Ноябрь в горах Ига — это особенное время. Воздух становится колючим, как старая печаль, а трава по утрам хрустит под ногами, словно тонкий лед на лужах. Местные называют этот период «симоцуки» — «месяцем инея». Иней лежал на крышах домов, на пожухлой листве, на почерневших от холода стеблях бамбука, и в его серебряном свете деревня казалась нарисованной сказкой…

Я сидел на корточках перед своей верандой и заколачивал очередной гвоздь.

Молоток был тяжелым и неудобным, так как представлял из себя топорно выкованную железяку, насаженную на грубую рукоять. В руках он сидел непривычно, не то что боккэн. Но работа есть работа. Я ударил по шляпке, и гвоздь вошел в сухую доску с тихим скрипом.

За все те недели, что я провел в Танимуре, этот дом стал мне почти родным. Этакая тихая гавань посреди шторма жизни… Я провел ревизию своих запасов, наделал еще кучу хитрых полок, расфасовал скромные пожитки и теперь вот взялся за веранду.

Еще один гвоздь.

Еще один удар.

Пальцы замерзли, но я не хотел прерываться. В простой работе было что-то успокаивающее и медитативное. Ты стучишь молотком — и мир вокруг становится проще: доска, гвоздь, удар, доска, гвоздь, удар. Никаких мыслей о прошлом. Никаких страхов о будущем. Есть только «здесь» и «сейчас».

Закончив с очередной доской, я выпрямился и отряхнул руки от древесной трухи. Солнце уже поднялось над восточными хребтами — оно было бледным и холодным, но щедрым на свет. Оно золотило крыши домов, заставляло иней сверкать алмазной крошкой, рисовало очередную утреннюю сказку…

Я улыбнулся, глядя на свою работу. Веранда получалась ладной: доски лежали ровно, края были обтесаны топором и сглажены. На такой террасе хорошо сидеть вечером, пить чай и смотреть на звезды.

— А неплохо получается. — сказал я вслух, из-за чего в соседних кустах вспорхнула потревоженная птица.

Проследив за ее полетом, я невольно усмехнулся. Воспоминания двухнедельной давности накатили сами собой.

Я вспомнил, как открыл глаза в доме старосты и как надо мной склонился Нобуру. Старик явно был не в лучшей форме: изможденный, осунувшийся, исхудавший…Он какое-то время бормотал благодарности духам гор за мое спасение, а потом склонился надо мной и шепотом поведал, какой легенды нам стоит придерживаться, дабы не накликать гнев жителей деревни.

Кэнсукэ на третий день после моего пробуждения устроил мне допрос с пристрастием. Староста сидел напротив, сложив руки на коленях, и спрашивал ровным голосом. Сколько было нападавших? Как мы отбились? Почему его люди не нашли следов разбойников, а только нашу кровь и наши следы, уходящие в лес?

Я отвечал спокойно, и Нейра помогала — подсказывала слова, интонации, паузы.

— Говори медленнее, — советовала она. — Сейчас он ждет, что ты будешь оправдываться. Не делай этого. Просто повторяй факты.

— На нас напали. — сказал я Кэнсукэ. — Стремительная река была неподалеку. Мы с Нобуро оттеснили их в ее глубины. Течение унесло тела. Разве мало разбойников гибнет в горах, и никто не находит их костей?

Кэнсукэ слушал, кивал, а в его глазах читалась усиленная работа мысли. Он не верил. Но в конце концов поклонился и сказал, что верит. Потому что неверие сулило больше проблем, чем вера.

— Он знает, что мы скоро уйдем, — объяснила Нейра потом. — Его согласие — тактическое. Он ждет, когда исчезнет потенциальная угроза, которую мы представляем для деревни.

Затем я вспомнил, как перебрался в свой дом. Нобуру помог доковылять — я едва держался на ногах, каждые десять шагов останавливался, чтобы перевести дух. Помнил, как рухнул на пороге, чувствуя, что силы кончились совсем.

Первую неделю я только и делал, что ел, спал и медитировал.

— Идеальным завтраком будет рисовая каша на воде, мелко нарезанный дайкон и отвар имбиря, — диктовала Нейра. — Белки необходимы для регенерации тканей. В полдень подойдет бульон из сушеной рыбы с тофу. Вечером — паровые овощи и немного вареного риса. Пей не менее двух литров жидкости в день. Не скупись на сон: десять часов — оптимальный вариант.

Я беспрекословно подчинялся всем рекомендациям. Спорить, когда речь шла о выживании, было бессмысленно.

А на второй неделе я уже начал потихоньку тренироваться. Начинал с долгой разминки, потом работал со своим весом — для этого я смастерил себе брусья и турник. Конечно, результаты были не бог весть какие… Но по крайней мере я не чувствовал себя слабаком. Ну а после работы на «снарядах» традиционно переходил к боккэну: упражнялся с клинком без Нейры и ее подсказок. С двойником я бы сейчас точно не справился, даже на самом низком уровне сложности… Поэтому просто отрабатывал новые и старые приемы.

Но сегодня, после тренировки, я решил заняться своим жилищем. Мне не хотелось уходить, оставляя дом в несовершенном состоянии. Кто-то другой будет здесь жить. Кто-то другой будет сидеть на этой веранде и смотреть на звезды. Пусть ему будет хорошо.

А может быть, я просто тянул время…

Приладив последнюю доску, я отряхнул руки и пошел к массивной бадье.

Умываться ледяной водой в ноябре — удовольствие сомнительное, но бодрящее. Я плеснул в лицо, растер кожу ладонями. Вода стекала за ворот, заставляла вздрагивать, но внутри разгорался теплый огонек удовлетворения от проделанной работы.

Я привел себя в порядок: переоделся в чистое кимоно, подпоясался, провел рукой по волосам — они отросли за эти месяцы, и теперь приходилось завязывать их на затылке простым шнурком.

Потом зашел в дом.

Трофейный клинок висел на стене, над изголовьем футона. Я бережно снял его и благоговейно провел рукой по ножнам из темного дерева. Они казались простыми и невзрачными, но в них покоилась сталь, которая уже не раз проливала кровь.

Я вытянул клинок. Лезвие блеснуло в утреннем свете. Поднес к глазам, всматриваясь в узор хамон. Провел пальцем вдоль клинка — и наткнулся на мелкие зазубрины и неровности. Шероховатость заточки также оказалась неоднородной. Нехорошо…

— Катана периода Муромати, предположительно пятнадцатый век, — заговорила Нейра. — Школа Бидзэн. Длина лезвия — семьдесят два и три десятых сантиметра. Изгиб средней глубины. Состояние удовлетворительное. Дефекты: три микроскопических скола на лезвии, ослабление цубы в креплении. Вероятность разрушения клинка при столкновении с броней противника в текущем состоянии — двенадцать и семь десятых процента.

Я присвистнул мысленно.

— Что посоветуешь?

— Требуется работа. Устранение повреждений возможно только переточкой, но это изменит геометрию. Более реалистично: зачистка, полировка, закалка поверхности для упрочнения стали. Цубу необходимо подогнать, заменив крепежный клин. Рукоять нуждается в новой оплетке — текущая изношена на сорок процентов.

— Где я найду кузнеца, который согласится возиться с трофейным мечом бедняка?

— В Танимуре есть кузница. Кузнец — Дзюбэй, работает по металлу более тридцати лет. Специализируется на сельскохозяйственных орудиях, но имеет опыт работы и с оружием — местные самураи иногда приносят ему свое добро на починку. У вас отличная репутация. К тому же вы знаете его сыновей — Кэйдзи и Таро. Вероятность согласия — семьдесят восемь процентов.

— Ладно. — сказал я вслух. — Пойдем к кузнецу.

Я сунул клинок в ножны, пристроил за пояс и вышел.

Танимура просыпалась. Где-то лаяли собаки. Женщины хлопотали у очагов — над крышами вился дымок. Мужики собирались у колодца. При виде меня они замолкали и кланялись. Я кивал в ответ и шел дальше.

Кузница Дзюбэя стояла на краю деревни, у самой реки. Еще издали я услышал ритмичный звон и почувствовал запах горячего металла.

Сам мастер был далек от того типичного образа кузнеца, что так любили режиссеры и писатели в мое время. Никакой бороды, никакой плотности или брутальности. Его тело состояло из одних лишь углов и жил, а вот руки… руки словно принадлежали другому, более крупному человеку. Широкие, как лопаты, в вечной саже — они смотрелись чужеродно, будто кузнечные молоты, приставленные к тощей трости. Лысину прикрывала грязная повязка, а маленькие глаза поблескивали из-под век с той цепкой живостью, какая бывает у воров, прикидывающих вес чужого кошелька.

Я поклонился.

— Дзюбэй-сан. вы позволите поработать в вашей кузне? Мне нужно починить клинок.

Кузнец отложил молот в сторону, вытер пот со лба и поклонился в ответ — чуть ниже, чем полагалось бы простому ремесленнику перед воином, но я не придал этому значения.

— Конечно, Кин-сама! Для вас мои двери всегда открыты! Почту за честь!

Он посторонился, пропуская меня в кузницу.

Внутри было жарко. Огонь в горне пел и метался, выхватывая из темноты стены, увешанные различным инструментом. Были тут и щипцы разного калибра, и молотки, и зубила, и другие приспособления, названий которых я не знал. В углу громоздились разнообразные заготовки — полосы железа, поковки, несколько готовых серпов и мотыг. Пахло углем, окалиной и потом.

Я вынул клинок из ножен и протянул кузнецу.

— Вот этот… Хочу привести в порядок перед уходом.

Дзюбэй бережно взял меч в руки, поднес к свету, немного повертел им, а затем прищурился.

— Хорошая работа! — с уверенностью сказал он. — Монах с гор показывал мне такие. Дорогой клинок. Жалко, что за ним долгое время не следили.

— Я старался, как мог. — признался я честно. — Но всё это оказалось впустую…

Дзюбэй хмыкнул и покосился на меня с интересом.

— Я вас не виню. Это, наверняка, оплошность его прошлого владельца.

— Тем не менее…

Кузнец хмыкнул снова и положил клинок на наковальню.

— Смотрите, Кин-сама. Меч — он как живой. За ним глаз да глаз нужен. Вот эти зазубрины — от плохой заточки и от ударов о чужую сталь. Их можно убрать, если пройтись камнем. Но осторожно, чтобы не снять лишнего.

Он взял точильный камень — грубый, зернистый — и провел им вдоль лезвия. Раз. Другой. Показал:

— Видите? Скол уходит. Но если перестараться — линия лезвия поплывет, баланс нарушится. Тут чутье нужно. Рука должна чувствовать.

Я кивнул, запоминая. Нейра в голове комментировала:

— Стандартная техника заточки для периода Сэнгоку. Используются камни разной зернистости — сначала грубые, потом тонкие. Мастер определяет степень заточки на глаз и на ощупь. У Дзюбэя хорошая школа — видно по уверенным движениям.

— Можно мне попробовать? — спросил я.

Дзюбэй удивленно поднял бровь, но кивнул:

— Попробуйте. Я присмотрю.

Я взял камень. Нейра заговорила тихо и четко:

— Держите угол наклона в пятнадцать градусов. Постарайтесь давить равномерно, без рывков. Двигайтесь от пяты к острию. Медленно. Еще медленнее. Хорошо.

Я провел камнем по лезвию. Раз. Другой. Третий.

Дзюбэй смотрел, и в его глазах разгоралось любопытство.

— Легкая рука у вас, Кин-сама, — заметил он. — Сразу видно — не в первый раз держите.

— В первый, — ответил я, не отрываясь от работы. — Просто внимательно смотрел, как вы делаете.

Кузнец недоверчиво покачал головой, но промолчал. Подошел ближе, всмотрелся в лезвие.

— Неплохо получается — зазубрина уходит. И ровно так, как надо. Будто век этим занимались.

Я пожал плечами, не отвлекаясь. Нейра диктовала:

— Теперь смени камень на более мелкий. Вон тот, с краю, с синеватым отливом. Им будем доводить до зеркала.

Я взял другой камень, продолжил. Дзюбэй стоял рядом, и его молчание становилось все более напряженным. Когда я закончил и провел пальцем вдоль лезвия, проверяя остроту, он выдохнул:

— Ну надо же… Чистая работа. У вас талант, Кин-сама!

— Благодарю. — улыбнулся я и вернул любезность. — Вы просто хорошо объясняете.

Кузнец кивнул, принимая похвалу.

— Теперь греть надо, — сказал он. — Снять напряжение. Чтобы клинок в бою не треснул.

— Я слышал, что перегрев опасен, — осторожно заметил я. — Если сталь перекалить, она хрупкой станет.

Дзюбэй посмотрел на меня с уважением:

— И это знаете? Верно, Кин-сама. Перекалишь — меч рассыплется от первого же удара. Тут глаз нужен. Смотрите.

Он поместил клинок в горн, поверх углей, следя, чтобы пламя не касалось лезвия напрямую. Я смотрел, как металл начинает менять цвет — сначала темнеет, потом наливается вишневым светом.

— Видите цвет? — спросил Дзюбэй. — Как спелая вишня. Чуть ярче — и уже перебор. Чуть темнее — недогрел. Вот в этом-то мгновении и вся хитрость.

— А как определить точно? — спросил я. — По цвету?

— По цвету, по ощущению, по опыту, — усмехнулся кузнец. — Тридцать лет куешь — и глаз набивается, и рука помнит. Молодым я портил поковки одну за другой. Теперь редко ошибаюсь.

Он вынул клинок из горна, дал ему чуть остыть, потом кивнул:

— Теперь цубу подогнать надо. Гляньте, болтается.

Он снял «гарду», вынул старый мэкуги — бамбуковый штырек, крепящий рукоять к хвостовику. Тот был изношен, истерт и сидел неплотно.

— Новый нужен, — сказал Дзюбэй, протягивая мне бамбуковую щепку. — Хотите сами попробовать?

Я кивнул, взял нож и принялся обтачивать щепку, подгоняя под размер отверстия. Нейра подсказывала:

— Чуть тоньше. Еще немного. Теперь проверь. Туго идет? Значит, хорошо. В рукояти он должен сидеть плотно, но без усилия, чтобы при смене оплетки можно было вынуть.

Я вставил готовый мэкуги. Проверил — сидит надежно, цуба не болтается.

— Ловко, — одобрил Дзюбэй. — А с оплеткой что будем делать? Старая совсем развалилась.

— Покажете, как новую делать? — спросил я.

Кузнец усмехнулся:

— Показать — покажу. Но это дело тонкое, не каждый воин сам осилит. Обычно мы, кузнецы, этим занимаемся.

— Я попробую, — сказал я. — Если не выйдет — вы поправите.

Дзюбэй пожал плечами, но принес кусок сыромятной кожи — грубой, толстой, но гибкой. Показал, как нарезать полоски, как начинать обмотку от цубы, как вести к навершию, делая перехлест, чтобы получался ромбовидный узор.

— Это хира-маки называется, — объяснил он. — Самая простая обмотка. Но требует аккуратности. Кожа ложится виток к витку, плотно, без зазоров. Если оставить щель — рукоять в руке елозить будет, меч выскользнуть может.

Я взял полоски и начал. Медленно, старательно, следя за каждым витком. Нейра молчала — только изредка поправляла:

— Сильнее натяни. Ровнее. Теперь перехлест — ровно на половину ширины.

Дзюбэй смотрел. Сначала просто наблюдал. Потом лицо его начало меняться. Удивление сменилось изумлением, а изумление — недоверием.

— Кин-сама, — сказал он тихо, когда я закрепил конец оплетки у навершия. — Вы точно в первый раз?

— В первый, — ответил я, любуясь работой. Рукоять выглядела аккуратной, плотной. Кожа чуть пахла дымом, но это даже придавало ей особый шарм.

— Так не бывает, — Дзюбэй покачал головой. — Я тридцать лет работаю, учеников ставил на обмотку — они неделями учились, прежде чем ровно получалось. А у вас с первого раза… — он осекся, подбирая слова. — Чудно это.

Я вновь пожал плечами:

— Просто повезло…

Кузнец улыбнулся, взял меч, собрал его, проверил — цуба сидела плотно, мэкуги держал надежно. Клинок вошел в ножны с тихим довольным звуком.

— Готово, — сказал Дзюбэй, протягивая мне катану. — Лучше, чем было. Гораздо лучше. Кто бы мог подумать…

— Спасибо, Дзюбэй-сан, — поклонился я. — Сколько я вам должен?

Кузнец замахал руками:

— Нисколько, Кин-сама. Я сегодня сам научился кое-чему. Глядя на вас… — он запнулся, потом добавил тихо: — Странный вы человек. Очень странный. Но меч в хорошие руки попал. Это главное.

Я поклонился еще раз и вышел.

Солнце уже висело в зените. Я шел по деревне, люди кланялись мне, и я чувствовал на спине их взгляды. В них было то же, что в глазах Дзюбэя — смесь уважения, любопытства и легкого страха.

Нейра заговорила, когда я уже подходил к дому:

— Дзюбэй заподозрил необычное. Но он не будет распространяться — кузнецы ценят тайны ремесла. К тому же, твоя репутация воина, победившего бандитов, защищает тебя от излишних вопросов. Странности списывают на особый дар или обучение у загадочного мастера.

— Хорошо, — мысленно ответил я. — Лишние вопросы нам ни к чему.

— Согласна. Но учти: каждый такой эпизод укрепляет твою легенду. Люди любят тайны. Тот, кого не могут объяснить, запоминается надолго.

Я усмехнулся и толкнул дверь своего дома.

Старик бодро шагал впереди, будто скинул лет двадцать… Его посох мерно постукивал по камням, он напевал себе под нос веселую мелодию, и эта идиллия эхом разносилась по тропе.

Три дня минуло с тех пор, как мы покинули Танимуру, и с каждым часом дорога уводила нас всё глубже в объятия осенних лесов, где клены еще горели редким багрянцем, а ветер сочинял безрадостную элегию.

Воздух был плотным и осязаемым. Он цеплялся за язык, оставлял привкус сосновой смолы и той неуловимой горчинки, которая, обычно характерна для чистого горного ручья, пробившегося сквозь известняк.

По пути мы часто останавливались и упражнялись.

Находили поляны, где мягкий мох заглушал шаги, и выходили друг против друга с боккэнами. Раньше, в горах, Нобуру легко читал мои движения, парировал удары, находил бреши в защите. Теперь все стало иначе.

Несмотря на ранение, я легко двигался и отчетливо видел все уловки сенсея. Нейра молчала, но ее уроки намертво вросли в тело — идеальные траектории, расчет слабых мест, мгновенная адаптация к любому изменению стойки.

В тот день Нобуру отразил первый удар, второй, третий. А на четвертом его боккэн вылетел из руки и откатился в сторону.

Он замер, глядя на свою пустую ладонь. Потом медленно наклонился, поднял оружие. В его глазах блестела странная смесь грусти и гордости.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Очень хорошо.

— Я нечаянно, — ответил я, чувствуя неловкость.

— Знаю. — Он усмехнулся, отряхивая рукав. — Ты вообще многое делаешь «нечаянно». Дышишь нечаянно. Движешься нечаянно. Побеждаешь нечаянно. В этом твоя сила.

— Или слабость.

— Или слабость, — согласился он. — Ну да ладно… Давай займемся чем-нибудь другим.

С тех пор мы больше не спарринговали. Просто отрабатывали отдельные движения — он показывал, я повторял, но уже не как ученик, а как младший коллега, перенимающий нюансы у старшего мастера. Нобуру больше не пытался меня поправлять — только смотрел, кивал изредка, и в его взгляде читалось то, что он не произносил вслух: «Я сделал все, что мог. Дальше ты сам».

А еще мы ловили рыбу.

Горные реки здесь несли прозрачную ледяную воду, в которой темнели тени форелей. Мы заходили в воду по колено, ноги немели, пальцы теряли чувствительность, но когда удавалось выбросить на берег серебристую трепещущую рыбину — холод отступал перед горячей волной охотничьего торжества.

Ночами мы сидели у костра.

Огонь рисовал на лицах причудливые тени, сакэ в маленькой фляжке пахло рисом и терпкой горчинкой, и мы говорили. Обо всем и ни о чем.

— Смотри, — сказал Нобуру как-то вечером, указывая палкой в небо. — Видишь ту звезду? Яркая, но в еле заметную крапинку.

Я прищурился, отыскивая нужную точку среди россыпи светил.

— Вижу.

— Ее называют «Охотник». Говорят, если она поднимается высоко — зима будет холодной. А если мерцает — жди ветров.

— Ты веришь в приметы?

— Я верю в то, что вижу. — Он отхлебнул сакэ. — Много зим я наблюдаю за этим небом. И множество раз приметы сбывались. Уж я то знаю…

— И что ты видишь сейчас?

Нобуру долго молчал, вглядываясь в вышину. Потом сказал:

— Перемены. Большие перемены. Такие, от которых земля дрожит.

— Война?

— Война уже здесь давно, Кин. Она дышит в спину каждому из нас. Я о другом. О чем-то, что изменит саму эту землю. Навсегда.

— Это пугает тебя?

— Стариков уже ничего не пугает, — усмехнулся он. — Разве что мысль, что не успеем научить молодых тому, что знаем сами. А ты… — он посмотрел на меня с хитринкой, — ты уже знаешь больше, чем я. Или скоро узнаешь. Так что мне остается только смотреть на звезды и пить сакэ.

— Неплохая участь.

— Лучшая из возможных, — кивнул он. — Для старика.

Мы рассмеялись. Филин в горах одобрительно ухнул, и эхо покатилось по ущелью, множа его крик.

— Знаешь, о чем я жалею? — спросил Нобуру после долгого молчания.

— О чем?

— Что мне нечего больше тебе дать. — Он усмехнулся в бороду. — Я передал тебе все, что знал. А ты взял и ушел дальше. Туда, куда я уже не дотянусь.

— Это не так.

— Правда? — Он повернулся ко мне. В свете костра его глаза блестели влажно, но я не был уверен — то ли от холода, то ли от чего-то другого. — Ты двигаешься так, как я не двигался даже в лучшие годы. Ты видишь бой раньше, чем он начинается. Ты чувствуешь противника кожей. Я учил тебя этому? Нет. Я только помог прорасти тому, что уже было в тебе.

Я молчал, не зная, что ответить.

— Это не обида, Кин. — Он похлопал меня по колену сухой ладонью. — Это гордость. Как у садовника, который вырастил дерево, а оно дало плоды слаще, чем он мог представить. Дерево уже не нуждается в садовнике. Оно само тянется к солнцу.

— Я всегда буду нуждаться в тебе, старик.

— Врешь, — спокойно сказал он. — И мы оба это знаем. Но спасибо, что врешь. Приятно.

Мы допили сакэ и долго сидели молча, глядя, как угли догорают, рассыпаясь пеплом. Я думал о его словах и о том, как странно устроена жизнь: тот, кто был моим учителем, теперь шел впереди только потому, что знал дорогу. А в бою я уже наголову его превосходил… Что-то одновременно грустное и радостное крылось в превосходстве учеников над своими наставниками…

Что до погоды, то ноябрь в этих краях обычно проходил мягко. Симоцуки, пора инея, продержался всего пару дней, сменившись влажной прохладой, которая пробиралась под одежду, но не кусалась, как настоящий мороз. Мы почти не чувствовали холода, особенно если находили удобное место — под скальным козырьком или в густом подлеске, где ветер терял силу.

Нобуру собирал травы и грибы. Я помогал, но больше наблюдал — за тем, как он присаживается, срезает стебелек, нюхает, прячет в мешок свою очередную находку. В этом было столько же мудрости, сколько в любом боевом искусстве.

— Это зачем? — спрашивал я.

— Это в суп. А это от кашля. А это… — он поднимал невзрачный серый гриб, — это чтобы мясо дольше хранилось. Натрешь — и неделю не портится.

— У тебя на все есть ответ.

— У стариков всегда есть ответы, — усмехался он. — Проблема в том, что молодые редко интересуются их мнением.

Мы варили супы, заваривали чаи, жарили рыбу на прутиках. Жизнь текла медленно и правильно, как вода в горной реке.

Мы обходили селения стороной.

Не то чтобы мы их боялись — просто не было нужды заходить. Лес кормил, поил и укрывал. Нобуру знал здесь каждую тропу, каждый родник, каждое место для ночлега. Я не препятствовал, ведь мне совершенно не хотелось никуда спешить.

— Завтра будем на месте, — сказал Нобуру на исходе третьего дня, когда мы остановились у небольшого водопада, чтобы наполнить фляги. — До Хигасиямы осталось несколько ри.

— Думаешь, нас тепло встретят?

— Нас, определенно, ждут. — уверенно ответил он. — А вот какой прием нам готовят? Большой вопрос. Но слухи бегут быстрее путников. О тебе уже говорят. О синеглазом воине, что защитил Танимуру, перебил банду Кикка-ити и сразил в тренировочном поединке самого Масато Тадзиму. Такое не забывают.

— Такая слава не была моей целью…

— В том-то и дело. — Нобуру улыбнулся. — Искренность подкупает больше любой хитрости. Ты просто делал то, что должен. А люди сами додумали остальное.

Я зачерпнул воды ладонями, умылся. Холод обжег кожу, прогоняя остатки дневной усталости.

— А что в Совете? Там тоже будут додумывать?

— Там будут смотреть, оценивать и просчитывать. — старик вмиг сделался серьезным. — Старейшины Ига не верят никому. Особенно тем, кто приходит извне. Тебе придется доказывать каждое свое слово.

— Ты будешь рядом?

— Сколько смогу. — Нобуро оперся на посох, вглядываясь в темнеющее небо. — Но основную тяжесть придется нести самому. Такова дорога воина, Кин. Учитель может показать тропу, но пройти по ней ты должен своими ногами.

— Значит, буду топать. — улыбнулся я.

— Только не слишком громко. — шутливо погрозил мне пальцем старик, и мы двинулись дальше…

Хигасияма медленно выползала из-за тумана.

Тропа нырнула в узкую расселину между скал, где дневной свет терял свою силу и превращался в сумеречное мерцание. Стены расселины были влажными на ощупь — я провел ладонью по камню, и пальцы коснулись замшелого холода. Где-то высоко, невидимые в серой мгле, перекликались птицы — их голоса отражались от каменных стен, множились, превращаясь в причудливый лес звуков.

Потом расселина расширилась, и я увидел город.

Он был врезан в скалы, как первый поцелуй в память. Дома лепились к отвесным стенам, их крыши выступали одна над другой, словно ступени гигантской лестницы, ныряющей в пену небес. Кое-где из камня били тонкие струи воды — их перехватывали бамбуковые желоба и вели в резервуары, врытые прямо в монолит. Я насчитал с десяток таких желобов, пока мы подходили ближе — вода здесь была на вес золота, и каждая капля попадала в дело.

В воздухе витала тяжелая агрессия… Будто кто-то раскрошил горный кварц на атомы и распылил его по округе, а затем стал нарезать металлическую крошку в промышленных масштабах. Обычно так пахли люди, привыкшие к постоянной опасности. Я невольно повел носом, пытаясь разобрать оттенки — дым кузниц, пот, застарелую кожу доспехов, и поверх всего этого — острый, металлический запах наточенных клинков.

Мы подошли к главным воротам. Массивные створки из толстых кедровых бревен были окованы железными полосами. Над ними нависал козырек, в тени которого прятались узкие бойницы — достаточно широкие, чтобы выпустить стрелу или вылить на головы атакующих кипящую смолу. Я представил, как это будет выглядеть со стороны нападающих — жуткое зрелище.

Четверка стражников замерла с упрямством каменных горгулий. Черные доспехи текли по камню, как тень от скалы. Короткие копья яри висели в руках тяжело и спокойно, но пальцы лежали на древке так, будто только и ждали повода сжаться.

Эти парни даже не почесались нас проверить. Гэнноскэ, командовавший нашим патрулем, сделал какой-то жест — короткое движение пальцами у пояса, — и стражники молча посторонились. Ворота начали медленно и тягуче открываться, будто их удерживала густая патока.

— Будь добра, не сейчас… — мысленно ответил я. — Просто следи за обстановкой.

Я вздохнул и перешагнул порог ворот.

Людей было немного, но каждый взгляд ложился на меня, как рука — на ядовитую жабу. Я чувствовал эту настороженную брезгливость, но старался не обращать внимания… Мало ли что у этих людей на сердце? Поэтому я старательно избегал чужих взглядов и отвлекался на созерцание местной архитектуры.

А посмотреть было на что… Здесь не строили на века — здесь строили навсегда. Разница тоньше волоса, но я её чувствовал. Каждая балка, каждый камень, каждая капля воды в бамбуковых желобах знали своё место и не просили другого. Годы, опасность и нужда обточили этот город, как вода обтачивает камень, оставив только то, без чего не выжить. Это была красота, что не даёт глазу закрыться.

Мы поднимались по лестнице, вырубленной прямо в скале. Ступени были неровными, сточенными бесчисленными подошвами за долгие годы. Я насчитал их сто семь, прежде чем мы вышли на небольшую площадку перед зданием, которое было больше и основательнее других. Деревянные колонны у входа потемнели от времени, но стояли ровно — видно, их ставили с расчетом на вечность.

— Зал Совета, — сказал Гэнноскэ, не оборачиваясь. — Вас ждут.

Он посторонился, пропуская нас вперед, и остался стоять снаружи, прислонившись спиной к стене и сложив руки на груди. Этакий часовой, который не спит, но и не мешает. А, может, просто выслуживался…

Глазам потребовалось несколько секунд, чтобы привыкнуть к полумраку после яркого солнечного света. Помещение было просторным, но низкий потолок давил на плечи. Толстые балки перекрытия уходили в темноту. Вдоль стен стояли простые деревянные светильники — плошки с маслом, в которых плавали горящие фитильки. Их свет выхватывал из темноты лишь отдельные фрагменты пространства, оставляя большую часть зала в глубокой тени. Где-то капала вода — мерно, как в самых пафосных аниме…

В центре зала стоял длинный стол из черного дерева. За ним сидела колоритная троица.

Я сделал шаг вперед и замер. Нобуру остановился рядом, чуть позади. Когда он чуть заметно качнул головой, мы поклонились вместе. Мой поклон был чуть глубже — так кланяются тем, кто стоит выше по статусу. Нобуру выпрямился первым. Я задержался на мгновение дольше и только потом поднял голову.

— Спасибо! — мысленно ответил я, почувствовав, как по жилам заструился огонь азарта от этого анализа. Я словно вернулся в свой 2037 год и вновь занялся бизнесом… Но, увы, это было не так.

Тишина в зале загустела настолько, что мне невольно захотелось раздвинуть её руками. Я слышал только свой пульс. Он был слишком громким для места, где слова стоят дороже золота.

— Подойдите ближе, — произнес Хаттори.

Я шагнул вперед, остановившись на почтительном расстоянии. Нобуру замер в двух шагах позади.

— Нобуру, — Хаттори кивнул старику. — Давно не виделись. Ты похудел.

— Горы не балуют, Хаттори-сама, — ответил Нобуру с легким поклоном. — Они просто есть. А мы в них — гости.

— Гости, — повторил Хаттори задумчиво. — Подходящее слово. Жаль только, что в Ига гости бывают редко. Обычно, у нас только свои, либо чужие. Свои остаются. А чужие… — он не закончил фразу, но этого и не требовалось.

Тот, что сидел слева, Момоти, подался вперед. Он источал опасность — как змея, свернувшаяся в тени.

— Это и есть тот самый? — спросил он. Голос оказался неожиданно высоким, скрипучим — как звук точильного камня, касающегося стали.

— Да, Момоти-сама, — ответил Нобуру. — Мой ученик. Кин Игараси.

— Кин Игараси… — Момоти растянул губы в улыбке, которая не коснулась глаз. — Тяжелое имя для такого молодого. О нем разные слухи ходят. И про банду, и про Тадзиму. Но слухи — туман. Рассеются — и ничего не останется. Откуда у тебя такие глаза, парень? Я по горам ходил, много чего видел, но синеглазых ямабуси что-то не припомню. Да и вообще синеглазых в нашей провинции не встречал.

Вопрос упал ровно, без нажима. Но я прекрасно понимал его интерес: мастеру внутренней безопасности было важно — не подстава ли это, не заслали ли враги своего человека под видом безродного ученика? Для него я — загадка, которую нужно разгадать, пока не стало поздно.

— Не знаю, Момоти-сама, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Сколько себя помню — такие и были. Может, в роду у кого-то из предков что-то в кровь подмешалось… Я об этом не думал. Мне другое интересно: зачем я вам понадобился, если мои глаза так режут взгляд?

Момоти моргнул. Кажется, он не ожидал, что я осмелюсь задавать встречные вопросы. В его глазах мелькнула хитрая и оценивающая искорка.

— Шустрый, — сказал он, обращаясь к Хаттори. — Мне такие нравятся. Если не сгинет в первой же вылазке — толк будет.

Фудзибаяси, до этого молчавший, вдруг подал голос. Он говорил негромко, с хрипотцой, словно его горло долгое время коптили над дымком:

— Согласен, Момоти-доно. Но давайте сразу перейдем к делу.

Он выложил на стол небольшой сверток, развернул ткань. Внутри лежал грубый набросок на клочке бумаги — какие-то линии, пометки, сделанные явно наспех, возможно, со слов очевидца.

— Это — всё, что мы знаем. Нобунага начал строить крепость в Исэ. Прямо на границе. Мои люди доходили до тех холмов и видели издалека, что там возят лес и камень. Но подойти ближе не рискнули — там уже выставлены посты.

Фудзибаяси ткнул пальцем в набросок.

— Мне нужно знать, как он её строит. Толщина стен, материал, планировка, где башни, где ворота, есть ли рвы, частокол, дополнительные укрепления. Без этого мы как слепые котята.

Японимал, куда он клонит… Не успел прийти, как мною уже стремились разыграть партию в своих интригах. А это раздражало.

— Фудзибаяси-сама… — сказал я осторожно. — К чему вы клоните?

Фудзибаяси усмехнулся.

— Мы хотим послать тебя в другие земли, парень. Ты чужак. Тебя там не знают. Пройдешь туда, куда наших не пустят… — Он помолчал, поглаживая пальцами край стола. — У того, кто строит крепость, должны быть бумаги. Планы и чертежи. Мы хотим, чтобы ты принес их нам.

Я почувствовал, как Нобуру за спиной напрягся.

— Вы хотите, чтобы я украл чертежи? — уточнил я.

Фудзибаяси посмотрел на меня долгим взглядом. В его глазах не было ни насмешки, ни злобы — только усталая решимость человека, который привык решать вопросы, невзирая на средства.

— Прости, что приходится просить о таком деле, — голос его звучал ровно, без извиняющихся ноток. — Но выбора у нас нет. Если бы могли послать своих — послали бы. Но их там знают. А тебя — нет. Твои глаза… — он кивнул на мои зрачки, — их увидят и запомнят, но связать с Ига не смогут. Даже при твоей репутации… Ты всё равно чистый лист.

Хаттори добавил весомо:

— Это не прихоть, Кин-доно. Если Нобунага поставит там крепость — наши горы перестанут быть защитой. Он перекроет все тропы, посадит гарнизон, и мы окажемся в мышеловке. Год-два — и Ига перестанет существовать. Чертежи дадут нам единственную фору. Может быть, последнюю.

Момоти, сидевший слева, лениво заметил:

— Юноша, кажется, привык решать дела мечом. А здесь нужны не меч, а тихие шаги и острый глаз. Справится ли?

— Затем и посылаем, — повторил Фудзибаяси, не оборачиваясь к нему. — Нам нужно его испытать. Или у тебя есть другой человек на примете, Момоти-доно?

Момоти угрюмо промолчал.

Я смотрел на них и чувствовал, как внутри закипает холодная решимость. Кража. Не убийство — я бы не смог хладнокровно зарезать спящего человека, даже если бы это спасло всю Ига. Не разведка, где можно ошибиться и принести неточные сведения. Кража — это что-то среднее. Навык, которым я никогда не владел, но… Нейра…

Джипитишка молчала, но я чувствовал, как она уже просчитывала маршруты, оценивала риски, искала уязвимости там, где я видел только стену.

— Я подумаю над вашей просьбой. — сказал я.

Хаттори приподнял бровь. Момоти усмехнулся. А Фудзибаяси нахмурился.

— Подумаешь? — переспросил последний. Голос его стал жестче. — Время не ждет, мальчик. Каждый день промедления — это новый камень в стенах врага. Мы не на ярмарке, где можно торговаться до вечера.

— Если меня схватят, — я посмотрел прямо на Хаттори, игнорируя остальных, — Каковы гарантии, что вы меня вызволите? Я ведь буду действовать по вашему приказу…

Хаттори покачал головой. Медленно, но твердо.

— Если тебя схватят, ты будешь один. Таков путь тех, кто работает в тени. Совет ничего не знает, Совет никого не посылал. Ты — сам по себе. Таков порядок. И если такое случится, советую тебе держать язык за зубами, если тебе дорога Каэдэ и люди из Танимуры. — Он помолчал, давая мне осознать всю мою незавидную участь в случае провала. — Но если вернешься с чертежами, имя твое впишут в свитки Ига. Это немало. Ты станешь не просто учеником бродячего ямабуси, а человеком, которому кланы доверяют свои тайны. Мы выделим тебе землю, и ты будешь спокойно жить под нашей дланью.

— Понятно… — я кивнул. Помолчал еще немного, давая им почувствовать, что решение дается мне нелегко. Потом сказал:

— Я сделаю это. Но у меня есть условие.

— Говори, — разрешил Хаттори с легкой тенью любопытства в голосе.

— Мой учитель останется здесь. И пока меня не будет, он должен быть в безопасности. Если со мной что-то случится — это моя плата. Но если со мной ничего не случится, а с ним — да, я вернусь и спрошу. С каждого из вас.

Момоти хмыкнул — но в этом звуке не было насмешки, скорее одобрение. Фудзибаяси усмехнулся в усы. Хаттори смотрел на меня долго, изучающе. Потом медленно кивнул.

— Нобуро и так наш друг, парень. А ты ставишь условия. Но это говорит о том, что ты ценишь тех, кто тебе дорог. В Ига это понимают. — Он сделал паузу. — Твой учитель будет под защитой клана Хаттори, пока тебя нет. Я лично прослежу.

— Благодарю. — я сделал легкий поклон.

— Тогда слушай дальше. — сказал Хаттори и повернулся к Фудзибаяси. — Твои люди будут готовы завтра на рассвете?

— Будут, — кивнул тот. — Ёсио и Кэнскэ. Мои лучшие следопыты. Доведут до границы, помогут с подходом, встретят на обратном пути. А на стройку пойдешь сам.

— Понял.

— И вот еще что, — добавил Фудзибаяси, понизив голос. — Если запахнет жареным — уходи. Без чертежей, без ничего. Живым вернешься — и то ладно. Мертвый ты нам без надобности. А чертежи… добудем в другой раз, когда умнее кто-нибудь найдется. Завтра утром обсудим все детали.

Я кивнул, чувствуя, как внутри разливается странное тепло. Он не хотел моей смерти. Ему нужен был результат, но не любой ценой. В этом суровом, пропитанном порохом человеке жило что-то человеческое.

Момоти вдруг подался вперед.

— Кин Игараси, — сказал он негромко. — Скажу честно, ты мне не нравишься. Всё слишком гладко. Слишком вовремя. Появился из ниоткуда с синими глазами, бьешься как демон, учитель у тебя — легенда, о которой здесь слагали песни двадцать лет назад. Если бы я верил в совпадения, я бы сказал — красивое совпадение. Но я не верю. — Он помолчал, давая словам осесть. — Однако… если принесешь чертежи, я, пожалуй, перестану к тебе присматриваться. Если нет… — он развел руками. — Не обессудь…

— Момоти, — предостерегающе начал Хаттори.

— Пусть знает, Хаттори-доно. Юноша должен понимать, с кем имеет дело. Здесь не Танимура, где все друг друга знают. Здесь каждый смотрит в спину. — Момоти снова улыбнулся своей нехорошей улыбкой.

На этом аудиенция была окончена.

Мы поклонились и вышли.

Некоторое время мы шагали в тишине, а потом к нам вышел провожатый и повел вглубь города.

— Кража, значит… — вздохнул Нобуро

— Тебе не нравится?

— Мне? — старик усмехнулся. — Мне всё равно. Я старый. Для меня любое задание, с которого можно вернуться живым, — уже удача. А кража… — он покачал головой, — кража лучше, чем убийство. Меньше греха на душу. Меньше крови на руках.

— Я уже начинаю жалеть о том, что мы не ушли с тобой в горы, а пришли в это место.

— Я тоже… Но, учитывая, как ты себя вел перед старейшинами, ты еще легко отделался, Кин. Уж я то знаю. Ты им очень нужен из-за своей нейтральности. Они ведь и между собой, бывает, грызутся. А ты ничейный — самый удобный инструмент.

— Это ни капельки не утешает, Нобуро.

— Понимаю. — Он положил руку мне на плечо. — Но ты уже прошел через многое. Пройдешь и через это. А я подожду. Горы сполна научили меня этому навыку.

Мы дошли до выделенного нам дома. Провожатый исчез так же незаметно, как и появился. Дверь была приоткрыта, а внутри горел свет — кто-то заботливый уже разжег очаг.

— Сегодня мы должны выпить чаю. — сказал Нобуру. — Завтра у тебя начинается новая веха в жизни. И это нужно отметить…

Он вошел внутрь, а я задержался на пороге, глядя на бледнеющий диск сумеречной луны. Они была такой же, как и над Танимурой — холодная, далекая и равнодушная. Но здесь, в Хигасияме, она почему-то казалась абсолютно чужой…

Проводников я заметил у подножия холма, когда утро уже утвердилось в горах и свет потерял свою розовую нежность.

Две фигуры стояли на тропе, обратившись ко мне спиной, и казались частью этих гор — такими же неподвижными, такими же чуждыми спешке. Я ещё только различал их силуэты, а они уже знали, что я здесь.

Я шёл, не ускоряя шага. Ветер дул с севера, и я чувствовал запах дыма от их одежды, запах старой кожи и древесного масла, которым пропитаны луки. Люди, которые живут в горах, пахнут иначе, чем те, кто живёт в долинах. В их запахе нет земли. Только камень и ветер.

Когда между нами осталось пять шагов, я представился:

— Кин Игараси.

Старший из двоих кивнул. Ему не было и пятидесяти, но жизнь в горах сделала его лицо жёстким, как старый ремень — ни морщин, ни складок, только сухая, обветренная кожа. Цепкие темные глаза смотрели на меня с настороженностью, но на лице играла фальшивая улыбка.

— Я — Ёсио, — сказал он, коснувшись своей груди. Затем указал на второго: — А это Кэнскэ. Фудзибаяси-сама просил нас проводить тебя.

Голос у него имел низкую и неприятную хрипотцу, будто связки его горла были сплетены из сыромятной кожи и не рассчитаны на громкие слова.

— Ещё он сказал, что ты дерзкий и быстрый. — добавил Ёсио и придирчиво оглядел меня. — Надеюсь, ты быстрее, чем кажешься.

Я холодно встретил его взгляд.

— У нас тут смотрины? Или как?

Ёсио усмехнулся.

— Точно дерзкий…

Кэнскэ стоял чуть позади. Он был моложе — гибкий, поджарый, с глазами, которые всё время двигались, не задерживаясь ни на чём дольше мига. За спиной у него висел короткий лук. Он то и дело прикасался к нему, будто в любой момент готовился выстрелить…

В его взгляде было что-то от зверя, который ещё не решил, опасен ли стоящий перед ним человек.

Ёсио развернулся и пошёл вперёд, даже не оглянувшись, чтобы проверить, иду ли я следом. Кэнскэ пропустил меня мимо себя и двинулся сзади, замыкая нашу короткую цепочку.

Тропа уходила вниз, в ущелье, где солнечный свет ещё не пробился сквозь кроны. Воздух здесь был плотным, влажным, и каждый шаг отдавался эхом от каменных стен.

— Сколько тебе лет? — спросил Ёсио, не оборачиваясь.

— Около двадцати. — пожал я плечами. — Но по ощущениям мне все сорок…

— Откуда ты? — он перешагнул через упавший ствол.

— Спустился с гор…

— С каких таких гор? У нас в Японии их тут много.

— С тех, где живёт Нобуру. — не желая особо откровенничать, бросил я.

Ёсио хмыкнул.

— Это старый монах научил тебя ходить?

— Если ты думаешь, что Нобуро воспитывал меня с пеленок, то ты глубоко заблуждаешься, Ёсио.

— Да я не про ноги. — он остановился, пропуская меня вперёд на узком участке тропы. — Я про то, как ступать, чтобы земля не слышала. Как дышать, чтобы ветер не нёс твой запах. Как смотреть, чтобы лес не помнил твоего взгляда.

Я прошёл мимо него, чувствуя, как он оценивает каждый мой шаг.

— Да ты поэт… — заметил я. — Старик многому меня научил, а чему именно — рассказывать не буду.

— Ясно… Не хочешь — как хочешь…

Нейра сработала по принципу будильника: под веками загорелось мягкое зеленоватое свечение, глаза слегка защипало, и я очнулся.

Ёсио и Кэнскэ сидели у входа и вглядывались в темноту. Младший шептался с луком, пальцами выпрашивая у тетивы её тайны. Старший же просто замер, превратив неподвижность в своё кредо.

— Пора, — прокряхтел я, поднимаясь. Тело отозвалось тупой болью в мышцах — дневной переход дался мне еще тяжелее, чем я изначально думал.

Кивок Ёсио оказался едва различимым — ночь почти полностью украла это движение, однако звёзды успели подсветить его лицо, и в этом неверном серебряном свете оно выглядело слишком спокойным и добрым.

— Если что-то пойдёт не так — сразу уходи. Твоя жизнь важнее этих чертежей.

— Понимаю.

— Если тебя схватят — ты ничего не видел. Ни нас, ни совет, ни тропы… Ты просто заблудился в горах. Понял?

— Да понял я, понял…

Я коснулся меча — он отозвался на мою руку, как старый друг. Клинок скользнул из ножен без единого звука: масло, которым я щедро смазал сталь перед выходом, сделало своё дело… При свете звёзд лезвие выглядело куском ночи, выкованным в клинок, — лишь волнистая линия закалки мерцала, словно память об огне, который когда-то дал этой стали душу. Я провёл пальцами по оплётке рукояти, проверяя каждый виток: кожа лежала плотно и надёжно, как слова человека, который никогда не лгал…

Я стал выбираться из расселины.

Мир изменился. Сначала ушло ощущение веса: я перестал чувствовать собственное тело, только его движение да ритм шагов. Потом изменилось зрение: перед глазами проступила бледно-зеленая сетка, прочертившая каждую складку земли, каждую тень, каждый камень. Я видел то, что нельзя было увидеть — воздушные потоки, колебания травы, волны эха от звуков… Невероятная способность…

Иней покрывал траву хрупкой коркой, но мои шаги не выдавали меня: вес уходил в землю так плавно, что даже замёрзшие стебли не успевали сломаться. Ни звука, ни шороха… Сердце билось слишком ровно для человека, который идет на верную смерть — похоже, джипитишка неплохо поигралась с моей биохимией…

Ноги понесли меня быстрее… Нейра разогнала кровь, мир поплыл, замедляясь до вязкого киселя. Ветер с севера щедро рассыпал запахи и звуки: я чувствовал, как сырые брёвна выдыхают влагу, как жир капает на угли, как человеческие тела отдают тепло сквозь ткань. Лай собаки ударил по ушам, и прежде чем звук затих, я уже знал: бобик находился слева, в семидесяти шагах от меня… Я застыл в полушаге. Моя тень легла под ноги, свернулась и затаилась вместе со мной.

Я двинулся дальше. Теперь я видел лагерь вблизи — зеленые контуры строений, красные точки патрулей, желтые линии маршрутов. Нейра щедро делилась информацией, выжигая ее прямо на моей сетчатке.

Повсюду было много людей — гораздо больше, чем я думал изначально. Несколько сотен точно… Многие из них спали в бараках, кто-то — в палатках, кто-то — у костров… Нейра подсветила каждого.

Постепенно трава сменилась камнями; я тенью вышел к подножию недостроенной стены. Она была сложена из грубого камня: повсюду торчали выпуклые неровности, сквозили широкие щели, в которые можно было с легкостью просунуть пальцы.

— Слабое место — в десяти метрах справа. Камни плохо подогнаны. Используйте их как опору.

Я нашел это место. Камни действительно сидели неплотно. Я подтянулся, нашел опору для ног, перевалился через край. Кажется, я ободрал ладони о камень, но я не почувствовал боли — Нейра продолжала держать ее на расстоянии.

Повсюду мелькали красные силуэты людей. Я видел их сквозь дома и стены, как в какой-нибудь компьютерной игре. Я прилег на холодную землю, чтобы отдышаться и выровнять дыхание.

Я поднялся и совершил стремительный рывок к обозначенной точке.

Здание, где судя по всему хранились чертежи, стояло в центре лагеря, у подножия недостроенной башни.

Это была наспех сколоченная якуя, временная канцелярия… Её доски ещё хранили тепло смолы, пахли лесом и неуклюжей поспешностью… Крышу настелили из тонкой дранки, а сверху навалили камней — чтобы ветер, гулявший по стройплощадке, не растрепал кровлю. Всё здесь дышало временностью, но даже в ней чувствовалась твёрдая рука…

У входа, на низких скамьях, сидели трое охранников.

Нейра подсветила каждого: двое с копьями-яри, третий — с мечом. Их головы были подняты, глаза смотрели в темноту, и время от времени они тихо и лениво переговаривались.

— Понял, — мысленно ответил я.

Я скользнул вперёд. Тень обняла меня, как вода — брошенный камень. Первый охранник сидел, откинувшись на стену, его голова клонилась к плечу, веки тяжелели. Моя левая ладонь легла ему на рот, правая, сложенная в «когти», нашла точку у основания челюсти, там, где сонная артерия подходит ближе всего к поверхности. Нейра рассчитала давление до миллиметра: не пережать, не убить, а просто выключить. Пальцы сжались — и тело обмякло в моих руках, как снятый плащ. Я беззвучно опустил его на землю и прислонил к стене.

Второй охранник дёрнул головой, его глаза расширились, рука рванулась к копью. Третий, тот, что сидел у угла, уже вставал, выхватывая из-за пояса короткий меч. Но они не успели ни вскрикнуть, ни двинуться.

И тут Нейра взяла моё тело в свои руки.

Оно стало продолжением её расчёта, лишённого инерции и сомнений.

Мир замедлился. Я видел каждое движение противников за мгновение до того, как они его начинали. Видел, как второй охранник напрягает плечи, как его пальцы тянутся к яри, как третий переносит вес на правую ногу, готовясь к рывку. Видел траектории, точки приложения силы и слабые места.

Я оказался рядом со вторым раньше, чем его пальцы коснулись копья. Моя правая рука жестко легла на его лицо, большой палец нажал на точку под скулой, где ветвится лицевой нерв. Я чувствовал это давление — но не как своё усилие, а как чужую, идеально выверенную силу, текущую сквозь меня. Левая рука обхватила затылок, не давая голове дёрнуться. Короткое, точное усилие — и он обмяк, не успев даже выдохнуть. Моя нога ширкнула по земле, отправляя взвесь из пыли в лицо третьего.

Он инстинктивно прикрылся запястьем, но успел выхватить меч. Я видел, как лезвие свистит в воздухе, целя мне в шею, но моё тело уже ушло вниз, пропуская удар над головой. Я чувствовал, как напрягаются мышцы ног, как разворачивается корпус — это было похоже на полёт во сне: ты движешься, но не управляешь движением, ты падаешь, но не боишься высоты. Моя ладонь нашла запястье противника, пальцы скрутили кисть в идеальном рычаге. Нейра подсказала точку приложения силы, и меч выпал из разжатых пальцев, не звякнув о камни — я поймал его на лету, даже не подумав об этом.

Одновременно с этим моя нога подсекла его опорную, корпус развернулся, и ребро ладони вошло в шею сбоку, туда, где блуждающий нерв залегает близко к коже. Я почувствовал, как тело под моими руками становится тяжёлым, безвольным, и опустил его на землю так же бесшумно, как двух предыдущих.

Всё заняло не больше двух ударов сердца.

Я стоял посреди трёх тел, прислонённых к стене, и пытался отдышаться. Но дыхание было ровным — Нейра контролировала и его. Пульс — спокойный, размеренный. Ни следа той бури, что должна была бушевать в крови после такого рывка.

Я мысленно выдохнул. Внутри было пусто и чисто, как после долгой медитации. Ни страха, ни азарта, ни даже облегчения…Где-то далеко перекликались патрульные, где-то фыркала лошадь, где-то трещал догорающий костёр. Но здесь, у штаба, было глухо, как на дне закрытой бутылки.

— Как марионетка на нитках… — недовольно буркнул я.

Я кивнул и наклонился к первому: подхватил его под мышки, приподнял. Тело было тяжёлым и безвольным, но Нейра подсказывала, как распределить вес, куда поставить ноги, чтобы не оступиться. Я опустил его на скамью, прислонил спиной к стене. Его голова упала на грудь, руки бессильно повисли вдоль тела — но в темноте, со стороны, он выглядел просто уснувшим.

Второй сидел ближе к центру. Я поднял его, усадил рядом с первым, чуть подвинув, чтобы сохранить расстояние. Его копьё я вложил ему в руку, прижав древко к плечу, — теперь казалось, что он просто задремал, не выпустив оружия.

Третий, тот, с мечом, сидел у самого угла. Его я усадил последним, прислонив спиной к бревенчатой стене. Меч, выпавший из его руки, я сунул ему за пояс, как носят все стражники, — на место. Теперь, если кто и бросит беглый взгляд, ничего не покажется странным: трое уставших охранников, которые коротают ночную смену в полудрёме.

Я отступил на шаг, оглядывая свою работу. Тени сделали всё остальное.

Я плавно открыл дверь.

Внутри горела масляная лампа. Тусклый жёлтый свет выхватывал из темноты стол, заваленный бумагами. За ним, склонившись над свитком, сидел самурай. Он что-то нервно писал, иногда останавливаясь и перечитывая написанное.

Я осмотрелся. Слева от входа, в углу, стоял маленький глиняный кувшинчик. Я взял его, взвесил в руке. Нейра мгновенно оценила мои мысли.

Кувшин глухо стукнулся о стену, но чудом не разбился. Самурай резко обернулся на звук, но я был уже рядом.

Рукоять моего меча опустилась на его затылок — точно, выверено, без единого лишнего движения. Нейра рассчитала удар так, чтобы он был достаточно сильным, чтобы отключить сознание, но не убить. Тело самурая обмякло, меч выпал из пальцев, и я подхватил его на лету, не дав стали звякнуть о пол.

Я опустил его на циновку, привалив к стене. Из-под повязки на лбу выбилась седая прядь — ему было лет пятьдесят, не меньше. Настоящий воин, который пережил не одну битву. И которого я только что вырубил, как нашкодившего щенка…

Я принялся перебирать бумаги. Мне повезло, и нужное нашлось достаточно быстро. Нейра впитывала каждую линию, каждый значок, каждую пометку. Были тут и планы внешних укреплений, и схемы расположения постов, и расчеты материалов… Всё, что доктор прописал…

Оно лежало на самом дне стопки, написанное на плотной дорогой бумаге, сложенное втрое и перевязанное тонкой шелковой нитью. Я развернул его. Бумага на ощупь была гладкой и холодной, а чернила пахли сандалом.

Нейра начала переводить:

Внутри все похолодело.

Я сунул письмо и чертежи за пазуху, двинулся к выходу — и замер.

Снаружи, у двери, кто-то был.

Нейра подсветила новые цели. Их голоса звучали лениво и сонно — видимо, ночная смена решила прийти пораньше…

Я скользнул к выходу, прижался спиной к стене у двери и вынул меч из ножен. Пальцы сжали рукоять так, что дерево заскрипело, но Нейра тут же расслабила хватку, оставив лишь нужное напряжение.

— Эй! — раздался снаружи удивлённый голос. — Вы чего? Дрыхните⁈ Сменяемся!

Но незнакомцу никто не ответил. Мои три охранника продолжали сидеть на скамьях с опущенными головами. Со стороны — просто уснули…

— Хэй, Сабуро! — окликнул кто-то, и я услышал, как шаги приблизились. — Проснись, демон тебя забери!

Послышался лёгкий толчок…

— Он не дышит, — голос стал напряжённым. — Таро, глянь того!

— Тоже не шевелится, — прозвучал низкий, встревоженный голос.

— Тревога! — рявкнул первый.

И в этот миг Нейра отпустила поводок.

Я пулей вылетел из двери. Первый — тот, что крикнул, — стоял ближе всех, его меч был уже наполовину вынут из ножен, губы ещё не сомкнулись после крика. Мой клинок вошёл ему в горло сбоку, под челюсть, туда, где кожа тоньше всего, где под ней бьётся горячая, живая кровь. Лезвие скользнуло в плоть с тихим, влажным звуком — как нож входит в перезрелый персик, — и я почувствовал, как сталь встречает сопротивление позвонка, как хрящ хрустит, уступая, как клинок выходит с другой стороны, чуть выше кадыка.

Бедолага просто открыл рот, и из него хлынула кровь, заливая подбородок, грудь и мою руку до локтя. Его глаза расширились, в них мелькнуло что-то детское и беспомощное, и я видел, как этот свет угасает, как зрачки затягиваются мутной пеленой. Он рухнул на колени, хватаясь за горло, пальцы скользили в собственной крови, не находя опоры, и я уже перешагнул через него, оставляя его дёргаться в луже, которая росла с каждым ударом сердца.

Второй успел выхватить меч. Лезвие свистнуло в воздухе, целя мне в голову, но Нейра уже повела моё тело вниз. Я почувствовал, как ветер от клинка шевелит волосы, как в этот мир врывается запах стали и пота. А потом мой меч вошёл ему под рёбра — справа, снизу вверх, туда, где под грудной клеткой прячется лёгкое, а чуть выше — сердце.

Он вскрикнул от боли… Я почувствовал, как лезвие скрежещет о кости, как пробивает диафрагму, как входит в мягкую, податливую плоть сердца. Толчок — и клинок вышел из-под левой ключицы, обнажаясь почти до рукоятки. Кровь хлынула на мои пальцы горячей липкой струёй. Его тело обмякло, повиснув на моём клинке, как тряпичная кукла. Я выдернул меч, и он рухнул лицом вниз, в грязь, в собственную кровь, которая уже растеклась по земле тёмной маслянистой лужей.

Другой противник успел отступить на шаг… Его рот открылся для крика, но мой меч описал короткую тяжёлую дугу и встретил его руку в локте. Кость громко хрустнула и рука отделилась от тела, повиснув на лоскуте кожи и сухожилий. Кровь ударила фонтаном. Он страшно закричал, захлёбываясь собственным криком, прижимая обрубок к груди, пытаясь удержать кровь, которая уходила между пальцами, заливая одежду и мои ноги. Он медленно осел на землю и чуть ли не заплакал…

Четвёртый бросил копьё и побежал. Я услышал его шаги, его сбитое дыхание, его молитву, которую он шептал на бегу. Нейра развернула меня, и я рванул следом.

Он обернулся, выхватывая меч, и в его глазах застыл ужас, словно он увидел перед собой демона. Я ушёл в сторону, пропуская его удар, и в тот же миг мой клинок вошёл ему под мышку, туда, где доспех не прикрывал тело, где кожа была тонкой, а под ней пряталось лёгкое и всё, что делает человека живым. Я чувствовал, как лезвие скользит между рёбер, как режет мышцы, как входит в мягкую, тёплую плоть внутренностей. Он выдохнул, я толкнул его ногой, чтобы он упал на землю, не зацепив меня своим весом. Он упал на спину, его глаза смотрели в небо, рот открывался и закрывался, как у выброшенной на берег рыбы, а из угла губ тянулась тонкая струйка крови.

Я замер, тяжело дыша.

Вокруг меня лежало четверо. Трое уже не двигались. Однорукий ещё дёргался, но его всхлипы становились всё тише и тише, пока не затихли совсем. Кровь была повсюду: на земле, на стенах, на моих руках, на лице, на одежде. Она капала с меча тягучим мёдом и в свете умирающего факела казалась почти чёрной.

Я посмотрел на свои руки. Они дрожали от переизбытка того, что Нейра влила в мою кровь. Вкус железа стоял во рту, смешиваясь с горечью желчи. Я хотел вытереть лицо, но понял, что только размажу эту тёплую влагу ещё больше.

Я кивнул и побежал в темноту.

Лагерь тем временем просыпался.

Факелы зажигались один за другим, выхватывая из темноты лица людей, их испуганные злые глаза, их оружие. Небо над головой вдруг потемнело — тучи набежали с запада, закрыв звезды. Первые капли дождя легли на лицо бодрящей влагой…

Где-то слева залаяли собаки, и я услышал, как срываются с цепи их тяжелые, хриплые рыки. Лай приближался, и я слышал, как псы рвутся с цепей, как их когти скребут по мерзлой земле. Одна вырвалась первой — большая, черная, с горящими глазами.

Дождь усилился — вода заливала глаза, стекала по лицу, смешиваясь с кровью. Земля, камни, бревна — все мелькало перед глазами, и Нейра управляла каждым движением, корректируя прыжки, предупреждая о корнях и ямах.

Я метнулся вправо. Груды валунов, недостроенные стены, бревна, узкие проходы, тупики, повороты — я использовал всё, чтобы сбить преследователей с толку. Но этого явно было недостаточно…

Собаки настигали меня, их лай звучал уже слишком близко…

Я перепорхнул через груду бревен, приземлился на мокрый от дождя камень, поскользнулся — Нейра перехватила управление, выровняла равновесие.

Но тут же собака ударила меня в спину. Я развернулся в падении, и ее челюсти, вместо того чтобы сомкнуться на шее, впились в левое предплечье.

Боль вспыхнула сверхновой — зубы вошли в мышцу, сдавили кость. Я закричал, упал на колено, но не выпустил меч.

Я рванул руку вниз, желтые клыки царапнули кость. Собака взвизгнула, но не отпустила. Я развернулся, ударил ее рукоятью меча по голове. Челюсти дрогнули, но держались. Вторым ударом я пробил ей затылок — что-то хрустнуло, и она отлетела, оставляя клок моего мяса в пасти. Сволочь!

Гончая забилась на камнях, пытаясь встать. Я поднялся. Красное хлестало из предплечья, заливая рукав. Дождь лил как из ведра, смывая кровь с камней и унося запах.

Я шагнул к собаке. Она скалилась, пыталась уползти. Я пнул ее и наступил ей на голову. Она взвизгнула, и я перерезал ей горло одним резким движением. Кровь хлынула на камни, смешиваясь с дождем. Тело дернулось раз, другой и обмякло.

Я вытер клинок о шерсть мертвой собаки. Рука горела, даже сквозь блокировку Нейры я чувствовал, как рваные края раны пульсируют в агонии…

— Стена… — прохрипел я. — Нам нужно перелезть через стену…

Дождь хлестал по лицу, земля под ногами стала скользкой, грязной, и каждый шаг требовал усилия. Левая рука висела, раскачиваясь в такт бегу, и каждый рывок отдавался в плече неприятным толчком.

Я свернул. Груда необтёсанных камней громоздилась у стены — видимо, оставленная строителями, не успевшими уложить их в фундамент. Они были скользкими и острыми, как бритва.

Я сунул меч в ножны, прижал левую руку к груди и начал карабкаться.

Камни предательски двигались под ногами. Я цеплялся правой рукой за выступы, подтягивался, искал опору ногами. Каждый рывок отдавался в левом плече, в рёбрах, в животе. Зубы были стиснуты так, что челюсти ныли. Я чувствовал, как кровь из раны на предплечье снова хлынула, заливая рукав…

Я нашёл его — узкую щель между камнями, куда можно было просунуть пальцы. Подтянулся. Земля была где-то далеко внизу, а я висел на двух руках, раскачиваясь на ветру, и чувствовал, как силы покидают меня.

Я собрал остатки воли в кулак. Раскрутил тело, ухватился за край стены правой рукой, перекинул ногу — и повис, перевалившись через гребень, чувствуя, как острые края недостроя впиваются в живот и грудь.

Я лежал наверху, хватая ртом воздух. Голоса людей и свирепый лай уже доносился снизу. Пальцы сводило судорогой.

Мимо вжикнула стрела… Я перевалился через стену. Падение вышло недолгим — камни встретили меня жёстко, боль попыталась вспыхнуть по всей спине, но я её уже не чувствовал. Нейра забирала всё, оставляя мне только холодную и ясную решимость.

Я с несколько секунд полежал на камнях, глядя в небо. Сквозь тучи местами проглядывались звёзды.

Я соскользнул с груды камней, порвал кимоно в нескольких местах и устремился в темноту, оставляя за спиной растревоженный замок.

Спустя несколько минут я уже бежал по лесу…

Дождь стих, превратился в навязчивую морось… Многовековые деревья дышали мне в спину, вода стекала с ветвей, и каждый шаг отдавался в позвоночнике.

Холод пробирался под кимоно, сжимал грудь, заставлял зубы отплясывать ламбаду. Укус на предплечье тоже напоминал о себе — и я решил наложить грубую повязку прямо на ходу.

Я сбавил шаг. Ноги стали чужими, непослушными, как будто я тащил на себе два бревна. Голова кружилась, и каждый раз, когда я моргал, перед глазами вспыхивали белые точки.

Расселина показалась через целую вечность. Я просто шел, пока камни не стали знакомыми и впереди не замаячили два темных силуэта.

Кэнскэ уже натягивал лук, но Ёсио опустил его руку.

— Это Кин!

Я подошел, достал из-за пазухи сверток.

— Вот, — сказал я. — И это.

Письмо я протянул Ёсио.

Он развернул бумагу, поднес к глазам. Кэнскэ зажег маленький фонарь, и его свет упал на вязь незатейливых иероглифов.

Ёсио нахмурился, потом поднял голову.

— Ты хорошо поработал, парень. — Он сунул письмо за пазуху. — Как все прошло?

— Скверно… — скривился я, чувствуя, как язык заплетается. — Дождь и лес помогли уйти. Но думаю, скоро сюда нагрянут… У них были лошади.

— На них они сюда не сунутся — кони все ноги переломают. — бросил Ёсио. — Отдохни пару минут, и выдвигаемся.

Я опустился на камень, прислонился спиной к холодной стене расселины. Закрыл глаза. В ушах шумело, левая рука пульсировала тупой болью, и я чувствовал, как Нейра постепенно ослабляет блокировку, возвращая меня в болезненную реальность.

Кэнскэ взглянул на Ёсио.

— Ты уверен, что у нас есть время на отдых? — спросил он. — Надо бы поторопиться. До рассвета всего ничего.

— Успеется, — сказал Ёсио. — Сначала я должен кое-что сделать.

Он по-дружески хлопнул Кэнскэ по плечу. Затем прошел мимо и потянулся к поясу, где висел короткий нож. Тот самый, которым он разделывал кроликов три дня назад.

Почуяв неладное, я метнулся вперед, но ноги подкосились, и я упал на колени. Встань, встань, встань! — орал внутренний голос, но тело не слушалось. Рука, искалеченная собачьими зубами, повисла плетью, пальцы лишь скользнули по камням.

Нож вошел Кэнскэ в спину.

Парень охнул, будто его ударили под дых. Руки схватились за лук, пальцы дернули тетиву, но стрела ушла во мрак ночи…

Он повернулся. Его глаза нашли Ёсио, и в них стояло неподдельное удивление… Кровь хлынула изо рта, потекла по подбородку, закапала на грудь.

Ёсио попытался выдернуть нож, но лезвие застряло между ребрами. Он дернул сильнее, с хрустом вырвал клинок, и Кэнскэ рухнул на колени, потом на бок. Его тело дернулось раз, другой. Пальцы скребли о камни, ногти сломались, оставляя на граните белые полосы. Потом он замер.

Ёсио отпихнул его ногой, вытер лезвие о кимоно убитого и подошел ко мне.

В его глазах застыла спокойная и деловая жестокость мясника, который просто делает свою работу. Он позволил себе легкую усмешку:

— Ты мне тоже не нужен…

Я схватил первый попавшийся камень и метнул его в лицо Ёсио.

«Снаряд» громко рассек переносицу, будто кто-то раздавил рыхлое яблоко на оперной сцене: кровь брызнула во все стороны — одна капля даже села на мою щёку.

Предатель отшатнулся, прижимая ладони к лицу… Как банально…

— Не вмешивайся, — мысленно зарычал я. — Я сам прикончу ублюдка. Слышишь? САМ.

Мир вспыхнул полотном Дали…

Краски стали ярче — даже в этой серой, дождливой предрассветной мгле, когда небо смешалось с землёй, я видел каждую трещинку на камнях, каждый лист папоротника, каждую каплю, застывшую на ножнах моего меча, — они висели там, как маленькие хрустальные луны, готовые сорваться при первом же движении. Звуки заострились — я слышал, как бьётся сердце Ёсио, как кровь стучит в его висках, как дождь несет какой-то отчаянный бред, который способны разобрать только мёртвые да горные духи. Запахи кувалдой врезались в ноздри — железо, пот, и смрад свежей крови Кэнскэ, которая всё ещё дымилась на камнях в двух шагах от меня.

Нейра открыла клапаны — выпустила всё, что было заперто в глубине моего тела, все те резервы, которые эволюция запрятала на чёрный день, на ту самую минуту, когда жизнь висит на волоске. И теперь моя кровь горела, как печь, мышцы напряглись, наполнились силой, и я почувствовал, как каждая клетка моего тела кричит одно-единственное слово: «УБИТЬ-УБИТЬ-УБИТЬ».

Меч ласточкой нырнул в ладонь.

Сталь блеснула в тусклом свете звезд, как чешуя гадюки. Я шагнул вперёд, не давая Ёсио опомниться, и рубанул с плеча, целя в шею.

Ублюдок отскочил в самый последний момент: отшатнулся, как кошка, на которую чуть не наступили. Его сандалии скользнули по мокрым камням, едва не отправив его на землю. Кровь заливала ему лицо, смешивалась с дождём — он вытирал её рукавом, но она всё текла и текла.

Так тебе и надо, сволочь…

Однако его замешательство длилось секунду. Глаза блеснули расчетливой злостью, и он в миг собрался…

— Быстрый, — прохрипел он. — Только вот быстрых я убивал десятками, мальчишка. Десятками!

Он сжал окровавленную рукоять ножа и швырнул клинок одним отточенным движением — лезвие полетело, взрезая пелену дождя, как маленькая злая комета.

Я отбил эту дрянь катаной.

Дзинькнуло, будто струна лопнула на биве. Нож отлетел в сторону, ударился о камень, высек сноп искр — они на мгновенье вспыхнули оранжевым и погасли в дождевой пелене, не успев даже согреть воздух вокруг.

Но этой секунды Ёсио хватило сполна, чтобы достать меч. Клинок сверкнул длинным росчерком стали, и на простой железной цубе мелькнул выцветший герб: две перекрещённые молнии под сосной. Должно быть, это был какой-то очередной старый род, забытый бесконечными войнами и растворившийся в пыли веков…

— Слышал, ты одолел Тадзиму, — проговорил ублюдок, облизывая разбитые губы. — Но Тадзима — слабак. Он уже забыл, как пахнет настоящий бой. А я… я гораздо искуснее, синеглазый. И сейчас ты это узнаешь.

Он сделал мягкий шаг вперёд — будто кошка перед рывком к добыче. Его клинок описал в воздухе молниеносный росчерк — такой же быстрый и яркий…

Я едва успел подставить блок.

Клинки встретились двумя молниями — в небесах громыхнуло… Ёсио не был сильнее меня… В конце концов, он был старше, и годы уже взяли своё, оставив на его теле шрамы и старые травмы. Но весом он вкладывался знатно… В каждое движение он вложил десятилетия практики: каждую схватку, из которой он вышел живым; каждого человека, которого отправил в могилу.

Его меч скользнул по моему, высекая искры, и я почувствовал, как вибрация отдаётся в плече — будто я ударил в храмовый колокол…

— Я убью тебя… — прошептал он. — И сообщу людям Нобунаги, что Совет в Ига слишком много стал себе позволять. Я получу богатые земли. Имя и почёт! Всё, чего ты никогда не получишь, мальчишка. Всё, о чём ты даже мечтать не смел.

Мы кружили по расселине, как два голодных зверя, загнанные в одну клетку. Наши клинки встречались снова и снова — искры гасли в дождевой пелене, а где-то на периферии слуха уже доносились голоса преследователей.

— Слышишь? — Ёсио усмехнулся, уклоняясь от моего выпада. Его меч скользнул по моему клинку, и он сделал шаг назад, разрывая дистанцию, давая себе передышку. — Они уже идут. И скоро будут здесь. Твоя смерть близка, синеглазый. Очень близка!

В опровержение я нанёс серию коротких, рубящих ударов, вынудив гада отступить к стене расселины, к тому месту, где камни опасно нависали над головой… Я ненароком понадеялся, что один из них грохнется ему на темечко. Но ублюдок отпарировал все мои атаки и отошел в сторону — мне оставалось только усилить натиск.

— Хорош. — выдохнул он, отбивая очередной удар. В его глазах мелькнуло нелепое и высокомерное сожаление. — Лучше, чем я думал. Гораздо лучше…

— Заткнись и сражайся, урод! — рявкнул я.

Ёсио не понравились мои слова, но он послушался — лишь зарычал низко и бросился в атаку.

Теперь он не экономил силы. Он рубил и рубил, не оставляя мне времени на контратаку, и его меч свистел в воздухе, как сотня голодных ос, как ветер в бамбуковой роще перед тайфуном. Я отступал, отступал и снова отступал — чувствуя, как каменная стена приближается к моей спине…

Я резко шагнул вправо, пропуская его удар мимо себя. Клинок вонзился в камень, и Ёсио на мгновение потерял равновесие…

Мой меч вспорол воздух и вошёл ему в плечо. Лезвие скрежетнуло о ключицу, и я почувствовал немое удовлетворение, будто был маньяком со стажем.

Ублюдок закричал от ярости и унижения. От того, что какой-то мальчишка посмел его ранить.

— Ты… — прошипел он гневно. — Ты заплатишь за это! Я тебя в землю закопаю, синеглазый. Своими же руками!

Он отступил, поднял меч одной рукой и перестроился, приспосабливаясь к ране, и меня пробрало от того, как спокойно этот покалеченный ублюдок адаптируется. Мы снова сошлись, и бой превратился в вязкую, медленную возню — как драка двух пьяных мясников в грязи, только вместо ножей у нас были мечи, и каждый удар отдавал тупой болью в костях. Мы оба текли: он из плеча, я из руки, из мелких порезов, которые саднили, но которых я даже не замечал. Никто не хотел умирать здесь, под этим холодным дождём.

Он наседал, и я отступал, пропуская его удары, впитывая ритм его дыхания, его шагов, его сбивчивого пульса. Он был хорош — чёрт возьми, он был очень хорош, — но я уже прочитал его. Он уставал. Не так, как я, но достаточно, чтобы начать повторяться: тот же замах, та же подсечка, та же ложная выдержка перед решающим ударом. Я ждал. Стиснул зубы и ждал.

Когда его меч пошёл в очередной рубящий, я шагнул вперёд, в слепое пятно между замахом и ударом. Его глаза расширились — он не ожидал, что я полезу на смерть, — и в ту долю секунды, пока его мозг переваривал неожиданность, моя правая нога уже летела в его бедро. Удар пришёлся, как кувалдой по сырому мясу… Нога подогнулась, и он рухнул на колени.

Я мгновенно шагнул к нему за спину — там, где оставалась только смуглая шея, с бьющейся жилкой. Мой меч описал дугу и прошел между позвонками. Кровь брызнула на мою руку красным кипятком. Голова отвалилась с мокрым чмоком, перекатилась по камням и застыла, глядя в небо остекленевшими глазами. Тело постояло на коленях пару секунд, будто вспоминая, что надо упасть, и рухнуло лицом в лужу.

— Не выёживайся…

Я взглянул на тело Кэнскэ.

Парень лежал на боку, и его глаза были открыты. В них застыло удивление — такое же, как у того парня из банды Кикка-ити, которого я убил в первый раз, когда Нейра взяла надо мной контроль. Та же пустота.

Мы шли вместе три дня. Три дня по горным тропам, под дождём и в тумане, деля хлеб и сушёное мясо, деля тишину и редкие разговоры..

А теперь он лежал здесь, в луже собственной крови, и я ничего не мог сделать.

Потому что я был слишком медленным. Потому что не заметил, как Ёсио достал нож. Потому что доверился тем, кому доверять не следовало.

— Ты прости… — прошептал я, обращаясь к мёртвому. — Но я хотя бы отомстил за тебя. Надеюсь, мне это зачтется…

Я наклонился и вытер меч о кимоно обезглавленного ублюдка. Письмо и чертежи находились у него за пазухой, свёрнутые в трубку и перевязанные тонкой верёвкой. Я сунул их обратно, туда, где они лежали раньше, — поближе к сердцу, чтобы не потерять.

Подошёл к краю расселины.

Внизу, в долине, горели факелы — десятки маленьких огней двигались между деревьями, как блуждающие духи. Люди бегали, собаки лаяли, и голоса командиров перекрывали шум дождя.

Я бросил последний взгляд на тело Кэнскэи рванул вниз по склону, туда, где за стволами сосен уже угадывался рассвет. Пока я бежал, пелена дождя окончательно развеялась, и наступило холодное утро.

Спустя полчаса такой гонки в боку закололо, а легкие порывались сбежать через глотку… Но я не сбавлял темп — мне нужен был запас…

Шум воды нарастал с каждым шагом, ноги скользили по мокрой траве, а ветки хлестали по лицу. Поэтому обрыв возник внезапно — камни под ногами оборвались, и я увидел внизу, метрах в пятнадцати, бурлящую чёрную воду, усеянную белыми клочьями пены. Не успел затормозить. Только и хватило сил, чтобы оттолкнуться под углом, подальше от торчащих из воды валунов.

Полет показался вечностью. Ветер дёргал за волосы, сердце ухнуло куда-то в живот, а перед глазами мелькнуло холодное и равнодушное небо, затянутое рваными тучами.

Вода встретила ударом, от которого заложило уши и потемнело в глазах. Ледяная, как сама смерть. Она впилась в каждую царапину, каждую ссадину, выжала воздух из лёгких. Я ушёл в глубину с головой, закрутился в потоке, потерял направление. Потом нога зацепилась за что-то твёрдое. Боль вспыхнула в лодыжке и ударила вверх, до самого позвоночника.

Я закричал, выпуская пузыри воздуха. Затем сжал челюсти, чтобы не захлебнуться, и заработал здоровой рукой, выбираясь на поверхность. Многострадальные продолжали гореть. Вода вокруг окрасилась в розовый — это из раны на предплечье снова хлынула кровь.

Выбрался я уже далеко от места прыжка, на каменистой отмели. Холод пробирал до костей.

— Веди, — прохрипел я.

Нейра зажгла в уголке зрения полупрозрачную стрелку, и я двинулся дальше.

Каждый шаг отдавался в лодыжке тупой, пульсирующей болью. Я чувствовал, как сустав распухал, как теснил промокшую ткань штанины. Левая рука висела плетью — повязка пропиталась кровью и теперь не столько останавливала кровотечение, сколько притягивала к ране грязь и мелкий мусор.

— И где я тебе возьму антисептик в этом лесу?

— Ты серьёзно предлагаешь мне… — я не договорил. Потому что понял: да, серьёзно. В этом мире, где даже чистая вода — роскошь, приходится использовать то, что есть. Нейра права.

Я шёл ещё несколько часов. Ноги двигались на автомате, сознание плыло, но Нейра не давала мне упасть — посылала короткие импульсы в двигательные центры, заставляя мышцы сокращаться даже тогда, когда они уже отказывались слушаться.

Я свернул туда. Выступ оказался неглубокой пещерой — скорее, широкой трещиной в скале, прикрытой сверху нависающим козырьком. Внутри было сухо, пахло грибами, но больше всего меня порадовал хворост, который тут кто-то, по счастливому стечению обстоятельств, оставил.

Я помочился на рану, чувствуя себя придурком… Затем рухнул на землю, прислонившись спиной к холодному, шершавому камню. Одежда промокла насквозь, зубы отбивали громкую дробь, пальцы онемели, и теперь каждое движение требовало всё больше усилий.

— Знаю… — проворчал я. Губы не слушались, слова выходили невнятными. — Но руки не слушаются.

Я нашарил кресало дрожащими пальцами, выронил, снова поднял. Нейра взяла управление на себя: искры посыпались на трут, и через минуту маленькое пламя лизнуло сухие ветки.

Огонь разгорался, потрескивал, выхватывал из полумрака стены пещеры, покрытые налётом копоти. Тепло поползло по телу, и меня начало клонить в сон…

— Нейра… — прошептал я. — Дай мне поспать несколько часов.

Я прикрыл веки и с большим удовольствием провалился в темноту.

Сон был беспокойным и каким-то рваным. Добрыня смотрел на меня с укором. Акира что-то говорил, но слов я не разобрал. А потом всё исчезло, потому что Нейра бахнула в уши, и я услышал рычание.

Открыл глаза…

Огонь превратился в горстку пепла, за пределами пещеры было темно — луна спряталась за тучи, и даже звёзды не проглядывали сквозь плотную пелену.

Но повсюду мелькали жёлтые огоньки.

Они парили в темноте на высоте моей груди, неподвижные, немигающие. Потом ещё два — чуть ниже, левее. И ещё. И ещё. Шесть пар. Шесть зверей.

— Спасибо, что подбодрила, — язвительно проворчал я, хватаясь за меч.

— Халтурщица…

Клинок вышел из ножен с тихим, зловещим звуком — металл царапнул дерево, и этот звук в тишине показался оглушительным.

Я попытался встать, но нога не слушалась — лодыжка распухла ещё сильнее, и любое движение отдавалось острой, режущей болью.

Волки не торопились. Они сидели у входа и смотрели. Ждали. Чувствовали, что добыча ранена и не опасна. Зачем рисковать, если можно просто подождать, пока жертва сама упадёт?

Вожак шагнул вперёд. Я разглядел его — серую, свалявшуюся шерсть, подпалины на боках, длинные клыки, блестевшие в свете сияющей луны. Его пасть приоткрылась, и я увидел розовое нёбо и капли слюны, повисшие на клыках.

— Ты хочешь, чтобы я заорал на волков?

Я усмехнулся и заорал, затем взмахнул мечом: лезвие сверкнуло, и волки отступили на шаг. Вожак оскалился, обнажив клыки, но не бросился.

Я кричал, как идиот. Кричал до хрипоты, до боли в связках, до тех пор, пока голос не сорвался на шёпот. Меч в моей руке дрожал, но я держал его направленным на стаю.

Но волки не торопились драпать. Они ждали, когда я угомонюсь и меч выпадет из моих пальцев.

И я точно знал: это скоро случится…

Я взглянул на жёлтые глаза в темноте и невольно рассмеялся.

«Вот так? Серьёзно? После всего — погибнуть в пещере, сожранным волками? После жизни в горах, после предательства, после того, как я погиб в той, прошлой жизни, чтобы начать новую?»

— Да вы издеваетесь⁈ — заорал я в последний раз. Голос сорвался, превратился в хрип. — ДА ВЫ, МАТЬ ВАШУ, ИЗДЕВАЕТЕСЬ⁈

Эхо разнесло мой крик по ущелью.

И в тот же миг снаружи раздался свист.

Тонкий, пронзительный — как ветер, разрезающий бамбук. Я узнал этот звук. Стрела.

Вожак взвизгнул и рухнул на землю, прижатый к камням длинным оперённым древком. Стрела вошла ему под лопатку, пробила лёгкое — он ещё попытался встать, но ноги подкосились, и он забился в агонии, оставляя на камнях тёмные пятна крови.

Остальные волки шарахнулись, зарычали, заметались. Из темноты вылетел второй свист — и второй зверь упал, поджав лапы.

А потом из мрака шагнул человек.

В одной руке он держал лук, в другой — зажжённый факел. Его лицо скрывала тень, но я узнал эту походку — тяжёлую, уверенную, с лёгкой хромотой на левую ногу.

Человек подошёл ближе, бросил факел в центр стаи. Волки отскочили, зарычали, но огонь перекрыл вход в пещеру, и они, не выдержав, растворились в темноте так же внезапно, как и появились.

Тадзима наклонился, поднял факел и шагнул внутрь.

Я смотрел на него, сжимая меч. Рука дрожала.

— Ты громкий, Кин Игараси… — сказал он с усмешкой. — Я услышал твой крик за пол-ри. Хорошо, что ты не замолчал раньше.

Он опустился на корточки рядом со мной, вытащил из-за пояса флягу, протянул.

— На вот. Выпей.

Я взял флягу. Вода была холодной, но не ледяной — он держал её за пазухой, у тела. Сделал глоток, потом другой. Вода обожгла горло, но принесла облегчение.

— Ты… — прохрипел я. — Ты следил за мной?

Тадзима хищно оскалился…

— Хаттори-сама подозревал Ёсио уже несколько месяцев. У него были свои люди, свои сведения. Когда Фудзибаяси предложил тебя в качестве воришки, Хаттори понял: это шанс. Если Ёсио предатель — он выдаст себя на этой миссии. Если нет — ты просто принесёшь чертежи.

Он заново разжег костёр, подкинул несколько веток из связки хвороста. Огонь взметнулся, осветил его лицо — усталое, с глубокими тенями под глазами, с морщинами, которые стали глубже, чем я запомнил.

— Я шёл в двух часах позади, — продолжил он. — Держал дистанцию, чтобы не спугнуть. Когда ты ушёл в замок, я ждал у подножия. Потом услышал шум, лай… и понял, что что-то пошло не так.

— Как ты нашел меня здесь?

— Пошёл на звук. — он дёрнул подбородком в сторону выхода. — Да и несколькими часами ранее я нашёл твои следы у водопада. Думал, ты утонул. Но потом увидел, что след тянется в эту сторону.

— Я так заметен?

— Увы…

Тадзима усмехнулся, поправил повязку на моей руке — я даже не заметил, как он начал её менять. Пальцы у него были грубыми, но работал он аккуратно, затягивая узлы так, чтобы не передавить, но и не ослабить.

— Волки просто оказались рядом, — сказал он. — Они не удача и не неудача. Они — звери. А ты — человек, который умеет орать громче, чем они рычат.

Он затянул узел потуже.

— Теперь слушай. Чертежи и письмо при тебе?

— Да. — Я машинально коснулся груди, где за пазухой лежал свёрток.

— Хорошо. Хаттори-сама ждёт их. И ждёт тебя. Он хочет услышать всё своими ушами. Ёсио был не один — это точно. В Совете есть кто-то ещё. Может, сам Момоти. Может, его люди. Хаттори должен знать, кому доверять.

— А если это сам Хаттори? — спросил я, глядя в глаза Тадзиме.

Он недобро посмотрел в ответ.

— Если бы это был Хаттори, ты был бы уже мёртв, Кин Игараси…

Ночь чёрным шёлком стелилась на периферии зрения. Алмазная крошка звёзд, расшитая по её ткани, щедро сеяла холодный свет на пышные кроны леса. А молчаливая луна вмешивала в холодные краски мира белёсую желтизну.

Воздух после грозы загустел до желеобразной массы: пряный и тяжёлый дух земли закружился в танце с освежающим ароматом промёрзшей листвы и смолистых сосен. К этому букету примешивалось нечто напряжённое — одновременно далёкое и близкое…

Железный запах погони.

Мы бежали уже, наверное, целый час: раз уж Тадзима так быстро нашёл меня, то и другие могли это сделать с относительной лёгкостью… Бегство было единственным спасением в этом хаосе…

Всё моё тело негодовало от такого решения: ступни болели, будто их кто-то зажал в тиски; в боку кололо, в груди пылало, а в висках острыми шестерёнками перекатывалась боль. Она просачивалась в область затылка и начинала ковыряться в мозгах… Горячий и едкий пот морской галькой оседал на ресницах, скатывался под веки, обжигал слизистую.

Скользкие корневища, кочки и приямки, наполненные дождевой водой, то и дело хватали меня за ноги. Вековые деревья с молчаливой жестокостью хлестали сырыми ветками, нанося мне всё новые и новые ссадины — словно безумные, ослепшие художники… Только холстом было моё лицо, а краской — кровь.

Тадзима энергично и бесшумно вёл меня неведомыми тропами. Кромешная темень не мешала ему ориентироваться на местности. Он был истинным сыном Ига и казался мне синей тенью, которую луна вырезала из ночи. Такой же тихий. Такой же неуловимый…

Ветер гулял среди листвы, закручивался спиралью между могучими стволами, затягивал унылую песню. Ему вторили ночные птицы, но в редких промежутках молчания тишина была глубокой и бесконечной, как дно Тихого океана.

Исчерпав свои резервы, Нейра ушла в спящий режим. Правда, фоном она по-прежнему продолжала работу над моим телом, ускоряя заживление ран и блокируя любую возможность заражения крови. Но вот диалога между нами больше не наблюдалось. Это была благословенная тишина, от которой я невольно чувствовал себя одновременно свободным и опустошённым: я и представить себе не мог, что настолько сильно привыкну к искусственному интеллекту. У меня будто бы отняли любимый инструмент, без которого любое дело начинало сыпаться…

Я тряхнул головой, прогоняя глупые мысли, и чуть не врезался в Тадзиму. Масато внезапно замер на травянистой кочке, схватился рукой за ветку кедра и напрягся, как борзая, почуявшая дичь.

— Что не так? — прошептал я.

— Тссс…

Рука сама собой легла на рукоять катаны. Я прислушался. Где-то в густом масле безмолвия надулся пузырь звука: он лопнул, и волна собачьего лая эхом докатилась до нашей опушки. Преследователи продолжали погоню и явно набрели на наш след.

— Вот же ж настырные… — мрачно восхитился я.

— А чего ты удивляешься? — пожал плечами Тадзима. — Если они тебя упустят, то потеряют жизнь. Многих казнят. Многие совершат ритуальное самоубийство, не выдержав позора. Думаю, им даже последнее стихотворение написать не дадут. Отсюда такое рвение…

— Странно… Я вроде запутывал следы. Старался отступать с умом. Да и дождь был на моей стороне.

— Лес — кладезь запахов. Можно затеряться. Но твоя кровь, — Тадзима кивнул на мою перевязанную руку. — Имеет самый стойкий аромат. Люди Набунаги не дураки, а опытные воины. У них отличная подготовка, натренированные собаки и качественное оружие. Нам нужно хорошенько постараться… Иначе нас настигнут.

С этими словами Масато достал из-за пазухи несколько сухих растений и растёр их между ладонями. Получилась горсть бурого порошка. Он развеял его по ветру и невольно чихнул…

— Это намбан-со… Или как у нас говорят — ва-гараси. Португальцы завезли эту специю к нам совсем недавно. Она отлично отбивает нюх у собак. Думаю, фору в пол-ри выгадаем… Но нужно спешить.

Тадзима сорвался с места и нарастил темп. Я еле-еле поспевал за ним. При этом, матёрый самурай успевал по пути сгибать ветки в противоположную сторону, создавая ложное впечатление для следопытов, — будто мы шагали в ином направлении. Он тщательно следил за тем, чтобы я ступал по ветвистым корням и рухнувшим стволам деревьев. Земля была под запретом, если можно было наступить на камень или иную плотную породу. Такой метод обеспечивал наименьшие риски оставить собственный запах на тропе.

В таком движении мы преодолели еще несколько ри, пока не вышли к очередному горному ручью. Его подрагивающая гладь сияла жидким серебром в лунном свете, даруя берегам стойкую прохладу. Тадзима без промедления вошёл в русло речушки и зашагал против течения. Я последовал за ним. Холод иглами вонзился в щиколотки, а спустя мгновение ноющая боль разлилась по пяткам и устремилась в колени. Камни под водой, как природные капканы, цеплялись за ноги и царапали кожу. Бодрящее, но неприятное ощущение. До судорог было рукой подать…

— Потерпи немного, — делая очередной шаг, сквозь зубы бросил Масато. — Так мы точно их запутаем.

Терпение — это всё, что мне оставалось. Сиротское прошлое, война и агрессивный бизнес достаточно закалили мой характер. Я чётко понимал момент, когда нужно было делать то, что должно, несмотря на все неудобства. Поэтому я не жаловался, упрямо шёл вперёд и буравил напряжённым взглядом спину Тадзимы.

Мне казалось, если я остановлюсь, то тут же рухну в ледяной поток, потеряю сознание — и вода унесёт меня в свои тёмные глубины.

Спустя полчаса мы наткнулись на узенький каменистый брод и решили перейти на другой берег. Русло реки в этом месте расширилось до неприличных размеров. До этого момента мы не заходили глубоко — максимум, вода нам доставала до колен. А теперь пришлось уходить дальше. Течение было таким сильным, что на середине ручья нас просто сбило с возвышенности и понесло вниз, как какие-то безвольные кувшинки.

Ледяной поток мгновенно ударил в глаза, хлынул в уши и заполонил нос неприятными крючками боли. Я закружился волчком, ударился спиной о речной валун, посадив на хребет очередной синяк и глубокую царапину. Верх и низ утратили своё значение, ноги задёргались, как у пойманного кузнечика, в поисках опоры.

Через миг мне всё же удалось оттолкнуться от дна. Вынырнув на поверхность, судорожно надул лёгкие до отказа и поплыл к берегу. Тёмный силуэт Тадзимы, посеребрённый лунным светом, уже сидел на большом плоском камне и бросал в мою строну мрачный взгляд: он явно переживал за исход нашей миссии.

Когда я выполз на берег, он тут же протянул мне руку.

— Проверь бумаги, Кин.

Я встал на ноги и дрожащими пальцами коснулся груди — там под кимоно чувствовалось неестественное уплотнение. Сунув руку под складку одеяния, нащупал мокрую бумагу чертежей и письма.

— Всё на месте. — с облегчением выдохнул я.

— Отлично! — Тадзима наклонился и расплёл свои варадзи — самурайские сандалии из рисовой соломы и льняного волокна. — Нам нужно переобуться. Повторяй за мной!

С этими словами Масато повернул подошвы на 180 градусов и хитрыми узлами закрепил их на своих стопах. Я с болезненной неуклюжестью повторил за ним: руки от холода слушались плохо, пальцы с трудом гнулись, а многочисленные ссадины горели огнём. Но теперь следы, которые мы оставляли на тропе, глядели в противоположную сторону от нашего движения. Всё гениальное — просто…

Тадзима развернулся и рысцой побежал прочь от ручья. Я последовал за ним. Собачий лай за спиной то затихал, то приближался: преследователи плутали, но чудом умудрялись идти в нашем направлении.

Декабрьский ветер нещадно трепал моё мокрое кимоно, заползал в поры тела, сковывал мышцы холодом… Я нарастил темп и перешёл на бег, желая хоть как-то согреться. Нужно было срочно найти какое-то укрытие и разжечь костёр.

Постепенно лес начинал редеть. Стволы кедров и сосен истончались, теряли свою силу, а расстояние между ними становилось больше. Почва под подошвами ощущалась острее: мягкий грунт сменился каменистым плато. А воздух потерял свою влажную плотность: сквозь завесу разнообразных запахов стал пробиваться дух давно перегоревших углей, смоченных сотнями могучих ливней…

Странная тоскливая горечь легла на язык, когда мы вышли на широкую поляну, примостившуюся к подножию одинокой горы.

Это было мрачное место. Пепелище… Редкие деревья росли строго по контуру серого пятна. Их кривые ветви тянулись к луне, как пальцы стариков к светлому прошлому. Земля покрылась древней обугленной коркой, на которой даже сорняку негде было прижиться. Надгрызенные верхушки башен, словно печенье, ополовиненное молоком, больше не внушали чувства надёжности. Напротив… Они робко проступали из густого облака тумана, словно боялись показать миру свою уязвимую наготу. Сырые обломки верхних ярусов сверкали бриллиантовой россыпью в холодных лучах звездного неба. А за обрушенными стенами, в белёсой дымке, среди сожжённых домов, гуляли странные призрачные тени. Издали казалось, что там до сих пор живут люди. Но приглядевшись, я понял, что это всего-навсего оптическая иллюзия. Это был некогда прекрасный замок, изнасилованный жестокостью людей и временем.

Тадзима замер и тихо выругался.

— Кто бы мог подумать, что мы наткнёмся на эти руины! — в сердцах сказал он.

Развалины будто услышали его голос и породили жуткий звук: порыв ветра засвистел между тёмных щелей плотным реквием — словно хор мертвецов решил выступить на оперной сцене.

Тадзима испуганно отшатнулся, зацепился ногой о корягу и рухнул на спину, одновременно с этим обнажив меч.

— Проклятие!

Я протянул ему руку и помог подняться.

— Это вряд ли… Просто ночь на улице, ветер беснуется, и местечко не из приятных. — выдохнул я клубок пара. — Вот у тебя воображение и рисует всякую небылицу. Успокойся. Нет здесь ничего сверхъестественного.

— Нам нельзя здесь оставаться. — дрогнувшим голосом отчеканил Масато. — Нужно двигаться дальше.

Я присмотрелся к его лицу и, к сожалению, обнаружил первобытный ужас в карих глазах. Редкость для такого бывалого воина…

— С чего бы? — поинтересовался я. — По-моему это отличное место для ночлега.

В потусторонние вещи я не верил в прошлой жизни, не собирался и в этой…

Тадзима скрежетнул зубами и сильнее сжал рукоять катаны. Ветер как раз донёс очередной жуткий вой из замка.

— Ты ведь уже знаком с кланом Момоти? — севшим голосом обратился ко мне самурай.

— Только с его главой. — ответил я. — Знаю лишь, что это один из трёх великих кланов Ига.

— Всё верно, — кивнул Тадзима. — Но я хочу рассказать тебе о временах, когда Момоти еще не были столь известными и влиятельными. Этот замок принадлежал их пращуру — Танба Ясумицу. Он был талантливым мечником и служил императору в Ёсино.

Масато на мгновение замолчал и сощурился. Он разглядывал белоснежные облака тумана, что серебрились в лунном свете. Думаю, он полагал, что вот-вот из перин дымки на нас выскочит зловещий Ёкай… Лицо воина побледнело и заострилось, а в уголках глаз залегли густые тени — этакие капли дёгтя.

— Некоторые старики рассказывали мне, что прародитель клана Момоти был жестоким человеком. — продолжил Тадзима. — Который, как и большинство самураев, чествовал войну и кровопролитие. Но больше всего он любил свою наложницу по имени Сикибу… Сердца´ мужчин нередко бьются в женских ладонях, если ты понимаешь, о чём я.

Тадзима произнёс новое имя с особым трепетом, как будто остерегался, что давно умершая девица восстанет из могилы и нападёт на него.

— Легенды гласят, что Сикибу была самой красивой женщиной эпохи Намбокутё. — почти прошептал он. — Поговаривают, её глаза были чернее и выразительнее ночного неба, её губы пламенели, как рябина в зимнюю метель, а кожа была гладкой, как крыло бабочки. К тому же, помимо роковой красоты, она обладала широким образованием и была хорошо воспитана. Дочь обедневшего самурая, проданная за пару мешков риса…Неудивительно, что Танба Ясумицу не мог нарадоваться своему счастью: он привозил ей китайские шелка и фарфор из Кюсю, украшения из Сакаи, редкие духи и шкатулки поверженных кланов. Он покупал ей всё, до чего мог дотянуться. Но она, как и всякая любящая женщина, хотела немногого: тишины и покоя рядом с любимым…

Тадзима на миг задумался и нервно пригладил свои усы к подбородку…

— Наложница не жена… — заметил я. — Уверен, история не обошлась без другой женщины.

— Ты прав. — согласился Тадзима. — Супруга Танба Ясумицу была ревнивой женщиной. С горячим сердцем. Ходят слухи, она была еще красивее Сикибу. Но ведь женщина — это не только внешность, верно? Если бы женская красота предстала перед нами в форме радэна, то помимо красоты обязательными перламутровыми частями выступали бы добросердечность, мудрость и терпение. А вот в этих качествах она сильно уступала сопернице… Она не могла простить Сикибу превосходство. Не могла вынести унижения и того факта, что её муж забыл про неё — променял на любовницу. Равнодушие — вот, что убивает жён. Из этой тьмы и родилась её ненависть — чёрная, как глубины Дзигоку.

Ветер вновь засунул свои пальцы в развалины: зашевелил ими, будто играл на разбитом пианино. Ноты, которые он взял, напомнили все оттенки женского плача — от высокого до самого низкого. По спине невольно пробежал легион мурашек, а волосы на руках вздыбились.

— В одну из тёмных ночей, когда Танба-но-ками отправился в очередной поход, — тем временем продолжал Тадзима. — его жена приказала слугам схватить Сикибу. Юную красавицу избили, долго мучили, а затем привели к колодцу и сбросили вниз. Старики болтают, будто гордая наложница не издала ни звука. Только оказавшись на самом дне, она вместо мольбы о помощи, начала петь. Песню о её любимом. Это лишь сильнее разозлило жену Ясумицу — и она самолично стала высыпать из жаровен горящий уголь в колодец. Но песня прозвучала до самого конца…

Масато перевёл дух и приложился к фляге с чем-то горячительным. Затем отпив немного, громко прокряхтел, будто старец, вскочивший с постели.

— Тело наложницы достали со дна колодца лишь через месяц, — когда муж вернулся. Ходят слухи, оно осталось нетленным. Более того, говорят, что и следов от пыток на нём не обнаружили. Мол, сама смерть пожалела Сикибу и оставила ей былую красоту.

Тадзима в задумчивости выставил клинок в сторону разрушенного форта и стал выводить им восьмёрки.

— Супруга тут же сообщила мужу, что его любимая наложница помутилась рассудком и покончила с собой от горя… — Масато замедлил движения катаной. — Мудрецы говорят, что ложь, которой Верят, всегда облачена в наглость. У неё широко открытые глаза, в которых нет ни намёка на раскаяние и неудобство. Она высится гигантской стеной, об которую правда боится постучать. Но Танба Ясумицу знал эту мудрость и не поверил жене. Напротив, он перевернул весь замок вверх дном и нашёл исполнителей. Слуги рассказали ему всю правду. И в ту же ночь легендарный самурай убил свою жену — пригласил в личные покои и угостил отравленным сакэ. Знающие люди утверждают, будто яд был изготовлен из аконита, который всегда славился своими мучительными последствиями. Вероломная жена умирала долго и находилась в сознании до самого конца. Её страшные крики разносились по замку на многие ри вокруг, а Танба-но-ками сидел рядом и хладнокровно наблюдал, как она умирает.

— А что было потом? — спросил я.

— Он сбросил тело жены в тот самый колодец, после чего приказал верным людям сжечь замок и всех его обитателей. Он обезумел от горя и посчитал, что виноваты Все. — вздрогнув от холода, сказал Тадзима. — Поговаривают, он стоял на этом самом месте, где сейчас стоишь ты. Он держал на руках Сикибу, её шёлковые волосы развевались на ветру. Они оба глядели на пожар мёртвыми глазами и слушали, как крики боли и ужаса разрывают тишину в клочья. Всё, что ему было дорого, сожрало пламя ненависти…

— М-да… — протянул я. — Печальная история.

Тадзима ловко воткнул катану в землю.

— Но после того случая это место проклято. Всякий, кто желал поживиться здесь чем-нибудь, никогда не возвращался обратно. Ты слышишь этот вой? Слышишь эти крики? Это беспокойные души усопших, что жаждут человеческой плоти и отмщения.

— Это всего лишь ветер, Тадзима. — возразил я и сделал уверенный шаг вперед. — Ёкаев не существует. Есть только люди и их безумие.

— Ты же не собираешься здесь остаться? После всего того, что я тебе поведал? — ужаснулся Масато и вновь взялся за клинок.

Я взглянул на руины, окутанные лунным светом. На молочную дымку, в которой блуждали женские силуэты в белых кимоно. Я видел во всей этой гротескной картине призрачное движение, однако точно был уверен, что это всего лишь моё разыгравшееся воображение.

— Отлично! — мысленно усмехнулся я. — А то мне на миг показалось, что Тадзима прав.

— А что тогда происходит со звуками? Почему это так похоже на женские крики?

Пелена тумана чудесным образом рассеялась, а камни разрушенных стен стали прозрачными. Сквозь них яувидел в центре двора злополучный колодец. Нейронка отладила фокус, и я смог разглядеть микротрещины на кладке каменных бортиков. Ветер тонкой иглой проходил сквозь них, создавая жуткий свист. Он, в свою очередь, эхом разбивался о башни и стены, набирал новые ноты. Отсюда и рождалась эта жуткая звуковая иллюзия.

— Кин, ты чего молчишь? — спросил Тадзима.

— Мы заночуем здесь. — спокойно ответил я. — Это идеальное место для того, чтобы переждать бурю.

— Ты в своём уме⁈ — зашипел Масато и направил клинок в мою сторону. — Нам нужно убираться отсюда! Немед…!

— Посмотри на меня! — рявкнул я в ответ. — Я ранен! Долго бегать не смогу. Чудо, что я вообще добрался до этой точки. Мы вымокли в ледяной воде. На улице — зима! Нас схватят и казнят. И вся наша миссия пойдёт лису под хвост. Ты этого хочешь?

— Тогда отдай мне чертежи и письмо. — холодно предложил Тадзима. — Я доставлю всю необходимую информацию Хаттори Ясунаге.

— Ага… Так я тебе и поверил. А вдруг ты засланный казачок из другого клана?

— Ка-за-чок⁈ — Тадзима недоумённо захлопал глазами.

А я воспользовался его замешательством: моя катана молнией выскользнула из ножен и одним хлёстким ударом отправила клинок Масато в полёт. Нечего в меня тыкать этой железякой! Меч приятеля звякнул о камень и покатился с каменистого холма, прямо к проклятому замку Сикибу.

— А-а-а! — зарычал Тадзима, выставляя руки в стороны. — Я убью тебя, Кин Игараси!

— Сначала догони! — оскалился я. И на всех парусах устремился к руинам…

Острый гравий заскользил под перевернутыми варадзи, редкие корешки растений цеплялись за подошву, подворачивая её в обратную сторону. Я старался прыгать с камня на камень, но выходило скверно. Пару раз я грохнулся наземь, больно ударившись локтями. Но Тадзима явно запаздывал: суеверный страх мешал ему пуститься за мной в полную прыть.

Через минуту я уже был внизу, у подножия одинокой горы и обрушенной стены замка.

Я смело шагнул вперёд и молочный туман обнял меня с материнской заботой. Луна и звёзды исчезли в белёсой дымке, а от сырости стало еще холоднее. Кожа покрылась пупырышками, а мозги заледенели. Но я упрямо двигался дальше.

Из белой пелены то и дело выглядывали чёрные силуэты обгоревших строений — этакие мрачные великаны. Массивные стены вокруг сжимали пространство, давили на шею, как рабский хомут. Я шёл по уцелевшей грубой брусчатке, и каждый мой шаг отбивал чёткое эхо — звенящие щелчки метронома. Ветер бесновался в колодце и наигрывал новую симфонию ужаса.

Шикарная атмосфера для хоррора, чтоб её!

Спустя минуту я остановился в центре двора и огляделся. Хотя ни черта не было видно.

— Куда дальше, всезнайка? — спросил я.

Я быстрым и уверенным шагом направился по указанному направлению. И спустя какое-то время наткнулся на полуразрушенный массивный шпиль. Он возвышался в углу двора, а его стены были сложены из чёрного камня. В одном месте кладка осыпалась, образовав тёмный проход.

Я направился внутрь. Тадзима уже был на территории замка, и я чётко слышал его неуверенные шаги. Он блуждал по моим следам и ругался отборным японским матом. Только шёпотом. Наверное, чтобы Сикибу не услышала.

Мрак внутри башни казался вездесущим. Но джипитишка мгновенно изменила мои зрачки, нарастив светоотражающий слой за сетчаткой, — я смог разглядеть детали. Здесь когда-то была комната для стражников. Стены укладывали из грубых булыжников, что было большой редкостью для зодчества того времени. Сейчас на них висели застаревшие следы копоти. Пол был выстелен слоем толстых досок из японского кипариса. Некоторые из них прогнили и превратились в труху, обнажив куски сырой земли.

Я рухнул у стены и прислонился спиной к прохладному булыжнику. Облегчение накатило тёплой волной. Я чуть не зарычал от удовольствия. Всё тело сковала приятная боль, как после доброй тренировки. Меня зазнобило, а в животе нарос комок напряжения, как после жуткого похмелья… Вот такой вот контраст…

— Ты жестокая и бессердечная тварь. — застонал я от досады. Однако отлепился от стены, сорвал с себя мокрое кимоно и начал собирать обломки дерева. Через несколько минут всё было готово.

Когда огонь весело захрустел в полу, его свет упал на напряжённую фигуру Тадзимы, стоящую в тёмном проходе. Он держал меч наголо, его глаза сверкали безумием, и он точно желал моей смерти…

— Ты! — рявкнул он. — Да я…

— Проходи и устраивайся. — бесцеремонно обрубил его угрозу. — Тут тепло и безопасно.

Тадзима глубоко вдохнул, а затем медленно выпустил воздух из ноздрей. Повторил так несколько раз. А затем отступил от входа и сел рядом со мной. Его катана легла на колени, а лук примостился к стене. Глаза самурая прикипели к темному проёму, силясь разглядеть призрачных тварей. Но всё было тщетно. Сейчас он больше походил на затравленного зверя, чем на гордого воина.

В животе у меня громко заурчало — желудок прирос к позвоночнику и требовал топлива.

Тадзима с пониманием хмыкнул, одной рукой залез в походный мешок и выудил оттуда флягу. Пробка глухо щёлкнула, и самурай протянул мне бутыль. Я поднёс горлышко к носу. Принюхался. Пахнуло тёплым рисом и утренней зарёй, будто солнышко коснулись моих ресниц.

— Пей, — приказал он. — Точно согреешься.

Я сделал большой глоток. Терпкая сладость обняла глотку, как старый халат, в котором удобно сидеть летней ночью у костра. Волна огня покатилась по пищеводу и рухнула на дно, согревая всё тело горячей волной.

Тадзима усмехнулся, затем взял флягу из моих рук и залпом ополовинил тару. Он громко и с удовольствием выдохнул: «Фи-и-и-у!». А потом вытер свои аккуратные усы тыльной стороной ладони.

— Ну, рассказывай, — потребовал я, вглядываясь в языки пламени. — Давно ты работаешь на клан Хаттори? И почему Совет Ига допустил предательство?

Тадзима поднёс палец к губам и укоризненно взглянул на меня:

— Говори потише! — прошипел он. — Вдруг ёкаи услышат?

Я хищно усмехнулся:

— Нет здесь никого. Так что вещай смело.

Самурай чуть помедлил, заозирался по сторонам и обреченно прошептал:

— Я служу Хаттори Ясунаге уже много лет. С того самого дня, как он благосклонно простил меня. Это случилось после моего поражения — я командовал отрядом из десяти человек, но мы угодили в засаду. Только я один и выжил. И мне было невыносимо стыдно. Я хотел совершить сэппуку. Однако Ясунага-сама запретил мне это сделать. «Ты нужен мне, Тадзима. — сказал он. — Ты должен сделать выводы и служить дальше.» И до сей поры я верный человек клана Хаттори…

— Звучит как трогательная история преданности, — иронично заметил я.

— Это история долга, — возмутился он. — На всём нашем гигантском острове ты не найдёшь свободного человека! Каждый кому-то да служит. И Хаттори Ясунага — один из достойнейших господ. Мне с ним повезло.

— Ну, прямо верный пёс… — фыркнул я.

Тадзима вонзил в меня ледяной взгляд. От былого испуга не осталось и следа.

— Осторожнее, Кин. Я ведь могу и обидеться.

— Прости, — я примирительно поднял ладони вверх. — Просто последние дни выдались напряжёнными.

Масато кивнул, принимая извинения, и снова сделал глоток сакэ.

— Держись клана Хаттори — и будешь жив, — сказал он. — Ясунага умеет быть благодарным. И никто во всей долине не печётся об Ига так, как мой господин. Заруби себе на носу — никогда не иди против этого человека. Если осмелишься, у нас с тобой будет реальный поединок, а не те тренировочные танцы, что мы с тобой устроили в Танимуре.

— Приму к сведению, — холодно ответил я. — Но что насчёт предателей? Вряд ли Ёсио действовал в одиночку. Наверняка, ему помогали из Совета.

Тадзима помрачнел. Ветер породил в колодце новый жуткий крик. Самурай вздрогнул, крепче сжал флягу в руке, но заставил себя продолжить:

— С предателями всё как обычно… — философским тоном сказал Тадзима. — Их везде хватает в наше время. Ты прибыл в Хигаясиму недавно и успел познакомиться только с главами основных кланов в Ига. Но помимо Хаттори, Фудзибаяси и Момоти здесь наберется еще с полсотни громких фамилий. Каждый держит нос по ветру и ищет выгоду для себя и своего семейства. И нередко выгоду они находят за пределами долины. Ода Набунага явно намерен собрать всю Японию под своим стягом. У него достаточно воли и богатств, чтобы переманить на свою сторону любого малодушного человека…

— И что? Уже бывали прецеденты?

— Бывали… — горько усмехнулся Тадзима. — Но это не значит, что в нашем случае виноваты представители основных кланов. Я в это не верю. Каждый из них готов отдать жизнь за эти земли. Они уже много раз доказывали это. И они очень ценят свою свободу. Они вряд ли захотят почувствовать золотой ошейник на своей холке. И я их понимаю. Я сам дзи-самурай и имею место в совете. У меня большая деревня и плодородные земли. И я просто так это никому не отдам. Нужно выискивать союзников Ёсио по нижней кромке: среди обедневших семейств, которые ищут шанс возвыситься…

Я провёл рукой по своему кимоно, что висело на стене. Там по-прежнему хранились чертежи форта и письмо.

— Для меня все эти интриги теперь личное. Я хочу, чтобы за Кэнскэ отомстили, — твердо сказал я. — Паренёк был молод и невинен. А Ёсио зарезал его, как свинью на базаре… Ударил в спину.

Тадзима поднял веки и взглянул на меня с каким-то родственным уважением.

— Странный ты, Кин. Сам ещё зелёный, а о других говоришь, как закалённый мастер меча. Но не беспокойся. В любом случае, Хаттори этого так не оставит. Виновных найдут и накажут.

— Очень хочется в это верить… Что думаешь о чертежах и письме?

— Ничего. — Тадзима нахмурился. — Думать — не моя забота. Знаю лишь, что Нобунага намерен стереть Ига с лица земли, и у него для этого есть все средства. Но Ясунага-сама разберётся и не допустит этого. Он у нас гений по части стратегии.

— Понятно.

Я в задумчивости уставился на огонь. В его пляске мне почему-то померещилась будущая война. Я гнал от себя эти недобрые мысли, как богач — прокаженного. В прошлой жизни я навоевался досыта, поэтому в этой мне остро хотелось мира. Но что я имел в итоге? Мой меч уже нашинковал кучу людей. Я убивал без сожалений и раздумий. Точно говорят: горбатого могила исправит… Только вот мне это не помогло, — я воскрес. Неужели мне не удастся урвать клочок земли и дожить спокойно до старости? Неужели опять придётся идти по горам трупов?

— Хаттори Хандзо, он же Массанари… — царапнула разум Нейра, выводя меня из раздумий. — Он — сын Ясунаги. И сейчас служит Токугаве Иэясу, который по совместительству является союзником Нобунаги. Не может ли это в будущем вызвать раскол в Совете Ига? Спроси…

А ведь верно… Тут всё так запутано…

— Я слышал о легендарном Хаттори Масанари, — как бы невзначай сказал я. — Он ведь сын Ясунаги? Правда? И служит Токугаве. Мне это кажется немного странным, Тадзима.

Масато бросил на меня холодный, испытующий взгляд. А затем надолго приклеился к фляге. Делал маленькие глотки, зараза. Тянул время, чтобы всё, как следует, обдумать.

— Всё очень сложно. — спустя долгую паузу наконец сказал он. — Более известные и амбициозные из нас, дзи-самураев, конечно же, покидают Ига и отправляются туда, где льётся кровь, дабы возвыситься и обрести богатство. Ясунага считает своего сына мощным политическим активом. Ведь Масанари имеет ценность для Токугавы. А Набунага пока не нападает, потому что не хочет ссоры с Иэясу, ведь он его выгодный союзник, а не вассал… Но всё идёт к тому, что Набунага, рано или поздно, станет очень могущественным. И тогда нам потребуется всё влияние, которое мы сможем заполучить за границами Долины…

— Хм… Тонко. — заметил я.

— Как и всё здесь… Как и сама жизнь. — согласился Тадзима.

Костерок подавился какой-то сухой палкой, затем выплюнул сноп искр и затрещал с прежним ритмом, рассыпая вокруг мрачные тени.

Я окончательно расслабился и зевнул. Усталость и сакэ переплелись в моей крови в единую спираль. Веки отяжелели, и я понял, что начинаю проваливаться в перины сна.

— Отдыхай. — сказал Тадзима, напряженно вглядываясь в сторону выхода. — Я посторожу. Всё равно не смогу уснуть.

— Благодарю.

Я послушно закрыл глаза и полетел в благословенную пустоту. Целебный сон обнял меня бархатными крыльями, а абсолютная тьма подарила мне свой нежный поцелуй…

Но счастье длилось недолго. Я почувствовал, как небытие рвётся от могучей воли. Зрачки резанула полоска света, и меня беспардонно выдернули из объятий сна. Оказывается, джипитишка решила переместить меня в наш Дворец Духа.

Я стоял на огромном каменном выступе, ветер ласково трепал мои волосы, а внизу стелилась зелёная и сочная долина, испещренная артериями голубых рек. Горы, как начищенные до блеска алмазы, сверкали своими белоснежными шапками. Солнце стояло высоко в зените и щедро поливало мир нежным, убаюкивающим теплом.

Рядом со мной стоял гобан с незавершенной партией в го. Прямо на доске покоилась небольшая глиняная чашка с дымящимся, ароматным чаем… Птицы парили в небе и весело щебетали, наигрывая добрую трель, полную надежды.

Лепота…

— Пока твоё тело отдыхает, я считаю, что иные тренировки должны продолжаться. — мой двойник материализовался из воздуха и изящным движением руки поправил своё чёрное кимоно. Его нефритовые глаза сверкали зелеными, всеведущими звёздами.

— Хм… — задумался я на мгновение. — А почему бы и нет? Здесь ведь не бывает усталости!

Я выставил руку в сторону — и спустя мгновение ощутил, как в ладони появился боккэн.

Двойник натурально, но очень тонко улыбнулся: в его руке материализовалась бива из красного дерева.

— Запомни, Кин Игараси! Истинный самурай не просто машина для убийства. Это воины с многовековой культурой… Они поэты! Они певцы! И они во всём великолепны!

— Мы будем учиться музыке? — скептически спросил я.

Двойник многозначительно взглянул в мою сторону — и провёл рукой по струнам…

Мудрецы говорят, что жизнь без песни была бы ошибкой. Иные толкуют о странных музыкальных энергиях и вибрациях мира, что постоянно пронизывают своими шёлковыми нитями душу человека. Мол, всё поёт, дрожит и соприкасается. Так что никто не умрёт без последнего аккорда…

Красивая философия. Точная, как ход атомных часов.

Однако…Всё «Прекрасное» успело утомить моё сердце… Ведь, как ни крути, а быть пленником собственного сновидения не входило в мои планы. Особенно, если сон растягивается на целый год.

Это как питаться любимым блюдом каждый день. На завтрак, обед и ужин… Это как жить с красивой женщиной под одной крышей и никогда не ссориться…

Приестся…Опостылит…Надоест…

И от былой любви не останется и следа: захочется чего-то нового. Захочется покинуть зону комфорта, — возьмёшь рогатину и отправишься в густой, тёмный лес, чтобы в равной схватке свалить зверя и отведать его жёсткого полусырого мяса… Потому что от этого сумасбродного действия будешь чувствовать себя живее. Настоящим!

Собственно, именно поэтому уже через месяц я возненавидел собственный Дворец Духа.

Этот иллюзорный мир в моей голове, как и всегда, был слишком безупречным. Настолько, что зудела кожа. Будто я десять раз принял душ с жёсткой мочалкой.

Идеальные водопады гремели вдали и трудолюбиво возводили совершенные радуги в низовьях гор. Их сапфировые потоки щедро наполняли голубые реки, которые, в свою очередь, искрились золотой пенкой на солнце. Возле идеально отполированного гобана всегда стояли две чашки «раку». В них дымился идеальный чай. Насыщенный, с богатым древесным оттенком. Небо всегда было либо очень лунным и звездным, либо синим, как полировочный слой топаза. Куда ни плюнь, всюду — лепота! Ни комарика. Ни мошки.

— И надолго мы здесь? — хмуро спросил я двойника. Внизу расстилалась великая долина. Она казалась мне жирной, зелёной кашицей — такой же сочной и яркой, как и реклама дорогого тура. — Меня там уже, возможно, вовсю нарезают на суши, а я тут с тобой музыкой занимаюсь.

Мой аватар сидел на гигантском валуне и невозмутимо потягивал чай из чугунной пиалы «тэцубин». При этом он одной рукой умудрялся наигрывать на биве незамысловатую мелодию — этакий японский Цезарь с маской Моцарта. Его изумрудные глаза были полуприкрыты от наслаждения, а на губах сверкала паскудная улыбка, которую в последнее время мне очень хотелось вбить ему в глотку.

— Прошло всего несколько дней… — прервавшись, сказал он текучим голосом — будто кто-то ударил по струнам сямисэна. — Ты ещё не освоил музыкальное искусство и не создал собственный стиль. Это требует много времени. Ты бежишь за сомнительными целями, Кин Игараси… Забыв о том, что для истинного самурая важен только сам Путь.

— Путь без цели — всё равно что блуждание во тьме. — парировал я. — Любому судну нужен маяк на горизонте. А я хочу вернуться в Хигаясиму. Да побыстрее. У них там Нобуро на крючке.

— Твои маяки очень зыбкие. Да и любая цель — это лишь алчная заявка на амбицию. — двойник включил менторский тон. — Путь же… это Честь с большой буквы. Ты запутался и часто противоречишь сам себе. Ты постоянно споришь со мной, хотя я часто даю полезные советы. Мы застряли в самой кровавой эпохе Японии, а ты пытаешься остаться гуманистом, несмотря на то, что в прошлой жизни воевал, убивал и побеждал. Почему вдруг возник такой разворот на 180 градусов? Почему ты отказался от своего Пути воина?

— Ты мне решил сеанс психоанализа провести или вновь хочешь взять власть надо мной? — выгнул я дугой бровь и потянулся за воображаемым клинком.

— Нет. Мой господин — это ты. Это даже больше не обсуждается. Как скажешь, так и будет. Я просто силюсь разобраться в иррациональной природе человека, а заодно — просветить перед тобой дорогу в тысячи ри. Успешную дорогу, должен заметить…

— Я больше не желаю успеха. — рубанул я. — Всё моё прошлое было посвящено «достигаторству» — и что осталось? Ни-че-го. Ни дочери, ни сына, ни жены. Даже — друзей… Я впахивал, как проклятый, а жизнь промелькнула мимо осколочной гранатой. Хочу быть свободным и счастливым. — Оскалился я. — Хочу заваривать чай поутру в каком-нибудь живописном месте, хочу делить время с теми, кто мне дорог. Хочу наслаждаться каждым пейзажем и каждой птичьей трелью в этом мире. Господь дал мне второй шанс. Поэтому я хочу прожить иначе. Вот такой вот «зыбкий» маячок у меня нарисовался.

— Лучшие мечты — это несбыточные мечты. — задумчиво бросил мой аватар и взглянул нефритовыми глазами на небо. — Только такие и способны прорасти в Путь.

— Ты на что это намекаешь?

— На то, что у тебя ни-че-го не получится. — передразнил двойник. — В уравнении Сэнгоку просто не существует переменных «Мир» и «Свобода». Более того, свободы вообще не существует. Ты будешь вынужден сражаться за эти ценности. Поэтому прольётся море крови.

— Это мы ещё посмотрим. — возразил я. — Говорят, дипломатия может творить чудеса.

— Если только она подкреплена силой. — аватар многозначительно тренькнул струну на биве.

— Давай возвращай меня обратно. — окончательно разозлившись, процедил я сквозь зубы. — Надоело мне с тобой философские диспуты разводить.

Двойник медленно и глубоко вздохнул, будто собирался погрузиться в медитацию, и аккуратно поставил чашку на камень. Затем отложил биву в сторону и одним изящным движением поднялся с места. Он талой водой перетёк в мою сторону — настолько его действия казались совершенными. Каждый шорох его чёрного кимоно, каждый шаг… Рождали будничную мелодию бытия.

— Я, конечно, могу тебя вернуть обратно, но ты должен кое-что знать. — сказал двойник. — На самом деле, пока ты здесь находился, в реальности прошло всего лишь три минуты. Поэтому для тебя это уникальная возможность стать лучше. — Он щёлкнул пальцами, и над долиной загорелось гигантское голографическое табло. На нём отчётливо светились зелёные символы: 362 дня,2 часа,47 минут. — Ровно столько у нас осталось на освоение новых навыков. Безусловно, ты можешь плюнуть на всё это. Просто очнёшься в замке Сикибу, на холодном кипарисовом полу, с раненой рукой — такой же, как и раньше — неизменённый, неполный, окружённый врагами… Ты начнёшь действовать впопыхах и, возможно, погибнешь. А здесь… — он провёл ладонью по воздуху, обводя взглядом совершенный пейзаж, — Здесь тебя будет ждать сон длиною в год, который очень многое тебе даст.

— Хм… Это шантаж и подкуп одновременно? — иронично спросил я. Перспектива остаться тут на целый год меня совершенно не радовала.

— Считай, как хочешь. — спокойно ответил аватар. — Но дело в том, что я постоянно бодрствую, Кин… Собираю и коплю ресурсы… За шесть месяцев скрупулёзной работы мне, наконец, удалось создать это «эпическое сновидение». Хипэрониридзуму — по-японски. Или, проще говоря, «Путь Долгого Сна». Я погружаю тебя в состояние глубокой комы, но твоё сознание продолжает эффективную работу в замедленном течении времени. Ты, наверняка, знаешь о случаях, когда люди входили в подобный транс из-за серьезных травм. Их разумы создавали полноценные иллюзии, и «счастливчики» проживали целые жизни в своих грёзах. Более того, навыки, приобретённые в симуляции, сохранялись с ними и в реальности, после пробуждения. Иными словами, пока твоё тело будет отдыхать, твой дух сможет пройти через сюгё-аскезу. Я подготовил отличный план тренировок. Ты проснёшься в замке совершенно иным человеком. Однако, если ты хочешь отказаться, я больше не буду тебя переубеждать. Но имей ввиду: следующая такая попытка будет возможна только через полгода. Да и то, если всё будет гладко.

— Точно подкуп. — резюмировал я, но в глубине души заинтересовался. — Что за программа тренировок?

Двойник едва заметно улыбнулся, будто уже одержал победу в нерешаемом споре, и бросил на меня лукавый взгляд.

— Здесь ты узнаешь, каково это — держать в руках настоящую катану, выкованную по всем правилам школы Бидзэн. Здесь ты услышишь, как запоёт бива в твоих пальцах — не просто инструмент, а голос древних сказаний. Ты окончательно поймёшь, что такое Нито-рю — танец двух клинков, которым владел твой учитель. Ты научишься стрелять из аркебузы. Ты станешь мастером, который сможет чувствовать подлинный иай — дух меча.

Прагматик во мне присвистнул от предвкушения. Положа руку на сердце, я не мог не признать выгоду от такого предложения. В конце концов, знания и навыки — это та валюта, которая никогда не обесценивается. А в этой эпохе мне бы очень пригодились новые способности. Чтобы защитить Нобуро и собственные убеждения, чтобы отстоять свободу, мне нужна будет сила. И этот год станет отличной инвестицией. Я ничего не теряю.

— Красиво стелешь… Так уж и быть. По рукам! — в сердцах бросил я, чувствуя, как продаю душу дьяволу. — Я останусь. Но только если в реальности пройдёт всего лишь одна ночь! И даже не пытайся меня обмануть!

— Я — часть тебя, — мягко улыбнулся мой аватар. — А лгать себе — контрпродуктивно. Я лишь могу отсюда показать тебе твой настоящий потенциал… Это закон Дзэн — не искать истину вовне, а находить её внутри.

Он щёлкнул пальцами, и исполинское табло в небе испарилось, как туман под полуденным солнцем.

— Что ж, тогда приступим немедленно. — я демонстративно хрустнул пальцами.

Двойник указал рукой себе за спину — там, на камне, покоилась бива. Шёлковые струны были натянуты до предела, а колковый блок играл на солнце полированным деревом. Объёмный корпус был инкрустирован перламутровой крошкой, которая мастерски изображала цветущую сакуру. Дорогой и изящный инструмент…

— Сегодня мы продолжим занятия музыкой. — двойник вновь вернул себе менторский тон. — Ведь без песни в сердце мы всего лишь проходящие тени в этом бурлящем потоке жизни. За каждым взмахом клинка должна скрываться мелодия духа.Ты постигнешь бумбу рё:до — путь, разветвляющийся на множество дорог: искусство, науку и физическое превосходство. Но все эти тропки будут вести к одному — к цельности твоего бытия. — Он на миг задумался и сверкнул нефритовыми глазами. — Истинный воин никогда не наслаждается смертью: он приносит её, как подаяние или возмездие. Рука, опускающая клинок на шею врага, должна быть твёрдой, но и милосердной. Мастер, в отличие от жестокого рубаки, всегда обрывает чью-ту жизнь с великим сожалением, он отдаёт должное несовершенству этого мира. Только так тебе покорится моно-но аварэ — грустная и тоскливая прелесть всего сущего, что пронизывают эту эпоху.

— Мне это подходит.

Двойник кивнул и взмахнул рукой. Бива, подчиняясь его воле, оторвалась от валуна и ласточкой устремилась ко мне.

Я принял инструмент со странным трепетом: где-то в глубине души я уже чувствовал, что мы с ним породнимся. Нагретое солнцем дерево коснулось моих ладоней, будто шерсть любимой кошки. Мои пальцы неуверенно дотронулись до струн. И в ответ послышался раздражающий звук — словно красивая танцовщица взвизгнула, возмутившись грубости своего партнёра.

В груди растеклось пятно невесомой досады.

— Всё получится. — прочитал мои мысли аватар. — Просто почувствуй этот инструмент. В конце концов, это ведь не только доска и струны, а истинная котодама — голос богов и твоего сердца. Будь нежнее…

Я исподлобья взглянул на него, но промолчал. С этого мига и началось моё полноценное обучение.

Первые недели прошелестели, как страницы из романа Лавкрафта — мучительно и болезненно. Подушечки пальцев кровоточили от постоянных ударов по струнам — плектр намеренно был выведен из уроков. Нейра сказала, что настоящий мастер должен уметь обходиться без подобных костылей. Поэтому я стирал кожу на руках в мясо — благо, симуляция была абсолютно реалистична и позволяла насладиться всей гаммой острых ощущений. Напряжение высасывало из глаз все силы — они слезились, как от ведра с репчатым луком. А в голове стоял неприятный шум, как у гипертоника со стажем… Мой аватар не давал мне покоя ни на секунду. Он нацепил на лицо маску строгого наставника из монастыря Энряку-дзи и не желал её снимать. Был в образе, чтоб его…

— Опять фальшивишь… — бесстрастно говорил он, кивая на биву в моих руках. — Музыка должна течь единым и неторопливым потоком. А у тебя она скачет бодрым галопом. Представь, что ты поймал мотылька — пережмёшь, и он умрёт. Слишком ослабишь хватку — улетит. Это принцип тю:до — абсолютного равновесия.

Я сжимал зубы и делал очередные попытки. Каждый час, каждый миг… Покуда пальцы не поймали нужное состояние, а струны не стали продолжением моей воли.

Сразу после освоения этого навыка, аватар принялся обучать меня более сложным техникам. Например, сорибаси — изгиб нот таким образом, чтобы звук обретал парящую плавность, как утренняя дымка в горах. Или хаяси — стремительный ритмический такт, передающий тяжёлый бег кавалерии. Не забывали мы и пройогёку — это была практика тихой и мечтательной мелодии, которая могла бы воплотиться в лунное пятно на поверхности пруда. Я старательно закреплял в памяти нужные позиции. Кагэ-но-тэ была одной из моих любимых. «Тень руки» — так обозвал её мой двойник. Пальцы ласточками парят над струнами, словно над водой, едва касаясь их, создавая при этом небесную мелодию рассвета.

Поэтому не мудрено, что музыка расцвела во мне белым лотосом. Я понял, что бива — это зеркало моей души. Каждая струна — это эмоция, рождённая в жерле моего сердца. А каждый аккорд — это моё истинное «Я», обретшее идеальную форму.

— Ты не сможешь быть настоящим самураем, если не будешь знать своего нового прошлого. — спустя пару месяцев сказал мне двойник. К этому моменту мои пальцы достаточно огрубели, а мастерство в музыке перешагнуло на новую ступень. — Определенную часть я тебе, конечно, уже рассказывал, но это далеко не всё. Путь без памяти обречён на неудачу.

Так мы приступили к урокам истории. Нейра во всех деталях поведала мне о пожаре в Киото и о том, как война Онин расколола Японию и породила настоящий хаос. Фактически, наступила феодальная раздробленность. В её горячем котле кодекс Бусидо перековывался в нечто монолитное и основательное. Позже это свод правил приобрёл нотки неоконфуцианства и окончательно закрепился в сердцах Острова. Но то было потом… А в эти тёмные времена он работал без лишнего эстетического лоска. Ибо каждый день для любого воина мог стать последним. Сэнгоку был щедр на горести и кровопролитие, как и на громкие предательства…

Нейра также напомнила мне о ключевых личностях Сэнгоку. Это помогало ощутить себя в потоке истории и найти мощные преимущества на будущее.

Токугава Иэясу обладал невероятной проницательностью и схожим терпением. Он умудрился пережить всех личных врагов и взять власть в свои руки. Подобных ему стоило остерегаться в первую очередь. Уэсуги Кэнсин и Такэда Сингэн вели долгую вражду между собой, но уважали друг друга больше, чем собственных друзей. Это считалось истинным проявлением чести.

По мере наших бесед с Нейрой, в моей голове распускалось искусно сотканное полотно эпохи. По своей природе, оно было достаточно сложным и кровавым, но, в целом, — удивительно красивым в своих отдельных рисунках.

Я вдруг понял, что быть Кем-то в эти времена… быть истинным самураем — это уже в какой — то степени подвиг. При выборе господина или клана, ты всегда лишался права на(такой нужный мне) нейтралитет. Ты автоматически получал целый клубок врагов и союзников. Последних, кстати, могло и не быть вовсе. Такой путь гарантировал тебе в верные попутчики Костлявую. Истинное следование бусидо, по определению, являлось искусством жить на грани. И было в этом что-то романтическое и одновременно — роковое…

— Не будем забывать о поэзии… — сказал мне двойник, когда мы перестали изучать исторические периоды Японии. — Ты не сможешь влиться в местное высшее общество, если не будешь уметь складывать слова.

И аватар принялся учить меня основам рэнга. Это было что-то вроде коллективного фристайла, когда каждый участник добавляет свою строчку, пытаясь сохранить и углубить суть прошлых виршей. Я также узнал, что каждая поэтическая форма имеет свой особенный почерк. Например, в хайку было всего семнадцать слогов, но даже в таком минимализме могла уместиться целая вселенная. Танка всегда строился на 31-ом слоге, где каждый являлся тонким кусочком богатой мозаики.

«Сочла кукушка… Мгновения летних дней… И улетела» — Морио Таскэ.

Я крутил эти строчки в голове и поражался их необъятному смыслу. Наверное, в этом и крылась суть Японии — они могли видеть красоту в обыденности и понимали, что истинное совершенство всегда сокрыто в простых вещах нашей жизни.

Я изучал иероглифы — сотни, тысячи. Нейра терпеливо объясняла значение каждого, его историю, его душу. Я узнал, что иероглиф «воин» состоит из двух частей: «меч» и «человек». Что «любовь» пишется как «сердце», оказавшееся в плену. Что «путь» — это просто «дорога», по которой идёшь. Я учился каллиграфии — сёдо, проводя кистью по бумаге, чувствуя, как тушь ложится на волокна, создавая линии, которые являлись отдельным видом искусства.

Всё это было красиво. Всё это было удивительно. Но я чувствовал, что чего-то не хватает. Чего-то, что лежит за пределами слов и знаний.

— Я вижу, что ты втянулся… И больше не хочешь быть отдельным винтиком в этой истории… — сказал двойник однажды, когда я сидел на краю выступа и смотрел на закат. — Ты хочешь быть кем-то большим. Но чтобы стать этим «большим», нужно пройти через огонь, через боль, через потерю. Знания — это только начало. Ты должен почувствовать их. Ты должен пройти через сюгё — аскезу, которая оставляет шрамы на душе.

Я кивнул, прекрасно осознавая эту аксиому… Любые изменения всегда приходили только с потом и кровью… Но в этом сне я чувствовал себя оторванным от реальности. Мне нужен был вкус. Запах. Прикосновение. Что-то, что доказывало бы, что я ещё жив. А то так и свихнуться было недолго…

Двойник словно прочитал мои мысли. Он щёлкнул пальцами, и рядом с нами появился низкий деревянный стол — тэндай. На нём стояла чашка с дымящимся зелёным чаем маття, тарелка с умэбоси и несколько кусочков мисо-сиру.

— Ешь, — великодушно бросил он. — Ты должен привыкнуть к этому вкусу. В реальности тебе придётся часто жить на такой еде.

Я взял палочки и накинулся на эти простецкие блюда. Умэбоси был кислым, солёным и сладким одновременно. Чай разливался по горлу тёплой горькостью, насыщенной древесным и земляным умами, которое ещё долго оставалось на губах после трапезы.

— Ты, наверняка, сделал это специально, — сказал я с набитым ртом. — Ты знал, что мне опостылело жить в этом сне без обычных человеческих потребностей.

Двойник улыбнулся своей загадочной улыбкой.

— Я — это ты. Конечно, я знал. Это и есть кокоро — сердце вещей, их внутренняя суть.

Прошло полгода без сна… Здесь, во Дворце Духа, я не спал — я просто обучался, и обучение не прекращалось ни на минуту. Мои дни и ночи были заполнены практикой, как у монаха, проходящего кэссэй — сто дней аскезы.

— Теперь — Нито-рю, — сказал двойник, когда мы стояли на поляне, залитой лунным светом. — Искусство двух мечей. Твой учитель Нобуру владел этим искусством, но так и не передал его тебе в полной мере. Я сделаю это.

Он протянул мне два боккэна, отполированных до бархатистого блеска. Я взял их, чувствуя, как знакомое тепло разливается по ладоням.

— Два меча — это не просто два клинка, — объяснял двойник, вставая в стойку камаэ. — Это два потока мысли. Два сердца, бьющихся в унисон.

Он показал мне основные ката: содзин — атака двумя клинками одновременно вверх и вниз; кагэно-ити — «тень и свет», когда один меч защищает, а второй наносит удар; хига-но-нори — «полёт в огне», где я кружился, как лист, и оба клинка описывали смертоносные дуги.

Мы начали тренироваться. Я сражался с голографическими противниками — сначала с одним, потом с двумя, потом с четырьмя. Каждый бой был похож на танец, медленный и красивый. Мои клинки описывали в воздухе круги, восьмёрки, спирали. Я учился чувствовать ритм боя, его дыхание, его музыку — хики-но-кокоро, сердце движения.

— Хорошо, — сказал двойник после одного из поединков, когда я стоял посреди пяти поверженных голограмм, тяжело дыша. — Теперь ты понимаешь иай — мгновенное обнажение меча, когда удар и выхват происходят в одном движении. Но это только начало. Настоящее мастерство приходит, когда ты перестаёшь думать о клинке и становишься им.

Он протянул мне чашку с чаем — горьким, терпким, с лёгким привкусом дыма. Я сделал глоток и почувствовал, как усталость отступает, как мышцы наполняются новой силой.

— Теперь — оружие, — сказал он. — Ты должен уметь не только пользоваться им, но и создавать его. И не только мечи. Ты должен научиться стрелять из тэппо — аркебузы, которую португальцы привезли на остров Танэгасима.

Он привёл меня в кузницу — идеальную кузницу, где каждый инструмент был на своём месте, где огонь горел ровно и жарко, как в татара — традиционной японской плавильной печи.

— Катана — это душа воина. Я думаю, ты понял в это в полной мере. — сказал двойник, показывая мне рукоятку цука. — В каждом клинке живёт хамон — волнистая линия закалки, которая рассказывает историю его рождения. Ты должен научиться читать эту историю и создавать её. Чтобы даже Дзюбэй обзавидовался…

Я взял в руки молот тэцуи и начал ковать. Сначала грубо, неуклюже, сбивая ритм, оставляя на металле следы моей неумелости. Но со временем мои движения стали точными. Я научился различать цвета раскалённой стали: ака-гэн — вишнёво-красный, когда металл готов к закалке; ки-гэн — жёлто-золотой, когда он перегрет; ай-гэн — синеватый, когда он уже остывает. Я научился создавать хамон, используя глиняную обмазку цуюри, чтобы сталь закалялась неравномерно, создавая ту самую волнистую линию, которая делает клинок неповторимым.

— Теперь аркебуза, — деловито бросил двойник, когда я закончил ковать свой первый клинок. — Тебе необходимо научиться не только стрелять, но и чинить, и даже создавать её с нуля.

Он показал мне устройство тэппо: ствол из кованого железа, дзандзо — замок с кремнём и полкой для пороха, яку-ко — деревянное ложе, выточенное из ореха. Я узнал, что порох смешивают в пропорции «семь-пять-три» — селитра, сера, уголь, и что это соотношение даёт самый мощный выхлоп. Я научился заряжать: сначала порох — каяку, затем пулю — тама, затем пыж — удзэ, чтобы порох не высыпался.

Я стрелял снова и снова, пока моя рука не запомнила этот ритуал на уровне мышечной памяти. Я мог бы собрать аркебузу с закрытыми глазами, как дети собирают кубики в детстве. Я знал, как чистить ствол, как менять кремень, как подгонять прицельную планку.

— Это всё… — я неопределённо взмахнул рукой, когда мы закончили тренировку. — Очень интересно… Но утомительно. Я ведь не собираюсь становиться кузнецом или артиллеристом.

Двойник улыбнулся, и в его нефритовых глазах мелькнула искра мудрости.

— Я хочу, чтобы ты выжил. Ведь мы с тобой в одной лодке. А чтобы выжить, нужно уметь всё. Даже то, что кажется бесполезным. Кто знает — может быть, однажды твоя жизнь будет зависеть от того, сможешь ли ты починить сломавшуюся аркебузу или выковать новый клинок. В эпохе Сэнгоку каждое знание — это кокоро, сердце, которое может спасти тебя от смерти.

Но в один из дней — я не знал, какой именно, потому что время здесь текло иначе, как вода в горном потоке, — двойник пришёл ко мне с серьёзным лицом. Он был бледнее обычного, и в его нефритовых глазах горела тревога.

— Я должен тебе кое-что сказать, — произнёс он, опускаясь на камень рядом со мной. — То, что тебе, возможно, не понравится. Это о гэнкай — границах возможного.

Я отложил биву, предчувствуя неладное… Что бы ни сказал двойник — это было важно.

— Говори.

Он бросил на меня нехороший взгляд. Обычно, так врачи смотрят на пациента с необратимой болезнью.

— Всё, чему ты научился здесь… — начал он медленно, подбирая слова. — Когда ты вернёшься в реальность, большая часть этих навыков срежется. Ты, конечно, станешь лучше, но не таким, как здесь.

— Насколько именно? — спросил я.

— Где-то на сорок процентов, — сказал он тихо. — Ты будешь играть на биве, но не так виртуозно, как здесь. Ты будешь владеть двумя клинками, но не так идеально. Ты будешь знать, как создать оружие, но твои руки ещё должны будут привыкнуть к настоящей, физической работе. Это закон гэнкай — каждое действие в реальности требует усилия, которого нет в этом сне.

А я уж понадеялся на эту вундервафлю… Но так даже интереснее. Хотя некая обида всё же засела в душе.

— Тогда зачем всё это? Зачем я тратил время, если результат будет таким скромным? Зачем мне было изучать хамон, если я не смогу повторить его в реальности?

Двойник всё также мягко улыбнулся:

— Потому что даже срезанный навык — это больше, чем отсутствие навыка. Ты вырастешь. Ты станешь сильнее. Ты сможешь делать то, чего не мог раньше. И это, Кин Игараси, — важнее, чем совершенство. Это и есть кэнкю — постоянное самосовершенствование, путь, который не имеет конца.

Он коснулся моего плеча.

— Кроме того, я уже запланировал для тебя ещё одно «эпическое сновидение». Но оно возможно только через шесть месяцев в реальной жизни — и только если ты не вляпаешься в очередную смертельную передрягу. Так что постарайся не умереть до того времени, как настоящий самурай, который помнит, что смерть — это не конец, а переход.

Я усмехнулся.

— Хорошо. Но ты сказал, что я вырасту. Насколько именно?

Двойник задумался, будто перебирал в памяти тысячи вариантов ответа.

— Сейчас ты можешь сражаться с четырьмя грозными мастреами, — сказал он. — В реальности это будет два, максимум три. Но это больше, чем было до нашего обучения, верно? Сейчас ты можешь наладить аркебузу, но в реальности на это уйдёт в два раза больше времени. Это всё равно делает тебя полезным, Кин. Очень полезным. Ты станешь тем, кого называют ёдзё — тем, кто может выполнить задачу даже с ограниченными ресурсами.

Я кивнул, чувствуя, как в груди разрастается смесь гордости и смирения.

И не заметил, как пролетел оставшийся год. Я стоял на каменном выступе, глядя на долину, расстилающуюся внизу. Зелень стала гуще, реки — голубее, а закатное солнце светило ещё ярче, чем в первый день.

Где-то там, внизу, среди гор и лесов, лежала настоящая Япония. Настоящая, живая, со своей болью и красотой. Я мог бы вернуться туда. Мог бы дышать воздухом, пахнущим соснами и дымом. Мог бы слышать голоса живых людей, а не это цифровое эхо.

Но я поймал себя на мысли, что не хочу уходить… Это место окончательно стало моим домом. Моим дзаммэй — состоянием ясности, которое я обрёл после многих месяцев практики.

— Последний день, — сказал двойник, подходя ко мне. Он держал в руках две чашки чая — дымящегося, ароматного, с лёгкой горчинкой, заваренного по всем правилам тяною — чайной церемонии. — Ты выучил всё, что я мог тебе дать за это время. Музыку. Поэзию. Историю. Бой. Ковку.

— Что? Устроишь экзамены? — спросил я, принимая чашку. Мои пальцы коснулись тёплой керамики, и я почувствовал, как тепло разливается по ладоням.

Лицо двойника осталось бесстрастным.

— Всего один. — поправил он и указал на табло, которое висело над долиной, — до пробуждения осталось семь часов двадцать одна минута. — Ты решил, какую песню хочешь сочинить? Какую историю ты хочешь рассказать?

Я сделал глоток чая и посмотрел на цифры.

— Пожалуй, да, — сказал я. — Но я не знаю, как это сделать с помощью бивы и японской поэзии. Ты говорил, что в искусстве нет ограничений, но я чувствую, что мои руки не умеют говорить на этом языке. Я знаю хайку, я знаю рэнга, но как соединить их с европейским ритмом?

Двойник присел рядом со мной на камень, скрестив ноги в позу дзадзэн.

— Ты ошибаешься, — сказал он. — Ты знаешь этот язык. Ты просто забыл, как им пользоваться. Музыка — это не про технику. Это про чувства. Если ты сможешь донести до струн то, что у тебя в сердце, — они заговорят. Не важно, японская это бива или португальская гитара. Всё просто. Это ведь кокоро-но-ото — звук сердца.

Он протянул мне инструмент. Красное дерево блеснуло в лучах закатного солнца, и я взял его, ощутив привычное тепло в ладонях.

— Представь Нобуро, — сказал двойник. — Вспомни его лицо. Его голос. Его историю. Я чувствую, что ты хочешь рассказать именно о нём. Сделай это так, как умеешь только ты. Вспомни о-но-дзи — принцип истинности, который он тебе завещал.

Я закрыл глаза. И в этот момент я увидел его — старого самурая, сидящего у костра в горах. Его морщинистое лицо, освещённое пламенем. Его руки, покрытые шрамами. Его глаза, в которых горела тихая, неугасимая боль. Я увидел его посох, его конса с кольцами, которые звенели при каждом шаге.

Я увидел Саюри. Её улыбку, похожую на лепесток сакуры, упавший на воду. Её глаза, в которых отражался весь мир. Увидел, как она умирает в его руках. Как он хоронит её и своего сына. Как он бродит по горам, гонимый горем, и находит приют у водопадов.

Я почувствовал его боль. Его одиночество. Его отчаянную попытку сохранить человеческое в себе, даже когда мир пытался раздавить его своей жестокостью.

Мои пальцы коснулись струн.

И полилась музыка.

Я не знал, откуда она пришла. Она текла сквозь меня, как вода сквозь пористый грунт — легко, естественно, неизбежно. Я не управлял ею. Я просто отпустил её и позволил ей звучать так, как она хотела.

Сначала тихо, почти шёпотом. Одиночество. Первая нота — как первый шаг в пустоту. Вторая — как вздох. Третья — как слёзы, которые ещё не пролились. Я использовал технику кагэ-но-тэ, чтобы звук был призрачным, как туман над озером.

Потом — смех. Я вспомнил, как Нобуро смеялся, когда я впервые попытался медитировать под водопадом. Как он подшучивал надо мной, когда я спотыкался на утренней пробежке. Как он учил меня слушать тишину между ударами сердца. Переход к хаяси — быстрому, игривому ритму, который передавал его озорной дух.

Музыка становилась громче. Ярче. Она переливалась, как свет на воде, играла, как ветер в бамбуковых рощах. Я перешёл на сорибаси, изгибая ноты, придавая им плавность и глубину.

И я начал петь.

Я вложил в каждое слово всю свою тоску, всю свою благодарность, всю свою любовь к этому старику, который стал мне отцом.

Я использовал приёмы йогёку, чтобы передать мечтательность его мировоззрения.

Струны дрожали в такт моим словам, и я чувствовал, как каждая нота отзывается в моей душе. Они были моно-но-варэ — печальной прелестью вещей, которую я наконец осознал.

Последний аккорд замер в воздухе, повис на мгновение, а потом растаял, как утренняя дымка над голубым озером. Я опустил биву, чувствуя, как руки дрожат, а сердце колотится где-то в глотке.

Вокруг было тихо. Луна стояла высоко, полная, огромная, заливая долину серебряным светом. Звёзды горели на небе, как маленькие алмазы, и их свет отражался в слезах на моих щеках.

Двойник сидел рядом. Его нефритовые глаза были влажными, что само по себе являлось подозрительным фактом…

— Прекрасная песня, Кин, — вдруг резюмировал он. — Пусть я в твоих глазах обыкновенная джипитишка, но мне кажется, я начинаю понимать, что такое душа. Нобуро для меня — это вы, люди… Мои несовершенные создатели, с вечным кокоро в сердце…

Я поднял взгляд на двойника.

Он с тихой печалью улыбнулся.

Затем коснулся пальцем моего лба — мягко, почти невесомо. Я почувствовал, как по моему телу пробегает электрический ток, как мир начинает расплываться, таять и исчезать.

— Время вышло, — сказал он. — Пора возвращаться в реальность.

Мир схлопнулся, как мыльный пузырь, оставив после себя только тишину и свет.

А затем я открыл глаза…

Сначала я почувствовал холод каменного пола под щекой — шершавый, неровный, с выбоинами, которые хранили отпечатки бесчисленных подошв. Камень был тёмным, почти чёрным, с вкраплениями кварца, и эти крошечные искорки тускло поблёскивали в свете, пробивающемся сквозь трещины в стенах. Потом я ощутил тяжесть собственного тела, словно я нёс на себе груз, который не мог сбросить. Потом — свет, пробивающийся сквозь трещины в стенах.

Он был золотым, и в нём танцевали пылинки — тысячи маленьких солнц, кружащиеся в вечном хороводе. Они поднимались и опускались, встречались и расходились, и в этом движении было что-то гипнотическое — как в наблюдении за падающими листьями или за струями дождя на стекле. Я мог бы смотреть на них вечность, но тело требовало внимания.

Каждая мышца, каждая кость, каждый сустав с двойным рвением решили напомнить о том, что я пережил. Особенно левая рука. Рана на предплечье пульсировала тупой, ноющей болью. Под повязкой я чувствовал, как плоть стягивается, как края раны начинают срастаться — Нейра делала свою работу, но процесс этот был медленным и мучительным.

Джипитишка тут же заговорила в моей голове — тихо, почти ласково, как опытная сиделка, успокаивающая больного:

Я мысленно поблагодарил её. В последнее время я научился ценить её присутствие. Не как навязчивого советчика, а как тихого помощника, который всегда был рядом. Между нами установилось странное равновесие — она давала советы, я принимал решения. Это был симбиоз, который начинал казаться мне вполне естественным.

Пылинки продолжали танцевать, и я следил за ними, чувствуя, как сознание проясняется. Воздух был прохладным и влажным, с запахом старого камня, сухой глины и застаревших цветов, которые давно засохли и превратились в пыль.

Этот запах был похож на тот, что витает в старых храмах, где веками горят благовония, но здесь он был тяжелее и гуще…

Тадзима нервно ходил по комнате. Он двигался из одного угла в другой, и его тень скользила по стенам, как маятник старых часов. Иногда он останавливался, смотрел на меня, потом снова начинал ходить. Его руки были сжаты в кулаки, и я видел, как напряжены его плечи — как будто он нёс на них груз, который не мог сбросить. Я слышал, как он иногда бормотал что-то под нос — короткие, отрывистые фразы, похожие на молитвы или проклятия. Он бормотал о том, что этот замок проклят, о том, что ему снятся кошмары, о том, что он чувствует, как кто-то смотрит на него из темноты.

Он не спал всё это время.

Я открыл рот, чтобы сказать что-то, но из горла вырвался только сухой и слабый хрип, похожий на шорох опавших листьев. Я попытался сглотнуть, но язык прилип к нёбу, и я почувствовал только сухой, шершавый вкус, как если бы я жевал песок.

Тадзима замер. Его глаза расширились, и на лице появилось выражение, которое я не мог описать словами — какая-то смесь облегчения и суеверной радости. Он подошёл ко мне, опустился на колено и протянул флягу с водой. Его руки слегка дрожали, когда он откупоривал её. Я слышал, как вода плещется внутри, и этот звук сейчас казался мне самым прекрасным в мире.

— Я уж думал, ты умер, — сказал он. — Пытался тебя будить, но всё было без толку. Даже дыхания твоего не слышал. Ты лежал как камень, Кин. Как мёртвый камень. Я уже думал, что мне придётся организовывать для тебя погребальный костёр. Или похоронить тебя прямо здесь, в этом проклятом месте, где твоя душа будет бродить вечно.

Я взял флягу дрожащими пальцами. Вода была холодной — почти ледяной, — и когда я сделал первый глоток, она обожгла горло. Я пил долго, не отрываясь, и простая вода казалась мне самым вкусным напитком в мире. Я чувствовал, как она наполняет меня, как прогоняет сухость, как возвращает мне способность говорить.

Когда я оторвался от фляги, увидел, что Тадзима смотрит на меня с улыбкой. В его глазах блестели искорки, которых я не замечал раньше. Может быть, это было облегчение. Может быть, радость от того, что он не останется один в этом проклятом месте.

— Как видишь, — сказал я. — Живой.

Тадзима покачал головой.

— Ты пролежал без сознания очень долго. Я не мог тебя разбудить. Ты не дышал и двигался. Я даже проверял — сердце билось, но так слабо, что я думал, оно вот-вот остановится. Я даже нож к твоему носу подносил, проверял, дышишь ли. Ты даже не вздрогнул.

Я посмотрел на свои руки. Они всё ещё дрожали, но дрожь была слабее, чем раньше. Я сжал пальцы в кулак, потом разжал. Кровь бежала по венам, и я чувствовал, как тело начинает слушаться меня. Нейра сделала свою работу — организм восстанавливался быстрее, чем я мог предположить.

— Сколько я спал? — спросил я.

— Больше положенного. — Тадзима отпил из фляги. — Ты ушёл в себя, и я ничего не мог сделать. Я даже думал, что ты умер в своём сне. Что твоя душа ушла в горы и не вернётся.

Я усмехнулся. Если бы он знал, где на самом деле была моя душа — в мире, созданном из цифр, в мире, где я учился играть на биве и писать стихи под руководством моего собственного сознания.

— Моя душа, — сказал я, — слишком любит мои синие глаза…

Тадзима усмехнулся в ответ.

— Я ходил на разведку, — сказал он, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Всё чисто. Преследователи ушли. Следы наши заметены. Они, видимо, решили, что мы ушли дальше в горы. Или что нас убили в этом проклятом месте. В любом случае — нас никто не ждёт. По крайней мере, сейчас.

Я кивнул. Золотые лучи света сдвинулись чуть в сторону, и я понял, что день идёт к вечеру. Воздух стал прохладнее, и в углах комнаты уже собирались тени. В них чувствовалось что-то древнее, как будто сами стены начинали просыпаться с наступлением темноты.

— Тогда дождёмся поздней ночи и — в путь, — сказал я.

Тадзима хмыкнул.

— Может, двинемся сейчас? Чем быстрее мы уйдём, тем лучше. Я не хочу находится в этом месте ещё одну ночь. Здесь слишком много… — он запнулся, подбирая слово, — слишком много мрачных историй.

Я покачал головой.

— Ночью — спокойнее, — сказал я. — Да и шансов остаться незамеченными — больше. В темноте нас не увидят, а мы сможем идти быстро и бесшумно. Днём любой патруль заметит нас за много ри. Ночью мы — часть теней. К тому же, я бы ещё отдохнул. Если мы выйдем сейчас, я буду ковылять, как раненый заяц, и любой дурак сможет нас догнать.

Я прислонился спиной к стене и посмотрел вверх, на трещины в потолке, где золотая пыль продолжала свой красивый танец. В одной из трещин я заметил маленький лишайник — бледно-зелёный, почти незаметный, но живой. Он рос там, в темноте, питаясь влагой и светом, который едва пробивался сквозь камни. Так и я сейчас…

Тадзима пожал плечами, но я видел, что он согласен. Он тяжело опустился на пол рядом со мной.

— Как скажешь, — сказал он. — Но если я не поем в ближайшее время, я начну грызть камни.

Мы сидели в тишине, глядя на лучи света, пронзающие сумрак. Где-то в колодце ветер снова затянул свою песню — протяжную, зовущую. Но в её звуках уже не было прежнего ужаса — только печаль, как у старого друга, который рассказывает тебе историю, которую ты слышал уже тысячу раз, но никогда не устаёшь слушать. Ветер пел о том, что было, о том, что ушло, о том, что никогда не вернётся. Он пел о Танба Ясумицу и его наложнице, о сгоревших домах и разбитых сердцах.

— Тогда, может, стоит поискать дичь? — спросил я. — Я тоже умираю с голоду.

Тадзима усмехнулся, затем поднялся, отряхнул кимоно и направился к выходу. На пороге он обернулся.

— Дай мне час.

Он исчез в проёме двери. Я остался один, слушая, как его шаги затихают вдали. Тишина обступила меня со всех сторон, и я позволил ей войти в моё сознание.

Я закрыл глаза и погрузился в созерцание. Я слушал своё дыхание, слушал, как капли воды падают где-то в темноте — кап-кап-кап, — как ветер играет с туманом, как старые камни вздыхают под тяжестью веков. Я чувствовал, как холод проникает сквозь ткань кимоно, касаясь кожи, и в этом холоде было какое-то очищение…

Солнце клонилось к западу, когда Тадзима вернулся. Я услышал его шаги за несколько мгновений до того, как увидел — они были быстрыми, но осторожными, как у человека, который несёт добычу и одновременно следит, чтобы его не заметили. Его тень выросла на пороге — длинная, чёрная, и я увидел, что он несёт трёх фазанов. Тушки были ещё тёплыми, и их перья переливались на солнце медным и зелёным отливом, как драгоценные камни, рассыпанные по серому камню. Один из фазанов был особенно крупным — его грудка отливала тёмно-красным, а хвост был украшен длинными, изогнутыми перьями, которые в старые времена, наверное, использовались для стрел.

— В лесу наткнулся на выводок, — сказал он, сбрасывая добычу на каменный пол. — Удачная охота. Они такие жирные, что даже летать разучились. Сидели в кустах и даже не думали улетать. Будто ждали, когда я их возьму. Я подкрался на расстояние выстрела из лука, но решил не шуметь — взял их голыми руками. Они даже не пискнули, когда я их схватил.

Я улыбнулся, разглядывая фазанов. Их перья казались мне изумрудами, рубинами, топазами… Я провёл пальцем по одному из перьев и почувствовал его гладкость и прохладу.

— Хорошая добыча, — сказал я.

— Это Ига, — ответил Тадзима. — Здесь всегда есть еда, если знаешь, где искать. Фазаны любят ягоды, а в этом сезоне их много. Они живут там, где есть вода и укрытие. Остальное — дело техники. Надо просто знать их повадки и не шуметь. Если ты тихий, они думают, что ты — часть леса.

Он уже нашёл подходящее место — небольшое углубление в каменном полу, где когда-то, видимо, был очаг. Он очистил его от мусора, выложил дно плоскими камнями и начал разводить огонь. Его движения были точными и экономными — каждое движение имело смысл. Я смотрел, как он работает, и думал о том, сколько лет он провёл в походах, сколько раз он разводил огонь в таких же местах, сколько раз он делил трапезу с товарищами, которые уже не вернулись.

— Нужно подготовить их, — сказал он, доставая нож.

Я сел рядом с ним. Мы работали молча, но в этом молчании не было напряжения — только сосредоточенность и уважение к тому, что мы делали. Мы ощипали перья — они сыпались золотыми и изумрудными хлопьями, как осенние листья, кружащиеся в танце. Каждое перо было идеальным — гладким, блестящим, с тонкими прожилками, которые переливались на свету. Потом выпотрошили туши, промыли их водой из фляги. Вода была холодной, и когда она касалась мяса, поднимался лёгкий пар, смешиваясь с запахом крови и сырости.

Тадзима работал быстро и уверенно — его движения были точными, экономными, как у человека, который делал это тысячи раз. Только когда мы закончили, он отряхнул руки и улыбнулся.

— Теперь — секрет, — сказал он и вытащил из походного мешка небольшой комок глины.

Он смочил глину водой и начал аккуратно обмазывать тушки. Его пальцы двигались с той же точностью, с какой он держал меч. Глина ложилась ровным слоем, покрывая мясо тонкой коркой.

— Так готовят в Ига, — пояснил он, не поднимая глаз. — Глина сохраняет сок, не даёт мясу пересохнуть. Дым идёт слабый, едва заметный. К тому же, глина впитывает запахи — даже если кто-то пройдёт мимо, он не почует жареное мясо. Это старый способ, который использовали ещё мои деды. Они говорили, что так готовили ещё до того, как в Японию пришли буддисты.

Когда фазаны были покрыты глиной ровным слоем, Тадзима принялся за готовку. Пламя занялось быстро — сухие ветки, которые он принёс, вспыхнули, как солома, с тихим треском, похожим на шёпот.

— Теперь нужно подождать, — сказал он. — Но оно того стоит.

Огонь трещал и плясал, отбрасывая на стены пляшущие тени. Дым тонкой струйкой уходил в бойницы — едва заметный, похожий на утренний туман, который висит над горными озёрами, когда солнце только начинает подниматься из-за вершин. Я смотрел на пламя и чувствовал спокойствие.

Тадзима сидел напротив меня, и его лицо было освещено огнём. В этом свете морщины казались глубже, а седина на висках — ярче. Он выглядел старше, чем обычно, и в его глазах я видел ту же усталость, которую чувствовал в себе. Но была в его взгляде и твёрдость — та, что приходит с годами, когда человек пережил многое и научился не сдаваться.

Когда Тадзима снял фазанов с огня, глина обгорела, потрескалась. Он разбил её камнем — и в воздухе разлился такой аромат, что у меня перехватило дыхание. Он был насыщенным, глубоким, с нотами дыма, дичи и земли. В этом запахе было всё — и лес, и небо, и древняя магия этого места. Я чувствовал, как слюна наполняет рот, как желудок сводит от голода.

— Ну вот, — сказал он довольно. — Видишь? Сок остался внутри. Мясо нежное, как у куропатки.

Он разломил тушку пополам и протянул мне половину. Пар поднимался от мяса, и я почувствовал, как желудок сводит от голода. Мясо было розовым, сочным, с лёгкой корочкой, которая хрустела при первом укусе. Жир капал на пальцы, и я облизнул их, чувствуя, как вкус разливается по языку.

Мы ели молча. Мясо таяло во рту — сочное, нежное… Я жевал медленно, смакуя каждый кусок, и чувствовал, как силы возвращаются ко мне. Пальцы перестали дрожать, голова прояснилась, а тупая боль в ранах стала почти незаметной. Каждый кусок мяса был как лекарство, возвращающее меня к жизни. Я чувствовал, как белок наполняет мышцы, как кровь насыщается кислородом, как тело начинает восстанавливаться.

Тадзима тоже ел — неторопливо, с закрытыми глазами. На его лице было выражение человека, который наконец-то может позволить себе расслабиться. Мы разделили трапезу, и в этом простом действии было что-то сакральное — как в древнем ритуале, который объединяет воинов перед битвой.

— Это лучшее, что я ел за последнюю неделю, — сказал я.

— А ещё лучше — что мы живы, чтобы это есть, — ответил он, открывая глаза.

Он достал флягу и протянул мне.

— За удачу.

— За удачу, — повторил я.

Сакэ было тёплым, терпким, с лёгкой горчинкой — как воспоминание о лете, которое уже давным-давно прошло. Я сделал глоток и почувствовал, как тепло разливается по телу, согревая каждую клетку.

Когда фазаны были съедены, а сакэ почти допито, я откинулся на стену и почувствовал, как тяжесть сна снова наваливается на меня. Но не сейчас. Сначала я хотел понять, куда мы идём. И с кем.

— Расскажи мне о Хаттори Ясунаге, — попросил я. — Ещё раз… Всё, что знаешь. Откуда он пришёл, что он сделал, чего хочет. Я иду к нему с чертежами и письмом, но я почти ничего о нём не знаю. Только то, что он — глава клана Хаттори в Ига. И что он — отец того самого Хандзо, который служит Токугаве.

Тадзима поднял на меня глаза. В их глубине мелькнула тень от древней преданности, которая живёт в сердцах тех, кто служит одному господину всю жизнь.

— Ясунага-сама, — начал он, и голос его стал мягче, будто он говорил о ком-то близком, — пришёл в Ига недавно. Всего несколько лет назад. До этого он жил в Исэ, у моря, и управлял землями рода Хаттори там.

— В Исэ? — я нахмурился. — Но это же земли Нобунаги. Разве он не был его вассалом?

Тадзима покачал головой.

— Ясунага-сама никогда не был вассалом Нобунаги. Он был независим — настолько, насколько это было возможно в те времена. У него были свои земли, свои замки, свои люди. Он правил твёрдой рукой, и никто не смел ему перечить. Его земли были небольшими, но хорошо укреплёнными. Он умел выбирать союзников и избегал ненужных войн. Когда Нобунага пришёл в Исэ, Ясунага-сама не стал с ним воевать — он просто ушёл. Ушёл в горы, в Ига, где его никто не мог достать.

— Но когда Нобунага начал зачистку провинций, ему пришлось выбирать, — продолжил Тадзима. — И он выбрал Ига.

— Почему?

— Потому что здесь он мог быть свободным. — Тадзима отпил ещё немного сакэ, и в его голосе появилась странная гордость. — Ига — это место, где кланы правят сами. Где совет старейшин решает, а не один человек. Где даже самый могущественный даймё не может приказать вам умереть, если вы не согласны. Здесь, в этих горах, мы — хозяева своей судьбы. И Ясунага-сама понял это сразу. Он увидел, что здесь можно строить будущее, не оглядываясь на Киото или на Нобунагу.

Я кивнул, вспоминая то, что знал о Хаттори Ясунаге из бесед с Нейрой. Он был опытным политиком и стратегом — именно таким, каких сейчас требовало время. Человеком, который умел ждать и выбирать правильный момент для действия.

— А его сыновья? — спросил я. — Они согласились уступить ему власть?

Тадзима усмехнулся.

— У него четыре сына. Старшие — уже взрослые, они сами управляют землями в Исэ. Младшие — здесь, в Ига. Но когда Ясунага-сама прибыл, его сыновья в Ига сразу признали его главой. Они знают, что он сильнее, умнее и опытнее. Они выросли в его тени и научились уважать его силу. Это не было борьбой за власть — это было признанием факта. Ясунага-сама — тот, кто приносит победы. А в Ига победы нужны, как воздух.

— Но он пришёл и оттеснил их, — заметил я. — Это не могло не вызвать обиды.

Тадзима покачал головой.

— Ты не понимаешь, Кин. В нашем мире власть передаётся не по наследству. Она передаётся по силе. Если ты сильнее — ты правишь. Если нет — ты подчиняешься. Сыновья Ясунаги-сама знают, что он сильнее их. Они уважают его за это. И они ждут своего часа. Но они не обижены — они воспитаны в духе верности клану, а не собственным амбициям.

Я задумался.

— Много у него врагов?

— Конечно. — Он отпил ещё немного сакэ. — У любого сильного человека есть враги. Ясунага-сама пришёл в Ига и занял место, которое другие хотели занять сами. Он оттеснил тех, кто мечтал о власти. Но он также принёс порядок, который здесь так нужен. И враги его — это те, кто хочет хаоса. Те, кто думает, что смогут извлечь выгоду из беспорядка. Но они ошибаются. Ясунага-сама переиграет их всех.

Я заметил, как в его голосе появилась тёплая нотка.

— И я рад служить такому человеку, — сказал он. — Он дал мне смысл, когда я потерял всё.

— Ты веришь, что он отблагодарит меня за задание? — спросил я.

Тадзима кивнул.

— Ясунага-сама оценит то, что ты сделал. Чертежи и письмо — это не просто бумага. Это ключ к тому, чтобы понять, что замышляет Нобунага. Это стратегическое преимущество, за которое кланы готовы платить. К тому же, твоя служба Совету не останется незамеченной. Ясунага-сама обязательно примет тебя под своё крыло.

— А если я откажусь? — спросил я.

Тадзима посмотрел на меня так, будто я сказал что-то безумное.

— Не отказывайся, — сказал он тихо. — Это будет оскорблением. Ты не сможешь выжить в Ига без поддержки такого человека. И я говорю тебе это не как совет — я говорю как друг. Как человек, который видел, как гибнут те, кто отказывается от защиты сильных. В этом мире нет места для одиночек. Ты либо часть клана, либо мёртв. Выбирай.

Я смотрел на него долгим взглядом. Тадзима не отводил глаз.

— Я понял, — наконец сказал я. — Я сделаю всё, что нужно.

— Хорошо. — Он улыбнулся, и в его глазах я увидел искреннее облегчение.

— Отдыхай. — бросил я ему. — Моя очередь сторожить.

Он кивнул и откинулся на стену.

А когда Тадзима уснул, я решил размяться.

Тишина была густой, как мёд. Пахло дымом, сухой глиной и мясом, но этот запах уже почти ушёл, оставив после себя лишь воспоминание о тепле. Я поднялся, чувствуя, как тело протестует, как мышцы ноют, но я заставил себя двигаться.

Я вышел из башни и шагнул в туман. Ноги слушались меня лучше, чем я ожидал. Боль в ранах почти утихла, а голова была ясной.

Окна в разрушенных стенах зияли чёрными провалами, но в некоторых из них мелькал отсвет неба — серого, прохладного, уже почти вечернего. Солнце склонялось к закату, и его последние лучи озаряли руины золотом и киноварью — как будто кто-то разлил по камням расплавленное золото. Каждый камень отбрасывал длинную тень, и эти тени переплетались, создавая причудливые узоры на земле.

Туман, клубящийся над землёй, становился прозрачнее. В его глубине мелькали образы, рождённые игрой света и моим воображением. Я бродил по руинам, каждый мой шаг отдавался эхом от древних стен.

В воздухе висела странная смесь запахов — сырой камень, тление, сухие травы. Вокруг шелестели сухие листья, и ветер продолжал свою вечную песню. Но в ней уже не было прежнего ужаса — только печаль, как в песне, которую поют на закате, когда день уходит и наступает ночь. Ветер нёс с собой истории — о любви и смерти.

Колодец завывал в центре двора, и я подошёл к нему. Древний камень хранил тайну двухсотлетней давности. Я смотрел в его тёмную глубину и думал о Танба Ясумицу, о его жене и наложнице. О том, как страсть и ненависть могут сжечь целый замок дотла. Я представил, как она падала в этот колодец — молодая, красивая, полная жизни. Как её крики уносил ветер. Как её песня звучала в темноте, пока её не накрыла тьма. Я смотрел в темноту и чувствовал, как она смотрит на меня в ответ.

Но сейчас здесь была только тишина.

Ветер вздохнул, и туман рассеялся, открывая уцелевший угол главного здания. Я пошёл туда, где когда-то находились жилые покои. Двери давно сгнили, и я вошёл внутрь.

Там было темно, но глаза быстро привыкли к сумраку. Сквозь щели в потолке пробивался бледный свет, озаряя пыльный пол. На стене я заметил слабый рисунок — полустёртый, почти невидимый, но я мог различить очертания цветка сакуры. Кто-то нарисовал его много лет назад, может быть, в тот самый день, когда замок горел.

В углу, под грудой старого хлама, я заметил нечто странное. Я откинул тряпки и, к большому удивлению, увидел биву. Вот так судьба…

Она была очень старой. Корпус из красного дерева, потрескавшийся от времени, покрытый сетью тонких морщин, как лицо старого человека. Струны, из которых осталась только одна, да и та была почти перетёрта. Но когда я осторожно коснулся её пальцами — инструмент отозвался тихим звуком, хрупким, как осенний лист, падающий на землю.

Я поднял биву, чувствуя её вес. В ней было что-то древнее и неправильное. Но в этой неправильности чувствовалась странная красота — как в изогнутом стволе старого дерева или в трещине на керамической чашке. Кто-то играл на ней, и эта музыка всё ещё жила внутри. Я провёл пальцем по корпусу и почувствовал, как дерево хранит память о пальцах, которые касались его много лет назад.

Рядом валялась грубая домотканая ткань — старая, выцветшая, но целая. Она была покрыта пылью, но при взгляде на неё я почувствовал странное волнение. Белая ткань, почти прозрачная от времени, казалась мне саваном, в который когда-то были одеты призраки этого места. Я поднял её, и она зашелестела в моих руках, как крылья ночной бабочки.

Я поднял её, стряхнул пыль и направился к уцелевшей стене.

Я взобрался на вершину одной из сохранившихся стен. Отсюда открывался вид на долину — бескрайнее море зелени, уходящее за горизонт. Лес был тёмным, густым, а горы на западе уже начинали окрашиваться в фиолетовые тона. Каждая вершина была как отдельный мир — со своими тенями, тайнами и тишиной.

Туман стлался по земле, как белая река, и в его течении я видел очертания руин, выступающих из мглы. Где-то вдалеке каркали вороны. Их голоса звучали сухо и отрывисто, будто они спорили о чём-то важном. Даже в этом проклятом месте царила жизнь.

Я сел на край стены, положил биву на колени и начал осматривать её. Корпус был повреждён — трещина шла почти по всей длине, но она была старой, и дерево успело привыкнуть к этой ране. Струны были порваны, но я помнил, как их натягивали в мире сновидений.

Я вытащил из-за пояса тонкую бечёвку — ту, что использовалась для крепления заплечного мешка, — и аккуратно заменил струны. Мои пальцы двигались точно и уверенно. Я не думал о том, что делаю. Просто позволял рукам делать то, чему научились во сне. Я натягивал каждую струну, проверяя натяжение, слушая, как она отзывается на моё прикосновение.

Когда я натянул последнюю и провёл пальцем по ней — она отозвалась чистым, ясным звуком, похожим на капли дождя, падающие на стекло.

Я улыбнулся. Инструмент оживал в моих руках, и я чувствовал, как между нами возникает связь. Наши пальцы нащупывали друг друга, как старые знакомые, встретившиеся после долгой разлуки.

— Теперь ты снова можешь петь, — прошептал я.

Бива молчала в ответ, но я чувствовал, как внутри неё зарождается голос.

Я провёл пальцами по струнам, извлекая тихий, печальный аккорд. Звук разнёсся над руинами, и мне показалось, что ветер на мгновение затих, прислушиваясь.

Я начал играть. Просто перебирал струны, позволяя звукам рождаться и умирать… Это было похоже на разговор с самим собой — тихий, интимный, полный смысла, который не нужно было облекать в слова.

Я играл о том, что видел: о замке, о тумане, о тенях, которые блуждают между руин. О старых камнях, помнящих чужую боль, и о ветре, который носит её по всему миру. О деревьях, которые выросли сквозь трещины в стенах, о том, как жизнь пробивается даже сквозь мёртвый камень.

Я играл о себе.

О том, как я оказался здесь, в этом времени, в этом теле. О том, как я учился жить заново. О том, как внутри меня живёт чужой голос — холодный, расчётливый, но уже почти родной.

Я играл о Нобуро — о его боли, его любви, его тихой мудрости. О Каэдэ, чья улыбка преследовала меня даже во сне. О Кэнскэ, которого я не смог спасти.

И в этой музыке я чувствовал себя целым.

Когда я опустил биву, солнце уже почти село. Небо налилось тёмным пурпуром, а вдали стали загораться мелкие звёзды. Но горизонт ломал эту идиллию — там взметалось облако пыли и отчетливо было видно движение…

Сначала я подумал, что это просто животные — чей-то гон, стремящийся на юг. Но потом я увидел загорающиеся огоньки — и сомнения тут же отпали. Около двух десятков факелов… Они двигались, приближаясь, и я понял, что это не просто случайные путники.

Я закрыл глаза и услышал голос Нейры — тихий, но уверенный.

Я открыл глаза и бросил хищный взгляд на огоньки.

— Ну что ж, — прошептал я. — Пришло время для новой легенды.

Я спрыгнул со стены и побежал к башне.

Тадзима спал, заткнув уши кусками ткани — вечные вопли ветра в колодце наконец-то перестали его беспокоить. Я встряхнул его за плечо, и он мгновенно проснулся — его рука тут же схватилась за нож.

— Тише, — я прижал палец к губам. — У нас гости.

Тадзима сбросил с себя остатки сна и прислушался. На его лице мелькнула тревога, но он быстро взял себя в руки.

— Сколько их?

— Два-три десятка. Прочёсывают местность. — Я подошёл к проёму и выглянул наружу. — Идут сюда. Я видел их факелы со стены. Они движутся уверенно — видимо, у них есть очень хороший следопыт. Кто-то, кто умеет читать следы даже на камнях.

Тадзима встал, потянулся к мечу, но я положил руку ему на плечо.

— Я разберусь с ними, — сказал я. — Ты, главное, не высовывайся. Твоя задача — дождаться и наблюдать. Потом ты расскажешь своему господину, что видел здесь.

Он посмотрел на меня, как на безумца.

— Ты сошёл с ума, Кин. Их двадцать, а ты один. Ты даже не сможешь подойти к ним на расстояние удара. Они убьют тебя, как только увидят.

— Не один, — ответил я. — Со мной вся история этого замка. Со мной — туман, тени и легенда. А ещё — моя бива.

Я показал ему инструмент, который держал в руке.

Тадзима открыл рот, чтобы возразить, но я уже отвернулся.

— Просто наблюдай, — добавил я и вышел из башни.

Я направился к той постройке, где нашёл биву. Там всё было на месте — старая ткань, повреждённый инструмент, а в углу я заметил то, чего не видел раньше: бронзовое зеркало.

Оно было древним, покрытым патиной — зеленоватым налётом, который делал его похожим на поверхность старого пруда. Я поднёс его к глазам и увидел своё отражение — человека с синими глазами, в котором уже не было прежней мягкости. В его взгляде была сталь — та, что появляется после долгих боёв и потерь.

Я распустил волосы. Они отросли за последние месяцы и теперь падали на плечи длинными тёмными волнами. Я провёл рукой по ним, чувствуя, как они скользят сквозь пальцы — шёлковые, живые, полные силы.

Я надел на себя старую ткань — она была длинной, почти до земли, и когда я накинул её на плечи, она превратилась в подобие плаща. Ткань была тонкой, почти прозрачной, и в полумраке она казалась призрачной, как туман. Она пахла старостью, пылью и чем-то сладким — как засохшие цветы.

Я обмазал лицо пылью. Пальцы оставили на коже тёмные полосы, и я стал выглядеть, как призрак, сошедший с древней гравюры. Пыль смешалась с потом, и я чувствовал, как она прилипает к коже, создавая маску. Я провёл пальцами по волосам, взлохматив их, и они стали похожи на спутанные нити тумана.

Я снова посмотрел в зеркало и вздрогнул.

В полумраке, с бледным, измазанным пылью лицом, с распущенными волосами, в старой ткани — я походил на ёкая. На демона, восставшего из могилы. На призрак самой Сикибу.

Я улыбнулся. В отражении улыбка выглядела жутко — как оскал мёртвого человека.

— Ну что ж, — прошептал я и ударил по струне бивы. — Пришло время для рождения новой легенды.

Звук разнёсся по руинам, как крик ночной птицы. Я вышел во двор.

Туман сгустился ещё сильнее, скрывая руины в молочной пелене. Луна ещё не взошла, и мир был наполнен сумерками — тем особым временем, когда тени становятся длиннее, а звуки громче.

Я оценил местность и выбрал позицию. Крыша полуобрушившегося здания напротив главных ворот — именно через них должны были пройти неприятели. Я взобрался на неё, чувствуя под ногами скользкий от влаги камень. Бива лежала на коленях, и я ждал.

Через несколько минут ворота открылись. Из тумана выступили тени — двадцать человек, вооружённых до зубов. Они двигались осторожно, с мечами наготове, и в их глазах я читал страх. Страх перед этим местом. Перед его историей. Перед тем, что они могли здесь встретить.

Я тронул струны.

Звук выдался мрачным и низким — я использовал все приёмы, которым научился во сне: сорибаси, чтобы изгибать ноты, делая их зовущими и опасными; кагэ-но-тэ, чтобы звук был призрачным, как туман; йогёку, чтобы передать мечтательность и одновременно угрозу.

Голос мой был низким, почти шёпотом, но в тишине руин он звучал, как голос самого замка:

— Зачем вы пришли в мой дом? Зачем нарушаете мой покой?

Воины замерли. Их лица исказились страхом. Мечи поднялись, но никто не решался сделать шаг вперёд.

— Убирайтесь, пока я вас не прокляла.

Они колебались. Один из них — видимо, командир, — крикнул что-то о том, что это просто человек, что они должны взять меня живым. Но его голос дрожал, и я слышал в нём неуверенность.

Я улыбнулся в темноте и спрыгнул с крыши.

Приземлился бесшумно — во сне я отрабатывал это тысячи раз. В тумане я был почти невидим. Я обнажил клинок, и в тот же миг Нейра включила ночное зрение. Мир стал зелёно-чёрным, и я видел каждого из них — их лица, их дрожащие руки, их страх. Я видел их дыхание, их сердцебиение, их неуверенность.

Я подкрался к крайнему… Моя рука взметнулась, и клинок вошёл в горло с влажным, почти музыкальным звуком — как нота, оборванная на полуслове. Тело упало, и я отскочил в туман.

Затем послышался мой смех — громкий, низкий, полный сумасшедшего веселья. Тяжело было отыгрывать такую партию.

— Ты… ты демон! — закричал кто-то из них. — Проклятый дух замка!

Я снова заиграл на биве — быстрая, зловещая мелодия, которая звучала как предсмертный хрип. Потом я вынырнул из тумана, и мой клинок сверкнул снова.

Второй воин упал без звука.

Ещё трое бросились в бегство: я слышал, как их крики затихают вдали.

Остальные колебались.

Я засмеялся снова и исчез в тумане.

Они бросились врассыпную.

Когда последний из них скрылся в тумане, я остановился в центре двора. Дыхание было ровным — я не устал. Мои руки были чисты, но кровь на клинке уже начала темнеть. Я постоял в тишине, чувствуя, как ветер играет с полами моего плаща.

Затем обыскал тела. Нашёл несколько качественных клинков — два меча и лук. Я взял их, чувствуя тяжесть стали в руках. Эти трофеи могли пригодиться. Один из мечей был особенно хорош — лезвие с красивым хамоном, цуба с изображением летящего журавля.

В этот момент из тени вышел Тадзима. Его лицо было бледным, но в глазах горел огонь восхищения.

— Я не знал, кто ты, Кин, — сказал он тихо. — Но теперь я понял. Ты — сумасшедший… И я рад, что ты на нашей стороне.

Я кивнул, принимая его похвалу.

— Теперь можем идти в Хигасияму.

Мы собрали трофеи и вышли из замка Сикибу. Ночь приняла нас в свои объятия, и мы шагнули в темноту, оставляя за спиной руины.

Когда мы отошли на достаточное расстояние, я оглянулся. Замок оставался на своём месте — мрачный, окутанный туманом, и его стены хранили тайну двухсотлетней давности. Но теперь в нём была ещё одна легенда…

Наутро за мной пришёл гонец от Совета.

Я проснулся от того, что кто-то стучал в дверь — настойчиво, но вежливо. Нобуро уже не спал — сидел у очага и варил рис, напевая себе под нос какую-то старую песню. Когда я открыл глаза, он посмотрел на меня и кивнул в сторону двери.

— Это к тебе, — сказал он. — Поторопись. Не заставляй их ждать.

Я быстро собрался. Умылся холодной водой, переоделся в чистое кимоно.

— Удачи, — сказал он, когда я подошёл к двери. — И помни: они наблюдают. Всё, что ты делаешь, всё, что ты говоришь, — всё будет взвешено и оценено. Будь собой, но будь осторожен.

Я кивнул и вышел.

Утро было ясным и морозным. Небо — бледно-голубым, как выцветший шёлк. Солнце только поднималось над восточным хребтом, и его лучи золотили крыши домов, превращая солому в расплавленное золото. Воздух был свежим и колким, как настоянный на мяте лёд. Я вдыхал его полной грудью и чувствовал, как он наполняет меня бодростью.

Гонец ждал меня у крыльца — молодой парень лет двадцати, в простом тёмном кимоно, с коротким мечом за поясом. Его лицо было бесстрастным, но в глазах читалось любопытство. Он оглядел меня с ног до головы, задержавшись на моём лице, на синих глазах, которые здесь были редкостью.

— Кин Игараси? — на всякий случай уточнил он.

— Да.

— Совет ждёт вас. Прошу следовать за мной.

Мы шли по утренней Хигасияме. Деревня просыпалась — женщины несли воду от колодца, мужчины выходили из домов, потягиваясь и зевая. Дети бегали по улицам, играя в какую-то игру с палками. Всё было спокойно и буднично.

Но я знал, что это только видимость. Под этой спокойной поверхностью кипели страсти, плелись интриги, решались судьбы. Хигасияма была не просто деревней — она была сердцем Ига, мозгом и душой провинции.

По пути я заметил несколько групп воинов, стоявших у домов. Они о чём-то тихо переговаривались, и при моём приближении замолкали. Я чувствовал на себе их взгляды — оценивающие, настороженные, любопытные. Они знали, кто я. Они слышали истории — о банде Кикка-ити, о дуэли с Тадзимой, о замке Сикибу. И теперь они хотели увидеть меня своими глазами.

Я шёл, не опуская глаз. Я знал, что они смотрят на меня — чужака, человека с синими глазами, который появился из ниоткуда и уже успел стать предметом легенд.

Зал Совета находился в том же месте — большое деревянное здание с низкой крышей, стоящее у подножия скалы. Но сегодня он выглядел иначе. Вокруг толпились люди — несколько десятков. Я видел воинов в доспехах, самураев в простых кимоно, крестьян, пришедших поглазеть. Все они при моём приближении замолкали и провожали меня взглядами.

Гонец остановился у входа.

— Входите, — сказал он. — Вас ждут.

Я глубоко вздохнул, отодвинул тяжёлую дверь и шагнул внутрь.

В этот раз людей в общем зале было гораздо больше, чем в прошлый.

Я насчитал около тридцати человек — все они были главами кланов, воинами с именем и положением, каждый со своим отрядом, своей землёй, своей историей. Они сидели на полу в позе лотоса, образуя широкий круг, в центре которого находился маленький столик из чёрного дерева. На столике лежали чертежи замка и то самое злосчастное письмо, которое я добыл ценой крови и пота.

Центральными фигурами, вокруг которых кучковались остальные, были Хаттори, Момоти и Фудзибаяси. Они сидели на подушках, и их позы были исполнены достоинства. Хаттори Ясунага — прямой, как меч, с пронзительным взглядом. Момоти — расслабленный, но с той особой расслабленностью, которая бывает у хищника перед прыжком. Фудзибаяси — сутулый, с руками, покрытыми тёмными пятнами, с глазами, которые смотрели цепко и настороженно.

Между людьми Фудзибаяси и Хаттори царило заметное, вежливое напряжение. Они не смотрели друг на друга, не разговаривали, но в воздухе висело что-то — что-то тяжёлое, осязаемое, как запах дыма перед пожаром. Я понял: это из-за недавнего предательства Ёсио. Смерть Кэнскэ, попытка убить меня — всё это было делом рук человека, который принадлежал клану Фудзибаяси. И хотя сам Фудзибаяси, вероятно, не был замешан, тень подозрения падала и на него.

Рядом с Хаттори сидел Тадзима. При моём появлении он поднял голову и улыбнулся — едва заметно, уголками губ. Эта улыбка была как луч солнца в пасмурный день — короткая, но тёплая. Она говорила: «Всё будет хорошо».

Обсуждение началось, как только я вошёл.

— Кин Игараси, — голос Хаттори был спокойным, но в нём звучала та особая сила, которая заставляет людей замолкать и слушать. — Мы рады видеть тебя живым и невредимым. Расскажи нам, что произошло.

Говорил я ёмко, стараясь не упустить важных деталей, но и не растекаясь по мелочам.

Когда я упомянул о предательстве Ёсио, по залу прошёл ропот. Люди Фудзибаяси переглянулись, и на их лицах появилось выражение тревоги. Один из них — мужчина средних лет с узким лицом и тонкими губами — поднялся и сказал:

— Это ложь. Ёсио был верным человеком. Он не мог предать.

Я посмотрел на него. В его глазах плескался страх за себя и своё положение. Он не хотел верить, что человек, которому он доверял, оказался предателем.

Но прежде чем я успел ответить, поднялся Тадзима.

— Я видел всё своими глазами, — возразил он. — Хоть и наблюдал издалека… Я видел, как Ёсио убил Кэнскэ. Я видел, как он пытался убить Кина. Я видел, как он умер. — Он сделал паузу, обводя взглядом собравшихся. — И я не потерплю, чтобы кто-то сомневался в моей чести. Или в моих глазах…

Он посмотрел на человека, который обвинил меня во лжи. Его взгляд был тяжёлым, как камень. В нём читалось недвусмысленное предупреждение: «Ещё одно слово — и мы будем решать это поединком».

Человек с узким лицом побледнел и сел.

Напряжение сгущалось. Люди начали перешёптываться, и я слышал обрывки фраз: «Предательство…», «Кто ещё замешан?..», «Фудзибаяси должен ответить…». Совет был далёк от единства. Каждый клан тянул одеяло на себя, и под этой внешней вежливостью кипели страсти.

И тут Хаттори Ясунага поднял руку.

Это было простое движение — ладонь, поднятая на уровень груди. Но оно подействовало, как удар грома. Шум мгновенно стих. Все взгляды обратились к главе клана Хаттори. В этом зале, среди этих людей, он был первым среди равных.

— Я верю Кину Игараси, — сказал он. Его голос был спокойным, но в нём звучала такая сила, что никто не посмел возразить. — Он доказал свою верность делом. Он рисковал жизнью ради Ига. Он принёс нам сведения, которые могут спасти тысячи жизней. — Он сделал паузу. — Сведения, которые я, как глава клана Хаттори, считаю чрезвычайно полезными.

Он обвёл взглядом собравшихся.

— Но мы обсудим это позже, — продолжил он. — А сейчас я хочу услышать о подвигах этого юноши. Тадзима, расскажи нам всё в подробностях… От этого будет зависеть судьба Кина. Доказал ли он свою доблесть?

Тадзима вновь вышел вперёд. Было видно, что это была заготовка…

— Я видел, как этот юноша сражался с Ёсио, — начал он. — Ёсио был опытным воином. Он убил Кэнскэ одним ударом — в спину, как трус. Он напал на Кина, когда тот был ранен, измождён, без оружия. И Кин победил его. Он победил опытного воина, будучи раненым, будучи уставшим, будучи на грани смерти.

Он стрельнул глазами в мою сторону.

— Я также видел, как он играл на старой биве. — В его голосе появилось неподдельное восхищение. — Это было… нечто. Он стал призраком. Он превратил руины замка Сикибу в ловушку для врагов. Он использовал музыку как оружие. Я видел, как двадцать воинов — закалённых, опытных, вооружённых до зубов — бежали от одного человека. От одного человека, который играл на биве и смеялся в темноте.

По залу прошёл ропот. Люди переглядывались, и на их лицах читалось изумление.

— Этот юноша — не просто воин, — сказал Тадзима. — Он — дорогой клинок, который нельзя упускать. Иначе его подберет враг. Я готов поручиться за него своей честью.

Он замолчал и вернулся на своё место.

Потом Хаттори Ясунага поднялся.

Он посмотрел на меня — долгим, внимательным взглядом.

— Кин Игараси, — сказал он, и его голос прозвучал на весь зал. — Ты доказал свою верность Ига. Ты доказал свою силу. Ты доказал свою мудрость. Отныне ты — друг Ига. Свой человек. Никто тебя здесь не тронет. Твои заслуги будут отмечены. — Он сделал паузу. — А завтра я бы хотел поговорить с тобой лично.

Я поклонился. Глубоко, как кланяются господину.

Затем меня попросили выйти на улицу. Остальное было не для моих ушей.

Я послушно покинул Совет в новом статусе.

Теперь я был не подозрительным типом, не чужаком с синими глазами, не загадкой, которую нужно разгадать. Я был полноценным членом местного общества. Я был человеком, которому доверяют. А это уже что-то…

Мы вернулись домой, когда солнце уже клонилось к западу. Небо на востоке потемнело — там собирались тучи, тяжёлые, серые, обещающие снег.

Весь остаток дня мы провели спокойно. Нобуро чинил сеть. Я помогал ему — держал верёвки, подавал инструменты. Мы говорили о разном — о горах, о рыбе, о том, как правильно сушить травы. Ничего важного. Просто разговор. Просто жизнь.

А вечером пришёл гонец.

Стук в дверь прозвучал резко и неожиданно. Я вздрогнул — рука сама потянулась к мечу, который лежал рядом. Но это был не враг. Я чувствовал это по тому, как Нобуро остался спокоен. Старик даже не поднял головы.

— Открой, — сказал он. — Это опять к тебе.

Я поднялся и подошёл к двери. Отодвинул засов, приоткрыл створку. На пороге стоял молодой мужчина — лет двадцати пяти, в тёмном кимоно, с коротким мечом за поясом. Его лицо было бесстрастным, но глаза — внимательными. Он оглядел меня с ног до головы, задержавшись на синих глазах, которые здесь были редкостью.

— Кин Игараси? — спросил он.

— Да.

— Хаттори Ясунага-сама желает вас видеть. Немедленно.

Я кивнул и повернулся к Нобуро. Старик смотрел на меня — спокойно, без тревоги, но с той особой серьёзностью, которая появлялась у него в важные моменты.

— Значит, нужно идти. — сказал он. — Собирайся.

Я переоделся в своё самое чистое кимоно. Подпоясался. Провёл рукой по волосам — они отросли и теперь падали на плечи. Пришлось завязать их шнурком.

Нобуро проводил меня до калитки.

— Будь осторожен. С кланом Хаттори не спорят. Просто прими свою судьбу.

Я кивнул.

— И помни о чайных церемониях, — добавил старик, и на его губах появилась загадочная улыбка.

— Что?

— Просто помни. — Он хлопнул меня по плечу. — Иди. Не заставляй его ждать.

Я вышел за калитку. Гонец ждал меня — стоял неподвижно, как статуя, и смотрел в сторону главной улицы.

— Идём, — сказал он и двинулся вперёд.

Мы шли по вечерней Хигасияме. Солнце уже село. Небо на западе догорало — алое, золотое, пурпурное, как будто кто-то разлил по небу драгоценные краски. На востоке собирались тучи, и первые звёзды уже зажигались в разрывах между ними.

Деревня затихала. Женщины убирали коромысла, мужчины возвращались с полей. Дети — уставшие, но довольные — сидели на порогах домов и слушали истории стариков. Пахло дымом, варёным рисом, сушёной рыбой.

Мы шли вверх по склону, туда, где стояли дома знати. Здесь дома были больше, крепче, с черепичными крышами вместо соломенных. За высокими заборами угадывались тёмные и молчаливые сады.

Гонец остановился перед воротами. Это был не самый большой дом в Хигасияме. Не самый богатый. Но в нём чувствовалась какая-то основательность, которая отличала его от других. Стены — из тёмного дерева, гладко отполированного. Крыша — из черепицы, тёмно-серой, как грозовое небо. Ворота — крепкие, обитые железом.

Гонец постучал. Три удара — короткие, ритмичные.

Ворота открылись почти сразу. За ними стоял слуга — старик в простом кимоно, с лицом, напоминающим печёное яблоко.

— Кин Игараси, — сказал гонец. — К Хаттори-сама.

Слуга кивнул и посторонился.

— Проходите. Вас ждут.

Дом Хаттори Ясунаги был скромным. Я ожидал большего — золота, роскоши, показного богатства. Но то, что я увидел, было почти аскетичным. Простые деревянные стены. Гладкие доски пола. Минимальное убранство — несколько свитков на стенах, ваза с одинокой ветвью цветущей сливы, маленький алтарь в углу.

И повсюду тишина…

Слуга провёл меня через анфиладу комнат — маленьких, соединённых раздвижными дверями. В каждой было что-то — чашка на подставке, свиток с каллиграфией, композиция из камней и веток. Всё — простое, но исполненное с тем особым вниманием к деталям, которое я начал ценить в этом мире.

Наконец мы остановились перед низкой дверью.

— Прошу, — сказал слуга и отступил.

Я опустился на колени и толкнул дверь. Она отъехала в сторону с тихим шорохом.

Комната была маленькой — три татами, не больше. В центре — низкий столик из чёрного дерева. На столике — чайная утварь: железный чайник, глиняная чаша, бамбуковый венчик, льняная салфетка. Всё — простое, без украшений. В углу — маленький очаг, врытый в пол. Ро. Зимний очаг. Угли тлели красным, и над ними висел железный котёл — тяжёлый, закопчённый, с помятым боком.

За столиком сидел человек.

Хаттори Ясунага казался сегодня старше своих лет. Его лицо было испещрено морщинами — глубокими, как трещины в старой керамике. Но глаза смотрели остро и ясно. В них не было старческой мутности. Только спокойная, сосредоточенная сила.

Он был одет в простое кимоно — серое, из грубой ткани. Никаких украшений. Никаких знаков статуса. Только он сам — и его присутствие, которое заполняло комнату, как запах благовоний.

— Входи, Кин Игараси, — сказал он. Голос был низким, ровным, без эмоций. — Садись.

Я вошёл, опустился на колени напротив него. Спина прямая. Руки на коленях. Взгляд — на уровне его глаз.

Хаттори кивнул — едва заметно, уголками губ.

— Ты знаешь, что такое тяною? — спросил он.

— Чайная церемония, — ответил я. — Путь чая.

— Не просто путь, — сказал он. — Это способ видеть мир. В каждой чашке — вся вселенная. В каждом движении — вся жизнь.

Он взял чайник и поставил его на маленькую жаровню. Вода начала нагреваться — медленно, тихо, без спешки.

— Ты удивлён, — сказал Хаттори, не глядя на меня. — Что я делаю это сам? Без слуг или супруги?

— Да, — ответил я честно.

— Это урок, — сказал он. — Первый из многих. Если хочешь понять человека — посмотри, как он пьёт чай.

Он достал из маленькой шкатулки порошок — ярко-зелёный, как весенняя трава. Маття. Насыпал в чашу — две ложки, не больше. Залил горячей водой — не кипящей, но горячей, такой, которая не обжигает, а согревает.

Потом взял бамбуковый венчик — тясэн, с множеством тонких зубцов, — и начал взбивать. Его движения были медленными, ритмичными, как дыхание. Вверх-вниз. Вверх-вниз. В чаше появилась пенка — густая, кремовая, с мелкими пузырьками, которые лопались один за другим.

— Ты знаешь, почему чай взбивают? — спросил он.

— Чтобы он стал гуще? Вкуснее?

— Чтобы соединить. — Он поднял чашу и посмотрел на неё. — Вода и порошок — разные вещи. Но когда их взбиваешь — они становятся одним. Как душа и тело. Как господин и слуга. Как жизнь и смерть.

Он протянул чашу мне.

— Пей.

Я взял чашу обеими руками. Она была тёплой — как ладонь друга. Я поднёс её к губам и сделал маленький глоток. Вкус был горьким. Терпким. Землистым. Но под горечью — что-то ещё. Сладкое. Нежное. Как воспоминание о лете в холодный зимний день.

Я допил. Поставил чашу на столик. Поклонился.

— Спасибо, — сказал я.

Хаттори кивнул и поставил свою чашу на столик.

— Что для тебя важнее, Кин — верность господину или верность собственным убеждениям?

Вопрос прозвучал ровно, без нажима. Но я почувствовал, как воздух в комнате стал плотнее.

Я задумался. Я думал о Нобуро. О его словах. О его истории. О Саюри, которую он потерял. О брате, которому служил. О выборе, который он сделал — между долгом и любовью.

Я думал о себе. О том, кем я был. О том, кем я стал. О том, кем хочу быть.

— Господин — это человек, — сказал я наконец. — А человек может ошибаться. Может требовать того, что противоречит моим убеждениям. Если я буду слепо следовать за ним — я потеряю себя. Я стану инструментом. Мечом без души.

Хаттори смотрел на меня. Его глаза были тёмными, как колодцы, и в них не было ни одобрения, ни осуждения.

— Продолжай.

— Я бы выбрал господина, — сказал я, — который не терзает мою совесть. Который уважает мои убеждения. Который видит во мне не инструмент, а человека. Если такой господин существует — я буду служить ему верно. До конца.

Хаттори улыбнулся. Это была странная улыбка — не широкая, не радостная. Скорее — улыбка понимания. Как будто он услышал то, что ожидал услышать.

— Хороший ответ, — сказал он. — Честный. Ты не сказал то, что я хотел услышать. Ты сказал то, что думаешь.

Он снова взбил чай — для меня. Протянул чашу.

— В моей жизни было много господ, — сказал он. — Я служил им верно. Но я всегда помнил: я служу не человеку. Я служу пути. Если человек сходит с пути — я ухожу. Это не предательство, а верность себе.

Я взял чашу. Сделал очередной глоток.

— Теперь я прочитаю тебе хайку, — сказал Хаттори. — А ты ответишь мне своим.

Он закрыл глаза. Помолчал. Потом произнёс — тихо, нараспев:

— Верность — как река. Течёт сквозь камни и снег. Никогда не спит.

Я мысленно посмаковал стихотворение Хаттори и задумался над своим. О свободе.

Затем закрыл глаза. И ответил:

— Свобода — как ветер. Никто не видел её. Но все дышат ей.

Тишина повисла в комнате. Хаттори открыл глаза, и в них мелькнуло неподдельное уважение.

— Я хочу предложить тебе место среди моих людей. Кёнин. И атоки над Танимурой. Что скажешь?

Нейра отозвалась мгновенно:

Я молчал. Слово «отказ» вспыхнуло в голове красным.

— Я принимаю предложение, — сказал я.

— Отлично! Теперь ты — часть клана Хаттори.

Ясунага достал из складок кимоно две вещи. Первая — маленькая деревянная фигурка. Нэцкэ. Гора — с двумя вершинами, с облаками у подножия, с тропинкой, ведущей вверх. Работа была тонкой — каждая деталь вырезана с любовью.

— Это символ Ига, — сказал Хаттори. — Наша земля. Наши горы. Наша свобода. Носи это с собой.

Я взял нэцкэ. Она была тёплой — как будто её долго держали в руках. Я провёл пальцем по горе. По тропинке. По облакам.

Вторая — веер. Простой, бамбуковый, с бумагой кремового цвета. На бумаге — герб: два оперения стрел, летящих навстречу друг другу, вписанные в круг.

— Герб Хаттори, — сказал он. — Теперь он — твой.

— И что я теперь должен делать? — спросил я.

Хаттори улыбнулся. В его улыбке было понимание того, что молодость не нуждается в наставлениях, что она нуждается в свободе.

— Пока просто живи, Кин. Ты и так уже многое сделал. Заслужил передышку.

Он отпил чай.

— Просто будь верен мне и моим людям. А если вдруг захочешь дополнительно проявить себя — наладь благосостояние Танимуры. Подати с неё сильно подсократились за последние годы. В военном отношении деревня утратила свой потенциал. Нужно многое сделать.

Он помолчал.

— Но не спеши. Я не хочу на тебя давить. Просто наведи там порядок. Спокойно. Без суеты.

Я поклонился. Глубоко — касаясь лбом холодного пола.

— Благодарю, Хаттори-сама.

— Не благодари. — Голос был ровным. — Ты это заслужил.

На этом аудиенция была окончена. Я вышел из дома в темноту.

Ночь была холодной. Дыхание превращалось в пар, и этот пар таял в воздухе, как мысли, которые не успеваешь додумать. Небо было затянуто тучами — снег должен был пойти с минуты на минуту.

В голове всё ещё звучали слова Хаттори. Кёнин. Атоки. Танимура.

Я чувствовал странную смесь гордости и тревоги. А в голове постоянно маячили слова старейшины:

«Пока просто живи»…