последнее время стало для него привычным. Долгие часы работы, постоянные перелеты, стресс по поводу крупных сделок сказывались на Уите.

Он был на несколько лет старше Лизы, в октябре прошлого года ему исполнилось сорок, и казалось, что процесс старения идет у него слишком быстро. На голове становилось меньше волос, в теле – меньше энергии, частенько болела спина. Юный Уит, тот самый спортивный парень, который даже после работы мог без устали рассекать по футбольному полю Американской молодежной футбольной организации ради волонтерской деятельности, был потерян, а ему на смену пришел мужчина, который по субботам засыпал на диване, смотря гольф. Их социальная жизнь практически сошла на нет. Его рабочий график был настолько нестабилен, особенно в разгар очередной сделки, что Лиза не могла рассчитывать, что он составит ей компанию на субботнем мероприятии, не говоря уже об открытии галереи в четверг. Они разговаривали все реже и реже – за ужином, за бокалом вина, в спальне – и ни у одного не хватало смелости признать, что дистанция между ними растет. Последнее, чего хотела Лиза, – это превратиться в одну из тех жен, которой приходилось признаваться подругам в женской раздевалке, что они с мужем занимаются сексом от силы раз в месяц, но это все чаще становилось ее реальностью.

Лизе стукнуло всего тридцать шесть; дети были еще маленькими, и она все еще чувствовала себя молодой, хотя большинство ее подруг, «мамочек» Саутпорта, воспитывающих подростков, были лет на десять старше. Ей не хотелось стареть раньше времени, но вялость Уита заставляла ее переживать и за собственный возраст. Через пять лет она останется совсем одна. Ей хотелось внести какое-то разнообразие в свою жизнь, но, честно говоря, Уит тянул ее вниз. Пока она все еще сопротивлялась, он, казалось, принял свое малоподвижное, четко выверенное будущее, строящееся вокруг британских криминальных драм на «Нетфликс», ужинов в клубе с одним и теми же парочками или его родителями, а также периодических поездок на Карибы. В прошлом месяце, когда в один из будничных вечеров им все-таки удалось сходить на концерт в Медисон-сквер-гарден, Уит сказал: «Все. На концерты я больше ни ногой. Мои уши не выносят такого шума».

«Шума? Это же Дэйв Мэттьюз!»

Но сегодня Лиза была благодарна, что он дома и они могут побыть наедине. Прошел год с тех пор, как дети последний раз уезжали в лагерь, и они уделяли время исключительно друг другу.

– Я была так рада твоему сообщению. Почему планы поменялись? Я думала, что ты будешь в Дареме все выходные.

– Я чувствовал, что должен остаться. Привет, Джек. – Уит погладил собаку по голове и почесал живот. Он обожал его. – Хочешь выпить?

На часах было 4:30. Немного рановато, но почему бы и нет. Неделька выдалась тяжелой.

– Давай. Водку с тоником. Я нарежу лайм.

Уит приготовил напиток с присущей ему дотошностью. Он был хорош в смешивании напитков. Это была одна из черт, которая привлекла Лизу, когда они впервые начали встречаться пятнадцать лет назад, – он был внимательным хозяином и компетентным барменом на всех вечеринках. Они с приятелями из колледжа сняли на лето небольшой пляжный домик в соседнем Уэстпорте, разъезжая туда и обратно из Нью-Йорка. Лиза знала его много лет, но их разница в возрасте означала, что они никогда не пересекались во время учебы в школе. К тому же Уит всегда учился в частных школах: от «Кантри Дэй» до школы Святого Павла в старших классах и бизнес-школы «Тринити» для подготовки к университету. Но возрастные различия стираются примерно во время колледжа, так что они постоянно сталкивались в «Башмаке» или на домашних тусовках и сошлись на вечеринке, посвященной Дню независимости, спустя несколько месяцев после того, как Грэй уехал, то есть фактически бросил Лизу, оставив ее в крайне уязвимом состоянии. Мать умирала, и Лиза не планировала возвращаться в колледж. Уит приготовил ей коктейль «Лонг-Айленд» со льдом, хотя и не был официальным хозяином вечеринки, но его уравновешенность и забота задели нужную струну в душе Лизы. Шесть месяцев спустя они поженились.

Лиза поставила на стол четыре чашки из обширной коллекции отца, которые она выбрала специально для каждого: из Уэслианского университета – для Виви, Британской Колумбии – для Фитца, Дублинского колледжа «Тринити» – для Уита и из университета Гамильтона – для себя. Лиза мечтала поступить в Гамильтон, но ей не хватило нужных баллов. Эта чашка – самое близкое, насколько она смогла подобраться к этому университету. Она вымыла лайм и разрезала его на четвертинки.

– Что это? – спросил Уит, разливая водку с тоником.

– Чашки. Помнишь, из коллекции моего отца. Я подумала, что каждому стоит взять себе по одной. Вот, смотри, из «Тринити» – для тебя. Самое близкое, что было к твоей альма-матер.

– Отлично. Как раз то, что нужно, – еще больше барахла из дома твоего отца.

Лизу это задело.

– Это не барахло. Это воспоминания. Не думаю, что четыре чашки могут привести к беспорядку в доме.

– Это сейчас четыре чашки, Лиза, а потом и все остальное. С твоей семьей всегда так.

– Что ты имеешь в виду?

– А то, что независимо от того, что нужно мне, ты всегда шла на поводу у своего отца. Я же четко дал понять, что не хочу видеть здесь все это старье, и вот оно здесь.

– Это всего четыре кружки.

– Следующим будет его рабочий стол. Затем его любимое кресло. А потом все эти старые пыльные плакаты с мертвыми писателями.

Лиза предположила, что Уит говорит о красивых плакатах с от руки написанными цитатами из Джойса, Беккета и Синджа, которые ее отец привозил из многочисленных поездок в Ирландию. Ей они очень нравились. Она даже наклеила на них стикер с собственным именем. Она подумала, что Фитц захочет взять их с собой, когда отправится в колледж и поймет, кем был его дедушка.

– Они очень ценные. И несут много смысла.

– О чем я и говорил.

– А что насчет Джека? Может, мне стоит отвести его завтра в приют? Он тоже, по-твоему, ненужное барахло?

– Конечно, нет. Джек – отличный пес, – решительно сказал Уит. Но затем добавил: – Я просто хочу сказать, что мне бы не хотелось быть в обществе твоего отца каждую минуту своей жизни.

– О чем ты говоришь? Отец отлично к тебе относился. Он… – Лиза помедлила, потому что и сама понимала, что «любил» вряд ли будет подходящим словом, – …уважал тебя.

– Он терпел меня. В течение всех пятнадцати лет он терпел меня. И было очевидно, что он считал меня недостойным тебя. Или его. Уж извините, если я предпочитаю Джона Гришэма всему тому эгоцентричному дерьму, которое он написал.

– Вау. Так вот что ты на самом деле думаешь, Уит? Возможно, стоило поделиться со мной своей обидой и возмущением до того, как он умер. Потому что сейчас мне и без того грустно и эмоционально тяжело, а ты еще и добавил к этому чувство вины. Хочешь, чтобы я почувствовала себя ужасно, что по моей воле ты страдал на протяжении всех этих ужасных семейных обедов, где мой отец, лауреат Президентской медали свободы, заставлял тебя чувствовать себя неполноценным?

– Видишь, об этом я и говорю.

– Смысл в том, что он был умнее всех нас. Меня, тебя, практически всех своих знакомых. Он не был обычным среднестатистическим отцом. Боже, я думала, за все эти годы ты успел это понять. Мы совершенно обычные, может быть, лишь немного выше среднего. Но он не был таким. Он был исключительным.

– Лиза, я наблюдал, как на протяжении последних пятнадцати лет ты практически каждую минуту о чем-то переживала – о моем давлении, успеваемости наших детей, личной жизни твоей сестры, но прежде всего о своем отце, каждый день. Каждый божий день. Он постоянно был в нашей жизни, и я смирился с этим, со всем этим цирком, который привносил с собой Билл Суини. Но теперь его нет, и я не хочу хранить его гребаные чашки в своем доме. – Он взял в руку чашку с эмблемой «Тринити», как будто бы собирался разбить ее о стену, но опустил руку, когда Джек начал скулить. – Прости.

Было неясно, перед кем он извиняется: перед Лизой или перед Джеком.

– Ты для этого вернулся домой? Чтобы сказать мне, как сильно ненавидел моего отца?

– Я не ненавидел его. Я просто не возносил его до небес. – Уит стоял перед пробковой доской, увешанной семейными фотографиями и сувенирами. Фото близнецов на Хеллоуин, когда они были еще совсем малышами и их нарядили хлебом с маслом. Билеты на Открытый чемпионат США в Шиннекоке. Лиза и Уит на Бермудах в свою десятую годовщину. Большая семейная фотография с прошлого Дня благодарения. Все самое важное было на этой пробковой доске. – Меня попросили остаться в Дареме. Управлять компанией, по крайней мере, в течение года точно. Предложили должность временно исполняющего обязанности генерального директора. И я согласился.

Лизе потребовалось время, чтобы переварить все, что вывалил на нее Уит. Дарем. Год. Временно исполняющий обязанности генерального директора. Согласился.

– Не поговорив со мной?

– У тебя и так было много забот. И, если честно, обсуждать тут нечего. Это отличный шаг для моей карьеры и, будем объективны, для моего рассудка. Мне нужно какое-то время вдали от всего этого.

– Всего этого? То есть твоей жены и детей?

– Без всего, перетягивающего на себя внимание. Мне нужно сосредоточиться на работе. И, как я понял, все эти заботы с домом и имуществом займут некоторое время. Ты будешь погружена во всю эту драму.

– Да, и не забывай о внезапно появившейся сестре. Действительно, разве мне нужна будет твоя поддержка в течение следующих месяцев? Все же пойдет как по маслу.

– Я поддержу тебя. Но я не хочу упускать эту возможность только потому, что в твоей семье опять что-то происходит. Я больше не хочу быть частью этого спектакля. Все, о чем я тебя предупреждал, сбылось – долги, незакрытые обязательства, запутанные отношения. С меня хватит.

– А Виви и Фитц? Их ты тоже хочешь выбросить за борт?

– Конечно, нет. И ты это знаешь. Сейчас они в лагере, а осенью начнется школа и дополнительные занятия. Мы и так редко видимся из-за их плотного графика. А потом они отправятся в подготовительную школу. Моя работа откроет перед ними новые перспективы.

– Вот и оно. Твое стандартное «я работаю на благо других».

– Ты-то точно извлекла пользу из моей работы, – огрызнулся Уит, восстановив равновесие. – Они смогут приехать в Дарем в августе и побыть со мной.

Лиза лихорадочно соображала, вспоминая обо всех ненужных вещах типа клубного чемпионата по теннису в августе, в котором близнецы всегда принимали участие, или ежегодных страданий по завершению списка чтения перед началом школы. Как Уит собирался все это контролировать, будучи в Дареме, управляя бизнесом и живя в корпоративной квартире? Затем ее осенило:

– У тебя кто-то есть. Это никак не связано с карьерой. Ты завел роман на стороне.

– Это не то, что ты думаешь. Ничего еще не произошло.

– Еще? То есть ты просто ходишь на свидания, будучи в браке? – Ее повышенный тон заставил собак выбежать из комнаты. – Должно быть, тебе весело, пока я тут занимаюсь воспитанием наших детей.

– Лиза, перестань, тебе не идут колкости. – Уит ценил зрелость.

– Я не могу в это поверить. – И это была чистая правда. Лиза никогда даже не думала, что Уит может изменить своей брачной клятве. Ключевой здесь была именно клятва, а не ценность брака. Уит всегда больше верил в силу слова, чем в миф о слиянии двух сердец в одно. Он не был сентиментальным человеком, но всегда был честен. – Значит, мы расстаемся? Ты ведь к этому ведешь? Хочешь развестись под предлогом смерти моего отца?

– Это просто совпадение. В Дареме у меня есть перспективы, и, к сожалению, тянуть было нельзя, поэтому я согласился. Это хорошо для меня и моей карьеры.

– А я должна остаться здесь и заботиться о детях, заниматься бизнесом, этим домом, поместьем и, ах да, переживать потерю отца?

– Лиза, я обеспечиваю тебе хорошую жизнь, очень хорошую жизнь. У тебя есть все возможности, чтобы нанять необходимую помощь и справиться со всем, с чем ты, по твоему мнению, должна справиться самостоятельно. Возможно, ты наконец-то делегируешь часть своих обязанностей и посвятишь время себе.

– Посмотрите-ка на него, мистер лайф-коуч. Спасибо за совет. Очень любезно с твоей стороны. Кто тебе его подсказал? Твоя дорогуша?

– Не называй ее так.

– А кто она? Твоя девушка? Подружка с привилегиями? Коллега? – Уит поднял глаза. – Я поняла. Коллега. Ведь я никогда не могла оценить важности того, чем ты занимаешься, так?

– Она тот человек, кому я небезразличен и кто готов меня слушать.

Это задело Лизу еще сильнее, чем если бы Уит сказал, что она великолепна в постели и у нее идеальная задница, так как Лиза подозревала, что проигрывала в обеих областях. Если бы эмоциональное состояние Лизы не было подорвано событиями последних десяти дней, возможно, она бы еще продолжила ругаться, но она не могла сдерживать свой гнев. Она слишком устала. В данный момент она чувствовала себя старой.

– Я вижу, что ты самостоятельно принял уже не одно решение, помимо согласия на эту работу. Теперь мне нужно побыть одной. Надеюсь, хоть это ты можешь для меня сделать? Я хочу, чтобы пока это осталось между нами, до тех пор, пока я разберусь со всем происходящим и дети не закончат восьмой класс и не будут приняты в подготовительную школу. Не хочу, чтобы это повлияло на их оценки. По крайней мере, не в этом году.

– Справедливо.

– Так что не рассказываем об этом ни детям, ни моим сестрам, ни нашим друзьям. И, пожалуйста, не говори своим родителям. Если, точнее, когда мы придем к окончательному решению, ты сам расскажешь об этом своей матери. Я не вынесу ее разочарования.

Уит почувствовал себя виноватым.

– Договорились.

Лиза взяла свой бокал и направилась к дальней лестнице. В холодильнике не было ничего, кроме остатков говядины по-бургундски, которую есть еще один день ей не хотелось.

– Я забронировала столик в клубе. Думала, что…

«Что?» Она думала, что после всего происходящего они смогут наладить контакт, посидеть как два взрослых человека, ей удастся расслабиться рядом со своим мужем, перестав держать лицо, как она это делала со всеми остальными. «Ну что ж».

– Неважно. В любом случае мы можем переодеться и пойти. Я захвачу свой планер, и мы все обсудим.

Пятнадцать лет брака сведутся к пометкам в школьном календаре, который Лиза использовала для организации всей своей жизни.

Уит налил себе еще виски и последовал за ней наверх. Они оба понимали, что произошло: Уит победил.

Серена припарковала свой «Рэнджровер» рядом с поместьем Уинтропов. Поездка из Вашингтона заняла более шести часов, поэтому она была вымотана. Подъездная дорожка уходила в несколько направлений: гостевой дом, переделанный из старого каретного сарая, находился слева, а главное здание, огромных размеров особняк 1900-х годов на первой береговой линии, – справа. Она была рада, что два дома находятся вне зоны видимости друг друга. Таким образом она могла приходить и уходить относительно свободно. Хотя Люси Уинтроп была крайне щедрой и очаровательной женщиной, но, помимо этого, еще и большой сплетницей. Необходимость каждый день общаться с ней была слишком дорогой ценой за возможность бесплатного жилья. Серена была бы рада выложить текущую цену за аренду, но миссис Уинтроп, будучи близкой подругой ее матери, а также регулярно пересекаясь с Сереной в Вашингтоне, уверяла, что в этом нет необходимости. Тем не менее ее принудили появиться на вечеринке Уинтропов четвертого июля.

– Ты со всеми познакомишься! Мы всегда приглашаем множество молодых людей. Может, найдешь себе кого-нибудь. Например, начальник штаба Дика недавно развелся. Он – настоящий подарок!

Именно она, миссис Уинтроп, урожденная Дэвенпорт, была при деньгах, а совсем не конгрессмен, причем этот факт она провозгласила громко и на широкую публику прямо на одном из первых предвыборных митингов Дика Уинтропа, когда один из избирателей поинтересовался, как тот может представлять рабочий класс, если у него самого много денег. Люси Дэвенпорт-Уинтроп встала с сиденья в первом ряду, помахала всем рукой и сказала: «Это мои деньги, а не его!» Эта реплика вызвала всеобщий смех и стала ее коронной фразой, по мере того как ее состояние разрасталось по всему штату мускатного ореха [7]. Будучи сторонницей экологических инициатив еще до того, как это стало мейнстримом, Люси Уинтроп и ее деньги практически единолично спасли местные болотистые местности, посадили миллион тюльпанов рядом со зданиями государственного и федерального значения, а также помогли организовать уборку местных пляжей. Она использовала свое состояние, чтобы профинансировать карьеру своих дочерей в конном спорте, обеспечив Делани и ее лошади место в национальной сборной и организовав брак с лошадью из Вирджинии для скакуна младшей дочери Рейган. Также в ее жизни присутствовали рождественские каникулы на Карибах и места в советах благотворительных организаций Коннектикута, Нью-Йорка и Вашингтона. И, конечно, Люси была завсегдатаем «Красной двери», что позволяло ей доказывать, что она никогда не ложилась под нож хирурга, но ходили слухи, что регулярные визиты к Элизабет Арден помогли замаскировать ее великолепно сделанную пластическую операцию. Люси Уинтроп могла похвастаться деньгами и влиянием, но не близкими подругами. Берди Такер была единственным исключением.

Поделилась ли Берди с Люси тайной настоящего отцовства Серены? Серена предполагала, что вряд ли. Хоть эта парочка и считала себя близкими подругами, но девушка подозревала, что обе хранили друг от друга уйму секретов.

Серена тоже не разговаривала с матерью, несмотря на голосовое сообщение семьдесят два часа назад. Ей необходимо было подвязать все дела в Вашингтоне, и это заняло все ее внимание. Она была поражена, насколько гладко все прошло. Босс, на удивление, оценил ее желание уволиться по собственному желанию перед массовым роспуском команды. Стажер был в восторге от возможности поселиться в Джорджтауне на все лето. Серена набила «Рэнджровер» самыми необходимыми вещами, в том числе компьютером и коробками с материалами, которые успела нарыть на семью Суини. Она была слишком занята, чтобы перезванивать матери, но рано или поздно планировала это сделать. На этой неделе точно.

Остановив машину, Серена заметила на крыльце подарочный пакет. Она надеялась на бутылку белого вина от Уинтропов, потому что сейчас ей точно не помешало бы пропустить бокальчик, а до магазина она так и не добралась. Серена взяла сумку и зашла в гостевой дом, включив свет, так что ее взору открылись красивая открытая кухня и гостиная, выполненная в синих и серо-коричневых тонах с преимущественно современной мебелью с небольшими вкраплениями антиквариата. Не ее стиль, но зато тепло и комфортно. Спальня и ванная находились на втором этаже, а кухня переходила в большой крытый внутренний дворик, который точно будет служить отличным пристанищем все лето.

«И никакого стола для настольного футбола», – подумала Серена, вспоминая разговор с сестрами в офисе Кэпа. Она обязательно расскажет им об этом.

Она открыла подарочный пакет лаймового цвета и с удивлением обнаружила там чашку с эмблемой колледжа Уэллсли и записку, написанную красивым почерком. Записка гласила: «Серена, я подумала, что ты хотела бы иметь такую чашку. У нашего отца была большая коллекция таких с многочисленных лекций, которые он читал на протяжении многих лет. Подозреваю, что в Вассарском колледже не было таких мероприятий. Так что Уэллсли был ближайшим, учитывая, что это тоже частное заведение только для девушек. Буду рада, если ты заскочишь на экскурсию по дому и лодочному домику в любое время на этой неделе. Возможно, тебе будет интересно осмотреться, пока Лиза не пожертвовала все содержимое в «Гудвилл», а Триша не уничтожила оставшееся. Ха-ха-ха-ха. Шучу. Но правда, приезжай в гости. Целую, обнимаю. Мэгги».

Серена уставилась на чашку, затем вновь перечитала записку. «Наш отец». Да, Мэгги признавала это, что до глубины души тронуло Серену. Она уже сформировала мнение о каждой из сестер, поэтому для нее было неудивительно, что именно Мэгги решила сделать первый шаг. Она была самой открытой из них, постоянно пребывая в поисках чего-то нового. С ее стороны это был широкий жест, и Серена втайне мечтала иметь возможность посетить дом и его офис до того, как все будет распродано. В ночь поминок офис был заперт (она пробовала открыть дверь), а сам дом был слишком полон людей, чтобы получилось хоть чуть-чуть осмотреться. Да, Серена обязательно заедет на этой неделе.

И не важно, что Мэгги все перепутала. В Вассарском колледже уже с 1969 года учились не только женщины, а Уильям Суини на самом деле посещал его в 1972 году в рамках дискуссии о «розофикации» журналистики, которую решил бойкотировать Женский союз кампуса. Согласно исследованию Серены, его называли «свиньей-шовинистом», по крайней мере, по словам десятков несогласных студенток, которые заблокировали вход на его выступление. По-видимому, данная оценка была основана на одной-единственной статье в «Эсквайр», в которой новенький молодой обозреватель написал похвалу женским ножкам в коротких юбках. Он был новичком нью-йоркского издательского бизнеса, и редакторы отправили его в Покипси в качестве своего рода дедовщины, которую он с трудом пережил. Несколько фотографий этой суматохи попали в вассарскую газету, а само событие удостоилось краткого упоминания в «Нью-Йоркс таймс». Для Серены не стало удивлением, что он так и не получил чашку из Вассара.

Она прошла на кухню, включила лампы и осознала, что с каждой секундой начинает все больше чувствовать себя как дома. Открыла дверцу изящного новенького холодильника и, конечно же, нашла там бутылку шардоне, тарелку с сыром и фруктами, шоколадные трюфели, кофе с молоком на утро и записку от Люси Уинтроп: «Как здорово, что ты вернулась в Саутпорт! Твое здоровье!»

Серена открыла шардоне и налила вина в свою новую кружку.

– Твое здоровье, папа!

За последние три дня Уиллоу-Лейн заполнился кучей новых вещей и встретил много новых посетителей, включая, но не ограничиваясь: Тимом, поваром раздачи, который приехал на старом минивэне, заполненном вещами Мэгги – незаконченными картинами, красками, кистями и чистыми холстами; котом Руфусом; подносами с сэндвичами из «Фортуна Дэли» и дюжиной всевозможной домашней выпечки от друзей и соседей; бутылками виски и сотней открыток от поклонников Уильяма Суини со всего мира, выражающих свои соболезнования; тихим Раджем Чодри, который очаровал Лизу и Мэгги, а затем, к большой радости Триши, немедленно приступил к работе в лодочном домике; и, конечно, письмом от «Аллегории», издательства отца, которое отправило бумагу в обход агента с одновременно вежливым («жаль узнать о смерти дорогого друга Уильяма Суини») и угрожающим («но нужно получить мемуары в течение тридцати дней, иначе…») посылом, который напугал Лизу и привел в ярость Тришу. Пожалуй, единственным, что, несмотря на непрекращающиеся усиленные поиски, еще так и не обнаружило себя в их доме, были эти самые мемуары.

Когда днем четверга раздался звонок в дверь, Лиза предположила, что это очередная доставка еды от добросердечной соседки или школьной мамочки, пропустившей похороны, потому что, как передал вчерашний доставщик еды: «Меня не было в городе, когда пришла новость. Посещал Тоскану. Все прошло великолепно, но это, конечно, большое горе». (В конце концов, было начало лета, официально считавшееся «лучшим временем для поездки в Европу» среди местных жителей, так что в этот момент происходила ежегодная массовая миграция, отражавшаяся потом на фотографиях улыбающихся семей в Лувре или Букингемском дворце с хештегом #времяссемьей на страницах в социальных сетях.) Лиза почти закончила разбираться с вещами на первом этаже, отмечая их стикерами «выбросить», «пожертвовать» или «оставить», вопреки недовольству Уита. Было бы преуменьшением сказать, что это занятие имело терапевтический эффект. Лиза выплеснула уйму гнева и тревоги, наполняя мусорный контейнер старыми простынями и контрольными работами из старшей школы. Она не рассказывала никому о разговоре с мужем, уверенная, что сестры не заметят в ее поведении ничего странного. Она не могла подобрать слов или нужного момента, чтобы поделиться с ними своей неудачей.

Лиза готовилась завтра перебраться на второй этаж, полная решимости навести порядок в отцовском шкафу. Ни одна из сестер не хотела браться за эту задачу, так что, конечно, Лиза вызвалась сама. Она лишь надеялась, что нежданный посетитель у двери догадался захватить кофе, так как чашка латте ей сейчас совсем бы не помешала.

– Иду! – крикнула она. На пороге стояла Серена с несколькими латте на подложке.

– Надеюсь, не помешала, – сказала Серена, чувствуя по выражению лица Лизы, что ее визит стал, по меньшей мере, неожиданностью, а по большей – и вовсе безапелляционным нарушением социальных границ. – Мэгги пригласила меня. Я предупреждала ее, что зайду. Хочешь латте?

– Ты читаешь мои мысли. Мило с твоей стороны. – «Черт возьми, Мэгги». Лиза старалась скрыть раздражение оттого, что Мэгги решила завязать переписку с Сереной и пригласить ее в Уиллоу-Лейн, но оно все равно присутствовало. Мэгги вернулась из Милл-Ривер с намерением заниматься рисованием, а не помогать по дому, и организовала себе студию в оранжерее, пользуясь рабочей силой в лице Тима. Очевидно, он был чем-то большим, чем просто сиделкой кота, но Лиза и Триша договорились не упоминать про очевидную химию между ними, чтобы не подливать масла в огонь еще одних драматических отношений сестры. Вместо этого они обращались с ним как с любезным водителем «Убера» и отправили восвояси, когда он со всем закончил.

В течение семидесяти двух часов с того момента Мэгги едва ли выходила из своей импровизированной студии, заканчивая работу, которую она должна была Лизе, а затем приступая к следующей – с видом прибрежного дома на холме со светящимися окнами. Мэгги назвала ее «Золотые окна», и Лиза знала, что картина с такими поразительными золотистыми тонами может стать изюминкой ее летнего шоу, так что воздержалась от критики сестры за то, что та создавала больше хаоса в Уиллоу-Лейн, чем привносила порядка. Мэгги достигла нового уровня, поэтому Лиза оставила ее в покое и взяла на себя обязанности по поиску рукописи.

Но вот на пороге стояла Серена, приглашенная Мэгги и, скорее всего, требующая экскурсию по поместью. Ну, не то чтобы она ее требовала, но тем не менее Лиза подумала, что теперь ей придется потратить целый час, показывая Серене дом. Но, по крайней мере, она привезла кофе.

– Заходи. И спасибо за кофе. У нас на кухне теперь пожизненный запас выпечки «Энтенмана». Пойдем со мной. Я сообщу Мэгги и Трише о твоем приходе.

Серена проследовала за ней мимо гостиной по широкому коридору из прихожей в сторону библиотеки. За эти несколько лет Уиллоу-Лейн ничуть не изменился: ни одна стена не была снесена ради открытой планировки, которая сейчас стала обязательным атрибутом любого ремонта. Даже домам, входящим в реестр исторического наследия, удалось сохранить фасад нетронутым в соответствии с правилами, изменив при этом внутренний интерьер, создав одно большое, стильное современное пространство из множества маленьких комнат девятнадцатого века. Это не подошло бы Биллу Суини, которому требовалось личное пространство в любое время дня и ночи. В Уиллоу-Лейн каждая комната была продуманно отделена дверями и проходами.

Несмотря на совет Мэгги заехать до того, как Лиза раздаст все вещи, Серена выждала несколько дней, прежде чем появиться. Ей не хотелось показаться слишком любопытной. Комнаты действительно имели ауру переезда, с отмеченной стикерами мебелью и коробками по углам.

Пройдя мимо библиотеки, Лиза остановилась, развернулась и распахнула потайную дверь, наконец-то открывая вниманию Серены комнату, которая походила на жилую. Красивое пространство состояло из встроенных книжных полок, выкрашенных в яркий темно-синий цвет, который, как подозревала Серена, выбирала Лиза. Четвертая стена представляла собой сплошные окна с видом на воду. Письменного стола не было; вместо него стоял выцветший красный бархатный диван и два кресла с высокой спинкой, обитые симпатичной полосатой тканью. На полу лежал потрепанный восточный ковер, а освещали комнату бронзовые торшеры. На стенах, не закрытых полками, висели распечатки написанных от руки цитат известных писателей.

– Мне нравится эта комната, – сказала Лиза. – Рабочие документы моего отца отправятся в Йель, а все книги из его личной библиотеки – в библиотеку Пекуот. Хотя я не уверена, что им требуются еще экземпляры Джона Апдайка или Роберта Ладлэма; скорее всего, их у них и так достаточно, но Пирс Крейн настоял на том, чтобы забрать себе всю библиотеку, включая даже книги в мягкой обложке, купленные в аэропортах.

Серена отметила, что Лиза не сказала «нашего отца», в отличие от Мэгги. Она постаралась не показать виду, что ее это задело, и выбрала более расслабленный тон.

– Может быть, они планируют воссоздать там эту комнату, как сделали с кухней Джулии Чайлд в Смитсоновском музее. Тогда надо отдать им диван и кресла для организации читального зала. Это добавит библиотеке таинственности.

Она тут же пожалела о сказанном. Они с Лизой не были достаточно близки, чтобы предлагать такое. Кроме того, она бы хотела оставить кресла себе, если ей предложат.

Но Лиза удивила ее.

– Отличная идея, Серена. Никому из нас не нужна эта мебель, а в Пекуот от такого бы, я уверена, не отказались. Можно прикрепить сюда небольшие таблички типа «Здесь сидел Уильям Суини». Честно говоря, отец начал проводить здесь так много времени лишь после смерти матери. Когда мы были маленькими, он предпочитал работать в лодочном домике. Там было тише. – Последовала пауза, и две женщины, две сестры, насладились моментом.

– Это правда милая комната, – сказала Серена, продолжая держать подставку с кофе.

– Кухня там.

Триша взглянула на экран телефона. Сообщение Лизы гласило, что у них на кухне сидит Серена и хочет экскурсию по дому. Ах да, она принесла всем латте. Затем шли несколько смайликов с изображением кошачьей мордочки в образе героя «Крика», предположительно указывая на внутреннюю панику, но Триша знала, что Серене оказали теплый прием. Лиза воспитала в себе вежливость, любые попытки бунтарства пресеклись после многих лет обучения в семье Джонс и изменения ее собственного статуса в качестве владелицы бизнеса и городского законодателя моды. Если уж Лиза относилась приветливо к туристам, забегавшим в галерею в поисках туалета, а не ради живописи, то Серену она точно обидеть не могла.

Триша чувствовала необходимость следить за любыми передвижениями по дому. Хотя на нее давила необходимость найти мемуары, ее больше волновало, что может написать Серена, чем то, что написал ее отец. Она успешно игнорировала мысли о Серене последние несколько дней, но вот новая сестра вернулась в их жизнь, зашла на кухню и требует экскурсию.

Триша посмотрела на Раджа, который внимательно перелистывал «Репортажи», книгу о войне во Вьетнаме, которую отец использовал в качестве опорного материала для «Горького плода». Даже будучи писателем, Билл Суини никогда не считал книги чем-то священным, предназначенным для сохранения в первозданном и совершенном виде и как бы присваивал все экземпляры себе, подчеркивая важные моменты, делая заметки на полях, при необходимости даже вырывая страницы.

– Я ее купил, – говорил он в качестве объяснения. – Так что она моя.

«Репортажи» были одной из таких книг, и Радж фотографировал страницы, которые выглядели особенно потрепанными. Однажды какой-нибудь аспирант по литературе будет использовать заметки Уильяма Суини на полях в качестве основы своей докторской диссертации о главных романах о войне во Вьетнаме, включая и «Горький плод». Радж сказал Трише, что его работа заключается в том, чтобы сделать все это доступным.

– Я загляну домой ненадолго. Тебе прихватить чего-нибудь? – Радж со своими немногочисленными пожитками, в их числе компьютерами, необходимой аппаратурой и велосипедом, разместился в лодочном домике. За несколько дней между Раджем и Тришей установился легкий рабочий ритм. Как два прилежных старшеклассника, работающих вместе над исследовательским проектом, они стеснялись друг друга, стараясь сосредоточиться на текущей работе и игнорируя очевидную взаимную симпатию. Они работали бок о бок по пять-шесть часов в день, в течение которых Радж в основном задавал вопросы, а Триша помогала ему разобраться с содержимым офиса. Затем она отправлялась на долгую пробежку, а после весь вечер гадала, чем же там занимается Радж на чердаке лодочного домика; и действительно ли он искренне смеялся над ее шутками и ловил каждый ее взгляд или делал это только потому, что она была дочерью Билла Суини. Или все же чувствовал то же самое, что и она – будто между ними пробежала какая-то искра?

Триша чувствовала себя глупо: мало ей других забот, чтобы беспокоиться о каком-то парне. Она знала, что через несколько дней ей надоест заглядывать в каждую щель в поисках флешки и придется бросить все усилия на дом – чердак, спальню отца и библиотеку. Но она не была готова оставлять Раджа. Странно, но в его присутствии она ощущала себя необычно и в то же время привычно. Раньше она никогда не испытывала неловкости в общении с мужчинами. Пожалуй, главным недостатком всех ее предыдущих отношений, включая бойфренда из колледжа, парня с юридического факультета и интрижку с клиентом, было то, что она чувствовала себя чересчур комфортно.

– Вау, это действительно сексуально, – сказала однажды Мэгги, после того как Триша описала свои отношения со Стивом, парнем с юридического факультета, фразой «встречаться с ним – это как встречаться с хорошей флисовой курткой».

Даже отношения с Блэром Вайнэном, клиентом и мужчиной, с которым ей не следовало встречаться, не были похожи на ту безумную запретную любовь, которую показывают в сериалах, где женщины-юристы специально надевают кружевные лифчики под шелковые блузки, чтобы всегда быть готовыми перепихнуться в разгар взятия показаний. Несмотря на двадцатилетнюю разницу в возрасте, они с Блэром имели схожие академические достижения, спортивное прошлое и даже жили в одном квартале Верхнего Ист-Сайда.

Если бы он не был ее клиентом и если бы Триша не забеременела от него, они, возможно, решились бы на брак. Второй в его жизни, конечно. Но когда она узнала о беременности, наступившей в результате неудачно проведенной ему вазэктомии, между ними разверзлась пропасть.

Триша, которая дотошно подходила к вопросу контрацепции, была в ярости от его безрассудного отношения и в равной степени разочарована отсутствием у него сострадания к ее выкидышу. Хотя она сама была в ужасе от того, какие последствия для ее будущего может иметь рождение ребенка на столь раннем этапе карьеры, чего позже стыдилась, она ждала от Блэра хоть чуточку понимания. Он вздохнул с облегчением, да даже обрадовался, когда она потеряла ребенка на девятой неделе. («Фух. Пронесло!» – были его слова, когда она позвонила ему из кабинета гинеколога.) Когда Триша разорвала с ним отношения, он с невозмутимым видом поблагодарил ее за самопожертвование.

С тех пор Триша не вступала в отношения и не упоминала о выкидыше никому, кроме своего врача. Она хотела справиться со всем самостоятельно и думала, что у нее отлично получается, понятия не имея, что Лиза и Мэгги втайне между собой обсуждали ее немногословность и раздраженный тон.

Теперь же, после огромной потери и волнений, Триша обнаружила, что ее влечет к этому случайному «коллеге», и это чувство застало ее врасплох.

– Ау, Радж… – снова сказала Триша, потому что ей просто нравилось произносить его имя. – Ты меня слышал?

– Эм, нет.

– Я иду в дом, чтобы поговорить с… журналистом. – Это показалось ей самым надежным описанием. Как она узнала из сотен часов прослушивания криминальных подкастов по дороге на работу, когда врешь, лучше держаться как можно ближе к правде. – Тебе что-нибудь принести?

– Нет, спасибо. Я попозже заварю себе чай. Из какого он издания?

– Журналист? Это девушка, – поправила Триша. – Ни из какого. Фрилансер, пытается выудить материал для статьи.

– А, простите. А есть чего?

– Чего что?

– Выуживать. Помимо пропавших мемуаров.

– Думаю, имеется. Но я пока не уверена, вокруг кого эта история будет строиться.

Тришу сразу же поразила знакомая сцена: две сестры, сидящие за кухонным столом, пьющие кофе и поедающие выпечку от «Энтенмана», в то время как солнце заливает комнату через большие панорамные окна. Сестры Суини провели сотни часов у старого стола из мясной лавки в уютном уголке кухни, играя в игры, делая домашнее задание, попивая кофе, чай и, в конце концов, вино. Разговаривая, смеясь, плача, жалуясь на родителей, бойфрендов, школу и начальников. В ночь, когда умерла мама, Джулия приготовила им всем горячий шоколад, пока они сидели в разбитом и оцепенелом состоянии. В ту ночь Мэгги даже заснула прямо за столом, просто опустив голову на него и закрыв глаза. Казалось, что вся их жизнь разворачивалась за этим столом, а теперь за ним сидели Серена с Лизой, создавая новые воспоминания.

– Добро пожаловать в Уиллоу-Лейн. – Триша решила походить на своих старших сестер и относиться к Серене так хорошо, как только могла. «Убивать добротой» стало ее новым девизом, и под «убивать» она подразумевала пресечение любого скандального разоблачения, который могла планировать Серена. Как она и сказала во время обсуждения с Кэпом, Триша была расстроена необходимостью делить имущество с еще одним человеком, так как там и без того не на чем было нажиться. Но, по правде говоря, деление того немногого, что осталось, между четырьмя сестрами Суини мало отличалось от деления того немногого, что осталось, между тремя. Тем не менее оставаться дружелюбной было нелегко. – Ах да, ты же уже была здесь во время поминок. И на Хеллоуин. Что ж, тогда с возвращением. И формально ты владеешь четвертью дома, так что советую взглянуть на свое имущество.

– Я не воспринимаю его в этом ключе. Это ваш дом, а не мой. – Серена была полна решимости не позволить сестрам Суини одержать верх, как это произошло в офисе Кэпа. Она планировала отстоять свою позицию. Она хотела, чтобы они знали, что она не настолько очарована ими, как могло показаться. – Этот дом всегда был особенным. Я помню, как ваша мама устраивала майские празднования. Помните, она приглашала всех соседских девчонок, и мы танцевали вокруг майского дерева в цветочных венках? И учила нас ирландским песням. Помню, что я несколько раз бывала здесь на подобных гуляньях. Не так уж много людей празднуют первое мая. Это было незабываемо.

Всего пара слов перенесли Лизу обратно в детство. Мэйв праздновала этот день в качестве дани уважения своим кельтским корням, и Серена была полностью права. Праздник включал в себя танцы, песни и множество маленьких девочек в платьях и с цветами в волосах. Мама одевалась в наряды в стиле хиппи, играла майскую королеву и с особым талантом декламировала стихи, в то время как другие городские мамочки, сжимая в руках бокалы с вином и соломенные сумки, ошеломленно наблюдали за происходящим. Лиза представила, что Берди Такер наверняка было что сказать на следующем женском собрании в клубе об «этой сумасшедшей язычнице-поэтессе Мэйв Суини». Праздники продолжались всего несколько лет, когда Триша была еще очень маленькой. Затем у матери обнаружили рак, и первомайские вечеринки прекратились. Лиза годами не вспоминала о них. Но они и правда были замечательными.

– Триша, ты помнишь?

– Я не помню самих вечеринок, но помню ту фотографию мамы. Она выглядела как героиня из «Сна в летнюю ночь», с каким-то птичьим гнездом в волосах и в тоге. Крайне сомнительно вписывалась в население Саутпорта.

– Нужно найти ее. Она должна быть где-то здесь.

После смерти Мэйв ее фотографии, разбросанные по всему дому, постепенно исчезли. Каждый раз, когда девочки возвращались из школы или из какой-нибудь поездки, одно или два фото пропадали, как будто бы отцу было невыносимо видеть их каждый день, так что в итоге осталась всего одна ее фотография в лодочном домике и несколько фотографий в домах сестер, но здесь, в Уиллоу-Лейн, Мэйв жила лишь как воспоминание.

Лиза повернулась к Серене.

– Что твоя мама думала обо всех этих вечеринках?

– Моя мать резко осуждала большинство мероприятий, которые сопровождались искренним весельем и непосредственностью. Она не ценила легкомысленность.

– Смешно, – хмыкнула Триша. – Тогда как она оказалась в одной постели с отцом?

– Триша! – вырвалось у Лизы.

– Прости. Это вполне закономерный вопрос. Нам хотелось бы знать, так что давайте не будем притворяться, что это не так. – Вот тебе и «убивать добротой», но Серена сама открыла эту дверь, охарактеризовав Берди Такер как женщину, которая не обладала ни страстью, ни спонтанностью, а эти две вещи являются необходимыми элементами для связи на одну ночь или любой другой связи между двумя женатыми людьми. – Ты же журналист, ты наверняка спрашивала. Как это произошло? Когда? Где? – Трише хотелось также знать почему, но этот вопрос показался ей чересчур жестким.

Серена уже собиралась начать отвечать, когда в распахнутую на кухню дверь ворвалась Мэгги. На ней был белый рабочий комбинезон, покрытый брызгами краски, а шикарные рыжие волосы были перевязаны шарфом. Она сияла так, как мог сиять человек после свидания с тайным возлюбленным. Работа шла хорошо, ее настроение говорило об этом. Серена, сидящая за кухонным столом с Лизой и Тришей, была шокирующим напоминанием о лучших и худших днях в истории семьи Суини. Мэгги бросилась наперерез, чтобы обнять Серену.

– Ах, ты здесь. Я так счастлива! – Затем Мэгги перевела дыхание и наконец смогла оценить напряженную обстановку в комнате. – Итак, что я пропустила?

Ответом послужила мертвая тишина. Затем заговорила Триша:

– Я поинтересовалась, как получилось так, что ее мать и наш отец переспали.

– Ты невыносима, – сказала Мэгги, всегда принимавшая сторону аутсайдера, чтобы продемонстрировать уровень своей эмпатии. В этой обстановке Серена определенно была аутсайдером. – Мне так жаль. Я не хотела поставить тебя под удар своим приглашением. Господи, Триша.

– Да что тут такого, мы должны быть честны друг с другом, это меньшее, что можно сделать. Мы попали в далеко не идеальную ситуацию. Мы здесь лишь потому, что наши родители поступили не совсем достойно. Так что всем стоит прекратить казаться благородными.

– Я не спрашивала, – ответила Серена. – Я никогда не спрашивала маму о том, почему и как это произошло.

– Как это возможно? – Триша не хотела отпускать ситуацию.

Но и Серена не планировала сдаваться.

– Мне нужно больше информации, прежде чем я начну искать этому объяснение. В этом заключается моя работа, Триша. Сперва я провожу расследование, а потом, по возможности, уже задаю вопросы. Я лучше пойду к своей матери с целой папкой, полной доказательств, которые она могла бы подтвердить, чем буду сидеть перед ней с пустым блокнотом и просить рассказать, как все было, не имея возможности проверить, правда это или нет. Так меня учили.

Они вчетвером сидели за столом, попивая латте и пытаясь осознать чувства друг друга. Лиза, смущенная содержанием разговора, собрала тарелку с лимонным печеньем и поставила рядом с мраморным рулетом. Никто не хотел есть, но, по крайней мере, перекладывание печенья позволило ей избежать зрительного контакта с Сереной. Мэгги, с другой стороны, была полностью погружена в разговор и кивала в знак солидарности с Сереной.

– Я понимаю, что вы хотите узнать подробности их отношений прежде, чем сможете решать что-то по поводу наших… – Серена обвела комнату рукой, показывая на всех четверых. – Я тоже. Но моя мать сильно отличается от вашей. Мэйв была очень открытой и умела выражать свои эмоции. Мы с мамой не настолько доверяем друг другу. В скором времени мы обязательно сядем и поговорим об этом, но для начала я должна больше узнать об Уильяме Суини и о том, что стоит на кону.

– Я не понимаю. Это был бы первый вопрос, который бы я задала, – произнесла Триша.

– Я тоже, – согласилась Мэгги. – Мне бы хотелось узнать подробности.

– Мне нет, – поморщилась Лиза.

На мгновение к ним всем пришло осознание странности ситуации. Как они вообще до этого докатились? Действительно, ответы на какие вопросы они хотели бы получить?

Мэгги увидела в этом возможность встать на защиту.

– Ну что, Триша, ты довольна? Мы не в суде. Теперь мы можем устроить Серене экскурсию?

– Да, конечно. Прости, Серена. Последние несколько недель были наполнены таким количеством новой информации, причем какие-то аспекты, честно говоря, были шокирующими. У тебя было несколько месяцев, чтобы свыкнуться с этими… открытиями. Для нас сейчас это просто… чересчур. Я привыкла сначала задавать вопросы, а потом собирать из этого единую картину. Так учили меня. – У Триши зазвонил телефон, и она вскочила, чтобы ответить. – По работе. Вот вам и отпуск. Думаю, это займет пару часов. Прошу меня извинить.

Лиза почувствовала облегчение, когда Триша вышла из кухни.

– Итак, почему бы нам не начать с лодочного домика?

Лиза вела Серену через лужайку, стараясь поддерживать беседу.

– Как тебе гостевой дом Уинтропов? Кажется, Люси недавно там что-то ремонтировала. Наняла Майка Костелло в качестве главного подрядчика. Он параллельно помогал мне с кое-какими обновлениями в галерее, работал над мини-кухней для дней открытых дверей, но Люси Уинтроп держала его в ежовых рукавицах и вызывала каждый день. Мне пришлось лично попросить миссис Уинтроп, чтобы она дала Майку время закончить все работы у меня перед открытием. Люси Уинтроп всегда получает то, что хочет. – Лизе отчаянно хотелось сменить тему. – Вот мы и на месте. Триша упоминала, что здесь сейчас живет сотрудник архива из Йеля, который разбирает бумаги. Тук-тук.

Лиза вздохнула с облегчением, услышав голос Раджа:

– Войдите.

– Привет, Радж. Прости, что отвлекаем. У нас гостья, которая хотела увидеть офис отца, прежде чем все его содержимое отправится в Нью-Хейвен. Знакомьтесь, Серена Такер.

– Рад знакомству. Меня зовут Радж Чодри. Триша рассказывала, что вы журналист, но не упомянула, что вы ее родственница.

– Она журналист, – резко выдала Лиза, надеясь увести разговор в другую сторону.

– Прошу прощения? – сказала Серена.

– А, вы, должно быть, двоюродная сестра. Вы очень похожи на Тришу, только со светлыми волосами.

– Да, – сказала Лиза. – Что-то типа того.

Серена стояла в лодочном домике, и на нее нахлынула уйма эмоций. Это был офис Уильяма Суини. Офис ее отца. Она жалела, что вещи здесь не были организованы, разложены по полочкам и каталогизированы. Она жалела, что отец не согласился встретиться с ней, когда она об этом просила. Она жалела, что не успела провести ни единого мгновения наедине с ним, где они могли бы признать, простить прошлое и поговорить о настоящем – писательстве и жизни. Серене было обидно, что мать скрывала от нее правду, но еще больнее оттого, что она не сумела провести время со своим «биологическим отцом» – термин, который она ненавидела, так как он не имел никакого смысла. Да, Уильям Суини не был рядом в момент ее рождения и никогда не выполнял свою роль, и в глубине души Серена знала, что Митч Такер был хорошим человеком, чересчур уравновешенным – вероятнее всего, за ее устойчивое эмоциональное состояние стоит сказать спасибо именно ему. Такер был и оставался отличным отцом, однако Уильям Суини обладал необыкновенным талантом, она бы даже сказала, гением. Пребывание в его кабинете было лишь малой частью знакомства с ним, но она решила довольствоваться хотя бы этим, и такие мысли заставили ее заплакать.

Радж бросил на Лизу взволнованный взгляд. Лиза тихо сказала:

– Не будем тебе мешать, Серена. Радж, можем поговорить с тобой на причале?

Серена была благодарна за возможность остаться в одиночестве. И, как ей показалось, Лиза прониклась к ней доверием настолько, что могла оставить одну в лодочном домике. За это она тоже была благодарна. Она проводила взглядом Лизу и Раджа, которые шли к воде не оглядываясь. «А Лиза неплохо справляется, – заметила Серена. – Как достаточно взрослый человек, воздерживаясь от осуждения».

Серена бродила по офису. Памятных вещей здесь было довольно немного: парочка фотографий с лекций, снимок с бывшим президентом Клинтоном, фотография Мэйв, как она поняла, в свадебном платье, но без фаты, лишь с несколькими розами и гипсофилой, вплетенными в волосы. В куче лежали различные медали и сертификаты о присуждении почетных степеней. Обложка «Нью-Йоркера», подписанная автором. И всего пара семейных фотографий. На одной были изображены прекрасные дети Лизы, которых она видела на поминках. Близнецы выглядели загорелыми и счастливыми, катаясь на парусной лодке. «Это же мои племянница и племянник, – впервые подумала Серена, удивленная тем, что раньше не воспринимала других членов семьи, кроме сестер, как своих новых родственников. – У меня теперь есть племянница, племянник и зять. Будучи единственным ребенком в семье и не имея мужа, она никогда не задумывалась о подобных родственных связях. Теперь же у нее большая семья. Она внимательно рассматривала фотографию. Лодка называлась «Поцелованная солнцем», и именно так и выглядели дети – как будто солнце поцеловало их.

Другая фотография была из того рода, которые в наши дни были обязательным атрибутом любого отдыха: идеально поставленная. Серена не знала, в какой момент подобные открытки стали само собой разумеющимися сувенирами из поездок; она не помнила, чтобы такой тренд существовал в ее детстве. Конечно, члены семьи Такеров не позировали вместе каждый год. Возможно, на балу дебютанток им делали какой-то снимок, или что-то подобное могло произойти на том идеальном лыжном курорте в Сан-Вэлли, но любимые фотокарточки Берди Такер, которые она заламинировала и отметила короткой подписью, были сделаны в «Метрополитен-музее». Сейчас Серена ежегодно получала десятки открыток от одноклассников и коллег, которые хотели похвастаться своими превосходными генами и достижениями (Поступили в начальную школу в Сидвелле! Самый лучший игрок футбольной команды! Самая маленькая девочка в команде по робототехнике!). Серена бросала их в серебряную вазу у входной двери, где они лежали в течение нескольких недель, а затем выбрасывала второго января. Серена была уверена, что Лиза из тех, кто рассылает свои фото на дорогущей бумаге с золотой гравировкой. Возможно, и она получит что-то подобное на следующее Рождество.

Но эта официозная семейная фотография всех Суини казалась нехарактерной для свободных натур Мэйв и ее дочерей. Лиза и Мэгги были подростками, а Трише – около шести. Все женщины семейства Суини позировали на лужайке Уиллоу-Лейн, как будто вот-вот должен был начаться пикник, тесно прижимаясь друг к другу, обнимаясь и смеясь. Мэйв была в белом сарафане, с серебряными браслетами на руке, волосы собраны в небрежный пучок, на ногах – золотистые сандалии. «Боже, как она великолепна». Сестры были одеты в похожие сине-белые платья в цветочек, длинные рыжие волосы аккуратно собраны сзади повязкой с крошечными фиолетовыми цветами. Серена посчитала, что это фото было сделано в районе тех самых майских празднований. Семью, скорее всего, запечатлели в последний счастливый год в жизни Мэйв, до постановки диагноза, нескольких лет лечения, ремиссии, рецидива и очередного курса. Фотограф снимал сверху, так что все их прекрасные лица были обращены к солнцу.

«Наверное, я в тот момент была в своей комнате, в пятистах футах отсюда, и слышала их смех, – подумала Серена. Она выглянула из окошка лодочного домика и увидела дом своего детства. – Я была там все это время. Хватит унывать».

Радж и Лиза стояли в самом конце причала и, скорее всего, разговаривали о ней, Триша сказала, что ее рабочий звонок может продлиться весь день, а Мэгги отправилась обратно в свою студию, поручив Лизе зайти к ней после экскурсии по лодочному домику. Серена прикинула, что у нее есть еще по крайней мере несколько минут.

Она подошла к шкафчику с шестью ящиками рядом с письменным столом, предполагая, что там могут храниться личные бумаги, и начала выдвигать их. Она не совсем понимала, что ищет, но была уверена, что обязательно поймет, как только увидит. Мать дала ей единственную крошечную наводку во время их разговора: Уильям Суини называл ее Ребекка, ее первым именем. Возможно, где-то в офисе есть папка с названием «Ребекка», которая содержит ответ на единственный вопрос Серены: было ли Биллу Суини все это время известно о том, что она – его дочь?

Лиза и Радж молча шли вдоль причала. На улице с каждым днем становилось все теплее. Через несколько дней, к четвертому июля, наступит жара и солнце будет парить, лето вступит в свои права, подхватит развевающиеся на каждом доме американские флаги, наполнит пляжные бары коктейлями и лобстерами и зажжет фейерверки вдоль всего побережья Коннектикута. В любой другой год Лиза бы в это время организовывала вечеринку в клубе для «своих», тех, кто проходит по следующим критериям: способен ли он говорить о чем-либо, кроме работы и гольфа? Способна ли она говорить о чем-либо, кроме детей? Исходя из этих параметров, Лиза и Уит создали группу постоянных гостей, в которую входили представители старой интеллигенции Саутпорта, современные коллекционеры искусства и несколько веселых парочек, которые приезжали сюда на лето. Но не в этом году. Она вычеркнула мероприятие из своего списка дел сразу после того, как умер отец, разослав участникам краткий имейл, сообщающий о ее решении. С уходом Уита Лиза поняла, что она, возможно, никогда больше не устроит «Торжественный четвертый», как данное событие именовал флорист Энтони в своих идеально написанных от руки благодарственных записках.

Лиза наблюдала за флотилией юных мореходов из «Блюджейс», направлявшихся к выходу из гавани на урок парусного спорта, смеясь и крича друг другу, когда на открытой воде паруса начали набирать больше ветра. Она представила Виви и Фитца в лагере, ходящих под парусом по озеру штата Мэн. Виви любила водить яхту по озеру, но слишком боялась акул и морских чудовищ, чтобы плавать по проливу Лонг-Айленда, как это в детстве делала Лиза. Но у детей, которых она видела сегодня, не было никаких страхов. Их задор заставил Лизу улыбнуться. Вот она, свобода.

Триша была самым выдающимся моряком в семействе Суини, ее привлекала суровость и дисциплина этого вида спорта. Лизу и Мэгги больше интересовали инструкторы, чем сам парусный спорт. Будучи подростками, они сидели в бикини на краю причала и ждали, когда симпатичные мальчики из Брауна или Хоборта прибудут на своих лодках «Бостон Уолер». «Как много времени мы впустую потратили на парней, – подумала Лиза, когда они с Раджем достигли края причала. – Лучше бы научились ходить под парусом».

– Я знаю, что это не мое дело, но эта женщина слишком уж расчувствовалась от пребывания в офисе вашего отца. Это нормальная реакция?

– Ты знаешь, кто она? Серена Такер. Тебе известно это имя?

– Имя мне ни о чем не говорит. А должно?

– Она журналистка. Из «Вашингтон пост». «Слейт». «Стрэйт Ап».

– Да, Триша упоминала, но упустила деталь о том, что она ваша двоюродная сестра. Они что, поссорились?

– Ты же подписал договор о неразглашении?

– Да.

– Что ж, тогда слушай. – Лиза мгновенно решила, что может рассказать обо всем Раджу. – Да, она журналистка, но не наша двоюродная сестра. И это как раз является причиной договора о неразглашении: мы лишь недавно узнали, что она наша сводная сестра, и Триша в шоке от этой новости.

Как же приятно было рассказать кому-то. Лиза была на грани нервного срыва с того момента, как Уит собрал чемоданы и отправился в Северную Каролину, забрав с собой все, что только могло поместиться в багажник его «Кайена»: от клюшек для гольфа до первоклассной кофеварки, способной приготовить вкусный кофе одной кнопкой. Выдав все Раджу, Лиза обрела равновесие. Ей было достаточно и одного секрета. Два секрета – это уже слишком.

Радж был самым подходящим человеком для исповедания – рассудительной нейтральной стороной, никого не знающей в этом районе и слегка благоговеющей перед наследием их отца, а также вынужденной молчать в связи с договором о неразглашении. Будь у Лизы еще немного времени и вино под боком, она поведала бы ему все секреты, которые когда-либо хранила, начиная с бурной ночи в компании солиста рок-группы «Гу Гу Доллс» в 2002-м и заканчивая тем, как в канун прошлого Нового года они с Уитом украли бутылку шампанского с подноса для обслуживания номеров на острове Некер. Лизе, которой казалось, что она десять лет была закрыта от остального мира, теперь было трудно сдерживаться. Ей нужно было рассказать кому-то хоть что-то, и под руку попался Радж, которому законом было запрещено передавать ее слова куда-либо. Идеальный незнакомец.

– В начале 1980-х у нашего отца был роман, и Серена – его результат. Роман был с нашей соседкой, что… обидно. Так вот, Серена росла по соседству с нами, но мы не были близко знакомы, так как она немного старше меня, а ее родители – ужасные снобы. Я не сомневаюсь, что моя мама не подходила их обществу, а мистер Такер считал отца пьяницей и бездарным коммунистом, судя по тому, как он лишь махал рукой со своей подъездной дорожки, но ни разу не пытался завязать ни с кем из нас разговор. Но на прошлой неделе мы узнали правду. У нас есть четвертая сестра Суини.

– Вау. – Это все, что смог сказать Радж, имея крайне небольшой опыт выслушивания подобных откровений. У него были друзья женского пола – девушки или жены его друзей, или малознакомые люди. Да, они могли сболтнуть лишнего за разговором на кухне после долгой ночи игры в «Скрэббл» и выпивки, но обычно там не было ничего интересного. «Незаконнорожденная дочь, живущая по соседству? Эта информация может иметь огромное значение для дальнейшей интерпретации работ Суини», – подумал он, после чего быстро понял, что это была чисто академическая реакция на очень личное откровение, и добавил:

– Да, вам троим трудно это переварить, особенно в столь тяжелое время.

– Спасибо, Радж. Это правда. И я рассказала тебе не для того, чтобы обременить этой тайной, а чтобы ты был в курсе всего, что касается моего отца. Возможно, ты наткнешься на что-то, что было бы полезно для нас с точки зрения понимания его действий. Если найдешь что-то стоящее, мы будем признательны.

Радж заметил, что Лиза и Триша одинаково употребляют слово «мы» вместо «я», когда говорят о чем-то, связанном с Суини, как будто бы они представляют собой какую-то организацию или учреждение, а не семью.

– Надеюсь, это не прозвучит обидно, но интрижка и ребенок на стороне – это было бы очень в духе Уильяма Суини.

Это замечание рассмешило Лизу.

– Можно и так сказать.

– Ты же понимаешь, что эта информация имеет ценность и для работ твоего отца? Такая деталь личной жизни может вдохновить на новые интерпретации его классических произведений.

– Мы понимаем. – Она старалась не выдать раздражения. – Триша постоянно говорит об этом. Мы все понимаем, поэтому и хотели бы узнать Серену получше, прежде чем представить ее общественности.

– И поэтому вы так отчаянно пытаетесь найти эти мемуары.

– Мы правда выглядим отчаявшимися?

– Да. – Они оба рассмеялись. – А Серена знает о мемуарах? Они могут стать настоящей неожиданностью, если твой отец рассказывает там правду о ней.

– Она не упоминала о мемуарах, но, скорее всего, должна о них знать. Она же журналист, и Триша убеждена, что последние шесть месяцев, начиная с новости о внезапном генетическом родстве, она проводила собственное расследование, чтобы потом написать об этом книгу. «Готовила плацдарм», как говорит Триша. Она убеждает нас, что то, чем поделилась с нами Серена, – лишь верхушка того, что она на самом деле знает.

– Почему Триша сама не рассказала мне об этом? – Радж задавался вопросом, стыдилась ли она своего отца из-за его поступка. Или просто завидовала Серене. Или и то, и другое.

Лиза попыталась объяснить:

– Триша – прирожденный адвокат. Она не умеет доверять… – Она заметила огорченное лицо Раджа.

«Она ему нравится». Лиза знала, что необходимо смягчить удар, но сделать это было нелегко. Триша предпочитала вести себя твердо, даже резко, когда дело касалось чужих взглядов, распорядка и романтики.

– Она поставила перед собой цель защитить наследие моего отца, начиная от литературных интерпретаций, о которых ты упомянул, и заканчивая его персональной репутацией здесь, в Саутпорте. Она всегда подходит к проблеме со всех сторон. Это заставляет ее осторожничать.

– Каждая коллекция, над которой я когда-либо работал, наполнена неожиданными открытиями.

– Что ты имеешь в виду?

– Вот, например, пять лет назад я был главным архивариусом коллекции Силии Лонгли, которая была передана университету Джона Хопкинса. Ты знакома с ее работами?

Лиза хотела соврать, попытавшись прикрыть то, что она считала пробелом в своем образовании, но, если так подумать, какой в этом смысл? Она разбиралась в искусстве, а Радж – в книгах. Им не в чем конкурировать.

– Никогда не слышала о ней.

– Она была современницей Эмили Дикинсон. Вообще, они даже переписывались, обменивались новостями и стихами. Как и Дикинсон, Лонгли мало публиковалась при жизни, но позже ее работы обнаружил ярый исследователь творчества Дикинсон, который откопал ее стихи в письмах.

– К чему ты ведешь, Радж?

– Именно личные бумаги Лонгли раскрыли миру гору действительно неприглядной информации. Покопавшись в ее бумагах, я обнаружил, что Силия была антисемиткой, открыто выступала против мигрантов и яро поддерживала кастрацию и стерилизацию инвалидов и психических больных. Кроме того, она практиковала черную магию в своем подвале, что включало в себя и жертвоприношения животных. Всплывшая правда о том, каким она была человеком, заставила людей переосмыслить ее милые стихи о пионах. Ее работы были исключены из множества альманахов и учебных программ как раз в тот момент, когда ее начали признавать на том же уровне, что и Дикинсон. Так что никогда не знаешь, что можно найти в чужих бумагах.

– Мой отец не был святым, но он точно не приносил животных в жертву.

– Скорее всего, нет, но подобное встречается сплошь и рядом, когда после смерти всплывают внезапные разоблачения. Писатели – живые люди, и их жизнь подчас хаотична. Но это и помогает им писать.

– И что с этим делать?

– Ты справишься с правдой.

«Ты справишься с правдой». Это именно то, что Лизе необходимо было услышать.

– Спасибо, Радж. Наверное, нам стоит вернуться обратно к Серене, прежде чем она поняла, что пароль от компьютера отца – это название его лодки. Это займет у нее около двадцати секунд.

Серена подняла глаза и увидела Лизу и Раджа, направляющихся к лодочному домику. Она быстро задвинула нижний ящик шкафа. На что она надеялась? Что Уильям Суини будет хранить в своем офисе огромную папку под названием «Ребекка»? Или что Триша – та самая основательная и дотошная Триша – уже не нашла бы ее? Она почувствовала себя глупо.

Дверь открылась, но, к удивлению Серены, на пороге стояла Триша.

– Тебе стоит покинуть этот кабинет. – Это прозвучало скорее как приказ, нежели вопрос. – Мэгги попросила привести тебя к ней в студию. Она работает над чем-то и хочет тебе показать, что ей абсолютно несвойственно – ни бешеный темп, ни желание с кем-то поделиться – так что, возможно, ты стала ее музой или типа того.

Неужели в голосе Триши звучала ревность? По крайней мере, Серене показалось именно так. Она схватила сумку и еще раз огляделась. Возможно, если она заслужит доверие Триши, ей позволят еще раз вернуться в лодочный домик в одиночестве, чтобы впитать в себя его атмосферу.

Мэгги смотрела на лужайку из оранжереи, где в рекордно короткие сроки оборудовала собственную студию. Она увидела Серену, идущую с Лизой и Тришей, а также двух старых собак, Джека и Медвежонка, бредущих рядом с ними. Она чувствовала себя победительницей. «Вот она я, делаю доброе дело. Объединяю людей».

Со времени возвращения из Калифорнии, с заездом в ашрам в Индии, Мэгги изо всех сил старалась найти свое место среди сестер. Вот Лиза, такая вся успешная, организованная и, черт возьми, до сих пор подтянутая, даже после рождения двух детей. Она всегда была золотым стандартом для сестер Суини, даже если не была такой же умной и начитанной, как Триша. И Триша, которая никогда не понимала, насколько она красива, так как выбирала лишь строгие темно-синие костюмы и оставалась верна своему бессменному каре. Она могла справиться с чем угодно, несмотря на то что была младшей сестрой. Лиза и Триша были выдающимися, настоящими обложками семьи; Мэгги чувствовала себя липкой серединкой, которой нечем похвастаться, кроме длинного списка бывших и отличной прически.

Даже весь этот статус «художника в резиденции» был скорее понарошку, чем по-настоящему, красивее на бумаге, чем в реальной жизни. Но вот она снова была в Уиллоу-Лейн и, несмотря на шок из-за смерти отца, более чем отлично держала себя в руках. Художественная инсталляция на поминках. Готовность пойти навстречу Серене, причем полностью, без полумер. Новая энергия, с которой она принялась за рисование. Как говорил отец, используй свою боль и преобразуй ее в творчество.

А еще Грэй.

Мэгги знала, она знала, что эти отношения Триша непременно назвала бы «неблагоразумными». Да, запасть на парня, который разбил сердце сестры, довольно неблагоразумно, но это же случилось давным-давно, а сейчас – только посмотрите на жизнь Лизы: большой дом, надежный муж, идеальные дети, творческая и приносящая деньги карьера. Мэгги не обладала ничем из перечисленного, зачем Лизе завидовать ее отношениям с Грэем?

Ужин прошлой ночью у Грэя стал одним большим способом ее подразнить, похожим на своего рода марафон прелюдий с неопределенным концом. Грэй был очаровательным, забавным, много смеялся. Он бросил на нее несколько задумчивых взглядов и похвалил ее салат с крабом. Мэгги чувствовала, как к концу ночи по телу разливается тепло, которое обычно ассоциировалось у нее с определенным количеством красного вина и свечами, вот только вино они не пили из-за того, что Грэй был в завязке, а Мэгги поступила так, как обычно делала с мужчинами, – переняла его привычки в еде и питье. (В первом браке она стала поклонницей коктейлей и красного мяса. Будучи в отношениях с Дарреном, абьюзивным режиссером, она выбирала исключительно растительные белки, зеленые смузи и водку, напиток с самым низким содержанием углеводов. Единственным исключением из этого правила стал Роджер, танцор балета. Он не пил кофе, поэтому Мэгги тоже пыталась от него отказаться, но ни она, ни Роджер не сумели ввести это в привычку.)

Мэгги считала вечер идеальным; даже те несколько минут, когда она расплакалась из-за отца, не смутили Грэя. Мэгги думала, что их отношения развивались в правильном направлении и должны были наконец к чему-то прийти, но ничего не произошло. Еще один легкий поцелуй в губы, еще один оценивающий взгляд, и она вернулась в Уиллоу-Лейн в одиночестве.

Может, это и к лучшему. Мэгги знала, что сейчас не самое подходящее время для новых отношений, но обычно она все равно выбирала нырнуть в них с головой. Когда на следующий день после этого на пороге появился Тим с фургоном, полным мольбертов, красок и кисточек, Мэгги поняла, куда направить нерастраченную энергию: использовать свою боль и преобразовать ее в творчество. Мэгги понравилось это выражение недоверия на лицах Триши и Лизы, когда Тим разгружал свой фургон по просьбе Мэгги.

– Серьезно, Мэгс, посудомойщик? – хмыкнула Лиза, пока трое сестер смотрели на Тима.

– Он шеф-повар.

– Никакой он не шеф-повар.

– Ну ладно, повар линии раздачи. Но он очень, очень талантливый.

Мэгги решила посвятить себя завершению двух картин, которые задолжала Лизе, и работе над «Золотыми окнами». Она знала, что Лизе хотелось бы чего-то нового для ее выставки про подсолнухи, несмотря на то что на картине не планировалось ни одного чертова подсолнуха. Ей нравилось одерживать хотя бы такие крошечные победы над своими сестрами.

Это было одной из причин видеть в Серене свою союзницу. Мэгги знала, что ни Лиза, ни Триша не готовы принять новоиспеченную сестру в свои объятия, что делало ее более привлекательной для Мэгги. Приглашение, эсэмэски, радушная встреча и объятия. Если в их жизни и появится четвертая Суини, то Мэгги хотела, чтобы она была на ее стороне. В детстве Лиза и Мэгги были неразлучны, вдвоем они попадали в разные передряги и прикрывали друг друга, но, по мере того как Триша взрослела, брала на себя больше ответственности и приобретала знания договорного права, которые делали ее вклад в семью неоценимым, именно Мэгги все чаще чувствовала себя третьей лишней, о ком другие две сестры шушукались за спиной. Серена была ее шансом сравнять счет. Она нужна Мэгги.

– Наконец-то вы посетили мою студию. Добро пожаловать! – Мэгги жестом пригласила всех войти. Лиза и Триша задержались у дверного проема, пропуская Серену вперед, чтобы она могла окунуться в эту атмосферу, вошли сразу за ней и встали по обе стороны двери, наблюдая за ее реакцией.

– Это удивительное место. Мэгги, картины такие красивые. – Серена бродила по застекленной оранжерее, наслаждаясь буйством красок и фактур. Две заказные работы были окончены и стояли прислоненные к краю деревянного стола для пикника, заваленного красками и кистями. Обе представляли собой абстрактные пейзажи, одна – с насыщенными синими, зелеными и пурпурными тонами, а другая – более теплая, с осенними нотками. – Я и не знала, что в тебе сокрыт такой талант, Мэгги.

– Спасибо. У меня выдалась неплохая пара дней, – ответила Мэгги, поглаживая кота Руфуса. – Может, горе пошло мне на пользу. У тебя не бывает такого, что ты пишешь урывками, в зависимости от того, что происходит в твоей жизни?

– Нет. Я начинала в качестве корреспондента и навсегда им останусь с точки зрения подхода к работе, которую нужно выполнять каждый день, независимо от того, есть у тебя вдохновение или нет. – Серена рассмеялась, и все три сестры Суини присоединились к ней.

– Именно так говорил отец, когда отправлялся в лодочный домик. «Время работать». Ты так на него похожа. – Мэгги решила подмазаться к Серене. – Я со своими взлетами и падениями больше похожа на мать. Либо целиком и полностью погружаюсь в работу, либо вообще ничего не делаю. Мама могла месяцами ничего не писать, а затем запереться здесь и за несколько дней выдать полноценный сборник стихов. Она написала «Зимнюю страну» за одну неделю в 1996 году, когда выпало рекордное количество снега. Мы целую неделю не ходили в школу и устраивали полный беспредел. Ели арахисовую пасту с вареньем на завтрак, обед и ужин, так как она была слишком занята писательством.

– «Зимняя страна»? – переспросила Серена, хотя из своего исследования касательно всех деталей жизни Суини она знала, что это название единственной опубликованной коллекции стихов Мэйв. Серена даже купила экземпляр на «Ибэй» за двадцать пять баксов. Она ничего не знала о поэзии, кроме того, что изучала в средней школе на уроках английской литературы, но ей понравились эти стихи, они показались ей очень доступными и легкими. Кроме того, каждое описание природы возвращало ее обратно в Саутпорт.

– Это был единственный поэтический сборник, который она опубликовала. Насколько я помню, тираж составил около пятисот экземпляров. Великолепное маленькое издание. Если бы у нее был шанс… – Голос Мэгги сорвался.

– После этого наша мама почти ничего не писала. Она забросила это дело. Слишком много всего происходило в нашей жизни и жизни отца. Затем здоровье стало ее главной заботой, – закончила Лиза мысль, которую не смогла выразить Мэгги.

– Как жаль, – сказала Серена. – Миру нужно больше поэзии.

Триша решила спасти разговор от сентиментального поворота.

– Я помню ту бурю. Мы делали туннели в сугробах. Весь район тусовался на улице на протяжении нескольких дней, строя горки и катаясь на санках. Миссис Бимон приносила нам горячий шоколад.

– Я помню, как в тот год ходила в школу до первого июля из-за огромного количества снежных дней. Это тянулось вечность, – добавила Лиза, осознав в этот момент, что никогда на самом деле не любила школу. – А где ты была в ту зиму, Серена?

– Полагаю, что здесь. – В комнате воцарилась тишина. Все это время Серена была совсем рядом, но так и не стала частью их мира.

Мэгги вернулась к своей теме:

– Так что, как я сказала, я похожа на мать: либо все, либо ничего. Но, к счастью для Лизы, на этой неделе я полностью погружена в дело.

Серена кивнула.

– Каким бы ни был твой процесс, результат прекрасен.

Конечно, Серена и раньше видела работы Мэгги, тайно посещая галерею Лизы в ее отсутствие, а также провела дотошный поиск по художественным сайтам, где Мэгги Суини время от времени попадалась ей в ленте, но пусть лучше Мэгги думает, что это ее первое знакомство с ее искусством. Серена уже успела понять, что Мэгги пытается превзойти своих сестер, и была счастлива принять участие в этой игре.

– Расскажите об этой комнате.

– Веришь или нет, она изначально была такой при покупке дома, – вмешалась Лиза, неофициальный доцент по Уиллоу-Лейн. – По-видимому, первые владельцы часто путешествовали, и жена хотела иметь гигантскую оранжерею, где можно выращивать экзотические растения и томаты на протяжении зимы. Стеклянный потолок и мраморный пол в черно-белую клетку были придуманы ею. Мама рассказывала, что, когда они переехали, эта комната больше напоминала складское помещение. Предыдущие владельцы не захотели отдавать большие деньги за отопление оранжереи из-за парочки помидоров. Мама решила превратить это место в свою студию, писала здесь стихи, выращивала травы и сшила нам несколько действительно уродливых дирндлей [8] в конце восьмидесятых. Она вешала на окна ковры, чтобы помещение оставалось теплым в холодные месяцы. Нам нравилось находиться здесь с ней. Она даже организовала для нас небольшой столик для рукоделия в углу.

– Ну, только вам двоим нравилось рукоделие. Я ненавидела это, – поморщилась Триша. – Мне нравилось сидеть в огромном кресле, укрывшись одеялами, и читать.

Кресло все еще было на месте, стояло в уютном уголке, явно недавно обитое тканью в сине-золотую полоску. Сестры улыбнулись, погрузившись в воспоминания, и Серена почувствовала ту же вспышку тоски, которую испытала на кухне.

Лиза продолжила:

– Мы с Джулией устроили здесь генеральную уборку несколько лет назад. Мои близнецы Виви и Фитц проводят… проводили здесь много времени, это было их тайное место. По какой-то причине им казалось, что оно похоже на гостиную Когтеврана из «Гарри Поттера», поэтому я реанимировала некоторую мебель, купила несколько ковров и заставила их нарисовать гербы. Думаю, они будут скучать по этому месту. – Лизе раньше не приходила в голову мысль о том, что это место было частью не только ее детства, но и детства Виви и Фитца. «Пожалуйста, хоть бы не заплакать», – подумала Лиза. – Извините. На меня вдруг что-то нашло.

Мэгги подошла к Лизе и погладила ее по спине, в то время как остальные молча стояли. Через мгновение Мэгги заговорила:

– Теперь это моя студия. По крайней мере, пока.

– Вырисовывается что-то интересное, Мэгс, – сказала Триша, рассматривая «Золотые окна». – Это же вид на гавань, да? На те большие дома на Саско? А откуда ракурс?

– От Перри Грина. – Мэгги так быстро придумала ответ, что удивила саму себя. – Надеюсь, что успею закончить до твоего открытия на следующей неделе, Лиза, если ты захочешь выставить ее, конечно.

– А краска успеет высохнуть?

– Как раз, – кивнула Мэгги. – Ты рассказала Серене о своей следующей выставке? «Подсолнухи». Будет на следующей неделе. Открытие в субботу вечером, но, думаю, мы можем забронировать для тебя местечко.

– С удовольствием.

Триша заметила напряженное лицо Лизы.

– Честно говоря, Лиза, я не понимаю, как ты взялась за это после… всего.

– Мероприятие уже было в планах. От меня зависят мои художники. Так ведь, Мэгги? Я не имею права их подвести.

Лиза не только отвечала на вопрос Лизы, но и подбадривала этими словами саму себя. Было очевидно, что ее привычный искренний энтузиазм испарился. Но очевидно лишь для Триши и Мэгги, поэтому, когда Серена предложила свою помощь, в воздухе повисла неловкость.

– Если будет нужна какая-то помощь, я всегда готова. Я теперь безработная, свободного времени вагон. Могу взяться за дело.

Тришу передернуло. Она знала, что подобные комментарии задевают Лизу, подразумевая, что организовать выставку в галерее сродни волонтерству во время школьной распродажи выпечки. Триша не раз была свидетельницей подобных разговоров, когда гуляла по Саутпорту со своей старшей сестрой – случайные встречи на рынке, на трибунах одной из игр Фитца – и друзья Лизы часто давали ей непрошеные советы по поводу рекламы или вина, которое стоит подавать на открытии. Некоторые, как и Серена, предлагали свою помощь, объясняя это тем, что их мужей все равно не будет в городе и у них выдастся «свободный вечерок», как будто продавать произведения искусства легче легкого и они могут запросто выполнить работу Лизы практически без какой-либо подготовки. Лизу такое ужасно бесило. Триша даже испытала жалость к Серене в этот момент.

Но Лиза вспомнила слова Раджа о том, чтобы справляться с правдой. Жизнь Лизы сейчас кардинально отличалась от жизни Лизы в прошлом месяце. Правда заключалась в том, что теперь у нее не было ни отца, ни мужа, зато появилась новая сестра. Может быть, именно выстраивание отношений с Сереной станет ключом к выживанию?

– Это очень мило с твоей стороны. Запиши мой номер. Будем на связи. Пока я слишком занята тем, чтобы разложить в голове все, что нужно сделать в ближайшие два дня.

Не сказать, что Триша ахнула во всеуслышание, но она действительно издала странный звук, наблюдая за тем, как Лиза передает свой номер телефона Серене. «Что здесь вообще происходит?»

Мэгги, которая тоже почувствовала значительные изменения в поведении Лизы, вмешалась в разговор:

– Раз уж ты добавляешь дела в своей календарь, отметь и четвертое число. – Она повернулась к Лизе и Трише. – Думаю, нам стоит устроить прощальную феерию в Уиллоу-Лейн. Соберем кучу людей на барбекю, посмотрим фейерверк с причала и, может быть, запустим парочку своих. Я чувствую себя в долгу перед этим домом. Мы не можем допустить, чтобы поминки папы стали последним событием в нем. Это слишком печально.

Трише так и не терпелось возразить. На этой неделе она несколько раз звонила Кэпу по поводу имейлов с угрозами и звонков от издателя, требовавшего мемуары; даже Лойс начала нервничать из-за сложившейся ситуации. Триша знала, что лучше потратить время на поиски мемуаров, чем на развлечения, и чувствовала, что ей становится сложнее держать Серену на расстоянии. Очевидно, Лиза и Мэгги с каждым днем все больше и больше свыкались с идеей о том, что Серена станет постоянной участницей их жизни. Серена была новой блестящей игрушкой, а мимо такого Мэгги точно не могла пройти. Но Лиза? Последние несколько дней Лиза существовала как будто в тумане, что было абсолютно не похоже на ее привычный активный образ жизни. А еще она непрерывно жаловалась на усталость и недостаток сна. Триша не видела необходимости спешно принимать Серену в свои объятия, но ее сестрам, видимо, хотелось этого.

Тем не менее барбекю в честь Четвертого июля было идеальным предлогом, чтобы пригласить Раджа куда-нибудь после наступления темноты. Она старалась предоставлять ему личное пространство по вечерам, но ведь вечеринка на заднем дворе Четвертого июля станет автоматическим приглашением, верно?

– Я в деле, – кивнула она. – Прошлой осенью мне пришлось посещать кулинарные курсы в рамках какого-то дурацкого ретрита от фирмы, но, по крайней мере, теперь я знаю, как приготовить картофельный салат. Причем не майонезный, а по особому рецепту.

– Лиза, ты как? Ты же обычно ходишь в клуб.

– Не в этот раз. У меня нет на это сил. Да и Уит улетит в Мэйн из Дарема, чтобы навестить детей в лагере. – Лиза так органично вплела эту деталь, что ни у кого не возникло вопроса, почему он полетит туда один. – Так что я буду счастлива побыть гостем на твоей вечеринке, если только ты возьмешься за все сама. Или сделаешь хоть что-то. Только не соглашайся, чтобы потом исчезнуть, наприглашав к нам домой кучу людей.

Мэгги была рада, что Лиза отпустила контроль.

– Я не подведу.

– Ты так часто устраиваешь барбекю? Я и не знала, что это теперь твоя фишка, – уточнила Триша. Насколько им было известно, за всю свою жизнь Мэгги ни разу не готовила ничего на гриле. Триша не удержалась и добавила: – Может, попросим Тима вернуться и заняться готовкой? Ах да, он же стоит на линии раздачи.

– Прекрати. Я уверена, что ему не до этого, – парировала Мэгги, хотя это и была неплохая идея. – И да, я умею готовить барбекю. Мы с Дарреном все время готовили что-то на гриле, когда я была в ЛА. Ну, точнее, готовил Даррен. Но я уверена, что смогу разобраться. Приглашайте кого хотите. Я обо всем позабочусь. Серена, мы надеемся, что ты тоже сможешь прийти.

Серене до смерти хотелось спросить о Тиме и Даррене, но она чувствовала, что еще не заслужила подобной откровенности. В душе она радовалась и тому, что попала в список гостей.

– Мне нужно будет появиться на вечеринке Уинтропов, но я приду после. И я тоже не умею готовить, – призналась Серена, поворачиваясь к Трише, – но сангрия – мой конек.

– Возьми побольше! Так, а теперь все должны уйти, потому что, если я не закончу работу, владелица галереи убьет меня. Она самая настоящая мегера, когда дело доходит до дедлайнов. – Мэгги еще раз обняла Серену, публично демонстрируя свое открытое сердце. – Я так рада, что ты пришла. Напиши мне. Давай встретимся на кофе.

Глубоко внутри Триша почувствовала, что сестры даже не пытаются держаться на расстоянии от этого незнакомого им человека, пусть и родственника. Серена была своеобразным щенком, с которым каждый из членов семьи хотел поиграть, кроме Триши, которую словно удерживала аллергия. Ей нужен был свежий воздух.

– Мне тоже нужно возвращаться к работе, так что я вас покину. Все идет к тому, что мы увидимся уже через несколько дней, – сказала Триша, официально откланиваясь и направляясь обратно к лодочному домику.

Лиза и Мэгги переглянулись, а затем повернулись к Серене.

– Это она еще была достаточно мила, – объяснила Мэгги. – Такая вся белая и пушистая.

Чем больше времени Серена проводила с сестрами, тем больше ей в глаза бросалось то, какие они разные. Одни и те же родители воспитали столь разных личностей. Будучи единственным ребенком в семье, она часто представляла, что сестры – это несколько версий одного и того же человека, делящиеся одеждой и косметикой. Повзрослев, она встретила достаточно сестер, чтобы понять, что это не так. В общем, ей предстояло найти ключик ко всем Суини, к каждой по отдельности.

Послеполуденное солнце грело своим теплом, но бассейн Уинтропов грел еще сильнее из-за круглогодичного подогрева, символизирующего огромное количество средств, которыми располагают Уинтропы. Конгрессмен был пловцом в Принстоне более пятидесяти лет назад, и всякий раз, когда кто-то из прессы оказывался поблизости, Люси заявляла, что ее муж плавает каждый день, даже в разгар зимы.

– Он как полярный медведь! – восклицала она, опуская тот момент, что бассейн нагревался до восьмидесяти пяти градусов. – Настоящий герой Новой Англии.

Серена была скорее любителем просто полежать на воде, нежели пловчихой, но каждый день пользовалась возможностью занырнуть в теплый бассейн. Он располагался на лужайке между главным домом и частным пляжем. В такой день, как сегодня, лежать на воде, смотря на облака, и слушать плеск волн на заднем плане было настоящей роскошью. «Все идет довольно хорошо», – подумала Серена. Сегодняшняя экскурсия по дому. Вечеринка на следующей неделе. Возможный более глубокий контакт с Лизой. Серена была уверена, что вечеринка Четвертого июля даст ей яснее понять, какие у нее отношения с сестрами. Вопрос, засевший в голове Серены, заключался в том, обернется ли их история добросердечными мемуарами или болезненным разоблачением?

– Привет, дорогая. Чай со льдом? – Люси, похоже, очень нетерпеливо, приближалась к ней в чем-то вроде винтажного пляжного костюма от Лилли Пулитцер, широкополой шляпе и с двумя бокалами на подносе. Что-то случилось. Серена была готова отразить удар. Люси всю неделю выуживала информацию по поводу того, что именно привело Серену в ее гостевой дом и что подразумевал ее творческий отпуск. Вполне могло случиться, что источники из Вашингтона сообщили об уходе из «Стрэйт Ап». Большую часть времени Люси жила в Саутпорте, занимаясь благотворительностью и ухаживая за своим отмеченным наградами садом, но она проводила достаточно времени в столице, чтобы поддерживать контакты с людьми.

– С радостью. Спасибо. – Серена подплыла к краю бассейна и вылезла из него. Люси изучала девушку, пока та обматывалась полотенцем, как любитель искусства изучал бронзовую статую Родена. Серена почувствовала себя неловко и поспешила надеть костюм, который купила в магазине при отеле на Антигуа во время их последнего отпуска с Беном.

– Хм. Теперь понятно, – сказала Люси, устраиваясь на шезлонге рядом с Сереной. – Я только что разговаривала по телефону с твоей матерью. Я все знаю.

Сердце Серены забилось чаще. Все выплыло наружу, ее секрет был раскрыт. Он находился в руках женщины с самыми широкими связями по всему городу, которая при желании могла использовать информацию в своих целях или, по крайней мере, украсть у Серены идею для книги. Главное – не паниковать. В начале своей карьеры Серена совершала ошибки в общении с источниками, когда те начинали разговор примерно так же, как Люси, заявляя, что им известны все подробности. В своих первых интервью Серена в конечном итоге предоставляла объектам больше информации, чем они ей давали, просто заполняя пробелы, которые существовали в их рассказе.

– Что именно, Люси?

– Об Уильяме Суини.

Так, это уже серьезно.

– А что с ним?

– Ты серьезно, Серена? Будем продолжать? Ты знаешь, что с Уильямом Суини! Он твой родной отец, – объявила Люси. Затем, немного смягчая тон: – Должно быть, это шок для тебя, моя дорогая.

– И да, и нет.

– Что ты имеешь в виду? Твоя мать сказала, что ты узнала благодаря одному из этих бесполезных ДНК-тестов, которые повсюду рекламируют.

– Да. Сделала шутки ради. Это был подарочный сертификат, которым я воспользовалась в самый последний момент.

– И что ты почувствовала, когда узнала?

До этого никто не задавал Серене подобного вопроса.

– Как будто я выиграла в пауэрбол. Но испытала не счастье, а недоумение. Я продолжала обновлять страницу сайта, мой мозг работал на огромных скоростях, а тело было парализовано. Я смотрела в зеркало, и мое лицо выглядело по-другому. Я не могла понять, откуда я взялась. Мне просто необходимо было продолжать обновлять страницу с результатами, как будто бы они могли исчезнуть и все снова могло вернуться на круги своя.

– Но оно не вернется.

– Нет. Это изменило все настолько, насколько я и представить не могла, – призналась Серена, чувствуя себя с Люси намного комфортнее, чем в разговорах с собственной матерью. – Ты знала об их романе? Подозревала?

– Нет, не знала и даже не подозревала. Я знаю, что твоей матери нравилось флиртовать с городскими мужчинами, чтобы они обратили на нее внимание и повеселились. Не сочти за наглость, но от Митча не дождешься никакой искры, а в любом браке время от времени требуется хотя бы немного огня. Но она никогда не упоминала о Билле Суини вплоть до сегодняшнего дня. – Люси на мгновение замолчала. – У всех есть секреты, Серена. Твоя мама намного более сложна, чем люди предполагают. Смотря правде в глаза, многие матери намного более сложны, чем считает общество.

Серена глубоко вздохнула. Она чувствовала облегчение. В конце концов, Люси вполне могла стать идеальным доверенным лицом.

– Я так зла на нее, что она не сказала мне, когда у меня еще была возможность встретиться с ним и поговорить. У меня будто украли этот шанс.

– Это правда. У него были свои тараканы, но было и довольно много хорошего.

– Я злюсь, что она скрыла это от меня, мне сложно преодолеть это чувство, чтобы хотя бы просто поговорить и задать самые элементарные вопросы. И я не умею злиться. Этого чувства нет в моей ДНК.

– Ты ошибаешься! Может, стоит подключить свои ирландские корни.

Женщины рассмеялись. Они еще немного посидели в тишине, допивая свой чай со льдом. Затем Люси сказала:

– Твоя мама очень хочет поговорить. Она готова. Поэтому она и позвонила мне, чтобы я могла сперва обсудить это с тобой. Она готова ответить на твои вопросы.

– Я все понимаю. Мне нужно время. Забавно, но единственный вопрос, на который ждут ответа Суини, – как это вообще случилось? Как моей обычной матери удалось увести их знаменитого отца от неземной Мэйв Суини? Они хотят подробностей, которых я не знаю.

Люси издала смешок.

– Это правда забавно. Мне кажется, что эти девочки давным-давно перестали думать, что их отец идеальный. Роскошь, которая есть у мужчин, – они могут быть отвратительными людьми, и их все равно любят. У женщин нет такой привилегии. К тому же твоя мать не совсем обычная. Она очень сообразительная. Ей нужно было строить карьеру. Это бы очень помогло ей в жизни, учитывая ее интеллектуальную одаренность, но она выбрала путь материнства.

– Думаю, нам стоит признать, что материнство не подсветило ее лучшие навыки.

Люси кивнула.

– Скорее всего, ты права. Хотя она прекраснейший игрок в теннис. И в бридж. Время выпить по коктейлю, что думаешь? Я напишу Сэйди, и она принесет нам что-нибудь. – Дом Уинтропов был полон персонала для выполнения всевозможных задач, но все из них проходили через Сэйди, ирландку, работавшую у них уже много лет. Через несколько минут перед женщинами появился поднос с джином и тоником и маленькая серебряная вазочка с орехами. – Итак, давай поговорим о сестрах. Что девочки Суини думают о тебе? И что ты думаешь о них?

Серена, к своему удивлению, расчувствовалась. До этого ей не приходилось никому рассказывать о своих эмоциях, поэтому она не понимала, насколько Лиза, Мэгги и Триша запали ей в душу.

– Должна признать, в них что-то есть. В каждой по отдельности и во всех вместе. – Серена вспомнила момент в оранжерее, когда Лиза растерялась и Мэгги тут же подошла к ней, не сказав ни слова. – У них такая связь друг с другом, какую я никогда не видела раньше.

– У некоторых сестер такое есть. Мне бы хотелось, чтобы у моих девочек было нечто подобное, но у них слишком хорошее воспитание. Они не проходили через то, через что пришлось пройти девочкам Суини, – их несчастную мать. Она была неровня своему мужу. Сперва его поглотила карьера, а затем ее прикончил рак. Мне всегда казалось странным, что Билл Суини так страдал после ее смерти. При ее жизни казалось, что он вполне справляется сам по себе, но, видимо, я ошибалась. Ты знала об этом?

– Да, я читала книгу.

– Конечно, ты прочитала книгу. Как они приняли тебя?

– Под стать своим характерам, полагаю. Лиза – очень тепло, Мэгги – с открытой душой, а Триша до сих пор продолжает осторожничать. Пока что мы лишь начинаем узнавать друг друга.

– И ты хочешь этого, стать четвертой сестрой Суини?

– Пока не уверена.

– Я слышала, что Уит Джонс съехал из их дома.

– Что?

– Так сказала Джейни Мастерс. А она услышала это от своей невестки, которая ехала в Джорджтаун вместе с Уитом и столкнулась с ним в аэропорту какого-то города в Северной Каролине. Дарем? По-моему, такое название. В общем, она сказала, что Уит поделился с ней тем, что переезжает туда на постоянное место жительства, но его семья остается здесь, так как они с женой разводятся.

– Бедная Лиза. Очевидно, что никто не будет делиться со мной самым сокровенным.

– Ну, из того, что я слышала, в этой семье много проблем с финансами и тому подобным. Я имею в виду, в твоей семье, – уточнила Люси, вдруг обрадовавшись этой мысли. – Это действительно удивительно – обрести новую семью в середине жизни. Ты ведь пишешь что-то, не так ли? Пожалуйста, скажи мне, что это будет какой-то мегабестселлер в «Вэнити Фэйр» со всеми непристойными подробностями.

Серена отложила мысль о финансовых трудностях Суини в ящичек «для дальнейшего изучения» и воскликнула:

– Люси! Я думала, ты подруга моей матери!

– Так и есть. Но, давай признаем, это довольно горячая история. Билл Суини и мамаша-соседка. В этом есть все: литературный талант, семейные тайны, разбитое сердце. Ты должна об этом написать.

– А как же мой отец? Неужели я не в долгу перед ним? Мне нужно подумать.

– Отвечая на твой вопрос, мне кажется, тебе следует сначала поговорить с психотерапевтом, потом с адвокатом, и только после этого с Митчем Такером, и именно в таком порядке.

– О, у психотерапевта я уже была. И ползала по форумам НР. Так это называют, «неожиданный родитель», какая-то варварская интерпретация генеалогического термина. Он относится к людям, которые получают результаты ДНК, о которых не предполагали. Довольно быстрорастущий отряд, но я не уверена, что хочу вступать в его ряды.

– Я к тому, что мне в моем возрасте хотелось бы рассказать свою историю, если бы она у меня была.

– Я тебе не верю. Даю голову на отсечение, что у тебя есть собственная подборка жгучих секретов, хранящихся под замком.

Пожилая женщина невинно пожала плечами, поднося напиток к губам.

– Подожди, – осознала Серена. – «Разбитое сердце»? Чье разбитое сердце?

– Это тебе расскажет твоя мать. Позвони ей, Серена.

Обе женщины смотрели через пролив Лонг-Айленда на розовое небо. Начинало смеркаться, поэтому гребцы на байдарках и каякеры направлялись к берегу. Серена допила свой напиток, представляя себе все те истории жителей золотого побережья, которые еще не были рассказаны.

Было поздно, но Лизе не хотелось идти домой, поэтому она заехала в галерею, чтобы разобраться с бумагами и составить окончательный список дел на следующую неделю. Какая-то часть ее хотела вовсе отменить шоу. Она случайно услышала, как Мэгги говорила Трише: «Подсолнухи – такая глупая концепция, созданная лишь чтобы угодить низшей категории покупателей картин, которые в течение всего летнего сезона будут бродить по галерее».

Возможно, Мэгги права. Но несколько месяцев назад Лиза заскочила в студию одной из своих самых верных художниц и по совместительству давней подруги, Кэт Райан, местной жительницы, чья мать, Корделия, тоже любила рисовать и была защитницей искусства в этом районе. (Они обе вдохновили Лизу и дали ей необходимые знания для открытия собственной галереи; Лиза бесконечно ценила их дружбу и поддержку.) Новая картина Кэт сразила Лизу. Кэт провела прошлую осень в Провансе и в своей работе отдала дань уважения Ван Гогу. Когда Лиза увидела ее великолепные масляные полотна с полями подсолнухов, пропитанные прованским светом и красками, она сказала:

– Мы можем заработать на них целое состояние. Сколько таких ты сможешь нарисовать к июлю?

– Шесть больших и дюжину маленьких, подходящих для гостевых ванн. – Подруги рассмеялись.

Звон монет. Они тут же начали заниматься подготовкой к шоу. Летним посетителям нравилось что-то живописное. Им нравилось, когда им угождают. Подсолнухи Кэт как раз подходили под оба этих определения, но обладали достаточным техническим достоинством и глубиной, чтобы привлечь и более искушенных коллекционеров, которым требовалось что-то новенькое для соляриев и женских уголков. Договорившись с другими художниками, чтобы они использовали подсолнухи в качестве буквальной или метафорической темы, Лиза начала готовить шоу, которое имело все возможности стать самым масштабным и потенциально самым прибыльным в истории Суини-Джонс. Тем не менее сейчас Лизе хотелось поскорее со всем закончить.

По правде говоря, ей действительно нужна была помощь Серены, если она все-таки собиралась провернуть задуманное. Она и не подозревала, насколько отстала от графика, занимаясь поисками мемуаров. Она отправила короткое сообщение Серене с просьбой прийти утром на совещание по связям с общественностью.

В дверь галереи постучали. Лиза вздрогнула и оторвала взгляд от экрана своего компьютера. Медвежонок, сидевший у ее ног, залаял на мужчину, стоявшего за дверью.

Это был Грэй. Он помахал ей и жестом попросил отпереть дверь. Она сделала именно это, отперла дверь, после чего повернулась спиной и вернулась к своему столу. Ей нужен был какой-то физический барьер между ней и этим мужчиной, ее настоящим и ее прошлым.

– Я не хотел тебя напугать, – сказал Грэй ей вдогонку.

– Скорее удивил, чем напугал.

– Я ехал домой и увидел тебя через окно, – сказал Грэй, как будто это было достаточно весомой причиной, чтобы вновь появиться в ее жизни спустя пятнадцать лет. Он держал в руках красивую деревянную тарелку, явно сделанную вручную из качественных материалов. Черное ореховое дерево? Лиза не знала точно, но она напомнила ей о тех желанных тарелках Эндрю Пирса из Вермонта. – Хотел показать тебе это.

Она села за свой стол.

– Большая тарелка. Ты сам сделал?

– Да. Я теперь работаю с деревом, и кое-кто предположил, что тебе, возможно, будет интересно разместить их в своей галерее. – Голубые глаза Грэя ничуть не потускнели за все эти годы. Если уж на то пошло, они стали даже ярче и глубже. Лизе пришлось усилием воли заставить себя не поддаться на их уловку. «Конечно, Грэй настолько уверен в себе, что решил зайти ко мне в галерею после более чем десятилетнего отсутствия, чтобы попытаться уговорить меня выставить у себя его гребаные тарелки».

– Я не продаю посуду, – категорично ответила она, понимая, что могла бы легко продавать примерно десять таких в неделю.

Тишина.

– Мне жаль, Лиза.

– О чем, Грэй? О том, что бросил меня? Что никогда не пытался выйти на связь? О моем отце? О том, что заявился сюда со своей салатницей спустя пятнадцать лет и ожидаешь, что я начну вести с тобой бизнес?

– Обо всем этом. И о многом другом. Я знаю, что ты одна из тех людей, кому я причинил больше всего боли, и ты останешься тем, кто до конца жизни будет в моем списке тех, перед кем нужно извиниться.

– Мне не нужны извинения, Грэй. Я больше не двадцатилетняя девчонка. Не нужно вносить меня ни в какие списки. – Лиза повернулась к нему спиной, притворившись, что ей необходимо перебрать бумаги. Ей не хотелось смотреть ему в глаза. Это было слишком тяжело.

– Я очень сожалею о твоем отце.

Она вновь повернулась к нему.

– Ты ему никогда не нравился.

– Это понятно. И я его не виню. Я был отменным мудаком, который ужасно обращался с его дочерью. Но я знаю, что он любил тебя. А ты любила его, поэтому прими мои соболезнования.

– Ты для этого явился на поминки без приглашения? Неужели ты надеялся, что я буду настолько потерянной, что встречу тебя с распростертыми объятиями, как давно потерянного друга?

– Я вернулся в город несколько месяцев назад и каждый день надеялся, что мы пересечемся, но этого не произошло. Потом я услышал о поминках от кое-каких парней из города и захотел увидеть тебя. Вот и все. Там я понял, что ты не чувствуешь того же ко мне.

– Похоже, враждебность – неотъемлемый атрибут горя. Ты знал об этом? Похоронное бюро прислало нам сегодня полезную брошюру с информацией о том, что мы можем испытывать в течение следующего года – истощение, бессонницу, головные боли, приступы беспокойства, гнева и враждебности. Список победителя. Вот что я чувствовала, когда увидела тебя на поминках: враждебность.

– Я понимаю.

– Правда? Правда понимаешь? Я любила тебя, Грэй. Моя мать умирала. Мне пришлось бросить учебу, чтобы заботиться о ней. И все же я прикрывала тебя всеми доступными способами: перед твоими родителями, перед законом, перед всеми, кого я знала и кто говорил, что от тебя одни неприятности. Я шла ради тебя на безумные поступки. Пока однажды ты не сел на свой мотоцикл и не уехал. И после этого я ничего о тебе не слышала.

– Я слышал, что ты вышла замуж за Уита.

– Я вышла за Уита, чтобы забыть тебя. – Эти слова Лиза никогда не произносила вслух. Но она уже очень устала. Ей не следовало вообще начинать этот разговор, однако Грэй выглядел так, будто искренне раскаивался.

– Я не знал этого. Я был настолько поглощен своими проблемами, моей зависимостью, что не замечал никого вокруг. Это было неправильно.

Лиза смягчила тон.

– Мэгги сказала, что ты теперь трезв и здоров и восстанавливаешь дом своих родителей. Я рада за тебя, Грэй, в том смысле, как я бы радовалась за любого, кто смог вернуть себе контроль над собственной жизнью. Пожалуйста, знай это. Но я сильно изменилась с тех пор, как ты уехал из Саутпорта. Знаю, это звучит глупо, учитывая, что я живу всего в трех кварталах от дома своего детства. Но, поверь мне, я изменилась.

– Лиза, я все понимаю. Я и не жду, что ты снова примешь меня в свою жизнь, как будто ничего и не случилось. Честно говоря, я просто хотел попросить прощения. И подумал, что тебе могут понравиться тарелки.

– Они прелестные. Но не для галереи.

– Тогда оставь ее себе. В качестве подарка. От старого друга.

Лиза никогда бы не назвала Грэя старым другом.

– Спасибо.

– Что ж, может, еще увидимся.

Лиза пожала плечами.

– Город маленький, мир тесен.

Как только за Грэем закрылась дверь, Лиза взяла тарелку и провела пальцами по гладкому темно-вишневому дереву. Она почувствовала, что ко дну миски что-то приклеено. Это была визитка Грэя. Она быстро сунула ее в карман.

Дом казался огромным и пустым. Даже лай Медвежонка, требующего свой ужин, не мог заполнить пустоту, образовавшуюся после отъезда детей и Уита. Когда близнецы были маленькими, Лиза иногда мечтала о подобном: провести несколько недель в одиночестве в собственном доме. Она бы согласилась даже на пару часов, но из-за беспрерывных рабочих поездок Уита, постоянных появлений детей и их товарищей, бешеного графика занятий, работы по дому и вездесущих подрядчиков, маляров и штукатуров Лиза едва находила несколько часов, чтобы побыть одной, не говоря уже о неделях. Однако она явно не так представляла себе этот момент, когда мечтала о нем. Она думала, что будет чувствовать себя удовлетворенно, расслабленно. Вместо этого она ощущала себя измученной, встревоженной, одинокой и да, враждебной. Она была ходячим списком всех признаков горя.

– Давай, Медвежонок. Иди кушать.

«Пожалуйста, только не умирай, Медвежонок, – подумала Лиза, смотря на этого милого старичка. – Тогда мне точно конец».

Грэй Каннингем. Чертов Грэй Каннингем. Когда ей был двадцать один год, он в пух и прах разрушил ее самооценку. Сейчас казалось глупым, что она потратила столько времени и энергии на парня, использовавшего ее в качестве аксессуара, довольствуясь ее помощью во время неприятностей, но забывая о ней всякий раз, когда тусил где-то с приятелями, ни один из которых, к слову, не был его приятелем, а общался с ним исключительно из-за того, что у Грэя всегда была выпивка. У Лизы в голове не укладывалось, что она была всего на пять лет старше Виви, когда в один прекрасный вечер влюбилась в Грэя в том старом баре «Сайд Трэкс», единственном месте, где ее поддельный паспорт смог одурить охрану. Хотя, возможно, спасибо нужно говорить широкой улыбке. Она заметила Грэя, бросающего дротики и окруженного людьми, смеющимися над его шутками, и это был тот самый момент. Задолго до него они виделись лишь на теннисных турнирах или танцах в загородном клубе, но Грэй, будучи на несколько лет старше, пошел в частную школу, сменив несколько из-за неуспеваемости, а потом и вовсе исчез из светской жизни Саутпорта.

В тот вечер Грэй сказал Лизе, что он «мотается между учебными заведениями», и тогда Лизе показалось, что это была самая смешная фраза, которую она когда-либо слышала. В течение следующих четырех лет нестабильного романа Грэй сотни раз использовал эту фразу, в основном в разговорах со своими клиентами и иногда с матерью. Каким-то образом она всегда вызывала смех.

Но только не у Уильяма Суини. Ее отец никогда не любил Грэя, никогда не пил с ним пиво и не шутил на общие темы. Лизе вспомнилась сцена на подъездной дорожке Уиллоу-Лейн в худшую ночь ее жизни. Лиза и Грэй подъезжают на мотоцикле, а из дома выбегает отец с бейсбольной битой. Грэй никогда не пасовал перед Биллом Суини, и это бесило отца. Оба мужчины слишком любили выпить. У обоих мужчин было огромное эго. И оба мужчины чувствовали, что у них есть какие-то права на Лизу. Им повезло, что никто не пострадал или не случилось чего похуже. Лиза до сих пор не могла выкинуть из головы образ Мэйв, такой больной и худой, едва находящей силы, чтобы ходить, стоящей в дверях в одной ночной сорочке и умоляющей их прекратить драку. Она все еще не могла избавиться от чувства вины за тот случай.

Мэйв помешала Биллу Суини убить Грэя Каннингема. Такая типичная и бессмысленная сцена, где отец дерется с бойфрендом дочери, но это заставило Грэя наспех собрать вещи. А Лиза вышла замуж за Уита ради чего? Ради покаяния?

Лиза налила себе бокал белого вина и открыла холодильник в поисках какой-нибудь еды. Она взяла немного оливок, сыра и прошутто, которые все еще выглядели съедобными, нарезала несколько яблок и положила все это на тарелку. Они с Уитом всегда шутили, что она не любительница основных блюд, предпочитая в качестве трехразового питания всякие перекусы. Но Уит любил наложить себе тарелку мяса и картошки, так что именно это ей приходилось готовить в течение многих лет. «Что ж, теперь я могу есть оливки хоть весь день напролет», – подумала она. Хотя бы один положительный момент одиночества.

В голове возникла еще одна мысль. «Я могла бы переспать с Грэем, если бы захотела. Что меня останавливает?» Уит тоже не спрашивал у нее разрешения; почему для нее правила должны быть другими?

В доме было слишком тихо. Лиза взяла телефон и отправила сообщение.

– Чего не спишь?

Триша оторвала взгляд от ноутбука, когда Мэгги, вся в краске, зашла на кухню и взяла банку пива.

– Могу задать тебе тот же вопрос.

– Где горячий библиотекарь? Я видела, как вы двое отправлялись поплавать. Избитый сценарий «запертого в одной лодке». Очень умно. Я была уверена, что ты сейчас в лодочном домике, занимаешься поздними архивными изысканиями. – Мэгги была в восторге от своих аллегорий.

– Прекрати. Он никогда раньше не плавал под парусом, а я сегодня вечером поняла, насколько мне этого не хватало. Нахождение на воде так расслабляет. Вот и все.

Это было не все, но Триша хотела держать детали при себе так долго, насколько это возможно. Волнение Раджа, которое сменилось смехом и радостью. Ее собственная уверенность в обращении с румпелем. То, как она ловила на себе пристальные взгляды Раджа, когда, отогнав лодку от берега, смывала соль с парусов и руля. Как Радж пригласил ее на ужин завтра вечером в ее любимое место и многозначительно кивнул, когда она согласилась, сказав: «Хорошо. Очень хорошо. Тогда завтра вечером». Мэгги пока не заслуживала таких подробностей, так что Триша вновь повторила:

– Мы просто поплавали. Вот и все, что было.

– Неправда. Я видела, как он на тебя смотрит. Он очень симпатичный. Я просто хочу сказать, что тебе бы не помешало немного расслабиться.

– Я – не ты, Мэгс. Расслабляться – не в моем стиле.

– Однажды ты откроешь для себя, что счастье заключается не только в достижении целей. На вечеринке четвертого числа я одену тебя в одно из моих летних платьев, так что ты будешь на полпути к познанию. Расслабленная, плавная, посылающая приятные флюиды Раджу.

Триша рассмеялась.

– Если бы все было так просто. Надел магическое платье – и изменил собственный характер.

– Со мной работает! – Мэгги протянула Трише пиво. – Тебе пришлось нелегко, Триш.

Сейчас речь шла уже не о парнях и лодках.

– Я еще даже не перестала скучать по маме. А теперь придется скучать еще и по папе?

– Я сегодня весь день думаю о маме. Когда нахожусь в ее студии, такое ощущение, что ее призрак вдохновляет меня. Знаю-знаю, ты не веришь во всю эту чепуху, но у меня такое чувство, что ей было бы что сказать нам, если бы выдался еще один шанс.

– Я верю, что мама пожертвовала своей карьерой ради нас. А вот в призраков – нет.

– Она была такой замечательной, а мы этого не ценили. Почему мы так ужасно себя вели? Помнишь тот случай, когда мама повела нас на концерт в качестве сюрприза и мы думали, что идем на мировой тур «Спайс Ворлд», а это оказалось акустическое шоу Ани Дифранко, и мы были такими занозами в заднице весь вечер.

– Вы с Лизой да. Мне было десять. Я просто была рада, что меня куда-то взяли. Я понятия не имела, что это был за концерт.

Мэгги сделала глоток пива.

– Триша, как думаешь, почему он это сделал?

– Сделал что? Спрятал рукопись или так внезапно умер?

– Переспал с Берди Такер. Я не могу перестать об этом думать. То есть я знаю почему, но почему?

– Эго. Причем оба – его раздутое публичное и хрупкое личное эго. Он провел всю жизнь, мотаясь между этими двумя крайностями.

– Возможно. Но мне интересно, было ли здесь что-то другое. Вроде «показать этим мужикам». И под «этими мужиками» я имею в виду белых англосаксов. Я тут перечитывала «Никогда нет ничего» – папа ведь не любил этих чересчур опрятных типов. Они не были для него своими. Не беря в расчет Кэпа, у папы хватало враждебности по отношению к элитам, учитывая, что он был бедным ирландским пареньком из Хамдена. Может, отношения с Берди Такер были своего рода местью.

– Вау! У тебя тут и теория, и литературное подтверждение. Да ты на полпути к получению магистерской степени.

– Да, именно то, что нужно, – смена карьеры и студенческий долг. Ты что, издеваешься надо мной?

– Нет. Я предполагала, что это был просто сиюминутный порыв и нежелание ждать. Но ты права. Я иногда замечала это скрытое недоверие, когда он разговаривал с Уитом. Как будто бы нечто большее, чем личная неприязнь. Что-то связанное с классовыми различиями и происхождением. Типа ему нравился Уит, но он не доверял ему.

– Я тоже не доверяю Уиту.

– О чем ты?

– Тебе не кажется странным, что он решил провести все лето в Северной Каролине? Без жены, без детей и без Медвежонка. Оставил Лизу одну спустя несколько недель после смерти ее отца. А теперь он еще и один едет в Мэн на Четвертое июля? Мне это совсем не нравится. На мой взгляд, у Уита классическое нарциссическое расстройство личности.

– Это ты в школе йоги понахваталась?

– Учителей йоги такому не учат. Я брала онлайн-курс по психологии в Калифорнийском университете, когда встречалась с Дарреном, потому что хотела выяснить, почему он все время мне изменял. Почему он думал, что свободные отношения – это отличная идея для него, но не для меня. А все потому, что он нарцисс. Отсутствие сочувствия, потребность во внимании, презрение правил, преувеличение талантов. Не напоминает Уита?

– Совсем нет. Это похоже на Даррена, но не на Уита. Уит довольно прямолинейный человек. Разве не в этом вся проблема? Он до ужаса предсказуемый. Ему даже не понравилось, что его имя засветилось в местной газете. Лиза сказала, что он перестал ходить на выставки, потому что не хотел публичности. Возможно, он не парень твоей мечты, Мэгги, но он достойно вел себя с отцом, любит своих детей, да и с Лизой они уже наладили отношения.

– Ну, не знаю. У меня плохое предчувствие. С ним что-то не так. – Мэгги встала и начала доставать из холодильника яйца и сыр. – Будешь сэндвич с яичницей?

– Да, пожалуйста. – Триша перезагрузила страницу. С тех пор как Мэгги вошла на кухню, ей на почту пришло четыре новых сообщения, все из адвокатской конторы «Кингсли, Максвелл и Трауб», за исключением одного – из «Ричардсон и Бликс». – Я так устала, а еще нужно работать. Этот отпуск по семейным обстоятельствам совсем не похож на отпуск, который я себе представляла. У новой команды, возглавляющей фирму, слишком много вопросов. А еще куча имейлов от Кэпа. Нам нужно найти рукопись. Волки окружают.

– Что ты имеешь в виду?

– Пришло несколько писем с откровенными угрозами от издательства и чуть менее угрожающими от папиного агента, которая вообще-то должна быть на нашей стороне. И ты, Лойс? [9]

– Она мне никогда не нравилась. Слишком подозрительная. – Стоило только Мэгги зацепиться за какую-то идею, она ее уже не отпускала. Но, как бы Трише ни хотелось это признавать, Мэгги действительно обладала хорошим чутьем на двуличных людей. Рыбак рыбака.

Триша решила подыграть:

– Еще один пример нарциссического расстройства? Или что-то другое?

– У Лойс есть какая-то тайная жизнь. Или заболевание головы. Я еще не решила. Все дело в шляпках. Эти шляпки какие-то ненормальные. – Мэгги положила рядом с Тришей сэндвич с яйцом, сыром, помидорами и соусом песто. – Я пошла обратно в студию. Еще где-то часик, и баиньки. Ты тоже поспи, Триши.

– Спасибо, Мэгс.

Триша посмотрела в сторону лодочного домика. В окне верхнего этажа горел свет.

– Подумала, ты захочешь выпить. – Триша стояла в дверях лодочного домика с двумя банками пива и одеялом.

Стояла первая ночь, когда воздух не утратил влажности, а ветер полностью стих. Триша нарядилась в легкую кофточку, укороченные джинсы и шлепанцы и успела намалевать губы помадой за двадцать секунд между мыслями «не будь идиоткой» и «ты должна решиться». Она практически бежала кросс через лужайку, чтобы не потерять решимость. На шее и груди выступили капельки пота. Она слегка запыхалась.

– Я, я…

Радж не стал дослушивать. Он притянул Тришу к себе и нежно поцеловал, сначала в губы, затем в соленую шею, а потом вновь вернулся к губам, уже напористей. Очки впечатались Трише в лицо, что заставило обоих рассмеяться.

– Можешь их снять.

– Отличная идея. Заходи, не стой на улице.

«Слишком много призраков. Может, я все-таки верю в них?» – Триша покачала головой.

– Давай спустимся к лодке? К той, что под причалом, на небольшом пляже.

– Туда ты водила всех мальчиков в старшей школе?

– У меня не было никаких мальчиков в старшей школе.

– Никогда не поверю.

– Это правда. Я была слишком худой.

– Или слишком жесткой.

– Возможно, и это тоже. Но я всегда мечтала, что приведу туда всех мальчиков. – Триша потянула его за руку и направилась к протоптанной между скалами тропинке, ведущей к пляжу.

Радж колебался.

– У меня нет…

– У меня есть. У меня все есть. Пойдем.

Лодка, двадцать лет стоявшая у причала, была явно непригодна для плавания. Ребенком Триша проводила здесь множество вечеров за чтением. Будучи подростком, она погружалась в мечтания, представляя себе именно такую ночь. Фантазии вновь заполнили ее голову после приезда Раджа в Уиллоу-Лейн. Она закопала пивные бутылки во влажный песок рядом с кромкой воды, чтобы они не нагрелись, затем расстелила плед на деревянных перекладинах, чувствуя на себе взгляд Раджа. Триша повернулась и прикоснулась к его груди, о чем мечтала последние несколько дней, позволив наконец своим рукам скользить по его телу. На нем была хлопковая футболка, но под тканью чувствовались напряженные мышцы. Радж закрыл глаза и откинул голову назад, пока она исследовала его тело своими прикосновениями – руки, плечи, заднюю поверхность бедер и пресс. Триша запустила руки ему под футболку и нащупала мягкие волосы на животе, затем взялась за пояс.

– Пойдем в лодку, – прошептала она Раджу. – Захватить тебе спасательный жилет? Тебе будет комфортнее с плавучим прибором?

Она сорвала с крючков на стене несколько оранжевых жилетов и бросила их в лодку вместо подушек.

– Очень смешно. – Радж открыл глаза и обхватил ее руками. Триша подпустила его. Он провел пальцами по ее ключице и спустился чуть ниже, медленно обводя грудь поверх плотной ткани. Затем провел по той же траектории губами, стремясь возбудить Тришу и желая продолжить.

– Думаю, мы должны избавиться от этого. Не хочу, чтобы ткань намокла и утащила тебя под воду, если лодка начнет идти ко дну.

– Отличная идея. – Под взглядом Раджа Триша сняла с себя кофточку и шорты и бросила их на песок. На ней не осталось ничего, кроме ярко-розовых трусиков. Радж любовался ею, стоящей в темноте и освещаемой только лунным светом.

– Я бы не принял тебя за любительницу розового белья.

Она забралась в лодку и легла на плед.

– Отлично. Тогда мне еще есть чем тебя удивить.

Он снял очки, сложил их и аккуратно положил на ближайший камень. Затем стянул с себя рубашку и забрался в лодку.

– Осторожно там, житель суши. В гребной лодке нельзя стоять, – сказала Триша. Радж опустился на колени и растворился в ее теле.

Именно Мэгги случайно обнаружила спрятанные мемуары. Она искала на чердаке винтажную лоскутную юбку, которую когда-то носила мама, чтобы надеть ее на празднование Четвертого июля. Ей казалось, юбка вполне может храниться в старом походном сундуке вместе с детской одеждой. Открыв сундук, она увидела все те фотографии Мэйв, которые когда-то исчезли из дома, какие-то награды за различные литературные достижения и стопку старых журналов, и сверху на всем этом барахле лежала коробка с рукописью и надписью на бумажке, написанной витиеватым почерком отца «Слом: Мемуары Уильяма Суини». Мэгги схватила коробку. Внутри была флешка без какой-либо записки или объяснения, просто флешка. Слом: Мемуары.

У нее мурашки пошли по коже.

Ей потребовалось собрать волю в кулак, чтобы не броситься в ту же секунду вниз по лестнице с криками: «Я нашла! Я нашла!» Она знала, что это событие будет большим облегчением для Лизы и Триши, учитывая, что поведение последней с каждым днем становилось все более отчаянным из-за увеличившегося количества юридических угроз, но помимо этого сестры будут в бешенстве, что Мэгги нашла эту бесценную рукопись, потратив в общей сложности около сорока семи секунд на ее поиски, в то время как они на протяжении нескольких недель прочесывали весь дом – от мусорных ящиков до бельевых коробок и шкафов с налоговыми декларациями. Мэгги хотела получить свой момент славы. У нее созрела идея более масштабная, так что она сунула флешку в карман.

«Теперь я хочу найти эту юбку».

К тому времени как гости подъехали на празднование Четвертого июля, Мэгги уже чуть ли не выпрыгивала из штанов, так ей хотелось, чтобы сегодняшний вечер навсегда вошел в историю семьи Суини. Ей удалось организовать стол, декор и даже найти юбку и соединить ее с обычной майкой, чтобы отдать дань уважения прошлым вечеринкам, устроенным матерью. Кроме того, две заказные картины уже были отправлены в их новые дома, а работа для выставки закончена, и она знала, что это нечто совершенно иного уровня. Мэгги, нашедшая общий язык со вселенной, верила, что все это время ее руку направляла мать. Она чувствовала ее дух в оранжерее, когда рисовала. Мэгги не сомневалась в ее присутствии. Ее мать хотела разрешить все вопросы и освободить прошлое до того, как дом будет продан, а все мелочи, составлявшие когда-то быт семьи, будут упакованы и отданы на благотворительность. Мэгги нужно было почтить ее желание. Она хотела, чтобы сегодняшний вечер вдохновил всех так же, как была вдохновлена она сама.

Серена должна была прийти с минуты на минуту. Мэг-ги посоветовала ей прихватить с собой еще нескольких несчастных, изъявивших желание сбежать со светской вечеринки Уинтропов на более расслабленное мероприятие. Та милая пара из Бруклина – архитектор Коннор и дизайнер обуви Дэвид, которых Лиза в последнюю минуту пригласила погостить у нее дома на весь июль – предложили принести лобстеров, что стало настоящим облегчением, так как у Мэгги не хватило бы на это денег. (Она купила мясо и брауни в «Шпик и Спэн» на счет отцовского дома, надеясь, что сестры об этом не спросят, не заметят или не будут возражать, когда увидят сумму.) По настоянию Мэгги Радж пригласил двоих коллег из Йеля, молодоженов Нину и Девона, которые по чистой случайности остановились в арендованном доме в городе, так как Мэгги очень хотелось заполучить еще нескольких свидетелей и ей было очевидно, что между Раджем и Тришей что-то происходит. Мэгги была всеми руками за, поэтому ей хотелось, чтобы Радж чувствовал себя членом семьи. На вечеринку собирался прийти Тим, так как его уволили за кражу двадцати фунтов замороженных креветок и бутылки скотча с работы, и ей действительно нужен был человек, который займется стейком на гриле. («Это было общее барбекю для всех работников. Я думал, они не будут возражать», – объяснил Тим Мэгги, которая полностью понимала его логику.)

Мэгги осознавала, что поступает неправильно, приглашая Грэя и ничего не говоря об этом Лизе, но в этом и был смысл всего вечера: неожиданный фейерверк. Кэп собирался заскочить на пару бокалов вместе с Андерсом. Они вроде как не планировали присутствовать на ужине, но Мэгги была уверена, что, увидев лобстеров и Тима на гриле, два джентльмена непременно останутся и станут свидетелями ее объявления.

Мэгги прибавила музыку, и она разнеслась по всему дому, сопровождая накрывание стола посудой из маминого серебряного набора, который Мэгги также откопала на чердаке. Что бы там ни хотел скрыть отец, Мэгги была полна решимости это обнародовать.

– Привет.

– Привет.

Радж подошел к Трише с распахнутыми объятиями. Они были одного роста, поэтому Триша уткнула голову в шею Раджа. Он обхватил ее за спину, притягивая к себе еще крепче. На сегодняшний вечер она надела длинное синее платье, нежное и струящееся, с разрезом спереди, так как Мэгги настояла, чтобы она «сняла с себя эти унылые белые джинсы». Радж не мог оторвать взгляда от нее, от ее сильных стройных плеч и загорелых ног. Они были вместе всего пять ночей, но по ощущениям встречались уже пять лет.

После ночи, проведенной в лодке, они поужинали в ресторане на берегу в Уэстпорте, делясь друг с другом историями из жизни. Триша рассказала Раджу о своей матери, о том, почему она начала бегать, о неудачных отношениях с Блэром и потере ребенка. Радж поделился историями о своих двух сестрах, брате и миллионе двоюродных братьев и сестер из большой индийской семьи, проживающей в Мэриленде. Границы между разговорами и началом прикосновений были размыты. Последние три дня они все делали вместе, за исключением разбора архивов.

Радж был влюблен. Он почувствовал сильное влечение еще в момент их первой встречи и несколько недель размышлял об этичности этих отношений, пока Триша сама не постучала в дверь лодочного домика. Она не была его коллегой или клиенткой. Он не был ее боссом, а она – его. Она была просто чьей-то дочерью, так что он решил, что это не должно представлять собой никакой профессиональной проблемы. Как только данный вопрос в его голове был решен, он двинулся дальше по единственному пути, который был ему знаком, – интеллектуальному. Он восхищался стратегическим складом ума Триши, ее уверенностью в себе и специфическим чувством юмора, так как она могла пошутить с абсолютно серьезным лицом. Он восхищался изгибами ее спины и тем, как мило смотрелись маленькие золотые колечки в ее ушах, ароматом ее кожи после хождения под парусом. Прошло всего пять дней, но Радж уже чувствовал необходимость никуда не отпускать Тришу.

Триша чувствовала то же самое, но ее эмоции были сложнее. Было ли это частью процесса скорби? Или это те самые отношения, которых она ждала всю жизнь? Они казались ей слишком идеальными, чтобы быть правдой. Если ее опасения верны, то, исходя из ее ограниченного романтического опыта, разбитое сердце точно не за горами. Радж был внимательным, начитанным и чувствовал себя комфортно в своей прекрасной форме. Он был компетентен во многих вопросах, начиная с профессиональных задач и заканчивая заказами в ресторанах и правильным очерчиванием ее скул. Тришу возбуждала чужая компетентность. Она надеялась, что эти отношения с Раджем – не результат обостренных эмоций, а нечто настоящее. Она даже подумала, что это все дело рук отца, подружившегося с Раджем в библиотеке, приведшего его в Уиллоу-Лейн и предложившего лодочный домик на лето. Ее отец никогда раньше не был так любезен ни с одним научным сотрудником или аспирантом, но Трише хотелось верить, что Радж действительно ей подходит.

Радж отстранился.

– Вот это речь за ужином. Я такого не ожидал.

Триша покачала головой.

– Бедные Нина и Девон. Они стали свидетелями полномасштабного шоу Суини. Твои друзья шокированы или заинтригованы?

– И то, и то. Но в основном напуганы, потому что Кэп в своей самой любезной манере сказал нам, что подаст в суд, если мы хоть кому-то расскажем о Серене. Я уже подумал, что он собирается выбросить наши телефоны в пролив Лонг-Айленд. Он правда отличный адвокат. Я даже не уверен, что нам стоит сейчас проводить время вместе.

– О, так мы нарушаем закон?

Они поцеловались, потому что все еще не могли в полной мере насладиться друг другом. Трише хотелось, чтобы весь этот бардак исчез – книга, поместье, Серена – и они с Раджем могли сбежать в какое-нибудь бунгало на берегу моря в Мэне или Кейптауне, где занимались бы сексом, разгадывали кроссворды в «Нью-Йорк таймс» и сидели вечером на веранде с видом на море, распивая вино и мечтая лечь спать пораньше. Но именно благодаря этому бардаку они с Раджем и познакомились, так что она знала, что нужно остаться. Она поцеловала его еще крепче и прошептала:

– Запри дверь.

– Ты уверена?

– На сто процентов. Этой ночи точно нужен какой-то эффектный финал.

Лиза отправилась на кухню. На каждом мероприятии она всегда была в команде по уборке, и именно Уиллоу-Лейн научил ее доводить работу до конца. Кому-то точно придется сегодня вечером мыть посуду, и она подозревала, что Мэгги уже сбежала с вечеринки с Тимом. Или с Грэем. Но она услышала разговоры, смех и шум загружаемой посудомоечной машины в конце коридора. Она заглянула в дверь и увидела, как Мэгги убирает остатки еды, Дэвид и Коннор загружают посуду, сопровождая все это шутками, а Девон и Нина моют кастрюли и сковородки. В кои-то веки она была не нужна, и ей нравилось это ощущение. Лиза вывела собак через остекленные двери на крытую веранду.

Там она обнаружила расставляющего мебель Грэя.

– А вот и ты.

– А вот и я. – Лиза посмотрела на Грэя, потому что там действительно было на что посмотреть. Она весь вечер наблюдала, как он потягивал газированную воду, разговаривая с Дэвидом о дизайне, с Ниной и Девоном – о факультете компаративистики, искренне интересуясь их рассказами. Он помог Тиму с грилем и подставил стул для Лизы, когда та садилась за стол. Тот Грэй, который разбил ей сердце, никогда не ставил чужие нужды впереди своих. Новый Грэй был смиренным.

Он наклонился, чтобы погладить Джека, затем улыбнулся Лизе и спросил:

– Это правда? То, что сказала Мэгги?

– Насколько нам известно, да. Все-таки это тесты ДНК.

– Как это произошло?

Это был настолько очевидный вопрос, что Лиза рассмеялась.

– Хочешь верь, хочешь нет, но мы правда не знаем. То есть, помимо очевидных пестиков и тычинок. Серена пока не была готова расспрашивать о деталях свою мать, а мы узнали о ее существовании только через несколько дней после смерти отца. Это все для нас в новинку. Может, найдем ответ в мемуарах.

– И тебя это устраивает?

– У меня нет выбора, – ответила Лиза, но быстро передумала. – Вообще у меня есть выбор, но, может, оно и к лучшему. Я последнее время отказываюсь от многих вещей, в том числе и от перфекционизма. Может быть, запутанное семейное древо – не самая худшая вещь на земле. Может быть, так устроена жизнь.

Грэй сделал шаг вперед, приблизившись к ней почти вплотную.

– Это фишка новой Лизы?

– Может быть. – Лиза не отступила. Она ощутила, как льняная рубашка Грэя касается ее руки. Стоит признать, что она уже долгое время не испытывала физического влечения. Целых несколько лет. У них с Уитом был регулярный физический контакт, но он точно не попадал под категорию страстного секса. Лиза понимала, что между ними не было искры, и, страдая от бессонницы и размышляя об уходе Уита, она пришла к выводу, что их отношения на девяносто процентов связаны с сексом и лишь на десять процентов – с эмоциями, и то, что она чувствовала сейчас, опьяняло ее. Она подняла подбородок навстречу Грэю.

Грэй поцеловал ее. Это были не те небрежные поцелуи, которые запомнились ей в подростковом возрасте. Этот был глубже, сильнее, более зрелый. Грубые руки Грэя скользнули по обнаженной спине Лизы, когда она прижалась к нему всем телом. Он все еще заставлял ее поступать безрассудно. Ей хотелось быть готовой к этому, но было еще рано. Она медленно отстранилась.

– Прости.

– Не извиняйся. – Грэй пригладил ее волосы, позволив своим пальцам подольше задержаться на ее шее. – Я понимаю, что прошло еще слишком мало времени после ухода Уита и всего остального.

– Что?

– Слишком рано. Возобновление отношений – всегда плохая идея. Мне следовало подождать.

– Откуда ты знаешь про Уита?

Грэй пожал плечами.

– Столкнулся в спортзале с парой его приятелей по сквошу. Они упомянули, что вы двое расстались.

Лиза сделала паузу и глубоко вздохнула. Уит солгал ей. Он все спланировал заранее и рассказал об этом своим приятелям в клубе «Рэкет». А они рассказали своим. Мужчина, который утверждал, что его фотографии с открытий выставок в галерее привлекают слишком много ненужного внимания, теперь расхаживал по городу и объявлял людям, что его брак распался. Лиза прокрутила у себя в голове их расписание. Должно быть, он рассказал этим людям о своем решении раньше, чем собственной жене. Лиза слышала голос Триши в своей голове: «Контролировать поток информации – значит контролировать ситуацию».

Проигрыш. Унижение.

– Я не знала, что наше расставание уже стало достоянием общественности. Это для меня полная неожиданность. Дай мне минуту.

– Оу. Лиза, мне очень жаль. Я не знал, что ты не в курсе.

– Откуда тебе знать? Забота обо мне не входит в твои обязанности. Не знаю, о чем я только думала. Я запуталась. Пожалуйста, прости. – Она подозвала собак и зашла внутрь. Ей нужно было свыкнуться с тем, что ее провал теперь выставлен на всеобщее обозрение. Она представила лица всех своих знакомых, которые завтра придут в галерею, и людей, которых они с Уитом знали всю свою жизнь. Соседи. Одноклассники. Его родители. Уит уехал из города с высоко поднятой головой, а ей пришлось остаться здесь и скрывать правду.

Она услышала смех, доносящийся из кухни, и резко остановилась. Она не могла сейчас смотреть в глаза людям, находящимся там; она никому не могла смотреть в глаза. Дэвид и Коннор смогут добраться до дома сами. Она направилась в библиотеку, чтобы взять свой экземпляр рукописи. Она уже решила, что прочитает ее только после открытия. Теперь же, после череды двойного разочарования со стороны мужчин в ее жизни, Лиза вовсе не была уверена, что захочет это читать. По какой-то причине дверь библиотеки была заперта. Скорее всего, Триша затаилась там и уже дочитала книгу до половины с намерением опередить Серену, подумала Лиза. Ну и ладно, пусть она будет первой, кто это прочтет.

Как много раз поступал ее отец, Лиза выскользнула из дома, не попрощавшись, лишь прихватив собак и фонарик. Она дойдет до дома одна.

– Я изрядно пьян. Можно переночевать здесь? – невнятно пробормотал Тим в сторону Мэгги, пока та осматривала гостиную в поисках оставшейся грязной посуды. Он еле стоял, облокотившись на кресло с высокой спинкой, стоящее в углу. – Твои друзья принесли столько дорогого пива. Похоже, я выпил слишком много.

Мэгги посмотрела на Тима, который медленно отклонялся влево.

– Думаешь?

– Да ладно тебе, Мэгс. Я хорошо поработал на гриле. – Он качнулся к ней, собираясь сделать шаг.

«Лиза права. Он самый настоящий ребенок».

– Ты точно не сядешь за руль, так что да, можешь остаться здесь. Дальше по коридору есть небольшая спальня для гостей. Отлично подойдет для того, кто готов рухнуть на кровать и проспать всю ночь. Ворочаться не выйдет: по обе стороны от кровати – стены, – авторитетно заявила Мэгги. Она сама провела в гостевой спальне не одну ночь. – Иди туда, а я принесу тебе галлон воды и что-нибудь от похмелья.

– И это все, что ты мне принесешь? – с надеждой спросил Тим, спотыкаясь о пуфик.

– Да. – В этом Мэгги была уверена.

Тим отсалютовал ей и, спотыкаясь, побрел по коридору по направлению к гостевой спальне в дальнем конце дома. Мэгги шла за водой и аспирином, когда ее внимание привлекло какое-то движение на веранде: целующиеся Лиза и Грэй. Она застыла. Она одновременно чувствовала себя виноватой и разозленной.

Мэгги пригласила Грэя, чтобы позлить Лизу, и весь вечер флиртовала с Тимом, чтобы позлить Грэя. Очевидно, что никто из них не оценил ее усилий.

Как раз в этот момент из коридора раздался голос Тима:

– Эй, а лобстеры еще остались?

– Заткнись, – крикнула Мэгги в ответ и в одиночестве поплелась наверх, в свою детскую спальню, напрочь забыв о воде и аспирине для Тима.

– Хочешь кофе? – спросила Серена у матери, наливая его в чашку с эмблемой колледжа Уэллсли, что придало ей смелости.

– Нет, спасибо. Мне хватит.

Вчера вечером, когда Серена вернулась с вечеринки по случаю Четвертого июля у Суини, ставшей настоящим ударом под дых, она застала в гостиной свою мать и Люси Уинтроп. Женщины наслаждались последними бокалами вина, в то время как конгрессмен допивал свой бренди. Берди в темно-синем наряде с белыми акцентами выглядела вызывающе. На лацкане сверкал красный кардинал – одна из многочисленных булавок с птицами, которые Берди Такер собирала на протяжении многих лет. Она поприветствовала Серену светским поцелуем в обе щеки, а затем быстро предложила переговорить завтра утром, явно не желая устраивать сцену перед Люси и Диком, да и вообще перед кем бы то ни было. Если бы все зависело от Берди Такер, в жизни вообще никто бы не устраивал сцен.

Но после произошедшего в Уиллоу-Лейн Серена уже не могла предпочитать вежливость правде и решила покончить с осторожностью и жертвами ради окружающих. Вместо того чтобы отправиться в постель и спокойно ждать, Серена спросила:

– Полагаю, раз ты здесь одна, ты уже рассказала папе о том, что Уильям Суини является моим биологическим отцом. Так?

Дик Уинтроп завертел головой, переводя взгляд от Серены то к Берди, то к Люси, в то время как Люси Уинтроп приложила палец к губам, чтобы заставить своего ничего не понимающего мужа замолчать.

– Серена, дорогая, дай своей маме время обустроиться. Вы можете обсудить все утром, когда обе отдохнете. Так ведь, Берди?

Очевидно, что эта стратегия «двое на одного» обсуждалась заранее. Ее мама подхватила это в ту же секунду:

– Да, конечно. Спасибо, Люси. Это отличная идея. Разве нет, Серена?

– За последние шесть месяцев не случилось ничего, что я могу назвать отличным, – произнесла Серена, наливая себе бренди. – Но, конечно, мы можем отложить обсуждение того факта, что ты переспала с соседом, а затем держала меня в неведении в течение тридцати восьми лет. Пожалуйста, жду тебя в гостевом домике в девять. – С этими словами она вышла через боковую дверь с хрустальным бокалом бренди и гордо поднятой головой.

«Я точно напишу об этом книгу», – подумала Серена, направляясь к гостевой постройке и впервые за шесть месяцев зная, как следует поступить.

Однако наутро ее мать больше не казалась столь уверенной в себе. Она надела темно-синий спортивный костюм «Ральф Лорен», который мог быть как этого сезона, так и 1994-го, настолько впечатляющими были способности Берди в хранении одежды (Серена называла гардероб своей матери «Музеем Ральфа Лорена»). На ней были кроссовки «Треторн», а высветленные волосы выглядели более гладкими, чем вчера, и были заколоты на макушке крабиками. Берди достаточно рано открыла для себя солнцезащитный крем, намного раньше, чем другие теннисистки в то время, чтобы предотвратить образование морщин, но ее шестидесятилетнему с хвостиком декольте все же пришлось заплатить за многочисленные игры под палящим солнцем. На ней не было косметики, если не считать блеска для губ, но немного туши ей бы все-таки не помешало.

Сама Серена была без сил. Она ужасно спала, и ей стоило больших сил, чтобы не включить свет и не начать читать «Слом». Прежде чем она прочтет вариацию произошедшего от лица Билла Суини, ей бы хотелось услышать сторону своей матери. Она чувствовала, что обязана дать ей эту возможность.

– Пойдем в гостиную. Расскажешь, как отреагировал папа. – Подойдя к дивану, Серена включила на своем телефоне диктофон. Это пригодится ей для книги. – Я буду записывать.

– А, так я тут в роли подозреваемой?

– Я не представитель закона, мам. Я журналист. Это для моего личного использования.

– Как скажешь. Но ты определенно обращалась со мной как с каким-то преступником, вот так вычеркнув из своей жизни.

Терпению Серены по отношению к матери пришел конец.

– Итак, что ты хочешь поведать?

Берди выпрямила спину, как будто думала, что ее снимает камера.

– Как ты и предполагала, мое присутствие здесь действительно означает, что я рассказала твоему отцу о твоем ДНК-тесте.

– Ты выбрала удобную формулировку, мам. Разве суть в моем ДНК-тесте, а не в твоей измене?

– О, прекрати, Серена. Не придирайся к словам. – Берди Такер никогда не нравилось, когда ее поправляют, особенно если это делала дочь. Она использовала тот же тон, когда Серена была подростком и начинала спорить за ужином о политике, науке или истории, а ей самой не хватало прямых фактов, чтобы доказать свою точку зрения, или мнение Серены попросту отличалось от взглядов родителей. Хотя Берди и Митч Такер были рады оплатить дочери качественное образование, использование знаний за обеденным столом не поощрялось. – Да, я рассказала твоему отцу, что у меня были отношения с Уильямом Суини и что Уильям Суини – твой биологический отец. Я сделала все, как ты хотела.

– Опять же, дело не во мне, мам. Дело в твоем поведении. И что сказал папа?

– Кое-что из этого является личным.

– Думаю, теперь твоя очередь перестать быть столь сверхчувствительной, мам.

Уверенность Берди улетучивалась. Серена прокручивала этот разговор в своей голове уже несколько месяцев. Она была готова.

– Твой отец не был сильно удивлен. Он сказал, что всегда задавался вопросом, почему я забеременела лишь один раз за много лет попыток завести других детей, как до, так и после твоего рождения. Он сказал, что ему нужно немного времени, чтобы разобраться в своих чувствах ко мне, но к тебе его отношение не изменилось. – Голос Берди задрожал. – Он горд быть твоим отцом.

Последняя реплика задела Серену. Митч Такер был достойным человеком, даже если не отличался большой экспрессивностью и энергичностью. Серена не сомневалась, что он сказал это искренне.

– И что вы решили?

– У нас с твоим отцом все будет в порядке. Мы женаты уже достаточно долго, чтобы понимать, что никто из нас не идеален. Что касается тебя, он сказал, чтобы ты позвонила ему после нашего разговора. Он очень сочувствует твоей ситуации и понимает, почему ты злишься на меня, что я вот так перевернула твою жизнь вверх тормашками. Он сказал, что это, должно быть, особенно тяжело для человека, карьера которого состоит в раскрытии правды, как у тебя.

В отличие от ее матери, отец восхищался карьерой Серены и считал, что она отстаивает хорошие вещи, до тех пор, пока не слишком критикует Бушей и не расследует скандалы времен администрации Рейгана. Серена ценила, что ее отец понимал то, чего не видел никто другой.

– Я позвоню ему.

– Итак, что ты хочешь знать?

– Я хочу знать, что произошло между тобой и Биллом Суини. И как это произошло. – Серена поняла, что теперь полностью готова это услышать.

– Я познакомилась с Уильямом Суини, когда училась на последнем курсе в Вассаре. Я была редактором газеты и помогала организовывать дискуссию о женщинах в журналистике. В качестве приглашенных гостей были запланированы два журналиста из «Нью-Йорк таймс» и обозреватель из «Эсквайра», но в последний момент он отказался, поэтому «Эсквайр» пригласили вместо него Уильяма Суини. Он как раз только что написал противоречивую статью с восхвалением мини-юбок или что-то в этом роде, так что они знали, что посылают его на съедение.

– Издевательство какое-то.

– Именно. Наш главный редактор была назначена в качестве модератора, а она была радикальной феминисткой, знаешь, те, что не бреют подмышки и не носят лифчики. Они особенно набирали обороты в семидесятые. Я это не разделяла, но она яро поддерживала. Я участвовала в марше на Пятой авеню, носила значок за равные права, но, помимо этого, продолжала брить ноги. Главред же, наоборот, готова была сделать из Билла Суини козла отпущения. Ее звали Лорна, Лорна… Фельдман. Думаю, чего Лорна действительно хотела, так это работать в «Нью-Йорк таймс», и надеялась, что ее проницательная критика и полный разнос его работ привлекут к ней внимание.

Как бы там ни было, они попросили меня сопровождать его на кампусе. Мне нужно было встретить его на железнодорожном вокзале Покипси, отвезти на фуршет перед дискуссией, а затем убедиться, что он будет присутствовать на ужине после мероприятия в доме президента. Помню, что когда я увидела его на вокзале, то сразу подумала, что он похож на Пола Ньюмана, молодого, высокого Пола Ньюмана. Я была очарована его интеллектом и чувством юмора. Я никогда раньше не встречала таких мужчин. Мы сразу же отправились выпить по бокальчику, проигнорировав официальный прием и обязательную репетицию. Я не сделала ничего из того, что должна была. Мне был двадцать один год, а ему двадцать шесть, но казалось, что он уже владеет всем миром. Я предупредила его насчет протестов и тех вопросов, которые могут быть ему заданы. К тому времени, как мы добрались до кампуса, он был полностью подготовлен и слегка пьян. Он получал удовольствие от своей роли «шовинистской свиньи» и носил это звание с гордостью, изводя бедного модератора. Это еще больше разозлило протестующих студенток.

После дискуссии мы сбежали через заднюю дверь и направились прямиком в гостевой дом на территории кампуса, где его разместили на ночь. Он заманил меня наверх, и я утонула в нем.

В голове Серены промелькнул образ юной Берди Такер. Высокая стройная блондинка в велюровой макси-юбке, ботинках «Фрай» и белом берете, идеальный продукт североевропейских генов, Дариена, Коннектикута, воспитания и сурового графика тренировок по теннису. Добавьте к этому первоклассное образование и здоровую самооценку – и с легкостью поймете, почему выпускница колледжа так привлекла молодого Билла Суини, который пока еще не получил стипендию в Йеле и не пользовался всеми теми преимуществами, что она. В голове Серены начала зарождаться теория, но она позволила матери продолжить.

– В течение последующих трех лет моя жизнь вертелась вокруг Билла Суини. По окончании университета я переехала на Манхэттен и устроилась в «Эн-би-си Ньюс», но на самом деле все состояло из наших встреч с ним. В момент нашего знакомства он работал над «Никогда нет ничего», а к тому моменту, когда бросил меня, уже стал международной литературной сенсацией. Он жил в Виллидж, где кипела жизнь, а я в Мюррей-Хилл, где было безопасно, но скучно. Я допоздна сидела в своей квартире в ожидании, когда он позвонит и пригласит меня к себе. Случалось, что я видела его каждую ночь на протяжении двух недель, а потом он исчезал на месяц, погрузившись в работу. Мы ходили на прогулки по Виллидж, но всегда без какой-либо компании. Он говорил, что не хочет меня ни с кем делить, но я подозреваю, что он просто стеснялся меня. Я не была остроумной и не представляла из себя следующую сенсацию. Я стала помощницей продюсера в «Эн-би-си Ньюс» в первую очередь потому, что подходила под критерий «женщина», а мой отец в то время был знаком с президентом канала. Они были членами одного клуба на Манхэттене. В основном моя работа заключалась в том, чтобы делать кофе, подготавливать копии и забирать вещи из химчистки для мужчин в офисе. Я не была Джессикой Сэвич. Возможно, тебя это огорчит, но я не стремилась поменять лицо журналистики. Я хотела мужа, семью и стабильность. Я знала, что никогда не выйду замуж за Билла, потому что он католик, а ты знаешь, что бабушка и дедушка никогда бы не одобрили подобный брак.

Серена вспомнила, как мать была против ее бывшего бойфренда Бена из-за того, что тот был евреем.

– Да, я знаю, каково это.

– Что ты имеешь в виду?

– Ничего, – сказала она, не желая прерывать историю. – Продолжай.

– Билл Суини был очень энергичным человеком. Я не могла уйти от него. Но мне и не пришлось. Он сам ушел от меня. Я не являлась той, кого видел рядом с собой Билл Суини.

– А кого он видел? – сухо спросила Серена.

– Кого-то эффектнее. Когда он бросил меня, я была подавлена и по-настоящему потеряна. Оказалось, я не та независимая женщина, за которую себя выдавала. Я не хотела остаться одна, жить в городе и любить свою работу, а затем спать с кем попало, как делали все остальные в семидесятые. Через шесть месяцев после того, как Билл бросил меня в ресторане в Чайна-тауне ради Дайан Кэннон, я познакомилась с твоим отцом на свадьбе одного друга из колледжа, и через месяц мы поженились. Это было подходящее время.

– Дайан Кэннон? Актриса?

– Да, актриса. Как только книга вышла в свет, он стал самым популярным человеком в городе. Писатели были знаменитостями в семидесятые, и каждый ждал Билла Суини на своей вечеринке. И он хотел присутствовать везде, но только без меня. Затем его заприметил Голливуд, продюсеры привезли его в Лос-Анджелес и пытались убедить продать права на экранизацию «Никогда нет ничего». Он, конечно, не согласился. Люди думали, что отказал он по причине своей добропорядочности, но на самом деле он просто хотел и дальше продолжать получать бесплатные поездки в Лос-Анджелес. Во время одной из них он познакомился со сногсшибательной актрисой, что и стало концом для меня. Не думаю, что их отношения с Дайан Кэннон продлились долго, но я не могла конкурировать ни с ней, ни с какой-либо другой Дайан Кэннон, которая могла появиться в будущем.

– А почему он жил по соседству с нами? Специально?

– Нет! Конечно, нет! Это стало чистым совпадением. Мы не общались с того вечера в китайском ресторане. Я следила за его карьерой и видела фотографии, которые мелькали повсюду, но никто не был шокирован больше, чем я, когда я узнала, что нашими новыми соседями станут Уильям Суини и его очаровательная молодая жена Мэйв. Я даже твоему отцу не рассказывала о нем. Да и зачем? К тому времени он был настолько известен, что я просто не хотела заставлять твоего отца переживать и комплексовать.

Серена пила уже третью чашку кофе. Она принесла две бутылки с минералкой в гостиную, но после сурового взгляда матери снова поднялась и сходила за стаканом.

– Ты так и не рассказала папе о своих отношениях с Биллом Суини? Вообще никак не упоминала?

– Я знаю, ты считаешь меня суровой, но и у меня есть несколько слабых мест. Твой отец – хороший человек, но он проигрывал Уильяму Суини по всем фронтам. Так что в чем смысл? Я была достаточно счастлива. Я добровольно отказалась от карьеры, чтобы стать женой и матерью. У нас были деньги, хороший дом и отличные каникулы. Твой отец обеспечивал все это и даже больше. Мне стыдно за то, что случилось.

– Так что же все-таки произошло?

– Я поступила очень эгоистично. Последняя вспышка отношений, которые значили для меня все и, я думаю, хоть что-то значили для Билла тоже. Но второй раз они длились недолго, и детали всего этого довольно скудны. Я не буду углубляться в подробности, так как имею право на неприкосновенность личной жизни. Но мы оба знали, что поступили неправильно и это не сможет длиться долго. Наши отношения прекратились, и несколько недель спустя я узнала, что беременна после пяти лет тщетных попыток. Твой отец был счастлив, я была счастлива. На дворе стояли восьмидесятые; мы не задавали вопросов. Самокопание тогда было не в почете. Я продолжила жить своей жизнью, а Билл Суини – своей. После этого мы мало пересекались. Я видела его на мероприятиях в библиотеке, и иногда мы сталкивались на Уиллоу-Лейн. Мы общались после смерти Мэйв, но искра между нами пропала.

– Он знал?

– Что он твой отец? – Серена кивнула. – Даже я не знала об этом. Не была уверена. Еще одна деталь истории, которой я не горжусь. Но, честно говоря, мне кажется, что он был слишком занят, играя роль Уильяма Суини, чтобы вообще заметить мою беременность. После того как наши отношения закончились, я не то чтобы пыталась задержаться подольше на подъездной дорожке, когда забирала утреннюю почту, в надежде увидеть, как он гуляет с собакой. Наоборот, я его избегала, и делать это было довольно легко. Я была типичной домохозяйкой Саутпорта, а Билл пожинал плоды своего второго литературного шедевра «Горький плод». В глазах общества он был верным мужем Мэйв, уважаемым преподавателем Йеля, новоиспеченным отцом сначала одной, потом двух, а затем и трех девочек. Он выбрал незнание, а я предпочла не рассказывать ему.

– Вы с Мэйв были подругами? – Серена задала этот вопрос больше ради Лизы, Мэгги и Триши, чем ради себя.

– Мы вели себя приветливо, но не были друзьями. Конечно, мне было любопытно разузнать о ней побольше, но, признаюсь честно, за спиной я говорила о ней плохие вещи. Я ревновала. Она была хорошим, но очень наивным человеком. Думаю, что у Билла были две разные жизни: одна – в Уиллоу-Лейн, а другая – в остальном мире. Я действительно лучше, чем многие другие, понимала, каким он был, когда над чем-то работал. Я была рядом во время написания «Никогда нет ничего». В один день он чувствовал себя на вершине, а на следующий хотел сжечь всю рукопись целиком. Он выбрасывал деньги на ветер. Мне хотелось рассказать об этом Мэйв, показать, что между нами есть что-то общее, но она была слишком чувствительной. А потом так долго болела. Когда она умерла, я принесла им домой сырное ассорти, но ее младшенькая даже не пустила меня на порог.

– Триша. Ее зовут Триша. Я выгляжу точь-в-точь как она, за исключением цвета волос. Как ты могла этого не заметить?

– Мне всегда говорили, что ты похожа на меня.

Ненадолго в комнате воцарилась тишина. Мать заполнила недостающие фрагменты пазла, по крайней мере, большинство. Эта история оставляла сладкую горечь, ведь Серена, в конечном итоге, не стала думать о своей матери хуже – наоборот, та поднялась в ее глазах. Серена понимала причину измены и не могла осуждать мать за это. Она подумала о Дине, парне из аэропорта. Она ведь тоже переспала с женатым мужчиной. В тот момент она не знала о том, что он женат, но если бы забеременела и узнала, то рассказала бы ему о ребенке? Серена не могла с уверенностью сказать, что да. Это казалось самым сложным решением – привлечь к своей проблеме еще одного человека, целую семью. Своим выбором Берди упростила ситуацию, по крайней мере, она так думала. В конце концов, Серена могла понять, что побудило ее так сделать.

На протяжении всей жизни Серене казалось, что семьям разрешено быть сложными, менее шаблонными версиями «одной мамы, одного папы, любящих братьев и сестер», которые встречались в предыдущих поколениях. Теперь в обществе было бесконечное количество комбинаций и составов семей, которые так же рассылали фотографии из отпусков, как и все остальные. Серена встречала такие истории на форумах «потерянных семей», когда рылась в интернете. Эти ДНК-тесты привели к созданию довольно сложных генеалогических древ. Очевидно, что Берди Такер, с ее генеалогическим древом, состоящим из предков голубых кровей, никак не могла раскрыть правду об истинном происхождении Серены без социальных последствий. Ее мать выбрала путь, по которому шли многие женщины до нее, – путь наименьшего сопротивления. Серена считала ее скорее трусихой, чем обманщицей.

Берди налила в стакан минералки и нашла подставку, чтобы поставить его на столик рядом с диваном. Она устала от откровенностей. Она не понимала, как молодому поколению удается выливать так много личной информации в мир. Она сделала глоток минералки и приготовилась к новым вопросам Серены.

– Ты жалеешь, что не рассказала ему?

Берди ответила без колебаний:

– Нисколько. Билл Суини не был надежным человеком. Он слишком много пил, вел себя эгоистично. Не думай, что он мог бы быть идеальным отцом. Спроси об этом его дочерей.

– А что не рассказала об этом мне?

– Теперь да, – сказала Берди, и обе женщины рассмеялись. – Могу и я теперь задать тебе вопрос?

– Да.

– Если бы ты узнала, что твой отец был случайным человеком или профессиональным теннисистом, это волновало бы тебя так же сильно? Захотела бы ты поддерживать связь с детьми этого донора спермы? Или вся эта ситуация сложилась лишь из-за того, что твоя ДНК совпадает с ДНК Уильяма Суини?

– О боже, только не говори, что ты переспала с профессиональным теннисистом! – У Серены был такой случай, но она не хотела делиться им с матерью. Одним вечером, во время учебы в колледже, после слишком большого количество шотов в «Башмаке», она и Джон Уилтон реализовали ее школьную мечту на заднем сиденье его «Сааба». Вышло сплошное разочарование.

– Конечно, нет. Мы с его матерью вместе играли в бридж, – сказала Берди с неподдельным возмущением. – У меня такое ощущение, что ты наказываешь меня за то, что твой биологический отец был знаменитостью, а не потому, что я не рассказала тебе о нем, так в чем же причина на самом деле?

– И в том, и в другом. – Не то чтобы Серена не задавалась этим вопросом множество раз за последние полгода, поэтому ее ответ был уже готов. – Я злюсь из-за того, что ты посчитала, что можешь держать такую важную информацию при себе, и не важно, показал бы тест, что мой настоящий отец – донор, игрок в теннис или литературный гений. Но особенно больно, что мой настоящий отец оказался, как и я, писателем. Тебе не приходило в голову, когда я начала углубляться в английскую литературу и журналистику, что, возможно, интерес исходит от него? Я работала в той области, которая за последнее десятилетие растеряла все свои ресурсы и престиж. Мне бы не помешал родитель, который бы понимал, каково это – смотреть на чистый лист и думать: «Что ж, это все, что я умею, поэтому нужно продолжать работать». Вы же вели себя так, будто моя карьера – всего лишь хобби, что-то, чем можно заняться в ожидании выхода замуж. Но писательство – нечто большее, чем просто занятие. Это то, кто я есть. Так что да, для меня правда важно, что мой настоящий отец оказался великим писателем. Однако у меня не было возможности поговорить с ним об этом. И ты, должно быть, понимала все, но тебе было все равно.

– К твоему сведению, мы с твоим отцом оба очень гордимся твоей работой.

Этот разговор вымотал Серену. И Берди тоже. Им обеим нужен был перерыв, глоток свежего воздуха. Тем не менее Серена задала еще один вопрос, чтобы проверить собственную теорию:

– Мам, а ты, случайно, не Элспет? Из «Никогда нет ничего»?

– «Она двигалась с уверенностью привилегированного человека…», – процитировала Берди книгу. – Да, думаю, это так.

– Бог ты мой! Берди Такер – это Элспет. Он не называет ее по имени. Он называет ее Ребеккой в «Сломе», так же как и, по словам Серены, делал это в реальной жизни, но это точно Берди Такер.

– Стой, как ты оказалась впереди меня?

Триша и Радж закрылись в лодочном домике и читали «Слом», занимая каждый свой угол старинного дивана и укрыв ноги легким одеялом, несмотря на теплый летний день. Из всех других знаков, которые убеждали Тришу, что Радж был для нее тем самым, его мерзлявость стала решающей. У нее тоже постоянно мерзли ноги. И на всем белом свете сейчас не было другого места, которое Триша предпочла бы лодочному домику, где можно читать книгу вместе с Раджем.

– Ты медленный читатель.

– Я внимательный читатель. Не говори больше ничего. Подожди, пока я доберусь до конца главы.

Триша ценила его мнение. Стоило узнать о его впечатлении о книге как о произведении искусства и о ее ценности для науки, так как дочери Уильям Суини и его лучший друг явно не могли дать ей подобную оценку. Они вдвоем читали главу за главой, устраивая дискуссии в перерывах.

Билл Суини разделил книгу на десять глав, каждая из которых была вдохновлена какой-то картинкой из жизни. Детская фотография. Снимок во время учебы в Йеле. Фотография друзей-писателей из «Клуба 21» в Нью-Йорке. Названия глав состояли из одного слова: Дом, Вино, Женщины, Деньги, Время, Работа, Любовь, Игра, Смерть. За исключением последней, которая называлась «Мои ошибки».

Триша была удивлена тем, как устроена книга.

– Я никогда не думала об отце как о человеке, для которого важно что-то визуальное. Не помню, чтобы он когда-либо посещал музей или рассуждал о произведении искусства. Разве это не странно?

– Это своего рода трюк, но он работает. Глава о его детстве – абсолютно новый материал, который не встречался ни в его эссе, ни в «Моей Мэйв». Мне понравились рассуждения о его сестре Фрэнни и небольшой пассаж о посещении кладбища, где похоронены их родители. Здесь также есть несколько мощных отрывков о жестоком обращении, которому он подвергался в детстве. Новая информация полезна как для академиков, так и для увеличения продаж. Глава про Йель тоже. Я думал, что слышал все истории из Йеля, но оказалось, есть несколько новых. И он очень честно рассказывает о преподавательской деятельности, как завидует своим талантливым ученикам и предвзято относится к некоторым историям.

– Да, например, написанным женщинами или чернокожими. Думаю, мы определенно должны настоять на проведении церемонии в его честь в Йеле до выхода этой книги.

– Твой отец ничем не отличался от других профессоров. У всех них есть свои предубеждения; они просто разные. Кроме того, несмотря на все недостатки, ему удалось помочь многим студентам опубликоваться. В конце концов, это имеет гораздо большее значение, чем то, что он носил в сердце.

– Значит, католическое чувство вины еще на что-то годится.

Они оба замолчали, приступив к четвертой главе под названием «Женщины», представляющей собой оценку влияния женского пола на его жизнь, работу и характер. Каким-то образом ему удалось больше сказать в ней о мужчинах, чем о женщинах. Билл Суини пробежался по списку бывших девушек, любовниц, начальниц и женщин-писательниц, которые произвели на него впечатление, и поблагодарил их за то, что те стали проводниками перемен, сделавших его лучше. Неожиданным стало упоминание Дайан Кэннон в качестве символа его минуты славы в Голливуде, и, конечно же, здесь присутствовала и апология жене за многочисленные неудачи в качестве кормильца семьи и за то, что они постоянно то жили на широкую ногу, то страдали от голода, но в итоге оправдал все это «непростой жизнью писателя».

Трише показалось, что его извинения были напускными. Подобным образом всегда изъяснялся человек, который вроде бы раскаивается, но не до конца сожалеет о произошедшем. Это были специально выбранные слащавые выражения, которые она не раз слышала от юристов-мужчин, выигравших награду «Партнер года» и благодарящих своих жен словами вроде «она сделала меня лучше», «я там, где я есть, благодаря ей» и «она – моя лучшая половина» вместо того, чтобы просто сказать «спасибо» и двинуться дальше. Триша была свидетельницей того, как один мужчина поднял свой бокал с гравировкой «Тиффани» и заявил «мы сделали это, детка», как будто они только что осуществили какую-то значимую мечту всей своей жизни, а не получили очередную дурацкую награду за то, что он работал по сто часов в неделю, почти не видя жену и детей. От этих заявлений у нее перекосило лицо. Она оглядывалась в поисках других охваченных ужасом зрителей, которым было столь же жаль его жену, как и ей, но вместо этого увидела, как некоторые люди, мужчины и женщины, стоят со слезами на глазах. Всем нравились мужчины, которые заявляли, что любят своих жен.

Тришу удивило, что ее отец тоже стал частью этого клише.

Но в первую очередь эта глава была посвящена Берди Такер в качестве архетипа девушки, которую он упустил. Там была фотография сногсшибательной молодой женщины в облегающем платье, оголяющем длинные загорелые ноги, и туфлях на платформе, сидящей на веранде Гринвич-Виллидж. Она смотрела прямо в камеру, сидя ровно, ее длинные прямые золотистые волосы обрамляли лицо. Под фотографией было написано Ребекка на улице, 1975 год. Триша сразу узнала Берди, еще до ее знаменитой прически горшком и эпикондилита [10]. Она была такой юной и беззаботной, без поджатых губ и неодобрительного взгляда, которые стали ее неотъемлемыми атрибутами в последующие годы и о чем Триша всегда в первую очередь вспоминала, когда думала о мамаше по соседству. Эта Берди была другой.

Триша и не знала, что их отношения зародились так рано. В Вассаре! В 1972 году! Как это возможно? К тому времени, как она закончила главу, ей стало известно две вещи: Уильям Суини был очарован Берди Такер и Берди Такер была Элспет.

– Думаю, ты права, – сказал Радж, откладывая в сторону последнюю страницу четвертой главы. – Он использует для описания Берди те же выражения, как и в «Никогда нет ничего» для описания Элспет: аристократка, знающая себе цену и, конечно, обладающая «уверенностью привилегированного человека», если процитировать книгу. Это важно. Он никогда раньше не подтверждал, что Элспет была основана на реальной девушке, реальном человеке. – Радж заметил напряженное лицо Триши. – Ты расстроена?

– Я предполагала, что Серена стала результатом какого-то пьяного флирта во время благотворительного вечера в библиотеке, который зашел слишком далеко. Случай из типичной скучной жизни в пригороде, – призналась та, вставая с дивана и подходя к большому окну, выходящему на восток, в сторону старого дома Такеров. – Мне и в голову не приходило, что между ними были отношения, реальные отношения. Оказывается, она была результатом чего-то очень серьезного и, не могу поверить, что говорю это, но бедная Серена. Ее биологические родители заставили ее думать, что ее происхождение не имеет никакого значения, что это совсем несущественно. А теперь такие новости.

– Из-за этого тебе труднее абстрагироваться от чувств к Серене? – Если бы этот вопрос исходил от Лизы или Мэгги, то Триша тут же набросилась бы на них с криками, что она спокойно может отделять жизнь и работу от своих эмоций – подобное обвинение она за все эти годы не раз слышала от сестер. Но Радж ясно дал понять, что восхищается ее трезвым подходом к поиску рукописи, урегулированию проблем с наследством и преодолению сложностей, связанных с появлением Серены Такер, поэтому она восприняла этот вопрос скорее как призыв к размышлению, нежели как обвинение.

– Да, ты прав, – кивнула Триша. – Я будто бы чувствовала, что она не заслуживает быть частью семьи Суини, потому что Билл Суини стал обыкновенным донором спермы. Подумаешь, он был твоим биологическим отцом, но ведь он не был твоим настоящим отцом. Теперь же похоже, что Серена – одна из нас. Берди Такер что-то значила для него, но все же он отказался признавать Серену. Мы все в какой-то момент испытали разочарование в отце, причем как по мелочи – он, будучи слишком увлечен писательством или собой, пропускал наши матчи и школьные постановки, или вот еще – мы еще могли наблюдать, как он ходил по кухне с больной после похмелья головой, не в состоянии даже сварить себе кофе; так и в серьезных вещах вроде неспособности справиться с чем-либо после смерти матери и его ужасного поведения, когда он будто бы единственный скучал по ней. Я так разозлилась, читая первую главу «Моей Мэйв» в школе, что однажды ночью натурально бросила ее в костер. Когда я познакомилась с Сереной, имеющей нормальных, надежных и еще живых родителей, я почувствовала, будто она не заслуживает этого статуса.

Радж встал у нее за спиной и начал массировать плечи. Триша уже привыкла к тому, как он успокаивает ее подобными нежными движениями.

– Ты вправе чувствовать то, что чувствуешь, Триша. И справляться с этим по мере возможностей. Нет никакого четкого плана для таких вещей.

Она повернулась к Раджу и положила руки ему на плечи.

– Спасибо. Знаешь, мне не нравится быть нервной сестрой.

– Мне нравятся нервные. – Он поцеловал ее. На его губах чувствовался вкус черники. Она отстранилась.

– Спасибо. Ты стал думать о нем хуже после прочтения книги?

– Нет, но я и не читаю ее для того, чтобы сформировать мнение о том, каким был Уильям Суини. Я знал твоего отца лично, и он мне нравился. Он был умен и любознателен. Он заставлял меня смеяться. К тому же теперь я знаю, что он переспал с Дайан Кэннон, а это уровень.

– Наверняка именно это возьмут в заголовок «Эсквайр», как думаешь?

Радж кивнул:

– Да, это точно. Думаю, что и какая-нибудь фотография всплывет, и все будут в шоке. Но я читаю это, чтобы понять, что сделало его таким и что повлияло на его путь. Он не мой отец, Триша.

– В этом нельзя быть уверенным. Ты, случайно, не делал домашний ДНК-тест?

– Ужас какой.

– Так же ужасно, как узнать, что мамаша по соседству стала вдохновением для Элспет? Меня потрясла эта информация.

– Как будто сюжет кинофильма. Элспет – культовый персонаж. Я имею в виду, каждый мужчина, который когда-либо читал «Никогда нет ничего», был в нее влюблен, но, зная то, что знаем мы о более поздних отношениях и незапланированной беременности, можно сказать, что твой отец не был до конца честен. Он не упомянул, что она жила по соседству на протяжении нескольких десятилетий, он не поставил себя под удар. Мне казалось, ты говорила, что эта книга станет его исповедью.

– Кэп сказал, что он собирался подкорректировать рукопись, добавить послесловие. Может, в нем он и собирался признаться. Он же пишет, что они «попытались снова», но момент был уже упущен, – сказала Триша, все еще смотря в окно. – Удачный эвфемизм. Не раскрывает всю историю, да?

– Нет, но фанаты «Никогда нет ничего» сойдут с ума. Это же отвечает на вопрос, почему так и не вышло продолжение.

– Нам осталось еще шесть глав. Может, пропустить парочку и поискать имя Серены? Или мое? – Триша потеряла терпение. Пока что мемуары превосходили ее ожидания. Забавные, проницательные, наполненные фактами, незнакомыми ей, раскрывающие процесс его работы. Страницы обладали определенной жизненной позицией, как будто посвящали мир в некоторые секреты Билла Суини. Следующая глава начиналась фотографией ее отца и Реджи Джексона. Речь могла идти о бейсболе или азартных играх, или о том и другом вместе. Ей было страшно читать, сколько на самом деле денег проиграл Билл Суини.

– Нет, давай будем читать это так, как завещал твой отец, страницу за страницей. Во сколько открытие галереи? – спросил Радж.

Лиза была непреклонна в своем решении, что все должны присутствовать. Еще рано утром она разослала всем эсэмэс с указанием, что чтение книги, дождь и похмелье – не оправдание. Ей нужна была помощь. Ее сообщение гласило: «Вы передо мной в долгу. Вспомните все Дни благодарения. Быть в 6. Открытие для гостей в 6:30».

– У нас еще по крайней мере три часа до того момента, как мы должны быть там, но мне еще нужно кое-куда заехать. – Телефон Триши издал звук. Это было сообщение от Мэгги. – Это Мэгги. Она пытается загладить вину.

– В каком смысле?

– Тим готовит тако на гриле. Она спрашивает, не хотим ли мы присоединиться к ним за обедом. Это ее способ сказать «прости за вчерашнее».

– Я за. Ты же знаешь, мне нравится Тим. Он много знает о крафтовом пиве.

– У меня всего пять минут, но я должна вам кое-что сообщить, – сказала Лиза сестрам, сидевшим в офисе Суини-Джонс.

Двери галереи должны были открыться для посетителей примерно через полчаса, но внутри царило спокойствие, как будто сотрудники проходили через подобное уже десятки раз. Эмили, давний помощник Лизы в делах галереи, и Дженни, работающая по воскресеньям и ведущая социальные сети, обе были одеты в черное и ходили туда-сюда, проверяя, чтобы все было готово вплоть до мельчайших деталей. После недолгой грозы вечернее солнце вновь стало пробиваться сквозь облака, а воздух, по словам Лизы, был «оптимальный», чтобы выходить вечером на улицу без свитера. Лиза была уверена, что соберется отличная компания. Триша и Мэгги приехали отдельно, но вовремя, что было семейной чертой, и готовы были внести свой вклад в то, чтобы вечер удался. Лиза выглядела прелестно в своем облегающем черном платье, босоножках на ремешках и со свежей укладкой. Она была уверена в показе, и тема, которую требовалось обсудить с сестрами, звучала иначе.

– Мы с Уитом разошлись. Это случилось несколько недель назад, и я не рассказала вам потому, что мы договорились не объявлять об этом до конца лета. Мы хотели подумать, как действовать дальше. Но, по-видимому, он расценил это не как временное расставание. До меня дошли сведения, что некоторые люди в городе уже все знают, так что вы можете услышать какие-то сплетни сегодня вечером. Я не хотела, чтобы это застигло вас врасплох. Простите, что ничего вам не сказала, но столько всего навалилось… – Ее голос сорвался от переполняющих эмоций.

– Тебе не за что извиняться. Нам очень жаль, Лиза, – произнесла Мэгги. Ей до смерти хотелось разболтать, что она уже догадывалась, что что-то происходит и что видела, как Лиза и Грэй целовались. Теперь она чувствовала себя лучше, зная о том, что Уит и Лиза в этот момент уже разошлись, но все еще не была довольна самим фактом. Тем не менее Мэгги решила держать рот на замке. Она была настроена продать свою картину сегодня вечером. – Это просто удивительно, что ты сейчас стоишь здесь после всего, что произошло за последний месяц.

– Тебе нужна какая-то помощь сегодня? – спросила Триша, хотя у нее было около восьми миллионов других вопросов, особенно касающихся того, подписывала ли Лиза брачный договор и успела ли уже связаться с адвокатом.

– Сделайте одолжение – не говорите ничего плохого об Уите. Ни сегодня, ни вообще когда-либо. Давайте будем выше этого, ради близнецов. И не говорите ничего его родителям, если они придут. Я даже не знаю, в курсе ли они о произошедшем. Все это определенно отразится на Виви и Фитце, так что просто примите информацию как должное и давайте двигаться дальше. Это понятно?

Обе сестры кивнули, но Трише не давало покоя выбранное время и поступок Уита:

– Я не понимаю. Как он мог тебе сказать одно, а всем остальным – совершенно другое?

– Не знаю. Вероятно, со мной у него все кончено.

– Каков кретин. – Прежняя Мэгги вернулась. – Ты всегда была слишком хороша для него. Слишком красивая, слишком умная. Гораздо веселее, чем он. Намного веселее. Ты определенно улучшила генофонд семьи Джонс. Фитц и Виви такие прекрасные благодаря тебе, а не безподбородковому Уиту.

Триша попыталась заткнуть Мэгги:

– Так, тебе больше не наливать.

– Но это правда, – сказала Мэгги, не выпуская бокал из рук.

– Но это именно то, что она попросила нас не говорить.

Лиза кивнула.

– Мне нужно разобраться с этим самой, а позже я обязательно расскажу вам все подробности, но только не сегодня. Мэгги, этот вечер должен быть посвящен тебе и твоей чудесной картине. Мы поэтому здесь и собрались. – Голос снова подвел Лизу. – Ты же знаешь, папа редко приходил на эти вечера, так как, цитирую, я не подаю настоящую выпивку. Но, мне кажется, он делал это в знак уважения ко мне. Он хотел, чтобы я насладилась собственным моментом славы. Он понимал, что будет всех отвлекать. Мэгги, я уверена, что ради тебя он бы пришел сегодня. – На глазах всех трех сестер выступили слезы.

– Ох, сестренки! – шутливо сказала Мэгги, после того как они взяли себя в руки.

– Групповые обнимашки?

– Слишком липкие, – ответила Триша, отбиваясь от Мэгги, которая приблизилась к ней с распахнутыми руками.

– Надеюсь, в этом мы останемся прежними, – улыбнулась Лиза. – Мэгс, ты готова почувствовать себя звездой? Я уверена, что ты продашь сегодня эту картину. Ты видела, какую цену я за нее поставила?

– Нет!

– Иди посмотри.

Мэгги выбежала из офиса, оставив Лизу и Тришу наедине. Теперь, когда Мэгги ушла, две здравомыслящие сестры могли обсудить все более детально. Старшая и младшая сестры вели себя по-другому, когда средняя не перетягивала одеяло на себя. Триша немного подождала, прежде чем спросить:

– У меня всего один вопрос. Ты уже позвонила адвокату?

– Да.

Лиза не была дурой. Она позвонила ему на следующий же день после того ужина в клубе с Уитом, уже тогда чувствуя, что она опоздала. В таких ситуациях полезно жить в маленьком городе, потому что она точно знала, кому звонить – старой школьной подруге Мишель Эспозито. Сейчас Мишель работала в Стэмфорде, в фирме, занимающейся семейным правом. Лиза всегда боялась Мишель, когда они были маленькими. У той было четверо братьев и острый язык.

– Мишель Эспозито. Помнишь ее? Та крутая девчонка в моей команде по софтболу в седьмом классе, в том году, когда я была в сборной? Та самая, которая обругала судью и была удалена с поля за то, что швырнула биту в питчера другой команды? Вот ее я наняла. Она грубая, в хорошем смысле этого слова.

– Идеальное качество для семейных разбирательств, – ответила Триша. – Ты для этого пригласила Коннора и Дэвида остановиться у тебя на месяц? Чтобы тебе не было одиноко?

– Нет, чтобы я не дала слабину и не стала отправлять жалкие сообщения Уиту.

– Или Грэю? Я заметила, как он глазел на тебя прошлой ночью.

– Да, это длинная история. Будь так любезна, если он придет сегодня, держи его подальше от меня. В его присутствии я способна наделать глупостей.

– Будет сделано. И я должна сказать тебе, что извинилась перед Сереной. Думаю, она придет сегодня, но не могу этого гарантировать. Ее мать приехала вчера вечером, и, мне кажется, между ними состоялся тяжелый разговор.

– Не могу себе представить. – Лиза покачала головой, как будто действительно пыталась вообразить эту сцену в своей голове. – Ума не приложу, что бы мы сказали папе, если бы он не умер. Я прихожу в ярость, думая об этом.

– Я тоже. Я часто кричу на него во время своих пробежек. Я называю его эгоистичным, бесхребетным, обвиняю его в высокомерии самыми плохими словами. Потом мне становится жалко Серену, что он отказался даже встретиться с ней. Какой трус.

– Неприятно представлять его таким. Честно, мне не хочется читать эту книгу, – призналась Лиза.

– Тогда не читай. Ты уже и без того сделала слишком много для него и для нас. Я прочитаю ее, чтобы тебе и Мэгги не пришлось этого делать.

– Спасибо тебе.

Сейчас Лиза выглядела такой беззащитной, какой Триша раньше никогда не видела свою старшую сестру, поэтому она поспешила переключиться на тему, способную поднять боевой дух.

– Ты же не считаешь, что мы теперь должны хорошо относиться к Берди Такер? Она ведь не член семьи, так?

– Конечно, нет. Она – не часть нашей семьи. Нам необязательно быть с ней обходительными. – В этом вопросе мнение сестер было единым. Семья не могла растягиваться до бесконечности.

– Отлично. И еще кое-что. У меня сегодня состоялся вынужденный разговор с Люси Уинтроп, и я должна сказать, что она знает о тебе и Уите.

Лиза вздернула голову.

– И что она сказала?

– Что-то из разряда того, что ты являешься ценным членом общества, а Уит – полный дурак.

– Что ж, если это лучшее, что я могу извлечь из этой ситуации, пусть будет так. Но правда, откуда она узнала?

– Понятия не имею.

Но сестры Суини понимали: город маленький, но щупальца у него длинные. Мало того что все знали друг друга, так еще и каждый знал чужих одноклассников по подготовительной школе, друзей из колледжа или соседей по койке в летнем лагере. Каждый знал, кто кого сопровождал на бал дебютанток, кто и на чьей свадьбе был подружкой невесты и кто с кем дружил на курсах по подготовке к рождению ребенка. У всех обязательно находился какой-то общий знакомый со времен обучения за рубежом в старшей школе или на юридическом факультете. Среди определенных слоев населения Коннектикута теория шести рукопожатий была сведена к двум: вы и ближайший стоящий к вам человек в лоферах.

– Разберусь с этим позже. Сейчас у меня другая задача, – вздохнула Лиза, указывая на галерею и пытаясь убедить в этом больше себя, чем кого-то другого. – Неужели Мэгги купила Тиму новую одежду для сегодняшнего вечера? На нем наконец-то есть брюки.

– Купила, да. Кстати, на твою кредитку.

Галерея блистала и гудела. Сияние исходило от довольных лиц патронов в летних нарядах и с вкусно пахнущей после душа кожей, приведенной в порядок после дня на пляже или поле для гольфа, от загорелых мужчин в шортах хаки и от женщин в элегантных платьях-футлярах. Галерея Суини-Джонс привлекла внимание местных жителей и их гостей, приехавших на выходные. Местные стремились продемонстрировать изысканность своей маленькой деревни, а гости были очарованы искусством, которое, по словам одного жителя Манхэттена, было «вполне недурным, действительно стоящим».

Шумиха сложилась благодаря Биллу Суини, как это часто бывало. Несмотря на то что его не стало, его имя было на устах каждого ценителя искусства. «Вы знаете, владелица галереи – дочь Уильяма Суини. Соседи рассказали мне, что поминки Билла Суини продолжались до самой ночи. Такие хорошенькие девушки; они, должно быть, очень скучают по отцу. Эту картину «Золотые окна» написала Мари Магдалина Суини; она посвятила ее своему отцу».

Лиза была довольна размером толпы, но больше всего ее порадовало появление настоящих коллекционеров, которые в праздничный уик-энд пришли посмотреть коллекцию подсолнухов авторства Кэт Райан, которую та представила на открытках. Уже за первые полчаса рядом с яркими картинами Кэт появились три красные точки. Кэт сияла и замечательно продавала свои работы. При знакомстве с ней тебе хотелось не только купить ее картину, но и стать ее лучшим другом. Она рассказывала о своих работах в такой простой и прагматичной манере, которую могли оценить даже новички. Коннор и Дэвид были очарованы картинами и самой художницей и первыми совершили покупку, после чего начали появляться другие красные точки. Лизе нравилось, когда ее внутреннее чутье подтверждалось на деле. Возможно, существуют владельцы галерей с лучшей репутацией, но не с лучшей интуицией.

На выставке присутствовали и другие художники. Винсент Уильямс из Чатема представил три абстракции, вдохновленные теплыми оттенками и природными линиями, – отличные варианты для тех, кто не любит рисковать. Его работы были очень строгими, как и линия его подбородка. На каждое мероприятие он надевал синюю льняную рубашку и черные джинсы, так что женщины всегда подмечали, как рубашка подчеркивает цвет его глаз.

Макси Чоу, бруклинская художница, на которую Лиза наткнулась совершенно случайно в одно воскресенье на уличной ярмарке в Ред-Хуке, когда они с Виви устроили девичьи выходные, сейчас стояла рядом со своими литографиями в неоново-оранжевом комбинезоне и черном лифе, то и дело ловя на себе брошенные украдкой взгляды приходящих мужчин. Работы Макси прочно укоренились в жанре поп-арт, но полдюжины ее картин, которые Лиза выставляла ранее, были быстренько проданы отважным коллекционерам. Ее насыщенные портреты животных с элементами натюрморта привносили в галерею урбанистический флер. Макси так объясняла Лизе: «Представь, что Уорхолу нравились собаки, кролики и морские свинки так же сильно, как ему нравилась Мэрилин Монро». Хотя выбранная тема считалась банальной, Макси была искусным гравером, и Лиза знала, что когда-нибудь она достигнет вершин.

Но изюминкой стала картина Мэгги «Золотые окна». Весь вечер вокруг нее не стихали обсуждения. Местные жители отреагировали на нее так потому, что это был неожиданный, как будто даже неземной взгляд на гавань Саутпорта, знакомый всем объект, который обыкновенно изображали в четких тонах красного, белого и синего, но только не Мэгги. Коллекционерам она понравилась потому, что дочь Уильма Суини через несколько недель после смерти отца создала картину, которая практически светилась, вися на стене. Мэгги в своем длинном зеленом платье и массивном серебряном ожерелье с подсолнухом весь вечер не отходила от картины дальше, чем на пять футов.

– Отец однажды сказал мне, что нужно использовать свою боль и преобразовать ее в творчество, и это именно то, что я сделала. – Лиза случайно услышала, как Мэгги рассказывает историю написания картины одной симпатичной паре из Трайбеки, основавшей фирму по дизайну интерьера «Микс и Борегард», названную в честь их корги (Лиза так и не смогла запомнить настоящие имена мужчин, забредших в галерею, поэтому мысленно называла низкорослого Микс, а высокого – Борегард). Она увидела, как Микс сделал несколько фотографий и отправил их кому-то, скорее всего, клиенту, который сейчас был на каникулах в Хэмптоне, Вотч-Хилле или Кеннебанкпорте. В этот момент она поняла, что выставила правильный ценник. Достаточно дорого, чтобы привлечь внимание, но вполне доступно, чтобы продать. Для Мэгги такая цена была большим скачком вверх. «Надеюсь, она сможет продолжать работать и дальше, – подумала Лиза, – а не исчезнет снова».

В этот момент Лиза услышала, как Борегард задал Мэгги вопрос на миллион:

– Вы сейчас над чем-нибудь работаете? Мы бы с удовольствием заглянули к вам в студию.

– У меня миллион идей. Давайте договоримся о времени. – Иногда умение Мэгги отлично лгать играло ей на руку.

Триша помахала Кэпу. Было мило с его стороны два дня подряд терпеть общество Суини. Высокий и подтянутый, в белой рубашке на пуговицах и нантакетских брюках, Кэп пробирался сквозь толпу, перебросившись парой фраз с несколькими знакомыми, прежде чем подошел к Трише.

– Привет, моя дорогая.

– Не ожидала увидеть тебя сегодня вечером. Думала, хаоса прошлой ночи было достаточно для одного выходного. – Они расцеловали друг друга в обе щеки.

– Я всего на десять минут. Очень хотелось увидеть картину Мэгги. Это что-то с чем-то.

– Да, если бы она еще могла удержать это усердие.

– Она найдет способ. – Эту фразу Кэп произносил по отношению к Мэгги уже в сотый раз. – Ты успела почитать мемуары?

– Начала четвертую главу, но пришлось взять паузу после того шокирующего открытия. А ты?

– Я пробежался по всему тексту.

– Ты знал о Берди?

– Я не знал о Берди так много, – признал Кэп. – Там еще немало интересного, Триша. Предупреждаю.

Его серьезный тон удивил ее. Он не был склонен к излишнему драматизму.

– Не думаю, что Лиза и Мэгги вообще собираются их открывать.

– И хорошо, – признал Кэп. – Мудрое решение. По крайней мере, сейчас.

– Я закончу к понедельнику, к нашей встрече.

Два юриста отлично понимали друг друга. Эта задача теперь выходила за пределы личного, она касалась бизнеса. Точно так же Триша относилась и к ситуации с Лизой.

– Тебе стоит знать, что Лиза и Уит разошлись. Лиза думала, что это временно, просто поживут отдельно, но, похоже, Уит ясно дал понять, что для него это насовсем.

– О боже. Я не удивлен. Уит вроде как терпел вашего отца, но ему это трудно давалось. Время он выбрал неподходящее. Очень низко с его стороны. Его мать точно будет в шоке. Она очень любит Лизу; я бы сказал, гораздо больше, чем его самого. Лолли Джонс будет недовольна поступком сына. Лиза уже наняла адвоката?

– Мишель Эспозито.

– Отличный выбор. – Кэп посмотрел через толпу в то место, где стояла Лиза, оживленно беседовавшая с парой, заинтересовавшейся абстракциями Винсента Уильямса. Теплота Лизы напомнила Кэпу о Мэйв. Ему хотелось, чтобы девочкам довелось лучше узнать свою мать, ту Мэйв, какой она была до рака и долгого пути лечения и нескончаемой боли. Ту Мэйв, которая могла просто стоять в углу во время презентаций книг Билла Суини, и все равно притягивать к себе внимание, несмотря на то, что Билл был более яркой личностью. – Я свяжусь с Лизой в ближайшую неделю и с Мишель Эспозито тоже, если понадобится. Возможно, у нее возникнут вопросы о наследстве вашего отца. Рад вчерашнему знакомству с Раджем. Он показался мне отличным молодым человеком.

– Да, он хороший. – Радж выступил в качестве помощника бармена в лице Тима, пополняя запасы вина и пива, в то время как Тим разливал напитки изнывающей от жажды толпе, намеревающейся вылечить похмелье после Четвертого июля еще большим количеством выпивки. Кэп и Триша молча стояли, наблюдая за происходящим. Они оба знали, что для Мэгги и Лизы наступит тяжелый период, так как захлестнувшие их после смерти отца сильные эмоции и поток работы сегодня вечером начнут сходить на нет. Внезапно Трише в голову пришла мысль:

– Я так рада, что взяла отпуск. Не знаю, смогу ли я вернуться назад.

Кэп вот-вот собирался ответить, когда знакомый голос прервал его:

– Вот и они! Мозги всего этого объединения, как обычно забившиеся в угол.

Это была Лойс Хоппер, агент Уильяма Суини, в своей фирменной черной шляпке, последний человек, кого они хотели сегодня видеть. С согласия Триши Кэп нанял судебного бухгалтера, чтобы выяснить, не утаивала ли Лойс большую часть гонораров с продаж книг. Совсем скоро у них будет ответ на этот вопрос, но никто не хотел сообщать женщине, что вокруг ее бухгалтерии ведется расследование. Ее присутствие здесь пугало.

– Целую, целую, – сказала Лойс, размахивая руками около Кэпа и Триши и даже не приблизившись к их лицам. – Ну что… как у нас дела? – спросила она. Она могла спрашивать лишь об одном – о мемуарах.

Триша и Кэп решили прикинуться дурачками, мысленно прокручивая в голове, кто мог разболтать ей эту новость. Триша предположила, что Нина или Дэвон могли рассказать кому-то в Йеле, кто, в свою очередь, рассказал кому-то из издательства в Нью-Йорке, а тот знал кого-то, кто проводил выходные в доме Лойс в Уэстпорте. Кэп же подумал на Дэвида или Коннора, которые за бокалом вина могли отправить эсэмэску другу в Монток, который упомянул об этом на следующий день на пляже в разговоре с бывшим редактором «Аллегории», чья племянница стажировалась в агентстве Лойс. Как бы там ни было, Лойс точно была в курсе происходящего.

– Выставка потрясающая, правда? Непривычно видеть тебя здесь. Я бы никогда не приняла тебя за ценительницу изобразительного искусства, Лойс. – Триша оставалась невозмутимой, в то время как Кэп предпочел хранить молчание.

– Я говорю не о шоу, куколка, а о книге! До меня дошли сведения, что мемуары у вас. Это отличная новость для всех нас, – улыбалась Лойс, как будто бы всем было очевидно, что они находятся в одной лодке, несмотря на имейлы с угрозами и лаконичные голосовые сообщения, которые она отправляла на протяжении последнего месяца. В «Аллегории» повисло напряжение.

Для Триши напряжение сейчас повисло в галерее. Из всех персонажей, которые околачивались вокруг Уиллоу-Лейн в попытке присосаться к Уильяму Суини, Лойс Хоппер казалась Трише наименее искренней. Она считала, что агента больше всего интересовали деньги, а не любовь к словам на бумаге. Возможно, дело было в дурацкой шляпе. Или она и правда вела двойную жизнь, о которой сказала Мэгги.

– Ох, я бы не сказала, что мы нашли мемуары. Это большое преувеличение. Мы нашли лишь несколько страниц, на которые сперва хотим взглянуть сами. Мы сообщим тебе на следующей неделе, если обнаружим что-нибудь стоящее. Они могут оказаться полной ерундой, неудачной попыткой. Лойс, ты же знаешь, как писал мой отец, вываливая на бумагу тысячи слов, прежде чем остановиться на окончательном варианте. Возможно, здесь та же ситуация.

– Коллега Уильяма Суини из Йельского университета оценивает материал. Радж Чодри. Очень умный парень, – добавил Кэп, подыгрывая Трише. В этот момент Триша подняла глаза и увидела Раджа, бегающего среди толпы, наполняя бокалы шабли и болтая с тетей Фрэнни.

Лойс это не убедило.

– Я снова и снова подставляю себя под удар ради твоего отца. Теперь, когда его не стало, я не хочу, чтобы мне отрубили голову. Без меня Уильям Суини давно канул бы в Лету. Благодаря мне он не потерял актуальности. Мне нужно защищать свою репутацию. Надеюсь, вы это понимаете. Что бы там ни было на этих страницах, что бы там ни сказал этот парень из Йеля, нам необходимо предоставить «Аллегории» хоть что-то до конца месяца, иначе они подадут в суд. Тогда они захотят увидеть все бумаги твоего отца, без исключения, так что, если только эти страницы – не стандартные списки покупок, советую вам передать их издательству без этих дурацких отмазок.

Триша глубоко вздохнула. Она была права с самого начала, считая Лойс лицемерной и неискренней. Ее дойная корова была мертва, так что теперь ее счастливые дни сочтены. Эта мысль принесла Трише огромное удовлетворение и придала сил.

– Спасибо, что объяснила нам свою позицию, Лойс. Сегодняшний вечер посвящен моим сестрам, так что разговор о наследии моего покойного отца окончен. Не переживай, к концу месяца все будет улажено. Поверь мне, тебе больше не придется подставлять себя под удар ради какого-то великого писателя своего поколения, так что можешь спокойно вернуться к просмотру кулинарных книг знаменитостей и всех этих фитнес-уроков от звезд реалити-шоу. А теперь, прошу меня простить, я должна поздороваться с тетей.

Триша ушла, подумав, что может использовать грубость и во благо.

Кэп поклонился, давая понять, что разговор окончен.

– Хорошего вечера, Лойс. Будем на связи.

У Мэгги перехватило дыхание, когда она увидела, как в галерею заходят Серена и Грэй. «Боже мой, это все только усложнит». Но затем она заметила Люси Уин троп, пытающуюся обратить на себя внимание своим величественным появлением. Люси ступила за порог вслед за Сереной, остановившись в дверях, подняв подбородок и слегка помахав рукой, как будто она на красной дорожке светского мероприятия, но никто, кроме Мэгги, этого не заметил, к большому огорчению самой Люси, которая смотрела прямо сквозь Мэгги, скрывая свой конфуз и наигранно помахивая воображаемым друзьям в конце зала. «Пожалуйста, убереги меня от того, чтобы стать такой же на старости лет», – подумала Мэгги.

Мэгги помахала Серене, которая пробиралась через толпу вместе с Грэем. Ее все еще беспокоил тот факт, что они появились здесь вместе, но она постаралась выкинуть это из головы и быстро обняла Серену.

– Я так рада, что ты пришла.

– Я тоже. Сколько народу. О, Мэгги. Картина выглядит замечательно в готовом виде. Просто прелестно.

– Это нечто особенное, Мэгс. – Грэй обнял ее с огромной теплотой, как братья обнимают сестер. В этот момент Мэгги поняла, что то, что было между ним и Лизой прошлой ночью, – было настоящим, в отличие от их отношений. – В этом есть и моя заслуга.

– И какая же, Грэй, дорогой? – Люси Уинтроп присоединилась к их разговору, сосредоточив внимание на Грэе и продолжая игнорировать Мэгги. – О, смотри, это же дом Дамбартонов. – Люси подошла поближе, чтобы разглядеть работу Мэгги. Даже ей пришлось признать, что картина имела способность пробуждать воспоминания.

– Да, вы правы. Мэгги запечатлела вид из дома моих родителей на закате, миссис Уинтроп, – начал объяснять Грэй как раз в тот момент, когда мимо проходила Лиза. Она подошла поприветствовать Серену, не заметив рядом Грэя. Теперь она была в ловушке.

– Конечно. Твои родители проводили так много мероприятий в честь Дика, что я сразу узнала это место. Это вид с вашего крыльца, если смотреть через гавань на дома на холме Саско. «Золотые окна». Тебе удалось запечатлеть их красоту, – сказала Люси Уинтроп, прочитав краткий экскурс под картиной, а затем оглядела Мэгги с ног до головы, не понимая, как относиться к ее спутанным волосам и ожерельям. – Лиза, дорогая, привет. Какая очаровательная выставка.

– Спасибо. Для нас большая честь, что вы нашли время посетить Суини-Джонс. – Лиза кивнула гостье, которая явно чувствовала себя особенной. Затем она посмотрела на Мэгги в ожидании объяснений. – Помнится, ты сказала, что это вид из парка Перри.

– Недалеко от него. – Мэгги попыталась перевести тему. – Смотри-ка, Серена пришла.

– Да, я вижу. – Лиза пожала ей руку, но продолжила стоять на своем. – Дом Каннингемов совсем не рядом с парком Перри. От него еще полмили вниз по Харбор-роуд.

– Ну… – протянула Мэгги в качестве оправдания. Она всегда чувствовала себя ужасно, когда ее загоняли в угол; нападение было лучшей стратегией. – Здесь изображен вид на гавань. Какая разница, с какой точки? Я ужинала у Грэя, солнце садилось, окна засияли и стали золотыми. И вот, я нарисовала это.

– Понятно. Хорошо, что теперь мы знаем полную историю, – холодно ответила Лиза, переводя взгляд от Мэгги на Грэя и обратно. – Можете разделить гонорар пополам. Компания «Микс и Борегард» приобрела ее для своего клиента. «Золотые окна» нашли свой дом в Ист-Хэмптоне. Новые владельцы сказали, что были бы рады пригласить тебя к себе для установки. Поздравляю, Мэгги. – В голосе Лизы было мало радости. – Пора открывать шампанское. Извините.

Грэй последовал за Лизой, оставив Серену и Люси гадать, свидетелями чего они стали, хотя у каждой в голове уже сложилось четкое представление. Люси в своем привычном стиле заметила:

– Никто не заставит тебя почувствовать себя особенным так, как родная сестра.

– Да что с тобой не так? Ты возвращаешься домой и тебе недостаточно завести роман с одной сестрой Суини, тебе необходимо очаровать сразу нескольких? – Грэй прошел за Лизой в ее кабинет, чтобы объясниться. От шума было не спрятаться, но, по крайней мере, здесь никто не мог видеть лица Лизы. Она и без того изо всех сил пыталась разобраться со свалившимся на нее фарсом: мертвый отец, ушедший муж, внезапная сестра. Еще одно осложнение явно было слишком. – Пожалуйста, оставь меня в покое.

– Между мной и Мэгги ничего серьезного. Всего лишь один-два поцелуя.

– О, один-два поцелуя? Для меня это не «ничего серьезного». – Лиза облокотилась на письменный стол, скрестив руки на груди. Она пыталась казаться настолько невозмутимой, насколько это было возможно.

– Был момент, когда я действительно поверил, что у нас с Мэгги может что-то получиться. Но я чувствовал себя некомфортно, поэтому попросил ее уйти. Именно она сказала, что тебя могут заинтересовать мои тарелки. Именно из-за нее я пришел сюда тем вечером. Затем мы поговорили, и я понял, что мне нравится совсем не Мэгги. Мне нравишься ты, Лиза.

– Тогда почему она соврала мне о картине?

Грэй пожал плечами.

– Ты знаешь Мэгги лучше, чем я.

Это правда. Она действительно знала Мэгги. И, если быть честной с самой собой, она могла признать, что то, чем занимались Мэгги и Грэй, ее нисколько не касалось. Они оба одинокие люди, а вот она была замужем. Это у нее были обязательства.

– Грэй, мне сейчас нужно время и личное пространство. Годы личного пространства. Между нами нет ничего, кроме оставшегося сексуального влечения. Но я не поведусь на это ни сейчас, ни когда-либо в будущем. На меня и без того много всего навалилось.

– Я понимаю. Но мне бы хотелось, чтобы ты поменяла свое мнение. Я думал, что с уходом Уита у меня появился шанс.

– Ты для этого пришел на вечеринку по случаю Четвертого июля? Ради меня, а не ради Мэгги?

– Да, ради тебя, – сказал Грэй, приблизившись к Лизе. Лиза застыла, не зная, стоит ли ей сократить расстояние между ними или отвернуться. Она не могла выбросить из головы то, что чувствовала рядом с ним прошлым вечером. Ей хотелось привнести еще больше этого чувства в свою жизнь. Она сделала шаг.

В дверь постучали. Это была Триша, которая просунула голову внутрь, выполняя указания Лизы.

– Лиза, ты нужна в зале.

Грэй все понял, кивнул Лизе и прошел мимо Триши.

– Не волнуйся. Я уже ухожу.

– Ты в порядке? – спросила Триша.

– Дай мне пять минут. И спасибо за поддержку.

– Кстати, я не соврала. Ты нужна в зале. Пришли твоя свекровь со свекром.

Лолли Джонс стояла с прямой спиной в красивой шелковой тунике «Эскада» и белых брюках – комплекте, в котором Лиза видела свою свекровь на многочисленных мероприятиях на протяжении нескольких лет, поскольку та придерживалась правила «тратить деньги на качественные вещи». Этот наряд всегда смотрелся на ней выигрышно. Она разговаривала с Мэгги, положив одну руку на ее плечо, явно выражая восхищение картиной. Уитни Джонс-старший стоял рядом с двумя бокалами вина, терпеливо ожидая, когда сможет передать один из них жене. Пока Лиза пробиралась сквозь толпу, Лолли подняла глаза и улыбнулась ей, после чего опустила подбородок и медленно покачала головой. Она все знает, либо по слухам, либо сын сам ей рассказал. В любом случае Лиза почувствовала облегчение.

Но сегодня она не даст волю негативу.

– С триумфом! Ты сделала это снова! – сказала Лолли, опять надевая маску праздничного настроения и обнимая Лизу. – Так ведь, Уит?

Ее муж, всегда привыкший следовать указаниям своей жены, поднял оба бокала с вином и произнес неловкий тост: «Брава». Однажды он посмотрел «Тоску» в «Метрополитене» и с тех пор любил хвастаться этим, вставляя в разговор итальянские фразы.

Мэгги воспользовалась моментом, чтобы улизнуть, не встречаясь взглядом с Лизой и направив всю свою энергию на Лолли.

– Кажется, я вижу заинтересованного покупателя, которого нужно очаровать. Прошу меня простить. Надеюсь, скоро увидимся! – Она отправилась в сторону бара, оставляя Лизу наедине с родственниками.

Тут Лолли сделала решающий шаг и сказала то, что давно вертелось на языке.

– Ты проделала отличную работу с галереей и с воспитанием Фитца и Виви. Мы очень тобой гордимся. Работа, дети, семья – все это станет фундаментом, благодаря которому ты сможешь двигаться дальше. Мы уверены, что у тебя все будет хорошо. – В отличие от свекровей многих подруг Лизы, которые постоянно отпускали едкие комментарии в сторону того, что няня воспитывает их внуков, Лолли всегда поддерживала желание Лизы работать. Несколько раз, заходя в галерею поболтать, она сама выражала сожаление по поводу того, что у нее не было возможности сделать карьеру. Сейчас, посреди переполненного зала, Лолли в очередной раз дала понять, что останется верной сторонницей Лизы и что галерея может оказаться ее спасением.

– Спасибо.

В этот момент к ним подошла фотограф и попросила сделать снимок для газеты. Лиза заколебалась, но Лолли тут же согласилась, приказав Уиту спрятать бокалы с вином, чтобы его клиенты не подумали, что у него есть какие-то проблемы с алкоголем. Они улыбнулись на камеру, и фотограф получила то, за чем пришла. Лиза знала, что когда весь Саутпорт увидит эту фотографию, они поймут, на чьей стороне Лолли… именно этого Лолли и добивалась.

– Приходи на обед, там и поговорим. Итак, Уитни, как тебе вон та картина? Это Кэт Райан. Думаю, нам пора заменить те надоевшие гравюры девятнадцатого века с парусниками, висящие в прихожей, на что-то более дерзкое, более интересное. Это подойдет для главного входа, так ведь, Лиза?

– Ярко, смело. Отличный выбор для прихожей.

К девяти часам вечера последние посетители покинули Суини-Джонс. Вино кончилось, дверь была заперта. Лишь небольшая горстка людей – Триша, Радж, Коннор, Дэвид, Тим, Мэгги, Кэт и Серена – остались, чтобы прибраться, обсудить выставку и дождаться, пока Лиза принесет шампанское из подсобки. Серена планировала уехать раньше, но Лиза настояла, чтобы та осталась на афтепати.

– Ты была неотъемлемой частью этого, – сказала Лиза, беря ее за руку. – Спасибо. – Серена, как и остальные, занялась делом, чувствуя благодарность за то, что ее включили в общее празднование.

Эмили, отвечавшая за продажи, вела финальные подсчеты за стойкой.

– Потрясающий вечер, Лиза. Кэт, Мэгги, поздравляю вас. Это наша самая крупная летняя выставка за всю историю.

– И не забудь о комиссионных! – добавила Дженни, постукивая пальцами по планшету и выкладывая фотографии с вечеринки в социальные сети.

Триша, не евшая весь вечер, расположилась рядом с остатками огромной сырной тарелки, когда-то ломящейся от сыров, мяса, фруктов и орехов, а теперь представлявшей собой жалкое сборище кураги, которую никто никогда не съедал, и устрашающего сыра с голубыми прожилками. Она ела крекеры и виноград, которые остались по краям, и думала о разговоре с Лойс. Независимо от того, что обнаружит судебный бухгалтер, они с Кэпом договорились, что Лойс должна быть уволена. Она наблюдала за тем, как Серена лавирует по залу, чувствуя себя комфортно в компании семьи и друзей, и это придало Трише сил. В голове созрел план.

– Ваше здоровье, – сказал Дэвид, появляясь из-за угла с парой бутылок шампанского. Коннор следовал за ним с чистыми бокалами в руках. Радж нашел несколько складных стульев и расставил их около центрального окна. Один за одним обессилевшая команда рассаживалась, болтая о том, как потрясающе прошел вечер и как великолепно картины смотрелись на стенах, кроме Лизы, которая бегала по галерее, убирая последние бокалы и выкидывая салфетки.

Мэгги знала, что именно так Лиза выплескивает негатив – фанатично прибираясь. Лиза всегда использовала работу по дому в качестве терапии, надраивая полы и отчаянно складывая белье всякий раз, когда ее наказывали за что-то, виной чему была Мэгги. Нахождение на улице после комендантского часа, прогул школы, чтобы сбежать на поезде в центр – как только наказание было определено, Лиза принималась за уборку. Двадцать лет спустя эта привычка все еще не покинула ее.

Серена с минуту наблюдала за ней, после чего прошептала на ухо Мэгги:

– Что с Лизой?

Мэгги прошептала ей в ответ:

– Уборка помогает ей справиться с эмоциями. Она злится на меня и Грэя, поэтому вымещает злость на салфетках.

– Лиза, дорогая, садись. Мы все приберем. Ты, должно быть, очень устала. Выпей шампанского, а мы пока приготовим нарезку, пожалуйста, присаживайся, – настаивал Коннор, пытаясь изо всех сил усадить Лизу на стул. – Я припрятал немного прошутто в офисе, чтобы и нам что-то осталось, а то эти халявщики съели все подчистую.

Секунду Лиза пыталась протестовать, а затем, ко всеобщему удивлению, уронила бокал, который держала в руках, так что осколки стекла разлетелись по деревянному полу, после чего она начала рыдать, давясь словами:

– Я так больше не могу.

– Стой на месте! – крикнула Триша, убегая в сторону офиса за метлой, чтобы собрать разбитые стекла.

Лиза застыла, обхватив голову руками.

– Простите. Простите, – повторяла она снова и снова, как будто успокаивая саму себя. Триша подметала осколки, в то время как Серена, аккуратно перешагивая через них, подошла к Лизе, чтобы успокоить. Но та была безутешна. – Я так устала, я чертовски устала держать все в себе, в то время как мужчины вокруг меня делают все, что им заблагорассудится. Папа. Уит. Грэй. Хоть раз я мечтала сделать так, как хочется мне. – Лиза упала в объятия Серены. Две женщины стояли обнявшись посередине зала: Лиза тихонько плакала, а Серена убеждала ее:

– Тебе не за что извиняться. Все в порядке.

Мужчины собрались вокруг бара, отчаянно пытаясь найти себе занятие, чтобы не смотреть в сторону Лизы и Серены. Они начали перетаскивать стулья из передней части галереи. Лиза заметила их и тут же почувствовала себя неловко.

– О нет, я не про вас. Я говорила не про вас. Про других мужчин в моей жизни.

Триша подмела стекла, в то время как Серена проводила Лизу обратно в ее кабинет, чтобы та смогла прийти в себя без посторонних глаз. Мэгги стояла позади всех и наблюдала за развернувшейся картиной, как будто бы это была пьеса, а она в ней – всего лишь невинный зритель.

– Что это, черт возьми, было? – Триша набросилась на Мэгги, зайдя на кухню в Уиллоу-Лейн после прогулки с Медвежонком. Ей необходимо было проветрить голову, и выгуливание Медвежонка, который чувствовал себя одиноко и потерянно, было лучшим решением. Бедный пес. На кухне она столкнулась с Мэгги, заваривающей себе чай. – Что произошло между тобой и Лизой?

– Ты о чем? – ответила Мэгги, увиливая от ответа, как будто Триша была способна купиться на подобное.

– Мэгс.

– Я сказала ей, что на моей картине изображен вид из парка Перри, хотя на самом деле это был вид с крыльца дома Грэя, – выпалила Мэгги, как будто бы это ей следовало обижаться.

– Ох.

– Между мной и Грэем ничего не было. Мы просто поужинали. На закате. Клянусь, ничего не было. Я была бы не против, но мы просто разошлись.

– Зачем ты так поступила?

– Потому что он милый, и я влюблена в него с девятнадцати лет.

– Ты хоть понимаешь, почему она разозлилась?

– Не совсем. Думаю, ей нужно выписать какие-то лекарства. Может, ксанакс поможет.

– За последние шесть недель она потеряла отца и мужа. Она вынуждена заниматься продажей семейного дома, найти адвоката по бракоразводным процессам и удерживать на плаву свой бизнес, потому что ей будет необходим этот источник дохода. Думаю, ей сейчас нужна поддержка, а не диагноз.

– Она целовалась с Грэем вчера вечером.

– Что? – Триша была в шоке.

– Да. Я знаю, что все считают Лизу такой идеальной, а меня – бестолковой. Но… это неправда.

– Ну, в целом правда.

– Мы с Грэем действительно поцеловались в ночь папиных поминок.

– Только не говори об этом Лизе. Никогда.

– Я знаю. И я сожалею об этом. Всему виной виски.

– Ты же знаешь, что тебе следует держаться от него подальше? – Триша специально сказала это своим мягким тоном, чтобы Мэгги прислушалась. – Пожалуйста.

– Я знаю. Обещаю.

В 1997 году Уильям Суини был назначен главным маршалом парада в честь Дня святого Патрика в Нью-Йорке. Его радовала перспектива пройтись по Пятой авеню с большой оранжево-бело-зеленой лентой, будучи одним из ста тысяч других участников парада, но, по его мнению, самым важным. Он наслаждался возможностью прославить свое наследие и получить аплодисменты зрителей, выстроившихся вдоль улиц на протяжении тридцати с лишним кварталов. Он настоял на том, чтобы Мэйв с девочками шли рядом с ним, четыре рыжеволосых девушки в зеленых шерстяных пальто – настоящее свидетельство их ирландской принадлежности. Мэйв была не в восторге; ей не хотелось, чтобы девочки были выставлены на суд пьяной толпы, но, как это часто бывало, она все-таки подчинилась желанию своего мужа, и 17 марта 1997 года вошло в историю семьи Суини как один из самых худших дней.

История о том, как Папа Бросил Нас на параде в честь Дня святого Патрика и Мы Потерялись и Нам Пришлось Ехать Домой На Поезде и Мы все Плакали, а Мама Кричала На Нас, стала самой любимой в семье. По версии сестер, они разминулись совершенно случайно. В конце парада начался хаос, и Билл Суини пошел в одну сторону, к барам на Второй авеню, а Мэйв и девочки – в другую, к машине, которая, как обещали организаторы, ждала их в нескольких кварталах отсюда, чтобы отвезти в Коннектикут. Толпа сомкнулась, разделив семью, а в те первобытные времена, до массового распространения мобильных телефонов, у матери и отца не было возможности связаться друг с другом. Тот факт, что ожидающей их машины на месте не оказалось, стал самым смешным моментом в истории, особенно когда девочки описывали, как они четверо, голодные, замерзшие и измученные, стояли на углу 80-й и 5-й, надеясь на чудо. Мэйв пыталась воспользоваться телефоном в кофейне, чтобы позвонить хоть кому-нибудь, кому угодно, но безуспешно. Они двинулись на центральный вокзал, когда на тот момент семилетняя Триша начала беситься, а Мэйв стала кричать, что было нехарактерной реакцией их обыкновенно уравновешенной матери. К тому времени, как девочки Суини втиснулись в поезд, направлявшийся в Саутпорт, в котором были только стоячие места, Мэгги и Лиза плакали не переставая.

Мэгги, которая настояла на том, чтобы надеть свои новые угги, жаловалась на то, что у нее болят ноги, на что мать огрызнулась в ответ:

– Я же говорила, что это ужасное решение. Что ты ожидала, если здесь нет стельки?

У Лизы, которая раньше была равнодушна ко всякого рода конфликтам, недавно начались месячные и произошел гормональный сбой.

– Пожалуйста, перестань плакать, – повторяла она сквозь слезы.

По версии, которую рассказывали за столом, сестры Суини практически ползли домой целую милю от железнодорожного вокзала, так как не могли поймать такси. Маленькая Триша, успевшая поспать на полу поезда, обрела второе дыхание и прибежала домой раньше сестер, что стало предвестником будущих спортивных достижений. Когда Суини вернулись на Уиллоу-Лейн, в холод и темноту, Мэйв швырнула на кухонный стол коробку хлопьев и пачку молока, крикнув «ешьте!», и ушла в спальню. Развязка истории состояла в том, что Билл Суини пришел домой двадцать четыре часа спустя без каких-либо объяснений, и Мэйв отправила его на неделю жить в лодочном домике. На протяжении многих лет девочки рассказывали эту историю Кэпу, тете Фрэнни, случайным гостям, новым бойфрендам и соседям по комнате в колледже. Когда Мэйв была жива, она обычно хранила молчание во время рассказа и лишь закатывала глаза, когда Мэгги доходила до той части, где их отец жил в лодочном домике.

Они всегда придавали этой мрачной истории ярких элементов, пока однажды Лиза, в то время уже сама жена и мать четырехлетних близнецов, не сказала сестрам, пока они мыли посуду после семейного ужина:

– Знаете, это ведь был довольно дерьмовый поступок со стороны папы, что он даже не поинтересовался, добрались ли мы до машины. Он же знал, где мы должны были ее ждать, но даже не появился. Я знаю, что машина тоже не приехала, но он хотя бы мог вызвать нам такси до вокзала, если хотел остаться и выпить. Уит никогда бы вот так не бросил нас с близнецами. Триша была еще совсем малышкой.

Сестры понимали это уже давно, продолжая развлекать всех историей о параде, но после комментариев Лизы они перестали шутить по поводу Дня святого Патрика. Однако лишь прочитав финальную главу мемуаров отца под названием «Мои ошибки», Триша по-настоящему поняла, что Лиза имела в виду. Случай на параде в честь Дня святого Патрика был одной большой метафорой того, в чем ошибся Уильям Суини. По его собственному мнению, он абсолютно неправильно понял, что такое – быть отцом.

– Он нас ненавидел?

– Конечно, нет.

– Что ж, похоже, он все-таки нас ненавидел, – сказала Триша Кэпу, когда они встретились в офисе в понедельник утром. Она закончила читать мемуары прошлой ночью, после чего ее изрядно вырвало и она заснула около трех ночи, свернувшись калачиком рядом с Раджем, а на рассвете отправилась на пробежку, пытаясь осмыслить прочитанное. Кэп был прав, когда сказал, что в конце книги есть сложный момент. Триша предположила, что речь идет о ее отце, а не о ней и сестрах. Даже Мэйв получила последний сокрушительный удар из могилы. Читая эти строки, она чувствовала себя так, словно ее сбил грузовик.

– Он точно использовал нас для своей книги.

– Я понимаю, что для тебя трудно не принимать все это близко к сердцу, но помни, что твой отец в первую очередь писатель. Он наделял смыслом самые банальные вещи. Он придал слишком большую важность одному дню и использовал его в качестве глобальной метафоры своих провалов. Это такой литературный прием.

– Да, я тоже училась в Йеле. Я понимаю, что такое литературные приемы, – сказала Триша непривычным для их общения с Кэпом резким тоном. – Прости. Я говорю как обиженный ребенок. Но он задел меня за живое. Я слишком зацикленная, слишком амбициозная. Я никогда не нарушаю правил и бегаю, чтобы убежать от своих проблем. Чертовски правдиво, потому что дом превратился в такое депрессивное место после смерти матери, что я бежала так быстро, как только могла, чтобы убежать отсюда прочь, и до сих пор следую этому правилу. Я не собираюсь извиняться за то, что использовала это, чтобы справиться с болью и обрести контроль над своей жизнью.

– Я знаю…

– А Лизе, которая вообще вышла замуж за парня не по любви, а чтобы угодить родителям, будет очень приятно, что ее охарактеризуют как «шлюху» в старшей школе и «терпилу» во взрослой жизни. Спасибо, папа.

– Не в таких красках, но да, твоему отцу было некомфортно в момент расцвета сексуальности Лизы, и он это признает. Двойные стандарты, конечно, но многие отцы его поймут. Хотя он не особо лестно отозвался о ее выборе спутника жизни.

– Мэгги точно никогда нельзя это читать. Он прямым текстом называет ее бесталанной.

– Он винит себя в том, что не развил ее талант в более широком смысле, был слишком мягок с ней в плане дисциплины, что не позволило ей укрепить свое мастерство в полной мере. Он верил, что она наделена талантом, но также считал, что она не раскрыла свой потенциал.

– По крайней мере, он не упомянул о ее нервном срыве в колледже. Это было бы непростительно.

– Да, я тоже почувствовал облегчение.

– Мне нравится, как он описывает все наши проблемы, а потом выставляет себя виноватым в них, чтобы сорваться с крючка.

– Он пишет, дай-ка мне взглянуть… – Кэп нашел нужный отрывок. – «Чтобы стать хорошим отцом, мне не хватало великодушия. Для меня не было ничего важнее работы. Во всем этом есть моя вина».

– Ты серьезно, Кэп? Работа? Это была его проблема? А что насчет алкоголя? Женщин? Его раздутого эго? Он просто нашел удобное и восхваляемое обществом оправдание.

– Я предупреждал тебя, что будет непросто.

– Я вспоминаю все, через что мне пришлось пройти: смерть матери, депрессия отца, выкидыш два года назад…

– О, моя дорогая, мне так жаль.

– Спасибо. Я не сильно распространялась об этом – ты стал третьим, Радж – второй. Я просто хочу сказать, что виной всех наших трудностей стал не отец, но он и не был тем, кто нас спас. Он приписывает наши недостатки себе в качестве какой-то странной заслуги, но не хвалит нас за стойкость.

– Я понимаю, о чем ты говоришь. Недостаток самоанализа, – сказал Кэп, верный своему старому другу, но находящийся в смешанных чувствах от того, что прочитал.

– И еще повисший в воздухе факт того, что у него есть еще одна дочь, но он даже не называет ее имени и не объясняет обстоятельств ее появления на свет – ну же, Кэп, хотя бы это должно было тебя разочаровать.

Кэп покачал головой.

– Как юрист я рад, что он не называет имени Серены. Возможно, ей бы этого не хотелось. А такое вполне может служить основанием для судебного иска.

– Дело вот в чем: для всех, кроме меня, Лизы, Мэгги и таинственной сестры, это будет выглядеть как смелое заявление о мужской неполноценности. Так сказал Радж, и я с ним согласна. Уильям Суини открыл правду и признал свою неудачу как отца, описал последствия своей неспособности разговаривать с дочерьми на более глубинном уровне, объяснив все это тем, что был слишком сосредоточен на создании великой литературы. Это своего рода притча, потому что никто никогда не поверит, что Уильям Суини, написавший «Мою Мэйв» и создавший персонажа Элспет, не почитал женщин. Неудивительно, что он хотел опубликовать это лишь после смерти.

– Передохни немного. Хочешь воды, кофе? – Триша кивнула. Кэп подозвал свою помощницу: – Роуз, не могла бы ты принести нам кофейник и воды, пожалуйста.

– Единственная, кто выглядит хорошо во всей этой истории, – это Джулия. По крайней мере, он отдает ей должное за то, что она передала нам свою мудрость и человечность и спасла от самих себя. Опять же, он вменяет себе в заслугу, что нанял Джулию в самый тяжелый для нашей семьи момент. – Трише не нужно было еще больше энергии, но она согласилась на кофе с молоком, который приготовила Роуз. Протягивая ей кофе, Роуз с пониманием посмотрела на Тришу.

Когда Роуз вышла из комнаты, Триша простонала:

– Боже. Именно таким взглядом на нас будут смотреть до конца наших дней после выхода книги. Вот этими печальными глазами, как будто говорящими «бедняжка», которыми на меня только что посмотрела Роуз. «Ох уж эти сестры Суини. Какая же у них сложная жизнь». Я этого не вынесу, Кэп. Я в курсе своих проблем, но они принадлежат только мне. Тот день, когда меня в зеленом шерстяном пальто тащили по Пятой авеню, а затем по Мэдисон-авеню, не определил всю мою дальнейшую жизнь.

– Мы всегда можем удалить последнюю главу. Никто не узнает.

– Кроме работника в «Копи Ворлд», куда Мэгги таскала флешку. Не сомневаюсь, что она разболтала, что на ней, пока ждала копии, так что где-то там все еще есть файл с полной рукописью. Это обязательно всплывет при публикации, и тогда мы будем выглядеть как избалованные женщины, которые не способны смотреть правде в глаза.

Кэпу пришлось согласиться.

– Настоящая трагедия в том, что я, Лиза и Мэгги принимали то, каким он был. Конечно, мы знали, что он далеко не подарок, но мама учила нас не замечать этого. Я думала, что нам было весело вместе. Мы ходили под парусом. Слушали трансляции игр «Янкиз» по радио на причале. Он приходил на мои соревнования по бегу в Йеле в своей широкополой теннисной шляпе. Зачем он это делал, Кэп? Вы знали его. А мы, как выясняется, нет.

– Твой отец был сложным человеком. У него было непростое детство, и он всю жизнь искал ответы на свои внутренние вопросы. Смею предположить, что появление Серены имело отношение к этому сочинению, ставшему финальным размышлением об отцовстве, той теме, о которой он не особо много писал. В ней ему приходилось сталкиваться с правдой.

– Знаешь, даже я теперь начинаю думать, что Уильям Суини был не очень хорошим отцом. Он был ужасным, просто ужасным мужем. Что он сделал с мамой, с ее творчеством. Как он мог так поступить?

– Меня это тоже повергло в шок. Я понятия не имел, что все было так. Я думал, он уважал творчество твоей матери, даже если не показывал этого. Он мог бы помочь ей чем-нибудь. Вместо этого она помогала ему, обустраивая его жизнь так, чтобы он мог писать.

– Но сжечь ее стихи после смерти, потому что она была более талантливой? Назло? Разве он не мог сохранить их хотя бы для нас, даже если не хотел их публиковать? Это просто убивает меня.

– Я очень разочаровался, когда прочитал об этом в книге.

– Ума не приложу, как сказать Лизе. Чем объяснить подобное поведение?

– Как я и сказал, он был сложным человеком.

– Сложным? Или просто эгоистом? Потому что он всегда делал так, как будет лучше для Уильяма Суини.

«Какая сволочь, – подумала Серена, переворачивая последнюю страницу мемуаров Уильяма Суини и откидываясь на спинку дивана с чашкой чая, чтобы переварить прочитанное. – Гениальная, но сволочь». Она не удивилась, что он упомянул о ней, если можно считать «дочь, рожденную вне брака» достойным упоминанием, но ее удивило, что это была единственная строчка без какой-либо предыстории. Чтение этой главы заставило ее вспомнить разговор с отцом, тем самым, который вырастил ее, Митчем Такером. Он тоже был коротким, без какой-либо предыстории.

– Я знаю, что произошло. Мама все мне рассказала.

– Мне тоже. Серена, это ничего не меняет в моем к тебе отношении.

– В моем тоже.

– Быть твоим отцом – это… большая честь. Казалось, что у нас никогда не будет детей. А потом появилась ты. И мне не важно, как это случилось.

– Правда? Действительно не важно?

– Не в том смысле, в каком ты думаешь. Это не было важно тогда и не важно сейчас. Я долгое время работал в страховой компании. Я знаю, все считают это скукой смертной, но это означало, что я могу смотреть на жизни людей изнутри. И, должен тебе сказать, некоторые из этих жизней были довольно сложными, если я правильно истолковал этих неожиданных бенефициаров. Я также наблюдал, как многие достойные семьи ссорятся из-за исков, денег и ценностей. Я не хочу, чтобы это случилось с нами.

– Я тоже.

– Ты – моя дочь. Этого ничто не изменит. А Берди – моя жена. И в печали, и в радости, верно? – Сухое чувство юмора ее отца передавалось и по телефону.

– Можно и так сказать.

– Приезжай к нам.

– Обязательно.

И на этом все. Митч Такер признавал, что без Билла Суини у него не было бы дочери, поэтому предпочел оставить за скобками детали ее зачатия. Это было великодушие, то самое великодушие, которым, по словам самого Уильяма Суини, он не обладал.

Серена чувствовала, что легко отделалась в плане книги. Она понимала, что мемуары должны закончиться какой-то исповедью, и сразу догадалась, что это будет, увидев название главы «Мои ошибки». Во-первых, шокирующая новость о стихах Мэйв. Затем то, как он низвел собственных дочерей. Она не ожидала, что Лиза, Мэгги и Триша попадут под раздачу.

Как писательница Серена считала ненужным втягивать невинных свидетелей в свою правду. Как сестра она хотела получить шанс исправить ситуацию.

Она вспомнила недавний разговор с Тришей перед открытием выставки о том, как сестры прикрывали друг друга. Даже в моменты, когда их семейные узы не были так крепки, они не позволяли обидам взять верх. Пока она сидела и попивала чай, размышляя над мемуарами и планируя свои следующие шаги, ее осенило. Она поняла, что тоже может стать тем самым необходимым прикрытием.

Спустя неделю после выставки в галерее дом на Уиллоу-Лейн был практически пуст. Большинство содержимого коробок было отдано либо в «Гудвилл», либо в Пекуот, либо в Йельскую библиотеку. Мэгги и Тим разбирались с последними мелочами в главном доме. Тим, как оказалось, был действительно хорош в упаковывании вещей. У него не было никакой сентиментальной привязанности к содержимому дома, кроме подписанного постера «Аэросмит», приобретенного на каком-то благотворительном аукционе. Тим посчитал его «потрясающим», так что Мэгги пообещала отдать его ему, из-за чего он работал еще усерднее, чтобы заслужить этот подарок.

Мэгги понемногу привыкала к Тиму. Тот случайный ужин с грилем перерос в десять дней в обществе Тима, и она еще до сих пор от него не устала. Он был полной противоположностью Грэя – простым в общении, как открытая книга, и это ее устраивало. К тому же он не был зациклен на ее сестре, что было ключевым фактором. Она была уверена, что, если бы не Тим, она бы точно развалилась после выставки, взволнованная продажей и чувствуя вину за обман, но его энергия и настойчивые предложения каждый день ходить на пляж за получасовой порцией витамина Д, его готовность присоединиться к ее ритуалу приветствия солнца на причале и безостановочное пение песен Криса Стэплтона удерживали ее на плаву. Каждый раз, когда она задавала ему вопрос, он отвечал припевом из «Стреляй», совершенно неверно интерпретируя песню. К тому же ему правда нравился ее кот.

Триша и Радж взяли под свой контроль лодочный домик, откуда под бдительным присмотром Раджа фургон официального представительства Йеля вывозил многолетнюю работу Уильяма Суини. Она забрали также стол и стул великого писателя.

– Похоже, что на его имя поступили пожертвования, поэтому университет переименует читальный зал в библиотеке в его честь, – сообщил Радж. Триша подозревала, что Кэп надоумил на этот подарок выпуск 68-го года. Ей было бы приятно посетить зал во время мемориального вечера на кампусе осенью. Радж на несколько дней отправился в Нью-Хейвен, чтобы проследить за процессом.

Триша думала, что будет чувствовать себя опустошенной, смотря, как уносят бумаги ее отца и воспринимая это сродни наблюдению за похоронным обрядом, но никакой грусти не было. После последних нескольких недель и прочитанных в книге откровений Триша испытывала облегчение оттого, что работы Уильяма Суини будут спрятаны в стерильных и надежных архивах университета. Исследователи смогут разрабатывать свои теории, пока она будет пытаться свыкнуться с реальностью.

Она хотела оставить лодочный домик в своем распоряжении до конца лета; точнее, в своем и Раджа, когда он вернется на отдых из Нью-Хейвена. Она была уверена, что они поступили с литературным наследием ее отца наилучшим образом, а вот с личным наследием все оказалось куда сложней.

– Дай мне время, – ответила Триша, когда Радж поинтересовался ее эмоциональным состоянием.

Сестры решили оставить большую часть мебели в главном доме на своих местах, пока дом не будет выставлен на продажу, что предполагалось сделать примерно через месяц. Не то чтобы что-то из этого представляло какую-то ценность, но им нужно было на чем-то сидеть. Их риелтор Нэн Миллер практически умоляла их выставить дом в августе, так как, по ее словам, «молодые семьи захотят успеть обустроиться до начала занятий в школе в сентябре», но сестры знали, что в дом вряд ли переедет молодая пара с шумными детьми. Его скорее приобретет застройщик для того, чтобы снести и построить современный комплекс для богачей. Мэгги и Триша старались не обсуждать это, а Лиза боялась даже задумываться о сносе.

Триша перенесла большую часть своих вещей, включая ноутбук с двумя мониторами, в лодочный домик, чтобы иметь возможность работать в одиночестве. Были некоторые детали касательно недвижимости, с которыми она хотела разобраться самостоятельно, прежде чем сообщать сестрам. Лодочный домик давал ей необходимое пространство, как физическое, так и эмоциональное. Без хаоса, создаваемого раньше книгами и безделушками отца, первый этаж стал более светлым и просторным, намного больше, чем ее квартира на Манхэттене. «Я бы покрасила стены в бледно-голубой, если бы осталась здесь», – подумала Триша. Раздался стук, за которым немедленно последовала влетевшая в дверь Мэгги.

– Ты ни за что не догадаешься, что я нашла на чердаке. В том старом сундуке, где я тогда обнаружила мамину юбку. Я посмотрела еще не все ящички, но смотри! Мамины тетради! Шесть штук. Все исписаны стихами! – Она с торжественным видом подняла тетради. – Мы с Тимом разбирались на чердаке, и там был этот сундук с несколькими классическими летними платьями от Лоры Эшли и этими великолепными стихами!

– Дай-ка мне взглянуть. – Триша взяла из рук Мэгги выцветшие черно-белые тетради. Она хотела почувствовать их на ощупь, подержать в руках работы своей матери. – Я не могу, я не могу… – То самообладание, которое Триша пыталась сохранить с того дня, как ответила на звонок Лизы на лестничной клетке, испарилось. Она вернула тетради Мэгги и начала рыдать.

– Триши? – Мэгги никогда не видела свою сестру в таком состоянии. Она не знала, что делать. – Что происходит? Может, воды? Выйти подышать?

Триша подняла палец. Ей нужна была минута, чтобы собраться с мыслями.

– В последней главе мемуаров… – еще один глубокий вдох, – …папа признался, что завидовал таланту мамы, ее дару. И его возмущало, что она могла писать с такой легкостью, не прибегая к алкоголю или темным сторонам характера. Что она могла сидеть и писать часами, создавая маленькие бриллианты – так он называл ее стихи. «Маленькие бриллианты». Перед смертью она передала ему папку со своими любимыми стихами, попросив опубликовать их, но в «Сломе» он признается, что очень сильно напился и был по-настоящему зол. Он был так зол, что даже сжег стихи.

– Ну что за дурацкое ребячество! Он сжег ее стихи вместо того, чтобы использовать свои связи и опубликовать их после смерти?

– Он утверждает, что именно это спровоцировало его депрессию. Не горе после ее смерти, а чувство вины. Мэгги, я не могу поверить, что ты нашла мамины стихи. Должно быть, она спрятала оригиналы в этом сундуке, а папе отдала копии.

– Нам всем понадобится поход к психологу, чтобы разобраться со всем этим. Групповая терапия.

– Я знаю. Это откровение до сих пор заставляет меня съеживаться. Я боялась рассказывать вам.

– Это бы выбило почву из-под ног Лизы, – согласилась Мэгги. – Я всегда думала, что мама вообще перестала писать, но это было не так. Она продолжала, а мы так никогда и не смогли это оценить.

Триша покачала головой.

– Зачем он это сделал? Неужели он считал, что сжигание стихов придаст ему образ литературного плохиша?

Мэгги знала причину. Это была та же профессиональная ревность, которая охватывала ее в прошлом. Она говорила много плохого о других художниках, вела себя так, будто не увидела ничего особенного, когда в действительности была поражена чьей-то работой. Однажды в колледже она не уничтожила, но спрятала картину другого студента, чтобы она не висела рядом с ее картиной во время выставки (картина была найдена лишь несколько недель спустя в шкафу на кафедре английской литературы), так что ей было понятно желание уничтожить конкурентов, в прямом смысле сжечь чужую работу. В этом плане Мэгги очень преуспела и догадывалась, что ее отец тоже, но решила ничего не говорить сестре, которая всю жизнь играла по правилам.

– Ты же знаешь папу, ему нравились широкие жесты. Возможно, он подумал, что из этого однажды получится хорошая история. Или он просто был в стельку пьян. Ему было тяжело после смерти мамы. Всем нам было тяжело.

– Это чудо, Мэгги! Я как будто снова могу дышать, – призналась Триша, листая одну из тетрадей. – Но все равно считаю, что нам нужна групповая терапия.

– Не думаю, что нам стоит рассказывать об этом Лизе. Ты же знаешь, как она боготворит его, несмотря ни на что.

– Знаю. Я удалю эту главу из мемуаров, прежде чем передам их в «Аллегорию». И мне плевать, что это поставит под угрозу целостность работы. То, что он сделал, полная жесть. Лиза никогда не должна об этом узнать.

– Не забудь предупредить Серену.

– Обязательно, – кивнула Триша, думая о том, что Серена точно оценит ее желание соблюдать осторожность. И скорее всего будет даже немного рада, что ее приняли в круг доверия Суини. – Кэп точно будет рад. Мне кажется, он чувствовал себя намного хуже, чем я. И это притом, что я была на дне.

– Он всегда был неравнодушен к маме. В некотором смысле, – сказала Мэгги, беря в руки одну из тетрадей. – Можно я оставлю их себе? Я сделаю всем копии. Но я чувствую долг перед мамой, что не понимала ее при жизни. Может, стихи помогут мне в этом. К тому же это я их нашла.

Мэгги, прибегнувшая к правовому аргументу «нашедший является владельцем», заставила Тришу улыбнуться.

– Но только давай не будем обращаться в районный копировальный салон, как ты это сделала со «Сломом»? Радж вернется и должным образом отсканирует их для последующих поколений, и после этого ты их заберешь, хорошо? Они особенные.

Триша нежно провела руками по обложке одной из тетрадок. Это вызвало воспоминание о матери в последний год ее жизни, сидящей в постели и пишущей что-то в этих знакомых черно-белых тетрадях, с накинутым на ее худые плечи розовым шерстяным шарфом. Почему никто из них не вспомнил эту деталь?

– Помнишь тот день, когда умер папа и я сказала, что как жаль, что мы не смогли поговорить с ним хотя бы еще один раз? Так вот, мы точно заслуживали спросить у него: «Какого черта, папа?»

– Аминь.

– Мне нужно присесть на секунду и почитать кое-что из стихов. Как в «Брось все и читай», – сказала Мэгги, вспоминая игру, в которую они детьми часто играли с матерью, когда на улице шел дождь. В разгар уборки или ссоры между сестрами Мэйв могла крикнуть: «Брось все и читай». Сестры тут же бросались на поиски ближайшей книги или журнала, и в течение следующих десяти минут в доме царила тишина.

Направляясь к небольшой узкой кухне, которую она оборудовала здесь совсем недавно, Триша спросила:

– Чашку чая к стихам?

– О да.

Триша открыла шкафчик, достала две кружки из колледжей Оберлин и Эвергрин и поставила их на поднос, который прихватила из главного дома. Она бросила пакетики с заваркой с яблоком и корицей и залила их кипятком. Пока чай настаивался, наполнила тарелку имбирным печеньем. Затем подошла с подносом к дивану и поставила его на потертый столик из сосны. «И мебель я бы тоже купила новую, – подумала она. – Аккуратную, классическую». Сестры сели по разные стороны дивана, и каждая открыла тетрадь, чтобы прочитать слова, написанные их матерью много лет назад, но теперь с гораздо большим пониманием, и обе чувствовали, что именно так в конце концов и должно было случиться.

После своего нервного срыва в галерее Лиза натурально провела неделю в кровати. Она отправила всем, кто стал свидетелем ее провала, дюжину сообщений, в которых объясняла свою усталость и благодарила за поддержку. Они, в свою очередь, отправили ей в групповой чат десятки смайликов с поцелуями в знак солидарности. Индивидуально же каждый из них вернулся с более личными словами. Кэт Райан несколько раз заходила поболтать и приносила гаспачо из помидоров с собственного огорода. Архитектор Коннор вернулся в город на работу, но дизайнер обуви Дэвид остался в Саутпорте и выполнял роль помощника, готовя еду, разнося чай и смотря «Нетфликс», пока Лиза восстанавливала силы.

– «Милый дом, Алабама» обладает целебными свойствами, – настаивал Дэвид, протягивая Лизе тарелку булочек и ягод. В брошюре похоронного бюро упоминалось, что эмоциональное истощение может быть побочным эффектом переживания горя, но Лиза понятия не имела, что оно будет настолько сильным. Подобную усталость она испытывала лишь в тот момент, когда была беременна близнецами. Такого рода усталость, когда ты буквально не можешь держать глаза открытыми. Она была благодарна тому, что Эмили и Дженни справляются с наплывом клиентов после мероприятия в галерее как настоящие профессионалы. «Выпишу им премию в конце лета», – подумала Лиза.

Слухи о Лизе и Уите уже начали просачиваться наружу, из-за чего на нее посыпались сообщения. Старые друзья из Саутпорта, знакомые мамочки из школы и спортивных секций, да даже ее парикмахер – все выразили поддержку и предложили помощь. Лиза чувствовала себя так, словно последние шесть месяцев, с момента смерти отца, находилась в полной отключке, и только сообщения с поддержкой напоминали ей, что она, цитируя Люси Уинтроп, «ценный член общества». Лиза предчувствовала, что следующий год станет годом огромных перемен. Для нее самой, для близнецов, для всех людей в ее жизни, которые были связаны с Уитом, как, например, ее свекровь. Сестры совсем скоро уедут, вернутся к своей привычной жизни в разных городах, и их общение сведется к эсэмэскам, звонкам и случайным визитам на выходные. Даже Серена вернется в Вашингтон и возобновит карьеру. Когда лето подойдет к концу, именно этот круг поддержки, который она создавала на протяжении многих лет вне своей семьи, поднимет ее на ноги и поможет двигаться дальше.

Она отвечала на каждое сообщение с поддержкой и непременно заканчивала следующими словами: «Я ценю ваше благоразумие в данной ситуации. Близнецы будут в лагере еще несколько недель. Мы бы хотели, чтобы они узнали обо всем лично от нас, нежели в случайно услышанном разговоре. Спасибо».

Если в прошлую субботу Лиза достигла дна, то уже к следующей пятнице она чувствовала себя сильнее. Она позвонила свекрови и сообщила, что придет на следующей неделе, чтобы установить картину, которую они купили. Лолли предложила ей остаться на ужин, где они могли, выражаясь ее словами, «хорошенько обсудить будущее». Лиза согласилась. Две женщины были на одной волне. Затем Лиза позвонила Уиту и сказала, что им нужно поговорить как можно быстрее.

После ее телефон вновь зазвонил. Это была Триша, созывающая семейное собрание. Ей нужно было поговорить со своими сестрами.

Три сестры Суини сидели на веранде, глядя на лужайку, лодочный домик, причал и воду. После смерти отца перед ними стоял огромный список дел. По большей части они завершили все то, что нужно было сделать: организовать поминки, найти мемуары, освободить дом и оставаться стойкими любой ценой. В первоначальный список даже не входил пункт «разобраться с Сереной», но каждая из них чувствовала, что, как единым фронтом, так и каждая по отдельности, они решили и эту проблему тоже. Триша принесла всем блокноты; ее был весь исписан. Она раздала сестрам ручки.

Лиза и Мэгги ждали, пока Триша заговорит – в конце концов, это же она созвала собрание. Сестры знали свои сильные и слабые стороны, и в юридических вопросах сцена отдавалась Трише. Если бы дело шло о планировании отпуска или ремонте дома – это была бы работа Лизы. Мэгги никогда не созывала собраний, но она хорошо разбиралась в закусках и напитках. Так, на столе стояла корзиночка с крендельками и кувшин чая со льдом, принесенные Мэгги.

– У меня для вас несколько новостей, после которых я хотела бы узнать ваши мысли касательно того, что делать с поместьем. Не стесняйтесь задавать вопросы в любое время, – начала Триша, укладывая как следует свой блокнот и ручку.

Мэгги и Лизу было не провести. Когда Триша входила в поток, они никогда не рискнули бы ее прервать. Она не верила в выражение «не бывает плохих вопросов». Она абсолютно точно знала, что они бывают. И сестры понимали, что действовать нужно осторожно.

– Я запишу свои, чтобы озвучить потом, – сказала Мэгги.

– Отлично, тогда поехали. Что касается «Слома», я дочитала его до конца. Мемуары очень хорошо написаны. Папа говорил Кэпу, что раскрыл в них всего себя, что не совсем так, но он действительно высказал много правды. Они не только будут продаваться, но и отдельные разделы будут цитироваться и обсуждаться повсюду – от «Рэддит» до «Вэнити Фэйр» и академических журналов.

С точки зрения того, как там изображена наша семья, книга очень тяжелая. У нашего отца были проблемы с понятием отцовства, и каждая из нас получила довольно грубую взбучку в последней главе книги. Серена упоминается, но не называется по имени. Вам необязательно это читать, но вы должны знать, что, когда книга выйдет, сказанное там может повлиять на ваши жизни как эффект домино. Но об этом позже. Мы с Кэпом передали рукопись издательству. Мы внесли несколько незначительных правок, которые показались нам оправданными, но в остальном это книга, полностью написанная нашим отцом.

– Спасибо, Триша, – поспешила сказать Мэгги, не давая Лизе спросить о том, что содержалось в отредактированных отрывках. – Я уверена, что вы все сделали безупречно.

Будь она на месте Триши, она бы не стала упоминать о внесенных правках, но Триша не умела врать в открытую.

– Ну что, двинемся дальше? – Лиза и Мэгги кивнули. – Мы уволили Лойс.

– Ура! Прощай, леди в скучной шляпке! – ликующе крикнула Мэгги.

– Мы расторгли договор с Лойс, но сначала нам пришлось пригрозить ей судебным иском. Оказывается, «леди в скучной шляпке» последние пять лет забирала в свой карман значительный процент с папиных гонораров. Вместо положенных пятнадцати она получала более тридцати процентов, вот почему прибыль резко сократилась. Она сразу же сдалась, когда мы показали ей собранные нами доказательства. Мы составили план выплат, чтобы возместить все украденные деньги, но я не уверена, что это когда-нибудь произойдет. Очевидно, Мэгги, она и правда вела двойную игру. Ужасный агент. Папа был одним из немногих оставшихся у нее клиентов, и ей необходимо было выжимать из него все, что она только могла, чтобы оплачивать квартиру, загородный дом и пластические операции.

– Это ужасно, но для меня неудивительно! У меня есть чуйка. О какой сумме идет речь? Не хочу показаться жадной, но на что мы можем рассчитывать?

– Разделив на троих, после вычета налогов, судебных издержек и доли Фрэнни, этого хватит, чтобы ежегодно выплачивать ипотеку на скромный домик в округе Личфилд, если кто-то захочет рассмотреть возможность покупки участка недалеко от Милл-Ривер. По крайней мере, так будет, если никто не поменяет список литературы в старших классах и колледже в течение следующих пяти лет.

– Бог ты мой. Я могу снять квартиру со своей студией йоги.

– Триша сказала «скромный домик», Мэгс, – напомнила ей Лиза.

– С этого момента мы с Кэпом берем все на себя. Кэп будет литературным исполнителем, принимающим решения касательно интеллектуальной собственности и любых будущих сделок, связанных с творчеством отца. Я буду помогать ему с юридической стороной. У нас теплые отношения, но вы ведь не сомневаетесь, что мы позаботимся о папиных интересах? Есть какие-нибудь вопросы касательно этой части?

Лиза и Мэгги покачали головами. Они обе почувствовали облегчение оттого, что Триша настолько погружена во все тонкости. Лиза вряд ли смогла бы сейчас заниматься еще одним юридическим вопросом, а Мэгги и вовсе не знала бы, с чего начать.

– С этой целью я на этой неделе слегка поисследовала рынок в свободное время. Я связалась с однокурсником, Чипом Дарнеллом, который работает агентом в модной фирме в Лос-Анджелесе, и мы долго обсуждали возможный интерес с точки зрения получения прав на экранизацию в кино и на телевидении. Он заверил меня, что предложения от продюсеров и актеров последуют незамедлительно, так как нужно ковать железо, пока горячо.

– Это такой эвфемизм для обозначения «недавно скончавшегося известного автора»? – спросила Мэгги.

– Да, можно и так сказать. По моей просьбе Чип обзвонил различные студии и разузнал по поводу интереса к мемуарам и вообще любым произведениям, принадлежащим Уильяму Суини, от статей до «Горького плода». Пока нет никаких официальных новостей, но отклик был положительный. Вы же помните, как папа всегда клялся, что никогда «не пойдет в Голливуд», но Кэп сказал, что недавно он поменял свои взгляды. Он попросил Кэпа поискать кого-нибудь, кто мог бы рассказать историю его жизни.

– Думаешь, Кэп говорил правду, а не придумал это, чтобы мы не чувствовали себя виноватыми? – Лиза, казалось, знала, в чем дело.

– И то, и другое. Небольшая оговорка – мы не заработаем на этом миллиардов, но хотя бы что-то да сможем отхватить, а работы получат вторую жизнь. К тому же мемуарами интересуется Лео.

– Леонардо Ди Каприо? На роль нашего отца? – Мэгги была в восторге.

– Есть вероятность, что он возьмет одну из ролей и сто процентов будет продюсером. У него на руках есть копия.

Лиза была настроена более скептически.

– По большей части меня все устраивает, но я точно не хочу видеть «Мою Мэйв» в качестве сериала на шесть серий с Джессикой Честейн в роли нашей мамы, хоть я и люблю Джессику Честейн. Эта книга была написана папой в попытке избавиться от чувства вины, которое он испытывал из-за того, как обращался с мамой, но преподнесена в оболочке гламурной версии своей супружеской верности. Я не вынесу, если эта ложь будет показана на экране. Уж точно не сейчас.

– Справедливо, – сказала Триша, делая пометки в своем блокноте.

– Если уж мы ставим условия, то я хочу оговорить, что Даррен никогда не станет режиссером чего-либо, связанного с папой. Я тоже не смогу этого вынести. Только представьте, как во время пресс-тура он будет рассказывать о наших отношениях. Какой кошмар. – Лиза и Триша были почти уверены, что Мэгги с радостью поучаствовала бы в развернувшейся драме, где ее бывший парень рассказывает о ней в интервью центральной газете, но решили промолчать.

– Принято.

– Как тебе все это удалось?

– Кэп. Люди уже много лет звонили Кэпу с предложениями, запрашивая права на экранизацию. Он вел список на случай, если, по его словам, наступит подходящее время. Сейчас это время пришло. В «Аллегории» сказали, что мемуары выйдут уже в декабре. Это будет ракета. – Сестры достаточно разбирались в издательском деле, чтобы знать, что «ракета» означает ускоренный процесс выпуска ради получения скорейшей даты публикации при большом тираже. Так же дело обстояло и с «Моей Мэйв». – Итак, мой вопрос заключается в том, насколько вас устраивает, если я буду использовать такого рода источники дохода? Есть ли еще какие-то возражения, кроме тех, что вы уже высказали? Честно говоря, не хотелось бы, чтобы это представляло какую-то проблему в будущем, но нас всех это затронет в равной степени.

– Насколько плоха книга? Я имею в виду, для нас? – спросила Лиза.

– Да. Можно краткое содержание, – добавила Мэгги.

– Есть там один фрагмент.

– Продолжай…

– Если в двух словах, – начала Триша, но помедлила. – …В общем, я – помешанный на контроле робот, Мэгги – недисциплинированная дилетантка, а Лиза раньше была потаскухой, а теперь слишком зажата, чтобы разрешить себе веселиться.

В тот момент, когда Триша произнесла эти слова вслух, сестры начали выть. Выглядело так, будто с них сняли чары. Затем Мэгги сказала:

– Как будто бы мы этого не знали! Класс!

– Он сказал о нас хоть что-нибудь хорошее?

– Он считал, что у нас красивые волосы. Он построил собственный нарратив вокруг парада в честь Дня святого Патрика и, конечно, перевернул его в свою сторону. Он разочаровал сам себя, позволив себе быть поглощенным жизнерадостной атмосферой Нью-Йорка. Кажется, именно это выражение он использовал – «жизнерадостная атмосфера», вместо «неистовая городская пьянка». И настаивал на том, что если бы он шел с нами по Мэдисон-авеню к центральному вокзалу, а не мама, то мы добрались бы дотуда в отличном настроении. Он бы превратил это в главное приключение нашей жизни, но лишил нас его, чтобы удовлетворить свою собственную жажду – так он назвал свои желания. Чушь собачья. Но он и правда упомянул, как красиво блестели наши волосы на ярком весеннем солнце.

– Иронично, что волосы достались нам от матери, – хмыкнула Мэгги.

– Учитывая, что нам все равно придется мириться с последствиями выхода книги, предлагаю продать права. Мы сможем слетать на побережье и встретиться с Лео? – спросила Лиза.

– Пожалуйста, не говори так, – посоветовала Мэгги. Возможно, ее пять лет жизни в Лос-Анджелесе могут оказаться кстати. – Знаешь, с кем мне хотелось бы встретиться? С кем угодно из актеров «Баффи».

– Или с Александром Скарсгардом.

Сестрам вскружило голову. Триша, верная себе, вернула их на землю.

– Думаю, мы должны отдавать себе отчет, что на это уйдет много времени, и мы сможем заработать какие-либо весомые деньги только в том случае, если что-то будет запущено в производство. Продажа остатков книг тоже пойдет на пользу. Мы уже наблюдаем последствия этого. С тех пор как папа умер, продажи резко возросли. Он был бы рад. Но да, мы обязательно должны встретиться с Александром Скарсгардом.

– Как думаешь, папа был бы зол на нас? – спросила Лиза, все еще стараясь угодить всем.

– Нет. Не думаю. Я воспринимаю это как компенсацию за мемуары и возможность для нас преодолеть некоторые проблемы, взвалившиеся на нас вместе с наследством. И если мы будем вовлечены в процесс, то сможем сами решать, кто лучше всего подаст материал и, в случае чего, всегда сможем отказаться. Передумать. Мне кажется, что папина работа может уйти на второй план, если мы снова не придадим ей актуальности.

– Только взгляните на нее, «лучше подаст материал». Это тебе так сказал твой друг-агент? – хихикнула Мэгги.

– Да, это прямая цитата. Честно говоря, мне кажется, что папа поэтому написал свои мемуары именно в таком ключе. Сексуальном, честном, это что-то абсолютно новое и должно стать провокационным. И потом, он же специально сказал, что они будут опубликованы только после его смерти. Кино, фильмы, телевидение – это один из способов удержать Уильяма Суини в центре внимания, где ему нравилось находиться. Думаю, что таким странным способом мы исполним его желания.

– Мы тебе доверяем, Триша, – сказала Лиза. – Ты уверена, что хочешь взяться за это? Я ничего не смыслю в такого рода сделках, да и следующий год будет для меня тяжелым.

– Более чем. Я чувствую, что это мой долг.

– Я помогу, если нужно, – вставила Мэгги. Триша и Лиза переглянулись, пытаясь скрыть свое замешательство по поводу того, чем может «помочь» Мэгги в вопросах переговоров о правах на фильм. Она тут же заметила это. – Опять же, я единственная, кто вообще-то жил в Голливуде.

– Спасибо. Ты права, Мэгги. Если нам понадобятся рекомендации по выбору отличного бара, мы в первую очередь обратимся к тебе.

– Очень смешно. Обхохочешься, – надулась Мэгги без толики удивления.

– А если серьезно, мы можем обсудить все варианты с каждой из вас, когда вы будете готовы. Мне хочется, чтобы вы обе сошлись на том, какое решение более оптимально для вас. Худшим исходом будет, если одна сестра подаст в суд на другую. Давайте сойдемся хотя бы на этом.

– Я могу отсудить у вас деньги? – спросила Мэгги.

– Нет. Это касается лишь управления, что само по себе не имеет никакой денежной ценности, если действовать неправильно, – ответила Триша.

– Тогда забудь об этом.

– Хорошо, и еще один важный пункт на повестке дня, – сказала Триша, а затем достала телефон, чтобы отправить короткое сообщение. – У Серены есть кое-какие новости, которыми она хочет поделиться.

– А можно я буду первой? Я все это время размышляла о недвижимом имуществе, – объявила Лиза к удивлению сестер.

– Собираешься превратить свой дом в отель типа «ночлег и завтрак», чтобы каждую неделю инструктировать новых людей, как пользоваться душем? – спросила Мэгги, в то время как Триша фыркнула.

– Прекрати.

– Ты заслужила.

– Я не хочу продавать Уиллоу-Лейн. Я хочу продать свой дом и переехать в Уиллоу-Лейн, – уверенным голосом заявила Лиза.

– Ты серьезно? – одновременно сказали Мэгги и Триша. Они были шокированы. Дом Лизы был идеален во всех отношениях: историческое здание, современный интерьер, настоящая достопримечательность. – Ты уверена в этом?

– Мне больно даже думать о том, что это место снесут ради какого-то огромного вычурного особняка с домашним кинотеатром и подогреваемыми сиденьями для унитазов. Я не могу этого допустить. Не из-за папы, а скорее из-за мамы. Она превратила этот дом в место счастья для нас, и теперь мы понимаем, насколько это было нелегко. Это место особенное. Посмотрите вокруг. Я знаю, что вы с Кэпом говорили, что мы не должны идти на поводу у эмоций, что это наш основной капитал. Но я не могу так просто все это оставить.

– Теперь, когда мы отдали рукопись, часть финансового давления с нас снята. Но это все равно большой труд, Лиза. Ты же помнишь, как тебе нравился твой дом на Уэствей?

– Мне нравилось то, что символизировал этот дом. А теперь грош ему цена. Вчера я разговаривала с Уитом. С разрешения моего адвоката, так что не переживай, Триша. Мы начинаем двигаться к расторжению брака и разделу имущества. Уит признался, что изначально не собирался возвращаться в Саутпорт, но он чересчур трусливая задница, чтобы сказать об этом собственным родителям, поэтому он рассказал нескольким друзьям, предполагая, что новость просочится в массы, что и произошло. Это «временное расставание» было лишь уловкой, чтобы выиграть время. Он надеялся, что его мама узнает обо всем по слухам. Все это было сделано лишь для того, чтобы сохранить лицо перед ней, а не ради меня и детей. Он был больше обеспокоен чувствами своей матери, чем моими, – этим все сказано, не так ли?

– Я не подумала об Уите, – сказала Триша, качая головой.

– Я тоже. Но его чувство вины может сыграть нам на руку. Мой адвокат готова ухватиться за это, чтобы извлечь выгоду для условий договора. Мне показалось, что Уит вздохнул с облегчением, когда узнал, что я хочу продать дом. И когда я сказала ему, что не хочу, чтобы дети отправились в частную школу, а лучше в старших классах находились поближе к дому, чтобы не прибегать к самолечению, злоупотребляя лекарствами от СДВГ или пропуская занятия, чтобы справиться с потрясением, вызванным разводом родителей, он согласился. Мистер Сент-Полс сказал, что ему даже нравится идея о том, чтобы его дети ходили в среднюю школу Фэрфилда. Государственную школу!

– Похоже, Уит просто старается снизить свои расходы, учитывая, что у него на попечении теперь две семьи, – хмыкнула Триша, более цинично относившаяся к Уиту, чем Лиза.

– Конечно, мне нужно обсудить это с Виви и Фитцем. Но мне кажется, они будут рады жить здесь. Это станет нашим приключением. И я буду стараться относиться ко всему более спокойно. Может, даже позволю им есть сидя на диване в моем присутствии. Я не знаю, как будет составлена сделка, но я могу выкупить ваши доли, не сразу, но со временем. И нужно будет придумать что-то с Сереной. Может, ты сможешь помочь мне со сделкой, Триша.

– Это открывает несколько интересных возможностей для нас с Сереной. Я обдумаю твое предложение. Но тебе необязательно выкупать мою долю, – сказала Триша. – Я думала о лодочном домике, о том, как сильно мне бы хотелось иметь подобное местечко в своем распоряжении и как сложно было бы найти что-то похожее – маленькое, уютное место на воде, с причалом и выходом на пляж – менее чем за миллион долларов. Я останусь совладельцем, если смогу забрать себе лодочный домик. Как тебе такое предложение?

– Это было бы здорово. Я буду рада видеть тебя здесь чаще. Ты планируешь остаться насовсем? Или приезжать только по выходным?

– По выходным после Дня труда. Мне ведь в какой-то момент все же придется вернуться к работе. Но, знаешь, это отличное место между Манхэттеном и Нью-Хейвеном. – Триша посмотрела на Мэгги, которая визжала как десятиклассница. – Не издавай таких звуков.

– И я, и близнецы будем рады, – улыбнулась Лиза. – К тому же тогда у меня останется немного денег на небольшой ремонт, совсем небольшой! Обновлю ванные комнаты, покрашу стены. На кухню я не собираюсь тратить ни цента. – Триша и Мэгги не купились на последнее замечание.

– Что ж, хорошо, я возьму деньги, – объявила Мэгги, не вызвав ни у кого удивления. – До тех пор я все еще могу пользоваться комнатой для гостей.

Сестры обсудили необходимые шаги – экспертную оценку, долговую нагрузку, распределение долей, выкуп доли Мэгги, – что побудило Мэгги добавить:

– Я не понимаю, что означают все эти слова. Просто надеюсь, что вы меня не обманете.

– Всем привет. – Серена отодвинула ширму и вышла на веранду. Она была в коротком платье и босоножках, подчеркивающих ее длинные загорелые ноги. Она двигалась спокойно и уверенно, что разительно отличалось от языка ее тела в момент первой встречи в офисе Кэпа. В руках она держала бутылку вина и четыре бокала, которые прихватила с барной стойки. – Как у всех дела?

– Ты пряталась на кухне, что ли? Как ты приехала так быстро?

– Я ждала эсэмэс от Триши, сидя в машине. А досюда ехать не так долго.

Лиза переводила взгляд с Триши на Серену.

– За вами двумя глаз да глаз.

– Подожди, пока не услышишь новость Серены, – сказала Триша, затем повернулась к Серене и намекнула: – У нас для тебя тоже есть предложение.

Серена открыла бутылку и разлила вино по четырем бокалам. Каждая из сестер взяла по бокалу и подняла его вверх. Мэгги была той, кто произнес нужные слова:

– За нас.

Лиза встала рано: ей нужно было закончить несколько дел до того, как в Уиллоу-Лейн прибудут гости. На протяжении прошлых лет ее целью было выполнить практически сто процентов задач из списка до того, как индейку надо будет доставать из духовки, чтобы члены ее семьи были одновременно поражены и слегка деморализованы ее способностями и производительностью. В этом году все, связанное с Днем благодарения, казалось другим. Обстановка, еда, дресс-код и лица за столом.

«День благодарения 2.0» – так Лиза называла его в своих имейлах гостям, далеко не таких подробных и требовательных, как в прошлые годы. «Этот День благодарения – время начала новых традиций, – подумала Лиза, – но это все еще День благодарения. Я не позволю, чтобы весь праздник свелся к бумажным салфеткам и покупной индейке из “Хоул Фудс”».

Виви и Фитц еще спали наверху или, по крайней мере, находились под одеялами в своих комнатах, листая социальные сети на телефонах. Рассказав близнецам о своем расставании, Лиза и Уит отвели их в «Эппл Стор», чтобы каждый смог выбрать себе новый телефон. Это был дешевый способ смягчить удар, нанесенный разводом родителей, но Лиза смирилась с тем, что определенный процент современного воспитания заключается во взаимовыгодном обмене. Она также чувствовала, что вполне хорошо справилась с эмоциональной частью отголосков этого потрясения и сблизилась с Виви и Фитцем, как никогда раньше. Отсутствие мужа или отца, о котором нужно заботиться, освободило время Лизы и ее мысли. Не то чтобы воспитывать детей в одиночку было легко, но она вспомнила обвинение Уита в том, что она безостановочно о чем-то переживала на протяжении пятнадцати лет. Она потратила огромное количество энергии, заботясь о других людях и формируя в их глазах хорошее представление о себе. Переехав в Уиллоу-Лейн, она ограничила круг своей заботы лишь Виви, Фитцем и собой. «Другие люди» в ее жизни вполне могли справиться сами.

Теперь в доме стали больше готовить, больше проводить времени на кухне с детьми, больше играть в «Монополию» после ужина и меньше заниматься «полезными для резюме» активностями, которые раньше составляли большую часть семейного графика. В последнее время у детей начали проявляться признаки подросткового бунта. Виви объявила, что она теперь веган, что Лиза сочла наиболее приемлемой формой самоистязания, а Фитц ясно дал понять, что покупка машины на его шестнадцатилетие сможет отлично компенсировать развод. Лиза и Уит согласились. Оценки Фитца по математике испортились, а Виви еле-еле справлялась с испанским, но вместо того, чтобы кинуться к дорогущим репетиторам, Лиза отдала их на дополнительные занятия в учебном центре при школе. Одна из матерей выразила обеспокоенность тем, что дети Лизы не посещали занятия по подготовке к экзаменам по субботам, как все остальные ученики, сказав:

– Эти тесты сами себя не сдадут. Надеюсь, Виви и Фитц не лишат таким образом себя возможности поступить в первоклассные частные школы или колледжи. Никто не захочет платить такие деньги за образование в заведениях второго эшелона.

Лиза вспомнила, как во время дневных прогулок под парусом дедушка учил Виви и Фитца быть внимательными читателями, проводя параллели между литературой и жизнью, и рассказывать истории, у которых есть начало, середина и кульминация. Лиза ответила:

– Я уверена, что у моих детей все будет в порядке, и неважно, где они окажутся.

Дом на Уэствей был быстро продан на торгах. Ее агент поставил хорошую цену, чтобы привлечь множество желающих. Новые владельцы, переехавшие из Южной Калифорнии, даже предложили выкупить мебель и картины, объясняя это так:

– Вся наша современная мебель середины века совсем не подходит для этой части света.

Это сделало переезд плавным и менее печальным, так как новая семья переедет в дом, который Лиза с таким трудом пыталась превратить в родной.

Лиза позиционировала переезд в Уиллоу-Лейн как приключение, и Виви, в частности, очень понравилось выбирать краску для своей новой комнаты, слоняться с мамой по мебельным магазинам и покупать дешевые забавные лампы для столовой. Лиза рассказала Виви об эстетике «потертого шика» до того, как он пришел в моду, которой придерживалась Мэйв, и Виви сразу же поняла концепцию бабушки, которую никогда не встречала. Однажды Лолли, которая при разводе выбрала сторону Лизы и близнецов, а не собственного сына, в котором была «крайне разочарована», забежала к ним передать яблочное варенье и маффины, и Лиза услышала, как Виви сказала ей:

– У моей бабушки Мэйв были такие штуки под названием «чехлы». Мы купим несколько для наших диванов.

Фитц был слишком занят собственным взрослением, чтобы заботиться о чем-то, кроме следующего приема пищи. Он резко вырос, прибавив пять дюймов в росте за лето, так что из-за такого скачка у него на спине появились растяжки. Он ел четыре-пять раз в день и отказывался принимать душ, но Лиза старалась дать ему свободу. Он, конечно, скучал по отцу, и она знала, что в дальнейшем это может иметь большие последствия, но сейчас она предпочитала Большую любовь вместо Большого беспокойства. Ее девизом стало «прекратить ворчать». Ей казалось, что большая часть разговоров с детьми последние десять лет сводилась к придиркам по поводу выполнения домашних заданий, посещения репетиторов или занятий танцами и мытья посуды. Ей хотелось избавиться от образа жизни постоянно нудящей матери; по крайней мере, так советовал ее психотерапевт. Молчание давалось ей сложно, но Лиза старалась. Пока что Виви и Фитц отлично справлялись.

Помогло и то, что Джулия Ритц вернулась в Уиллоу-Лейн, выходя на работу три дня в неделю, чтобы помогать семье и приглядывать за близнецами, пока Лиза находилась в галерее. На самом деле она никогда и не собиралась искать другую работу – слишком много усилий требовалось, чтобы привыкнуть к новой семье и новому составу «сумасшедших белых людей», как она объясняла собственным сыновьям. Она была счастлива вернуться к Суини. Ее присутствие стало для Лизы вроде утяжеленного одеяла, успокаивающего и снимающего стресс. Два выходных дня Джулии на неделе забрала себе Лолли, хотя у нее дома даже подушки всегда лежали на своем месте. Но она чувствовала, что это меньшее, что она может сделать, чтобы загладить вину за поведение своего сына. Со своей стороны, Джулия любила проводить тихие послеобеденные часы, гладя простыни и платочки миссис Лолли или бегая в «Стоп энд Шоп» за обезжиренным молоком.

Уит прилетал домой на выходные дважды в месяц. До того, как Лиза с детьми переехали в Уиллоу-Лейн, он жил в гостевой комнате на Уэствей, и двум взрослым людям приходилось свыкаться с экстремальными условиями проживания, демонстрируя свои лучшие качества перед семьей и друзьями. Лиза хотела спокойного развода, но знала, что нормализации отношений с Уитом придется подождать до подписания всех документов, так как они все еще вели переговоры по поводу опеки. Большую часть выходных она проводила в галерее, в то время как Уит возил детей на занятия спортом, танцы или дни рождения. Но как только Лиза с детьми переехали в дом на Уиллоу-Лейн, более маленький, где к тому же Уит никогда не чувствовал себя комфортно, он снял скромную квартиру неподалеку вместо того, чтобы заселиться в комнату для гостей. Дети не горели желанием ночевать у него, но это избавило Уита от необходимости жить с родителями.

Лиза закончила накрывать стол в столовой. При переезде в Уиллоу-Лейн единственным, ради чего она дала слабину, был красивый новый длинный обеденный стол из черного дуба, за которым на парных скамейках могли разместиться двенадцать человек. Она провела руками по гладкому дереву. Стол был украшен простой льняной скатертью, старое полированное серебро она заменила на повседневные столовые приборы, а льняные салфетки выбрала тыквенного цвета вместо традиционных белых. Лолли принесла Лизе несколько красивых невысоких букетов паслена в оловянных вазочках и пакетик спрессованнных осенних листьев разной формы, чтобы та разбросала их по столу. Результат порадовал Лизу.

Она уже было собиралась разложить карточки с именами рядом с тарелками, но остановила себя. В этом году это может сделать кое-кто другой.

– Приветик, а вот и мы.

– Вы что-то рано.

– Тим хотел убедиться, что гриль готов к использованию и что у него будет достаточно времени, чтобы приготовить индейку. Ты выглядишь великолепно. Что ты сделала с волосами? Мне очень нравится. – Руки Мэгги были заняты пирогом и сидром, но она все равно обняла Лизу. Она протянула Фитцу пирог со словами: – Это моя первая попытка самостоятельно приготовить яблочный пирог с нуля. Очень надеюсь, что тебе понравится, Фитц.

– Обязательно, тетя Мэгги. Можно кусочек прямо сейчас? Я умираю с голоду.

Мэгги посмотрела на Лизу. К ее огромному удивлению, та кивнула.

– Конечно, но только не весь. И налей молока. Дольше не захочешь есть.

– Виви, а это для тебя. Я посещаю мастер-класс по изготовлению ювелирных изделий в Художественном пространстве в Милл-Ривер. Там преподает суперталантливый дизайнер из Бруклина. Полный отстой? Или ты бы такое носила? – Она вручила племяннице, которая была похожа на мини-Лизу в своих узких джинсах и темно-синем свитере с V-образным вырезом, овальный браслет из серебряной проволоки с крошечными турмалиновыми бусинами. Он был достаточно маленьким, чтобы аккуратно расположиться на тонком запястье Виви, но выглядел эффектно.

– Он чудесен, тетя Мэгги. Ты могла бы продать миллион таких на ярмарке в моей школе.

– Это потому, что у тебя богатенькие друзья, которые могут позволить себе полудрагоценные камни, – подмигнула Мэгги и повернулась к Лизе. – Значит, она все-таки будет учиться в модной частной школе?

– Возможно, но никто из них точно не поедет в интернат. Фитц вообще хочет другого. Он мечтает поехать куда-нибудь, где, цитирую, есть настоящая футбольная команда.

– В Иезуитский колледж?

– Если поступит.

– Фитци! Виви! Медвежонок, сюда. А где Джек? – Тим тут же начал орать во все горло, едва прибыв на Уиллоу-Лейн. Он стал любимцем близнецов, что-то между крутым старшим братом и веселым дядей. Собаки тоже его обожали. Даже Лиза была вынуждена признаться Мэгги, что Тим скрашивал каждое мероприятие, сглаживая резкие углы «правильности» и «пристойности», которые сложились в семье Суини за эти годы. Его стремление готовить все на гриле расширило их праздничное меню. В этом году птицу тоже готовили так. – С Днем благодарения, Лиза. – Он быстро обнял ее и кинул ящик с пивом рядом с баром. – Потом положу остужаться. Так, ребята, мне нужна помощь в разгрузке грузовика и подготовке гриля. Кто со мной?

Близнецы, которые обычно жаловались на то, что им приходится самим наливать молоко в хлопья, вскочили, чтобы помочь Тиму.

Мэгги подождала, пока они уйдут.

– Я смотрю, новый стол подоспел как раз ко Дню благодарения. Спецзаказ?

– Прекрати.

– Грэй проделал отличную работу.

– Да.

– И?

– Слишком рано говорить о чем-то серьезном. А город и без того маленький.

– Но вы же виделись, верно?

– Пару раз.

– Правильно ли я понимаю, что ты снизошла до того, чтобы продавать посуду в своей галерее?

– Он рассказал тебе об этом?

– О да. – Мэгги наслаждалась воспоминанием.

– Давай не будем заново обсуждать мои отношения с… – Лиза сделала паузу, не зная, как описать ту роль, которую Грэй теперь играл в ее жизни. Как только лето закончилось и дети вернулись в школу, Лиза обнаружила, что мыслями постоянно возвращается к Грэю. Она задавалась вопросом, было ли это только потому, что ее пугала мысль начинать отношения с кем-то новым, а он был уже близок и знаком, но после того, как однажды вечером они случайно встретились в кино, а затем выпили по чашке кофе, она поняла, что отнюдь не недостаток воображения делал Грэя столь привлекательным в ее глазах, а он сам. Он был полон энергии: интеллектуальной, физической, эмоциональной, и теперь мог делиться этим с Лизой, стоило ей захотеть. Каждый раз, когда он в конце дня приходил в галерею или открывал перед ней дверь своего дома, ей казалось, что она молодела на несколько лет. Она вновь чувствовала волнение, жажду приключений. – Пока будем просто называть его Грэем.

– Не твоим бойфрендом?

– Лет через пять, когда близнецы поступят в университет, я смогу начать ходить на свидания, что бы это ни значило в наше время. А до тех пор я бы хотела ограничиться этим. – Касательно Уита Лиза придерживалась схожих стандартов. Она не хотела, чтобы Саванна, его «коллега по работе», начала ездить вместе с Уитом и детьми на каникулы, в конце дня уходя с ним в спальню. Лиза считала, что подросткам будет неприятно это видеть, и сама старалась соблюдать те же правила. Ее адвокат Мишель настаивала во время переговоров: «Никаких ночных гостей, пока близнецам не исполнится восемнадцать». И если Уита устраивало это ограничение, то Лиза была почти уверена, что Саванна, которой, судя по ее профилю на «ЛинкдИн» было около тридцати двух, не будет рада такому раскладу, учитывая, что ее биологические часики тикают.

– Пять лет! Зачем тратить впустую то, что осталось от твоих тридцати?

Лиза мысленно вернулась к прошлой субботе, которую она провела в доме у Грэя. Близнецы были на ночевках, так что они с Грэем могли довольствоваться двенадцатью часами наедине. Она вспомнила о том, как он уделял внимание каждому сантиметру ее тела. «Я не трачу остаток своих тридцати впустую», – подумала Лиза. Но она знала, что физическое возбуждение отчасти вызвано тем, что их отношения не предназначались для лишних глаз. Секретность опьяняла.

– Ты больше не вытянешь из меня никаких подробностей.

– Он придет сегодня?

– Нет-нет. Должно пройти немало времени, прежде чем мы сделаем наши отношения публичными. Если это вообще когда-либо произойдет. – Лиза и Мэгги отправились на кухню. – Думаешь, сегодняшний день не будет и без того довольно странным?

– Он будет потрясным. Мы создаем новые правила. Мы ломаем устои современного общества и формируем наши собственные представления о любви и семье, – сказала Мэгги, в ее голосе слышались нотки цинизма.

– Надеюсь, ты права, и наш социологический эксперимент окупится.

– Нам нечего терять, – заявила Мэгги, хотя Триша предупредила их всех, что им определенно есть что терять, если новость вызовет не ту реакцию, которую они ожидали. – Кстати, я захватила с собой два готовых заказа и четыре картины маслом для гостевой ванной, которые ты хотела.

– Четыре! Вот это да. Их точно купят на выходных. Я серьезно. Они как чулки, которые любят вешать в Саутпорте. Идеальные рождественские подарки. Ты отлично поработала, Мэгс.

– И я принесла несколько набросков для поэтического проекта, над которым работаю. Можешь взглянуть после ужина.

Мэгги и Лиза вынашивали план публикации найденных стихов матери ограниченным тиражом вместе с рисунками, созданными Мэгги. Стихи были посвящены семейной жизни, в них упоминались такие простые предметы, как кофейные чашки, а также давалось много комментариев о матерях, сестрах и дочерях. Но язык был ярким, образным, наполненным цветом и природными элементами, такими, как вода и земля. Это вдохновило Мэгги. Лиза была рада курировать проект совместно с первоклассной художественной прессой. Планировалось, что он получит название «Уиллоу-Лейн». Помимо этого, издадут и менее дорогую версию, чтобы стихи Мэйв Суини были доступны всем. Вырученные средства пойдут на финансирование мастер-классов по поэзии в местных школах и на библиотечную программу «Местные поэты».

Поначалу Мэгги не была в восторге от идеи с благотворительностью, но Лиза убедила ее в необходимости этого, объяснив, что благодаря книге повысится ценность ее оригинальных работ. Закончила она свою тираду воззванием к чувству вины:

– Мама бы очень этого хотела.

Мэгги согласилась, хотя благотворительность ее не особо-то занимала.

Лиза посмотрела на часы и начала ходить по кухне, обращая внимание на все детали. Ей недолго удавалось сохранять беззаботность. Требовалось загрузить себя работой. Она обязательно вникнет в творчество Мэгги чуть позже.

– Мне не терпится увидеть, что же там получилось. Я так рада видеть тебя такой счастливой и продуктивной.

Сестры начали вместе наводить порядок на кухне.

– Сама не верю, что говорю это, но у меня действительно все хорошо. Я счастлива там, в Милл-Ривер. Признаюсь, поначалу мне все это не нравилось, но после лета, проведенного здесь, несмотря на то, что было здорово провести так много времени вместе, я нуждалась в месте с большим количеством возможностей и меньшим количеством истории. А Тим и его братья думают, что к Новому году уже смогут открыть пивную. Все складывается отлично.

Бабушка Тима, королева колбасы Западного Коннектикута и Южного Массачусетса, умерла двадцать лет назад и создала трастовый фонд для четырех братьев Яблонски – ныне банкира, юриста, подрядчика и повара/любителя пива. Спустя два десятилетия братья наконец-то получили доступ к деньгам и оперативно выкупили старое зернохранилище в историческом районе со всевозможными перспективами развития. Так родилась компания «Пивоварение Милл-Ривер», в которой Тим и старший брат Тэдди выступали в качестве подрядчиков, руководивших повседневной деятельностью. Тим назвал пиво в честь Мэгги «Безумная Мэгги». Они планировали устраивать и «Тако вторники» от Тима. Узнав об этой новости, Лиза сказала: «Я и не думала, что у людей по фамилии Яблонски могут быть трастовые фонды».

– А почему Триша опаздывает? Она ведь не на работе?

– Нет. Они с Раджем участвуют в «индюшачьих бегах».

– Бедный Радж. – Ежегодные пятикилометровые марафоны проводились в Саутпорте уже на протяжении сорока лет и были традицией Дня благодарения. За эти годы, начиная с двенадцати лет, Триша пять раз поднималась на пьедестал почета в разных возрастных категориях. Она участвовала в бегах для того, чтобы выиграть, а не чтобы сжечь калории и потом съесть больше пирога.

– Точно. Он не понимает, во что ввязался.

Мэгги приготовила себе чашку чая, как делала уже тысячи раз.

– Тебе грустно? Первый День благодарения без папы?

– Да. Этот праздник заставляет меня думать о них обоих, о маме и папе. – Когда Мэйв была здорова, Дни благодарения праздновались с размахом, все члены семьи, друзья и аспиранты приходили с сувенирами и желанием поиграть в тач-регби. Вина, конечно, тоже было много. После ужина устраивалось шоу талантов, в котором было все – от жутких магических трюков до поэтических вечеров. Уходили целые выходные, чтобы привести дом в порядок.

– Меня тоже. – Мэгги наблюдала за тем, как Лиза ходит по кухне; старые шкафчики из клена и коричневые столешницы недавно были покрашены в белый цвет в ходе того, что Лиза назвала «завершающим штрихом, а не ремонтом». Она достала сервировочные тарелки и поставила в ряд, приготовив их под гарниры. Мэгги, в отличие от Лизы, разложила бы блюда по тарелкам за пять минут до начала ужина. Теперь ей тоже пора было начать обращать внимание на те мелкие детали, на которые обращала внимание Лиза. – Знаешь что? Я беременна.

– Победа! – Триша вошла на кухню с поднятыми руками. За ней следовал Радж, напевая мелодию с Олимпийских игр. Он гордился своей девушкой. – Первое место в категории женщин от тридцати до тридцати восьми. После пятилетней передышки я снова на вершине. Хорошо быть самой молодой в новой возрастной группе.

– Так вот почему ты решила сюда переехать? Чтобы выиграть «индюшачьи бега»? – спросила Мэгги.

– Сто процентов. Кому нужно партнерство в крупной нью-йоркской юридической фирме? Я теперь трехкратный чемпион «индюшачьих бегов».

– Могу подтвердить, что она тайно тренировалась. Думаю, мое отличное поддержание темпа имело значение, по крайней мере, первые пять сотен футов, пока она не оставила меня позади, – проболтался Радж, и Триша притворилась обиженной. До сих пор единственное, что хоть как-то походило на настоящую ссору между Раджем и Тришей, были их споры из-за того, кто является лучшим Доктором Кто. Казалось, что они находились в романтическом пузыре, в который не могла проникнуть никакая дисгармония.

Возможно, причиной этому было то, что Триша выглядела и чувствовала себя совсем другим человеком, нежели шесть месяцев назад, когда ответила на звонок от Лизы на лестничной клетке офиса на Манхэттене. После Дня труда Триша на две недели вернулась в «Кингсли, Максвелл и Трауб», где тут же почувствовала, как радость час за часом покидает ее тело. Она огрызалась на незнакомцев, мало общалась с сестрами по телефону, а летний загар снова приобрел цвет, который можно было описать только как «слякоть в центре города». Когда Кэп предложил ей заменить его в «Ричардсон и Бликс», теперь называющемся «Ричардсон, Суини и Бликс», Триша поняла, что это будет правильным решением. Да, денег и высокопоставленных клиентов будет меньше, хотя среди клиентуры Кэпа встречалось и несколько неожиданных имен, выделенных жирным шрифтом, но темп жизни и место заманили ее обратно в Саутпорт. Она не хотела жить на Манхэттене без регулярного плавания под парусом, бега и, конечно, Раджа. Она бы никогда не подумала, что будет так довольна работой в небольшой фирме в своем родном городе, занимаясь всем, чем только можно – от завещаний и доверенностей до недвижимости. Лодочный домик стал вишенкой на торте.

Когда Триша увидела лица сестер, ей стало ясно, что произошло что-то серьезное.

– Радж, не хочешь сходить помочь Тиму?

– Да, точно. Намек понят. Увидимся позже, – официально попрощался Радж, слегка поклонившись, и вышел через новые французские двери, которые Лиза установила на кухне, чтобы немного «расширить пространство». Вид на задний двор и воду действительно способствовал этому.

– Что случилось?

Как только Радж оказался вне пределов слышимости, Мэгги объявила:

– У меня будет ребенок. От Тима.

– Это так здорово. Я рада за вас обоих. – Триша крепко обняла Мэгги, после чего отстранилась. – Ты сама-то рада?

– Да. Конечно. Это было запланировано! Я все спланировала.

– Правда? – Трише пришлось задать этот вопрос, так как обычно Мэгги никогда ничего не планировала наперед.

– Да. Проведя лето здесь, я поняла, что пришло время создать собственную семью. Мне понравилось, что я вновь стала частью чего-то большого. Я так долго была вдали от вас, что совсем забыла, насколько это особенное ощущение. Находиться здесь, когда близнецы вернулись домой из лагеря, и помогать Лизе приводить дом в порядок. Мне понравилось быть частью этого, и Тиму тоже. Мы очень переживаем, но мы счастливы, очень счастливы.

Август в Уиллоу-Лейн действительно был похож на семейный лагерь. Как только было решено, что Лиза переедет обратно в дом их детства, начались ремонтные работы. Тим выступал в роли разнорабочего/маляра/повара, выполняя разные мелкие задачи, такие как замена дверей, которые заедали уже на протяжении двадцати лет, и приготовление тако на ужин несколько раз в неделю. Мэгги рисовала картины и красила стены под четким руководством Лизы. Триша, все еще находившаяся в отпуске от своей настоящей работы, изо всех сил старалась пристроить «Слом» в Голливуде и произвести впечатление на Лео, когда тот настоял на том, чтобы приехать к ним, а не наоборот, так как хотел посмотреть место, где жил и работал Уильям Суини. Серена приходила к ним почти каждый день после работы над книгой, чтобы поплавать и поужинать. Лолли заглядывала несколько раз в неделю по утрам, чтобы выгулять собак вместе с Лизой и поиграть в «Скрэббл» с внуками за кухонным столом.

Близнецы проводили много времени дома, так как Лиза полностью отказалась от того, чтобы забивать их летнее расписание. У них не было никаких обязательных турниров по теннису или занятий математикой. Они ходили под парусом с Тришей и читали книги из списка летнего чтения с Сереной, которая, к их большому удовольствию, скачала их в аудиоформате. Они втроем слушали их, параллельно играя на пляже. Фитц тусовался с Тимом, учась забивать гвозди, пользоваться уровнем и вкручивать лампочки. Виви проводила часы напролет в студии с Мэгги, работая над коллекцией подставок для растений в стиле макраме, которые отличались своей изысканностью.

– Обязательно возьму несколько в галерею, посмотрим, как они будут продаваться, – сказала Лиза, ссылаясь на свой внезапный интерес к предметам домашнего обихода. Все это возродило веру сестер в семью, в особенности в глазах Мэгги.

Лиза и Триша выполнили свою сестринскую обязанность и задали все нужные вопросы касательно ее здоровья («тошноты нет, но она устала и хочет красного мяса»), сроков (девять недель) и пола ребенка («Тим не хочет знать наперед. Он сказал, что это все равно что смотреть последние десять минут фильма, перед тем как включить его сначала. И я с ним согласна»). Затем Триша спросила то, что должна была спросить:

– Ты сможешь принимать антидепрессанты без вреда для плода?

– Да, я продолжу их принимать. У меня отличный психотерапевт в Милл-Ривер, я хорошо питаюсь и не пью. Я вернулась к занятиям йогой, которая стала важной частью процесса моего выздоровления. Мне сейчас намного лучше, во всех отношениях. Я хочу стать хорошей матерью.

– И у тебя обязательно все получится.

– А Тим готов стать отцом? Он еще так молод.

– Ему исполнилось двадцать семь. Не так уж он и молод. К тому же он из большой семьи, у него много племянников и племянниц. Так что он готов. – Мэгги знала, что сестры хотели получить какое-то разъяснение или заверение в том, что Тим и ребенок изменят ее жизнь к лучшему. В прошлом она скорее всего закрылась бы в себе и яростно защищала свое решение, вместо того чтобы объяснить его, но прошедший год ее изменил. – Тим очень добр ко мне. У него золотые руки, и он не витает в облаках. Он заботится обо всем необходимом. Я всю жизнь встречалась с мужчинами с тонкой душевной организацией и отсутствием реальных поступков. Но Тим не такой. Я не говорю, что он глуп, но он не зацикливается на том, чтобы анализировать каждый свой шаг, и это именно то, что нужно. С ним я не сомневаюсь в себе каждую секунду.

– А его мать? Она вас поддерживает? – Лиза спросила об этом, так как понимала, как важно понравиться свекрови.

– Нэнси Яблонски хочет, чтобы мы поженились до рождения ребенка, но мы еще думаем об этом. И она уверена, что мне всего тридцать. Но в остальном, мне кажется, я ей нравлюсь. Она сказала, что мои рисунки «очень красочные». – Мэгги нарисовала в воздухе кавычки.

– Ты же понимаешь, что когда выйдет папина книга, все узнают твой настоящий возраст?

– Она понятия не имеет, кто мой папа. Ей нравятся книги Норы Робертс, и меня это полностью устраивает.

– Вы собираетесь узаконить свои отношения до рождения ребенка? – Лиза должна была спросить, так как в мыслях она уже представила, какой красивой могла бы быть маленькая рождественская свадьба в Уиллоу-Лейн, а также отличным отвлечением для нее, поскольку дети в это время будут кататься на лыжах в Вермонте вместе с отцом.

– Не уверена. Если мы и решимся, то это будет просто быстрая роспись в мэрии. Вечеринке придется подождать до открытия пивоварни и рождения ребенка. Тим хочет устроить там большое празднование. Может быть, ближе к Четвертому июля.

– Хороший способ стереть из памяти прошлогоднее фиаско.

– Не забудь пригласить Нину и Девона. Они же не были достаточно травмированы громким разоблачением тайны Серены, за которым последовали судебные угрозы Кэпа, – фыркнула Триша, вспоминая тихую пару ученых, которые едва могли смотреть ей в глаза, когда они с Раджем столкнулись с ними в Нью-Хейвене.

– Может, мы и пощадим Нину и Девона, но определенно позовем Коннора и Дэвида, чтобы они заплатили за лобстера.

– Я рада за тебя, – сказала Триша без капли зависти и лишь с небольшим беспокойством, удовлетворенная тем, что Мэгги вложила деньги от продажи части Уиллоу-Лейн в небольшой дом со студией в Милл-Ривер. Сделка должна была завершиться в первых числах года. Требовалось еще немного поработать, но дом был уже практически ее. Стабильность была залогом успеха для Мэгги и хорошим фактором для ребенка.

– Я тоже, – отозвалась Лиза, радуясь, что Мэгги будет находиться в этой части страны в качестве новоиспеченной матери, чтобы она могла присматривать за ней и быть лучшей тетей для ребенка.

– Спасибо. Виви и Фитцу давно пора обзавестись двоюродным братом или сестричкой. Можешь тоже поднажать, – сказала Мэгги, смотря на Тришу. – Будем ходить беременными вместе.

– Я бы не поступила с тобой столь жестоко. Ты точно была бы против совместного беби шауэра.

– Это точно.

– Если уж я не могу организовать тебе свадьбу, позволь мне устроить вечеринку для будущей матери.

– Бесплатные подарки! Да, на такое я согласна. Но можем провести ее до того, как я стану огромной? Ты только взгляни, – пожаловалась Мэгги, указывая на свою грудь. – Если это только верхушка айсберга, то я в опасности.

– Ты выглядишь чудесно, – сказала Лиза, добавив: – Но мой совет – не прекращай двигаться и не ешь за двоих, ешь как полтора человека. – Этот совет Лиза на протяжении многих лет успела дать дюжине своих друзей, когда они спрашивали, как ей удалось так быстро вернуться в форму после рождения близнецов. Ей казалось, что это вполне дипломатичный способ сказать «не обжирайся на протяжении всех девяти месяцев».

Во время небольшого перерыва, пока подготовка к вечеринке только начинала набирать обороты, три сестры уселись за кухонный стол. Лиза чистила картошку, Мэгги листала журнал «Традиционный дом», а Триша – «Нью-Йорк таймс». Затем Триша оторвала взгляд от газеты.

– Все готовы ко вторнику? Стоит обговорить это сейчас или дождемся Серены?

– Давай подождем Серену. – Лиза встала, чтобы бросить картофель в кипящую воду. Она запекла индейку в духовке, так как до сих пор не до конца доверяла приготовлению на гриле. Она была готова распрощаться с цветной капустой с соусом карри, которую принес Радж, и с вегетарианскими блюдами, на которых настаивала Виви, но рисковать птицей ей не хотелось. – Она написала мне сегодня утром, когда выезжала из Вашингтона. Она заберет родителей в аэропорту Ла-Гуардия в два, так что в три они должны быть уже здесь.

– А знаешь? Ты права, – сказала Мэгги, имея в виду более ранний комментарий Лизы. – Это будут действительно странные посиделки. Теперь я жалею, что мне нельзя пить.

– У Мэгги и Тима будет ребенок. – Триша как раз выходила из душа, когда зашел Радж. Ванная комната в лодочном домике оставляла желать лучшего в плане размеров, зато напор воды был великолепным.

– А Тим знает?

Триша рассмеялась.

– Ну конечно.

– Просто он выглядит так, как будто его волнует только соотношение хмеля к пшенице и новый крепкий сидр, который они произвели на прошлой неделе. – За последние несколько месяцев Радж и Тим сблизились вокруг напитков и взаимной любви к фильмам о Борне. Этого им было достаточно, чтобы часами поддерживать беседу.

– Думаю, он будет отличным отцом.

– Да. Обязательно. И с твоей сестрой все будет в порядке, не переживай. – Триша ничего не ответила, поэтому Радж спросил: – Ты рассказывала сестрам о твоем выкидыше?

– Нет. За все лето я так и не нашла подходящего момента. А теперь уже поздно. Я не хочу сглазить Мэгги. Все в порядке.

– Ты чемпион. Помни это.

– Как думаешь, я понравлюсь твоей матери? – выпалила Триша, обеспокоенная их первой встречей с семьей Чодри на Рождество. – Учитывая, что я не индианка?

– С чего ты вообще об этом задумалась?

– Лиза говорила о своей свекрови, а Мэгги упомянула мать Тима. Это заставило меня подумать о твоей матери.

– Она обязательно полюбит тебя, даже если ты не индианка. Ты же училась в Йеле, на юридическом факультете. Этого хватит, чтобы произвести на нее впечатление.

Триша наклонилась к струящейся из душа воде и поцеловала Раджа.

– Я бы тоже хотела однажды завести ребенка.

– Я тоже. С тобой.

Лиза сфотографировала стол и напечатала сообщение Грэю: «В следующем году припасти местечко для тебя?» Затем передумала, стерла текст и вместо него написала: «С Днем благодарения. Увидимся в субботу вечером».

Ей некуда было спешить.

Мэгги обнаружила Тима снаружи, он подбрасывал угли в печку, готовясь запечь двадцатифутовую распластанную индейку на гриле. Виви и Фитц прыгали на новом батуте, их интерес к грилю уже иссяк. Мэгги плотнее завязала свою фиолетовую кашемировую накидку вокруг плеч. Температура падала. Может, и вовсе пойдет снег, как предсказывали синоптики. Мэгги подумала, что они с Тимом могут остаться в Уиллоу-Лейн, если понадобится. Она взяла дополнительную сумку для них обоих, на всякий случай.

Тим притянул Мэгги к себе щипцами для барбекю и поцеловал ее.

– Как все прошло?

– Даже не знаю, почему я так переживала. Они проявили такую поддержку, какой я даже не ожидала, – призналась Мэгги. Она предполагала, что Лиза и Триша прочитают ей целую лекцию, жестко осудят ее желания и не будут готовы к принятию. Но они, казалось, искренне верили в то, что Мэгги может стать отличной матерью. – У меня как будто камень упал с плеч.

– Думаю, это из-за меня. Я – тот самый клей, скрепляющий все это в единый организм. – Тим использовал свои щипцы в качестве скипетра и указал на дом, гриль и живот Мэгги, который еще не был виден, но совсем скоро обязательно должен был проявиться. Он обнял ее. – Только представь, ровно в это же время в следующем году маленький Суини-Яблонски будет примерно такого же размера, как эта индейка.

Группа поддержки Суини была укомплектована и готова к половине третьего. Лиза, Мэгги и Триша были одеты в стиле, который Лиза называла «повседневный деревенский шик», и подкреплены несколькими порциями классического паштета, который Кэп и Андерс всегда приносили на зимние посиделки в Уиллоу-Лейн. Андерс вызвался отвечать за вино в течение всего дня – обычно Лиза поручала эту задачу Уиту. Кэп был готов играть роль миротворца и решать любые проблемы между гостями, если возникнет какая-либо напряженность. Тим занимался индейкой и поддерживал огонь в камине в гостиной. Раджу было поручено порезать запасную индейку и подготовить занимательные научные и литературные викторины. Виви и Фитц, которым описали всю ситуацию, что заставило их почувствовать себя взрослыми, подготовили эссе на тему «За что я благодарен» на случай, если разговоры гостей сойдут на нет.

– Все будет хорошо, – сказала Триша в десятый раз за день, когда «Рэнджровер» Серены въехал на подъездную дорожку. – У нас все будет хорошо.

Лиза открыла входную дверь и поприветствовала семью Такер, включив свою фирменную любезность.

– Мы так рады, что вы согласились прийти и отпраздновать этот день в нашей компании. Пожалуйста, проходите.

Митч и Берди Такер зашли первыми. Митч выглядел ровно так же, как и в 1993 году: в строгом пиджаке, с редеющими волосами. Он держал в руках бутылку французского вина. Берди принарядилась в твидовый костюм и туфли на высоком каблуке, а в руках у нее была сырная тарелка «бри» с вафлями «Бремнер» в качестве подарка хозяйке. Заметив «бри», Мэгги и Триша изо всех сил старались не смотреть друг другу в глаза. Серена проследовала в прихожую вслед за родителями, задержавшись, чтобы обнять Лизу.

– А вот и мы. И я захватила кофе без кофеина, как и заказывали!

Лиза забрала у Серены сумку и прошептала на ухо:

– Если все вдруг пойдет наперекосяк, не волнуйся. У нас много вина.

В дороге Серена почти ничего не ела, выпила слишком много кофе и большую часть поездки беспокоилась о состоятельности всего этого плана: встрече двух семей; публикации в понедельник своей статьи «Дочь Элспет и ее сестры» в «Вэнити Фэйр», рассказывающей о том, что произошло в ее личной жизни за последний год; появлении в утренней передаче на «Си-би-си» на следующий день после этого вместе с Лизой, Мэгги и Тришей; последующем всплеске популярности из-за публикации «Слома» в день их эфира на телевидении. К среде в сознании многих людей Серена Такер превратится в Серену Суини, но она чувствовала себя готовой к этому благодаря многим часам, которые они с сестрами провели вместе за последние несколько месяцев, а также благодаря своему психотерапевту.

Серена и Триша вместе работали над их официальной позицией на протяжении лета, после того как мемуары были найдены, прочитаны и осмыслены. Как Триша и предполагала, Серена хотела поделиться своей историей с миром, историей о том, как она узнала о своем настоящем отце и к каким последствиям это привело. Триша посоветовала ей не просто описать собственный взгляд на ситуацию, но и привязать это к публикации «Слома», чтобы и статья, и книга извлекли выгоду из внимания прессы – идею, которую Серене никогда бы не хватило смелости предложить, хотя она и приходила ей в голову.

Литературный агент Серены обеспечил публикацию статьи в журнале «Вэнити Фэйр», как и предсказывала Люси Уинтроп, а также отвечал за все последующие предложения о книгах или экранизациях, в которые она могла перерасти. Кэп продолжал выполнять роль управляющего интеллектуальной собственностью Уильяма Суини, а подобные новости, как ожидалось, взбудоражат рынок. Когда все уже было подготовлено, Серена и Триша поделились с Лизой и Мэгги своей стратегией – выступить единым фронтом в поддержку Серены, а та, в свою очередь, представит миру альтернативный образ сестер, отличный от того, какой был нарисован в «Сломе». Именно Серена убедила Лизу, Мэгги и Тришу, что она не собирается проезжаться по ним катком.

– За это время я начала ценить вас еще больше.

Сестры согласились поучаствовать в создании объективного портрета самих себя глазами Серены.

– Давайте обнародуем это, чтобы после мы могли двигаться дальше в индивидуальном порядке, – сказала Триша. Мэгги волновало, будут ли они на обложке журнала, а Лиза настояла на том, чтобы упомянуть в статье галерею, добавив:

– Нам бы хотелось, чтобы эти пятнадцать минут славы принесли всем какую-то пользу.

После Дня труда Серена отправилась обратно в Вашингтон, чтобы писать статью, но пообещала Лизе, Мэгги и Трише, что они прочитают ее первыми.

– Я не собираюсь никого разносить. Сперва я предполагала, что статья будет посвящена знакомству с настоящим Уильямом Суини, но теперь, я думаю, речь пойдет о знакомстве с вами. Вот только мне придется обратиться к громкому заявлению Мэгги во время празднования Четвертого июля, потому что это была довольно паршивая идея.

Серена согласилась обменять свою долю дома на ограниченное использование интеллектуальной собственности отца в своей работе. Она знала, что ей нужно будет использовать фрагменты «Никогда нет ничего» и «Слома» в своих последующих произведениях, так как теперь она призналась, что пишет мемуары. Триша знала, что если у Серены будут права на использование отрывков, ее собственные мемуары получатся более ценными, привлекающими внимание. Они заключили сделку. Одним чудесным летним днем на веранде Уиллоу-Лейн, подняв вверх бокалы, четыре сестры сделали свои первые шаги вместе.

Единственным препятствием оставались Митч и Берди Такер. Серена хотела получить благословение своего отца. Она знала, что должна написать о своем детстве, о том, как не чувствовала себя похожей на родителей, о тесте ДНК и открытиях, которые он за собой повлек, о невозможности поговорить со своим биологическим отцом до его смерти и о последующем выстраивании отношений с сестрами. Серене, как писательнице, нужно было изложить события прошлого года на бумаге так, чтобы придать им какой-то смысл, но ей хотелось избежать втягивания отца в свою историю. О матери Серена переживала гораздо меньше. Если честно, то она была уверена, что Берди, наоборот, будет рада своему моменту славы. Это поставит ее чуть выше других членов пляжного теннисного клуба «Хоуб Саунд», сделает отличной от них, а Берди Такер любила находиться в таком положении.

Серена прилетела во Флориду, чтобы лично переговорить с отцом. К ее огромному облегчению, отец, занимавшийся страхованием, после целой жизни максимальной конфиденциальности в отношениях с клиентами и обмана со стороны своей жены, согласился с планом, но с единственной оговоркой. Он настаивал на том, чтобы они с Берди тоже смогли восстановить общение с сестрами Суини и установить какие-то отношения до того, как начнется атака прессы.

– Мы бы хотели узнать твоих сестер получше, – сказал Митч Серене столь искренне, что это разбило ей сердце.

Серена обратилась с этой просьбой к Лизе, Мэгги и Трише, заранее извинившись, если это их разозлит.

– Мне неудобно об этом спрашивать, и я ни в коем случае не хочу проявить неуважение по отношению к вашей матери, но, похоже, моему отцу важно познакомиться с вами, чтобы достичь успокоения, – сказала Серена во время одного из выходных, проведенных в Саутпорте осенью, когда они собрались вместе на фотосессию для «Вэнити Фэйр». Мэгги была той, кто ответил за всех сестер, замахав руками:

– Ты вообще о чем? Почему бы и нет?

Они рассмеялись.

– Это неплохая идея, – сказала Триша во время фотосессии, всегда в первую очередь подходя ко всему стратегически, нежели эмоционально. – Я помню, что твои родители сказали, что не будут давать никаких интервью или делать какие-либо заявления, но твои мать и отец станут объектом пристального внимания, хотят они того или нет. Думаю, это пойдет нам на руку, если мы предложим им мир.

Это и привело к тому, что Берди Такер, соседская мамочка, реальный прообраз Элспет, и ее понимающий муж Митчелл Такер, коллекционер моделей поездов, оказались в прихожей дома на Уиллоу-Лейн, чтобы отпраздновать День благодарения с сестрами Суини.

– Нужна какая-то помощь? – спросила Серена, входя на кухню. После часа болтовни и закусок гости в гостиной перешли к вежливой беседе, граничащей с искренней теплотой. Митч нашел родственных душ в Андерсе, который тоже любил поезда, и Кэпе, с которым обсудил общих друзей и последние новости яхт-клуба. Триша и Радж организовали соревнование по тач-регби, в котором принимали участие Тим, близнецы и обе собаки в новеньких цветных платочках. Лиза приносила закуски и постоянно проверяла духовку, чтобы надолго не включаться в разговор с Такерами, воспринимая родителей Серены как фальшивых неприятных родственников, в отличие от надежных защитников, которых она обрела в лице Лолли и Уита-старшего. Кроме того, в представлении Лизы Берди навсегда останется расчетливой «тощей шпионкой» из «Миллиона миллиардов», хотя она никогда не рассказала бы об этом Серене.

Но Мэгги, которая сочла Берди достойным оппонентом, воспользовалась положением и в красках описала свою работу художника в Милл-Ривер и представила бар Тима так, словно это был ресторан, отмеченный звездой Мишлен.

– Придаю важности семейству Суини, – прошептала Мэгги Лизе, когда та собиралась вынести вегетарианские фаршированные грибы.

Оглядывая комнату и наблюдая за тем, как ее старая семья общается с новой, Серена впервые за несколько месяцев сумела расслабиться. Но приближалось время действовать: пятнадцать минут до того, как всем вместе сесть за стол, могли улучшить или разрушить День благодарения. Никто не умел так управляться с таймингом, как Лиза, и хотя в этом году она решила обратиться к теме «инклюзивности», позволив гостям приносить те блюда, которые они любят есть, она не собиралась подавать еле теплое картофельное пюре или недожаренную индейку на стол перед Берди Такер или кем-либо еще. Пока Тим разделывал индейку на гриле, а Радж, стоя бок о бок с ним, разделывал другую, запеченную в духовке, Лиза сервировала стол.

Три сестры были ветеранами десятков успешных совместных празднований Дня благодарения, во время которых гарниры подавались к столу столь горячими, что обжигали рот, а клюквенный соус был с идеальной кислинкой. Лиза вытаскивала из духовки формы для запекания и передавала их Виви и Фитцу, чтобы те поставили их на стол. Мэгги, никогда не изнурявшая себя физическим трудом, подавала к каждой тарелке столовые приборы, которые близнецы уносили в комнату. Триша стояла у раковины, загружая посудомоечную машину грязными тарелками из-под первых блюд, оставшимися кастрюлями и сковородками. Она запускала ее во время ужина, чтобы разобрать после и повторить процесс. Она была мастером по мытью посуды.

Три сестры двигались очень слаженно, что являлось результатом многолетнего совместного пребывания на кухне во время больших и маленьких ужинов. Серена встала посреди этой организованной суматохи и повторила свой вопрос:

– Нужна какая-то помощь?

Лиза, генерал кухни, держала в руках форму для запекания пюре из сладкого картофеля, которую только что вынула из духовки. Она оглядела кухню в поисках задания для Серены. Ей на глаза попался салат из брюссельской капусты и винегрет с зернами граната, который приготовил Андерс.

– Как у тебя обстоят дела с перемешиванием салатов?

– Достаточно квалифицированна, – рапортовала Серена, не уверенная в том, каких стандартов придерживаются в семье Суини.

– Мы никогда раньше не подавали салат на День благодарения, предпочитая просто овощи, так что для нас это что-то новенькое. Справишься?

Лиза указала Серене на деревянную салатницу в шкафчике, Мэгги протянула ей серебряные щипцы, а Триша напутствовала:

– Не переборщи с заправкой.

Пока Серена готовила салат, Лиза вспомнила еще кое-что:

– Когда закончишь с этим, не могла бы ты разложить карточки с именами вокруг стола? Они на краю буфета, рядом с подсвечниками. Впредь это будет твоей задачей.

Впредь.

– Конечно.

Самым большим удовольствием при написании этой книги была возможность поработать с моим редактором Рэйчел Кахан. Для меня большая честь быть частью издательства Уильяма Морроу, и я ценю поддержку Джины Ланзи, Аливии Лопес, Дженнифер Харт и Тавии Ковальчук.

Еще раз выражаю большую благодарность моему агенту, Ифат Рейсс Генделл, которая в равной степени поддерживает меня кнутом и пряником. И ее первоклассной команде в «Фаундри Литерари и Медиа».

Работа писателя чаще всего происходит в одиночестве, поэтому тебе нужна любая помощь, чтобы дойти до конца. Мне повезло, что у меня есть такой круг поддержки. Хочу поблагодарить:

Мою учительницу по письму и первоклассную читательницу Эрику Мейлман за ее честность и энтузиазм и писательницу Эллисон Сингх Джи за ободряющие речи, кофе и комментарии. Вы обе очень на меня повлияли.

Мою команду из Саутпорта – Люсинду Силл Моррисон и Шейлу Лейхи Даффи за то, что остаетесь моими давними друзьями, первыми читателями и защитниками.

Мою команду юристов – мою невестку Мэри Макгуайр Долан (дипломированный адвокат) и мою племянницу Кэтрин Долан Норденсон (дипломированный адвокат) за их советы в области договорного права и шопинг в Фэрфилде, а также мою племянницу Кэтрин Долан Норденсон за поддержку. И Девон Палму из «Камполо, Миддлтон и МакКормик» за ее знания в области недвижимости.

Моего коллегу Роджера Лудлоу и давних друзей Алиссу Бергер Изреал и Элизабет Чапо Грин за то, что возили меня по Коннектикуту и составляли лучшие плейлисты. Мою команду по игре в маджонг по вторникам – Робби Росса Финнегана, Райана Ньюмана и Пегги Флинн, которые оказывали мне эмоциональную поддержку и угощали вкусняшками. Моей сестре и верной спутнице, Саре Суини, которая стала прообразом первой сестры Суини, за то, что одолжила свою фамилию.

Моему первому издательству «Проспект Парк Букс» в Пасадене, в особенности Колин Данн Бэйтс, издателю/подруге/соседке, за десятилетнюю поддержку. Привет всем женщинам, работающим там, включая Пэтти О’Салливан, Дори Бэйли и Кейтлин Эк. Моему месту силы, книжному магазину «Вроман» в Пасадене, за то, что он является лучшим книжным магазином на районе. Я благодарна продавцам книг там, в частности, Эллисон Хилл, а также всему персоналу «Вроман». Владельцам дома для моего писательского ретрита «Творчество среди виноградников», основателю Марси Гордон и сотрудникам виноградника «Хорс энд Плоу» в округе Сонома за предоставленное уединение и вино в критические моменты написания книги.

Моим книжным сестрам – читателям, слушателям, книжным клубам, организациям обслуживания и всем женщинам, которые останавливали меня в продуктовом отделе, чтобы спросить, когда выйдет моя следующая книга, – именно вы заставляли меня каждый раз садиться за клавиатуру.

Моим четырем сестрам, трем братьям и их семьям, я обещаю, что все имена были изменены. Помните, никаких бесплатных копий.

И наконец, моему мужу, Берику Тредлеру, и моим сыновьям, Бруксу и Колину. Спасибо вам за все. За каждую. Малюсенькую. Вещь.