Здравствуйте! Я пока не знаю, как сложатся наши отношения, уважаемые читатели, но заранее, когда ещё только приступаю к написанию книги, говорю вам: мне очень дороги вы и наше общее дело — мой рассказ о своей жизни и болезни и ваше ко мне теплое отношение. У вас ведь тоже была своя жизнь, были болячки, трудные ситуации, в которых вы оказывались, из которых потом выбирались или сейчас выбираетесь…

В общем, нам всем бывает трудно и радостно потом, когда основная часть страшного испытания позади.

Мне тридцать восемь лет. Я инвалид второй группы с диагнозом «биполярное аффективное расстройство», по-старому «маниакально-депрессивный психоз». Я хочу вам рассказать, как я заболел, как выкарабкивался на свет божий после параноидального бреда и тяжёлой фармакотерапии, как меня поддерживали и не поддерживали, помогали и мешали, как я познавал себя, потому что…

Потому что когда оказываешься один на целом свете и перед тобой разбитая жизнь, то единственное, что ты можешь сделать, — это подумать. «Во многой мудрости много печали», — говорит нам главная книга, но она, боюсь, не права. Самопознание — это то, ради чего существует мир и человек в нём. Вернее, мир существует, но человек в нём пребывает только в том случае, если он понимает, что делает здесь, как очутился в столь прекрасном или страшном месте и что можно сделать, чтобы плохого было меньше, а хорошего больше. Для этого нужен анализ. Ум. А ум — вещество скользкое, он может только казаться умом, составлять некую рациональную матрицу, схему, объясняющую наше повседневное поведение. А за этим иногда скрывается совершенно иное. Вот вышел человек за хлебом в магазин. Цель — хлеб. А на самом деле, возможно, он просто хочет прогуляться с сигареткой в зубах, или ему лень делать уборку и он нашёл удачный повод слинять из дома, или он встревожен в ожидании важного звонка и бежит, чтобы физически прожить своё беспокойство. А цель — хлеб. Вот ум и всё, что связано с раздумьями, интерпретациями, — это зачастую просто беглое перелистывание внешних обстоятельств жизни, не касающееся ее основы — того, что реально движет и стимулирует, заставляет, что переживается нутром…

В своей книге я хочу рассказать о том, как мне пришлось не просто подумать о своей жизни, а всего себя перелопатить только для того, чтобы эта жизнь вообще длилась, состоялась как процесс, попросту была. Сначала хоть какая-то. Но со временем всё более интересная и манящая. Сейчас у меня уже есть любимое дело, учёба, мечты, любовь… С работой вот только не очень. Но, возможно, эта книга что-то изменит.

Пожелайте мне удачи.

Случилось это неожиданно. Как именно, я даже не понял — что-то произошло, и всё изменилось.

Мне показалось, что я простужен. Была бессонница два дня или больше, ощущение высокой температуры. Всё это сопровождали воспоминания. Это походило на опьянение от конопли. Такой «бэд трип», как говорят любители, или попросту «измена». Я вспомнил один эпизод на тот момент годовалой или двухгодовалой давности. Как мы с приятелями-литераторами пили коньяк на скамейке недалеко от кафе, где только что закончился литературный вечер в рамках пятого «Майского фестиваля новой поэзии». Мне было двадцать шесть лет, я был красив и молод. Недавно познакомился с поэтом и прозаиком Михаилом К., и в первый же вечер он угостил меня водкой и сказал, в частности: «… Но трахаться мы не будем». На что я ответил: «Эх, Миша, тело — это всё, что у нас есть!» Эти мои слова, видимо, произвели на него сильное впечатление.

Он был высокого роста, долговязый и даже, если можно так выразиться, колченогий, со слегка сдвинутыми друг к дружке коленями. Овальное лицо и слегка тронутый сединой хохолок, коротко стриженный жёсткий волос, очки, странный дедушкин плащ с подкладкой и шапка-ушанка. Стоял лютый мороз. Зимой 2005–2006 года в Питере было невыносимо холодно, так что лицо горело. Странно, что в такую погоду я выбрался на литературный вечер. Поэт Вадим К. мне не очень нравился, но был тогда в моде. Миша задал ему какой-то вопрос, я заинтересовался. После чтений подошёл к нему и подарил свою первую книгу. Сказал, что нас знакомил Стратановский на своём вечере в Музее Набокова, где я работал арт-менеджером, т. е. попросту организовывал литературные вечера раз в неделю без бюджета и зарплаты. Так завязалась наша «дружба».

На прощанье я ему сказал: «… Но я не гей». «Я тоже», — ответил он. Это, с его стороны, была ложь, но его мало интересовало, что я не такой, как он, и что его тело меня не привлекает. Он был одержим моим талантом. Я начал писать «отвязные» тексты, наполненные намёками и откровенным гомоэротизмом. Мне льстило, что такой уважаемый человек, которого печатает «Вагриус», у которого своё известное издательство, заинтересовался мной и восхитился моими новым стихами. Видимо, я был страшно одинок и потерян. К тому же жажда славы, желание просто поделиться тем добром, которое оказалось у меня в руках, подогревали мой зуд, мою ненасытную потребность в общении. Мне было нужно кому-то передавать свои чувства и мысли, мне было необходимо, чтобы меня любили! Любили страстно, отчаянно, обожали! Всё это было мне дано.

Мой первый бред имел все признаки паранойи. В принципе, сюжет такого путешествия обычно один и тот же. Заговор, бред преследования. Можно не читать мою книгу, а посмотреть фильм «Игра» с Дугласом в главной роли. Есть и другие книжки, художественные. Например, «Маятник Фуко» Умберто Эко.

Но я пишу свою «Клетку», и думаю, что она добавит некое мясо к уже имеющимся свидетельствам.

Базовым ощущением, которое я испытывал, был страх. И чувство вины, пронзительное, до слёз одуряющее. Мне казалось, что там, тогда, на той скамейке, я разболтал наш с Мишей секрет, и всем стало очевидно, что я обманываю его и пытаюсь на этой теме как-то разжиться.

Мне вспоминалась не только эта пьянка, после которой я проснулся на кухонном диване в двухэтажной Мишиной квартире и полчаса, кружка за кружкой, отпаивался зелёным чаем «Мэтр», который незадолго до этого сам же подарил Мише на день рождения…

Спустя неделю после этого случая я поехал в Москву читать свои новые стихи. И там попал на «День рождения» знаменитого клуба «Билингва», где был книжный магазин и в котором проводились литературные вечера. Там я столкнулся с Данилой Т., известным функционером и поэтом, очень душевным и проницательным человеком. Он участвовал в пьянке на скамеечке и потом в Мишиной квартире. Весь тот год я не помнил, что было в клубе, алкоголь вычеркнул из памяти все воспоминания. И московский разговор с Данилой забыл, как и первый эпизод.

И вот теперь, лёжа поздней ночью под одеялом в своей спальне, я вспоминал и фантазировал, как бы продолжая сюжеты и намёки, реализовывая бессознательные и вполне конкретные страхи и комплексы, погружая себя и своё тело в озноб и сумрак паранойи.

Мне грезилось, что существует королева и король от литературы. Королева, реальная филологичка Людмила С, живёт в Петербурге, пишет книги о современной поэзии и тайно руководит литераторами, приближенными к некой небольшой масонской ложе, главная фишка которой — служение Великой России и приумножение её славы, величия и богатства. А я, паскудёныш, пробрался в эту тусовку, устроил балаган и изолгал всё светлое и доброе, что есть в поэзии и тех людях, которые при дворе и служат Свету.

Король — известный московский поэт Николай К., гомосексуалист. И он возглавляет другую тусовку, которая очень ревностно относится к своим членам, оберегает их и не терпит никакой двуличности от тех, кто хочет иметь с ней дело. Он тоже в ярости от того, как я надул Мишу, как использовал его имя.

Мне казалось, что Данила Т. отвёл меня после чтений и возлияний в клубе в пустое помещение и провёл разъяснительную беседу. Разъяснял он не мне, а сам задавал вопросы, пытаясь понять, какую я занимаю позицию и не могу ли навредить Мише, королю или ещё кому-то, кого вплёл в свои махинации. То ли он гипнотизировал меня, то ли я сам спрашивал, владеет ли он гипнозом. Очень удивлялся моим ответам, охал, говорил, что видит такого человека впервые, что я в опасности и т. д.

Самое интересное, что, скорее всего, такой или похожий разговор был в действительности, но, поскольку я был тщательно проспиртован, он стёрся, а сейчас стал прорезываться и наполняться новыми деталями. Я вспоминал час, другой, всю ночь, потом днём.

Я вызвал участкового терапевта с жалобой на озноб и бессонницу. Думал, у меня грипп. Еле передвигался, почти не ел. Потом пришёл на приём сам. Участковая спросила:

— Так зачем же вы пришли?

— У меня температура, слабость. Я болен.

— Нет у вас температуры.

Потом она посмотрела на меня мудрым глазом и сказала:

— А давайте вы сходите в наш районный ПНД[1], вы ещё успеете, они работают до восьми.

И я пошёл.

Болезнь меня скосила. Она разом отняла у меня то, что я в себе так любил, не зная, как это важно. Это, прежде всего, яркость эмоций.

Раньше, до лечения, моё тело радовалось каждой малости. Даже сигарету, которую я привычно закуривал спустя десять лет от начала курения, я чувствовал, она «втыкала»…

А теперь всё оборвалось. Я спросил заведующего дневным стационаром, можно ли мне курить. Он ответил, что это «на ваше усмотрение». Я вышел во двор и затянулся. Я ничего не почувствовал. То есть вообще ни-че-го. Это отупение потом длилось не месяц и не год, мне пришлось доставать себя из могилы, где только ватный серый сумрак. Я ощущал своё тело закапсулированным в какой-то скафандр, под которым можно дышать, но невозможно ничего почувствовать от того, что снаружи. Ничто внешнее не доходило до меня. Как будто выключили солнце.

Понятно, что отчасти это был побочный эффект нейролептиков, которые мне прописали. Но без них, как оказалось, я не мог обойтись. Я перестал принимать лекарства через несколько месяцев, когда меня отпустили в свободное плавание, выписав из дневного стационара, но вата осталась. А ещё через год я снова загремел в ПНД, и это было ещё более драматично.

Недавно моя девушка спросила меня, что я люблю? Я стал думать и перебирать. «Это не то, и это не то… Вот что ты любил в детстве, отчего тебе было хорошо?» И тут я понял: больше всего я люблю пи́сать.

В детстве я часто писался и доставлял родителям массу проблем, потому что если мы куда-нибудь шли, то я терпел до последнего, а потом заявлял: «Папа, всё, я больше не могу терпеть, мне надо пописать».

Думается, я воспринимал мочеиспускание как что-то греховное, что делает уязвимым. Это было для меня стыдно. Поэтому я и терпел, как бы не решаясь об этом даже заговорить.

Писать — это открываться, это эмоциональный выход из тела, это буйство чувств и фантазии. Может быть, я писателем стал от слова «пи́сать», потому что моё письмо чрезвычайно откровенно.

Откровенность пугает чужого человека. Если не подготовить собеседника к тому, что сейчас не просто расскажешь анекдот, а, что называется, «откроешь душу», это вызовет оторопь. «Не легко понимать чужую кровь», — писал Ницше. Не каждый готов принять всю изнанку и «грязное бельё» собеседника. Времена Фёдора Михайловича канули в Лету, да и были ли эти времена по-настоящему, взаправду?

Тем не менее необходимо слушать и слышать. Поэтому я пишу эту книгу.

Проникновение в чужую душу, наверное, опасное предприятие, но хорошая литература делает именно это. И она жива пока.

Я родился и рос в Выборгском районе на севере Ленинграда, затем Петербурга. Более известен южный район Купчино, куда в лихие девяностые чужаку лучше было не соваться. Но наш «Просвет» (от названия проспекта Просвещения) ничуть не уступал в лихости «южным штатам», и здесь тоже была атмосфера спального района восьмидесятых годов застройки со всеми прелестями той жизни. Наркотики, драки, гоп-стоп. Стритбол во дворе, школьная дискотека, «зависание» по параднякам…

У меня почти нет воспоминаний до одиннадцати лет, но кое-что всплывает, вырезывается из плотного компота забвения. Папа ушёл из семьи, когда мне было восемь лет. Я не помню, что сильно переживал, но, конечно, скучал по отцу. Причину развода родителей я не знаю, вернее, не понимаю их объяснений, просто, как говорится, «не сложилось».

В более старшем возрасте, когда связь с отцом еле-еле теплилась и, возможно, совсем бы иссякла, я спросил себя: «А нужен ли мне вообще отец?» И ответил положительно. Стал сам звонить ему, просить заказать для меня какую-нибудь книгу. Он всю жизнь проработал и продолжает работать, в одной из крупнейших библиотек страны. Сначала библиографом, теперь у него свой проект и отдельный кабинет. По образованию он историк. В юности увлекался литературой, писал очень смешную и трогательную прозу, которую я всегда ценил.

Как-то в подростковом возрасте я стал рыться в родительском архиве, расположенном на нескольких самодельных полках в оконном проёме нашей одной комнаты. И обнаружил там отцовские штудии. Я был очень вдохновлён и решил, что вот оно, то дело, которым стоит заниматься!

Мама у меня архитектор из семьи репрессированного еврея. Родилась в городе Балхаш в северном Казахстане, где дед был в высылке после червонца сибирских лагерей. Она тянула семью все голодные восьмидесятые и потом лихие девяностые. Когда архитектура перестала кормить, устроилась экспертом в художественный салон на Невском, потом появились подработки, проекты частных домов, перестройки магазинов. Наша семья была сравнительно благополучной.

С нами жила бабушка, мать мамы. На ней держалось всё домашнее хозяйство. Пока мама вкалывала и зарабатывала на хлеб, бабушка трудилась у плиты. Ели мы всегда очень сытно и вкусно.

Бабушка была строгая, одновременно сентиментальная. Вообще, и бабушке, и маме были свойственны перепады настроения от агрессии к мягкости, так что, я думаю, некая незафиксированная циклотимия, которая явно была у них, передалась мне и усугубилась, когда я сам загнал себя в ловушку жизненных обстоятельств, несовместимых со здоровьем.

Отец приехал в Ленинград из Белоруссии. Его отец, мой дед, был военным и служил в Восточной Германии, где папа провел пять счастливых лет своего детства, слушая западную музыку и проказничая. После возвращения в Советский Союз семья осела в городе Гродно на границе с Польшей. Дед сильно пил, и бабушка развелась с ним.

Бабушка по отцу — заслуженный учитель Белорусской ССР. Русский язык и литература. Это она читала мне в детстве Гоголя и Салтыкова-Щедрина, а я катался по полу от удовольствия и смеха. Она во мне души не чаяла. Каждое лето мы с младшим братом приезжали к ней на каникулы. Она тоже вкусно готовила и сочиняла для нас целые сериалы сказок.

К брату Вове я в детстве испытывал сиблинговую[2] ревность, зажимал его и всячески над ним издевался. Мы играли в военную организацию, и брата я называл не иначе как «майорушка Усик». Помню, он ещё спал в детской кроватке, какую ставят младенцам. Я подкрался к нему и попытался открыть веко и засунуть туда меленькое колёсико от игрушечной машинки. Он очень плакал. В подростковом возрасте у нас были разные интересы. Он занимался спортом: карате, баскетбол. Слушал Мистера Малого (первый русский рэпер, родом из Выборгского района). И одевался в спортивное, первые фирменные шмотки от «Адидас», «Рибок» и «Найк». Я не умел подтягиваться на перекладине, «косил» физкультуру, слушал панк и индастриал, одевался в чёрное и носил ирокез на голове.

Итак, весной 2007 года я попал в ПНД. Мне прописали «Зипрексу», американский нейролептик. Под ним я почувствовал себя настоящим овощем на грядке. Нейролептик срезает верхний слой эмоций, ты попадаешь в какую-то барокамеру, где можешь функционировать, но прежние краски, цвета жизни, вплоть до вкусовых ощущений, больше не возвращаются. Всё превращается в серое междоумье. Понижается потенция, утром трудно встать, пива не выпить. Во-первых, потому что его нельзя смешивать с лекарством, во-вторых, потому что не чувствуешь от него никакого удовольствия, только ватное отупение и сонливость.

Меня выписали через несколько месяцев, когда дневной стационар закрылся на лето. Я получил рецепт и пошёл в аптеку за «Зипрексой». Ехать пришлось в центр, на улицу Восстания, потому что система распространения лекарств по льготным рецептам работает кое-как. Там меня встретила злобная старушка, которая сказала, что рецепт выписан неверно, в латинском названии допущена ошибка. На следующий день я вернулся в ПНД и попросил переписать рецепт. Участковый врач Елена Николаевна воскликнула: «У меня по латыни была пятёрка, что она о себе думает!» Так меня эта старушка отослала два раза, на третий я просто не пришёл. Ходить было трудно, ноги еле волочились, необходимость спускаться в метро выматывала.

В какой-то момент мне это всё надоело. Я пришёл к Елене Николаевне и сказал, что хочу в больницу. Я думал, что меня ждут светлая палата и внимательный персонал. Я был очень наивен и скоро понял, что это очередная ловушка.

В больнице у меня забрали документы, крестик и всю одежду. Оставили только зубную щётку и шампунь. Одели в пахнущую плесенью робу и отвели в тёмную палату на шесть человек без дверей.

Я попробовал местную еду. Это были три капустных листа в мутной жиже. И хлеб. Я не мог это есть. Мне прописали галоперидол, как и всем в больнице, потому что ничего другого у них просто не было. Он вызывал сильную жажду. Но пить разрешали только в обеденное время.

Когда пришли родственники, мама и брат, у меня уже сводило живот от голода и жутко чесалась голова, потому что мыться было негде. «У нас баня по четвергам», — заявил дежурный врач. Баня — это когда набивают небольшое помещение людьми и откуда-то сверху, как в нацистских лагерях, течёт тонкая струйка воды. Люди расталкивают друг друга, намазываясь маленьким кусочком хозяйственного мыла. В сортир страшно заходить. Там толкутся страшные дядьки и курят «Родопи». За сигареты и хлеб некоторые больные моют полы и, вероятно, что угодно могут сделать, лишь бы не голодать и получить маленькую дозу удовольствия, которое здесь извращено и обгажено. Это была тюрьма для одиноких и бесправных больных, потерявших надежду и человеческое достоинство.

Мне повезло. У меня были родственники на воле, которые приносили мне еду и заставили персонал разрешить мне помыть голову под краном, торчащим из стены на уровне пояса, под холодной водой. Через несколько недель меня перевели на «Шепетовку», отделение реабилитации больницы им. Степанова-Скворцова, попросту Степашки, или Скворечника. Там мне вернули мою одежду и мобильник, разрешили пользоваться библиотекой и пить чай в столовой, когда я этого захочу.

Примерно полгода я принимал «Зипрексу», потом бросил. Краски так и не вернулись за это время. Я потерял почти все прежние связи с людьми. Мой лучший друг, с которым мы дружили с детства, и Миша, мой любовник, в один голос сказали, что я всё выдумал и просто напуган, ничего серьёзного со мной не произошло. Мне было обидно до слёз. Сейчас как никогда я нуждался в дружеской поддержке, общении.

Через год, весной 2008 года, я снова начал уходить в психоз. Медленно навалились параноидальные мысли. Я держался до последнего. Перестал спать и есть. Мог час стоять в магазине и не помнить, что надо купить.

Грёзы мои отчасти продолжали то, что снилось наяву в 2007 году. Как будто бы существует заговор поваров Петербурга против меня, некая узбекская мафия хочет меня убить.

Дело в том, что в 2006 году я в течение нескольких месяцев работал поваром в японском, затем французском ресторане. В «Евразии» из меня сделали повара за три дня, научив всему. Я пошёл работать в горячий цех, «на горячку», сутки через два, по восемнадцать часов в беготне и суете на ногах. Шеф Юра сразу спросил:

— В армии был?

Я говорю:

— Нет.

— А что так?

— Мама не пустила.

— Исправим, — с усмешкой процедил Юра.

«Я щас заставлю вас бритвой пол скрести!» — орал он на меня и моего напарника Дилшота, паренька из узбекской деревни без документов и среднего образования.

Работа была адски тяжёлая. Я похудел на два размера. Перенёс на ногах воспаление лёгких, потому что необходимых выходных и больничных не давали.

Траву я никогда не покупал, меня угощала дворовая шпана, к которой я присоединился. Это был очень важный и странный опыт.

У меня часто что-то шло не так. То ли перекурил, то ли трава такая попалась. В общем, я «садился на измену». Это трудно описать тому, у кого нет такого опыта.

Мир как бы распадается, ты видишь его словно в фильме «Матрица» — слегка разломанным, разобранным на идеи. И тебе кажется, что, во-первых, всё, что было с тобой до этого, — это неправильно или неправда, а во-вторых, что теперь ты нечто знаешь, ты можешь сосчитать всё, что под и над твоей жизнью. Вылетаешь из тела в некий космос, который больше тебя и твоего маленького мира, откуда лучше видно всё где-то далеко внизу. И это копошение ты теперь можешь править, можешь включить новый важный опыт в свой никчёмный опытишко.

Когда я заболел и у меня началась паранойя, это был один в один «бэд трип», только «сняться» было нечем, бред только разрастался и поглощал реальность. Но сохранялось критическое отношение некой здоровой части психики, которая подсказывала, что всё это только игра ума, что я болен и нужно возвращаться в нормальное состояние, потому что в этом опьянении невозможно жить, оно несовместимо с бытием в мире, на этой земле, в этом городе, в этой квартире. Выхода два: либо выйти в окно, либо вернуться в сознание.

В 1995 году, в десятом классе, уже по возвращении в родную шестьдесят вторую школу, я познакомился с компанией из соседнего двора, большая часть ребят училась в престижной шестьдесят первой гимназии, но все были крутые чуваки, слушали рэп и одевались в модные тогда найки и адидасы. Мы были славной командой полугопников, тусивших во дворе, по параднякам, дома у моего одноклассника Лёши В., когда родители уезжали в деревню.

Мы ходили на нашу школьную дискотеку по пятницам, перед которой напивались или накуривались — кто что любил. Там цепляли девчонок. У меня была постоянная девушка, Лена К., одноклассница, бывшая ученица Вагановского училища, балерина. Самая красивая девушка в классе и самая возвышенная, как я люблю.

В этой компании я познакомился с Ваней Гусаковым по прозвищу Гусь. Он, узнав, что я написал текст песни — а написал я его в лёгком наркотическом опьянении на уроке истории, назывался он «Анаша в тапках»… — так вот, он буквально вырвал у меня листок с текстом и убежал, обещав вернуться. На следующий день он принёс страшного качества запись воя и скрежета, наш первый суперхит. Так появилась группа «Зангези». Название, конечно, предложил я.

Мы играли, как тогда говорили, «альтернативную» музыку. Немного гранжа, немного индастриала. Гусь познакомил меня с американскими гранжевыми командами и великими Einsturzende Neubauten. Я пытался внедрить в его сознание немного русской музыки — «АукцЫон», «Звуки My».

Мы продолжили ленинградскую традицию домашних записей. С помощью обычной шестиструнной гитары, пионерского барабанчика и нескольких советских микрофонов мы добивались по-настоящему грязного тяжёлого звука. Наша агрессивная музыка била по нервам и заставляла стонать.

Мы записали сингл из четырёх песен «Циклодол ещё вернётся» и два полноценных магнитоальбома «Расчленение духовности» и «Самоубийство Свидригайлова». «Расчленение духовности» посвятили памяти Сергея Курёхина, только что ушедшего в лучший мир.

Ваня, кареглазый, с манерами пацанчика-увальня, добрый, но иногда агрессивно-несговорчивый, стал моим другом не разлей вода на долгие годы. Сколько было выпито водки и выклевано нервов соседей сверху и снизу наших квартир, когда наш истошный ночной лай и гогот не давали им спать…

Мы были настоящей командой. Никогда позже я не был так близок с другом, как был близок в молодости с Гусём. К сожалению, после поступления в институты — я на филологический, а Гусь в Институт кино и телевидения — наши дороги стали медленно расходиться. Сначала мы перестали делать музыку. Я страшно переживал по этому поводу. Хотя я совсем не умел петь и фальшивил на каждой второй ноте, я очень хотел стать рок-звездой и ни о чём другом не мог думать. Более того, я не представлял, как я могу этим заниматься без Гуся.

Сейчас Ваня известный звукорежиссёр кино. Работал на площадке у Балабанова, делал звук Герману-младшему… Наши пути разошлись навсегда.

Горечь этой утраты долгие годы не давала мне покоя, я метался в поисках какой-то замены тому счастью, которым была для меня наша дружба и наша музыка. Возможно, такого же друга, учителя и эстета я искал и нашёл в Мише, который всё перевернул во мне и направил совсем в другие края моё сознание и тело.

Пение — самый чистый для меня творческий процесс. Это прямая коммуникация с Бессознательным и Небесами. Стихи не дают такой чистоты.

Когда пишешь, ты как бы защищён мастерством, заслонён самим языком, как мечом или инструментом, он бог, которому служишь и признаёшься в любви.

Пение, по выражению Розанова, открывает кингстоны. Говорят, есть два способа молитвы в миру для людей невоцерковлённых — это слёзы и песня. Полностью разделяю это мнение. Плакать и петь — вот что больше всего я любил в подростковом возрасте. Проблемы с девушкой, родителями, в школе — всё можно перевернуть, разломать и склеить в иное, если включаешь магнитофон и повторяешь за Кинчевым: «Осеннее солнце. Гибель. Сюрреалист…»

Я брал уроки вокала у неплохого преподавателя, научился интонировать, прочим хитростям, но фальшивить не перестал. Раскоординация слуха и голоса. Это так обидно, что не передать.

Возможно, если бы я стал рок-звездой или оперным певцом, я бы нашёл себя лучше, я бы не заболел, я бы легче и проще воспринимал проблемы, стресс, глупость, хамство… всё, что мешает быть счастливым.

Вряд ли я верю в счастье, но вот когда в конце вечеринки я затягиваю «Чёрного ворона», я как бы напрямую соприкасаюсь с ним. Оно не доброе, не сладкое, скорее сладковато-грустное и пронзительное… Это трудно описать и поверить в реальность и действенность музыки, если «медведь на ухо наступил». Но Толстой воистину был «мусорным стариком», как говорила о нём Ахматова, когда писал «Крейцерову сонату». Ничего чувак не понял или, как говорят на Просвете, «не вкурил».

Сегодня позвонил Мише. Мы недавно виделись по делу, а теперь я решил выпить с ним кофе. «Почему бы нет?» — подумал я. Я не имел в виду ничего такого. Какого такого, я и сам бы не мог определить. Наверное, логика книги и письма сама толкала на эту встречу, на это шершавое прикосновение взглядов…

Меня окутали страх и стыд. Страх — это боязнь внешнего, врага, который тем сильнее, чем больше он друг. Он давит и разрушает любовью и авторитетом. Ему до мурашек можно проникать в твоё нутро и там бороздить, потому что он в силе, которой ты сам его снабдил.

Стыд — вещество внутреннее. Он очень связан с образом себя, своего тела и всего, что помимо тела есть жалкого и незащищённого в каждом человеке. Это стыд оказаться голым у доски перед всем классом, описаться на виду у всех, разоблачиться в гействе при товарищах, которые иначе как «п… ор» эту часть твою не назовут, будут воротить нос, а скорее всего, дадут по зубам.

Его мимика, знакомая в каждой чёрточке, всколыхивала в сердце воспоминания о том времени, когда мы часами бродили по питерским улочкам и кафе, разговаривая о литературе, Мандельштаме и Николеве, смакуя их строки и житейские обстоятельства, которые тоже часть их текстов и вообще жизни, жизнеустройства поэтов с тонкой фарфоровой оболочкой сердца.

Мне было не по себе, подташнивало от его намёков и желания, его неуёмной страсти покорить, снизойти, обласкать, притирая к простыне ершистые мои вихры.

Он был огонь, чуть пригасший в стареющем теле, но он был и моей виной. Его виной передо мной, что так коротко меня прихлебал к себе. И моей виной перед ним, да нет — перед самим собой, что дал себя закрючить, сцапать и слопать с косточкой, не возопив и не дрогнув, лишь распавшись в кашицу, побежавшую бредом по пищеводу мира, жизни, слов, словесности…

Весной 1996 года наша группа «Зангези» записывала первый альбом. Ваня Гусь тянул со сроками, копался, доделывал, переделывал…

В моём классе учился Вовка Фефелов, ребята во дворе прозвали его Пенкер. Он, как и я, слушал «Алису», носил футболку с Кинчевым и сам поигрывал на гитаре. Гусь смеялся над его блатной манерой игры, у самого-то за плечами была музыкалка…

Я отдал новые тексты Пенкеру и попросил сочинить музыку. Вовка быстро что-то налабал. Мы засели за старенький советский магнитофончик с микрофоном. Записали его и мои песни, назвали наш проект «Мать твою Зангези» и пригласили всех, кого знали, на концерт на заброшенной стройке на улице Руднева.

Пришли компания укурков, моя тусовка и пара человек из класса. Была и моя девушка Лена с чёрным карликовым пуделем.

Мы забомбили нашу программу. На словах «Мёртвый котёнок в мусорном ведре…» из песни Пенкера Веталь Егоров начал корчиться то ли от смеха, то ли от слёз. «Его убили и похоронили тут», — пел Пенкер.

Подошёл Гусь. Мы спели второй раз наш суперхит «Апофеоз войны» на мои слова.

После концерта я пошёл отлить за кирпичную стенку. Оказывается, я был не один такой умный, и сразу вляпался в чьё-то дерьмо. Так на моих «гадах», как называли тогда берцы, отпечаталось то, чем всё это, в общем-то, и было.

Гусь был в бешенстве и устроил мне разнос. Сказал, выбирай: или Пенкер, или «Зангези». Заставил меня подписать письменное свидетельство преданности одному композитору.

Всех своих женщин я любил отчаянно. И Лену, и Веронику, и особенно Марусю, на которой чуть не женился. Потом, после того как Маруся ушла от меня в 2003 году, я три года ходил как подкошенный, снились тяжёлые нежные сны, полные боли и обиды, — мучился, тосковал.

После Маруси у меня не было отношений с женщиной тринадцать лет. За это время я почти разучился заниматься сексом, хотя в молодости был полон тестостероном, как улей пчёлами.

Сейчас я встретил человека удивительного, мудрого и страстного, щедрого, сильного и хрупкого одновременно. Сочетание силы и уязвимости очень подошли к моей «гомоэротической» сексуальности, напористой, но тонкой и волнительной, как провод под слабым током. Бьётся, бьётся сердечко!

Лена скорее принимала мою любовь, была внешне холодна и рассудительна, но на словах тоже горела и билась.

Вероника любила меня как собака, преданно и отчаянно, как и я. Но за три с половиной года я охладел и мне стало тесно.

В Марусю я окунулся как в омут, она обаяла меня своей нежной, ранимой душой, своим наивным умом, и только её капризы доставляли мне некоторое беспокойство. Приходилось лавировать.

Она сама ушла от меня, сочтя мою мягкотелость не соответствующей её образу смелого мужчины. Ей нравился актёр Жерар Депардье. Я же был эфеб, актёр балета, а не смачной комедии. Ей необходима была некая суровость, присущая эпическому, а не лирическому герою.

Сейчас у меня есть Сима. Она явилась неожиданно. Я почти отчаялся кого-то встретить. Болезнь скрутила меня в одинокий узел, связанный из пыли и боли.

Сима стала для меня отдохновением. Я написал «райскую» книгу стихов. И оставил это занятие навсегда. Что может следовать за ощущением рая? Тем более если это рай разделённых чувств. Чувств от слова «чувственность», чувств столь же нежных, сколь бесконечных. Я её очень люблю и не представляю, зачем и почему мы не сможем быть вместе. Пусть будет так!

Моя подруга Таня, о которой я рассказывал, считает, что я заболел от одиночества. Это так. И ещё я не вынес предательства. Сначала Маруся, потом Гусь ушли из моей жизни — и оборвалось что-то. А потом глобальное, чрезвычайное предательство Миши К. Он вдохнул в меня огонь, а потом, когда уходил, просто плюнул на фитилёк, и я погас на долгие годы.

Я не знаю, что внутри заставляет меня возрождаться вновь и вновь и идти дальше. Но болезнь я победил.

Не хочу говорить напыщенно и защищать концепцию «Соберись, тряпка!», которую я ненавижу как человек и не разделяю как психолог.

Обстоятельства часто суровее любой железобетонной воли. А ещё люди очень разные, и капиталистический паттерн успеха во имя успеха не всеми принимается, и тем более это не заповедь от сотворения, не требующая пересмотра и дополнения.

Как Христос для Моисея, есть милосердие и любовь для каждого живущего. Помнить про то, что каждый камушек у дороги кому-то нужен. Это мысль из фильма «Дорога» Федерико Феллини.

Это не значит, что надо сидеть и ждать манны небесной. Но есть периоды стагнации, когда не наложить на себя руки — уже дело. Иногда терпеть, потом врачевать, верить, бояться, пробовать, вновь любить и надеяться… Этому меня научили Леонид Яковлевич, Таня, даже Миша и, особенно — Сима.

Пить и курить я начал в десятом классе. Карманных денег хватало и на кассеты с музыкой, и на пиво. По пятницам перед дискотекой мы пили водку или вино. Я предпочитал вино или портвейн, дешёвый, «палёный», как тогда говорили. Другого вина в ларьках не продавали. В девяностые сигареты и пиво отпускали даже детям, никто не смотрел паспорт.

Дискотеки кончились вместе со школой, и мы с Гусём стали выпивать дома. Поводом были репетиции. Тогда наша семья переехала с улицы Художников в Приморский район, на улицу Афонская, 14. Там было тихо. Из окна — почти сельский вид на «железку» и зону отчуждения, застроенную частными домиками.

Я никогда не мог выпить больше двухсот-трехсот грамм водки. Ваня мог пить бутылку за бутылкой. Это было гибельно для него. Они с Вероникой, которая присоединилась к нашей компании, когда я поступил в институт, пили больше и стали запойными. Я вроде бы не сильно «подсел» на алкоголь и сейчас не страдаю от этой привычки. У них ситуация сложнее. Леонид Яковлевич объяснял мне, что степень алкоголизации определяется не частотой приёма, а степенью воздействия алкоголя на организм. У Вероники со временем началась настоящая «белочка», Ваня отключался от реальности: обычно замкнутый и сердитый, менялся до неузнаваемости, становился активным и добродушным — море по колено!

Водки было выпито немало. Пели песни Высоцкого и Чистякова, летом ходили ночью купаться в Озерки, до которых было рукой подать. Танцевали на столах, смотрели фильм «Мама, не горюй», который выучили наизусть. «Сядешь вдвоём-втроём. Разложишь всё аккуратно так, без базаров без всяких…»

Жизнь словно бы замерла, зависла, как в Обломовке Гончарова. Институт, книги, Высоцкий и водка, позже — виски или коньяк.

Я почти не рос, только учился и вроде как набирал некий багаж, без которого следующий шаг невозможен, без которого — только остаться гопником. А хотелось быть поэтом, не человеком из Выборгского района, а сыном архитектора, наследником Хлебникова и Мандельштама, человеком с Петроградской стороны… «Для того ли разночинцы // Рассохлые топтали сапоги», — писал Мандельштам о своём статусе.

Моё знакомство с книгами началось с двух моих бабушек. Первая, Анна Дмитриевна, читала нам на ночь. Я любил стихи Заходера и жуткие истории вроде «Большого Тылля» по эстонскому эпосу или «Холодного сердца» Вильгельма Гауфа.

Вторая, Вера Ивановна, учитель русского, читала нам отрывки из классики про Плюшкина, двух генералов и прочее. Сильное впечатление на меня произвела «Ночевала тучка золотая» Приставкина, бабушка не смогла дочитать нам эту журнальную публикацию до конца — слишком жуткий в повести финал.

Она же пыталась меня перевести на самообслуживание, вручив мне «Приключения Оливера Твиста». Более гадкой и скучной книги я до сих пор не знаю.

Несмотря на то, что вместо стен в нашей маленькой квартирке на проспекте Художников были книги, я до очень позднего возраста сам не читал. Первой книжкой, которая меня заинтересовала, была светлая сказка Носова «Незнайка в Солнечном городе». Она и определила мой горизонт ожиданий в любом деле. Я всегда жду солнца.

В старших классах школы я вовсю читал Достоевского, Булгакова, Хлебникова, Хармса, Ницше и Фрейда. Любил стихи Маяковского, знал «Облако в штанах» наизусть. Мы с Гусём, ложась спать после попойки, всегда открывали первый том собрания сочинений и читали. «Идите и гладьте — гладьте сухих и чёрных кошек!..»

Я завёл чёрного кота и назвал его Бегемот.

В институте я, конечно, не мог прочесть всё, что мы проходили и обсуждали. Но, напав на интересную тему, я читал сверх программы и слыл за эрудита. Читал первые переводы французской философии: Мишель Фуко, Деррида, Бодрийяр. Михаил Бахтин, Ольга Михайловна Фрейденберг, Лотман, Лихачёв, Гуссерль вперемешку с Бердяевым. Компот Компотыч.

Я много узнал. И чем больше я читал и понимал, тем бездна человеческого знания и опыта всё больше открывала свои глубины, которые не осилить и за десять жизней.

Я до сих пор не прочёл «Дона Кихота» и «Улисса», за которые брался несколько раз. Но всё же я знаю и понимаю больше рядового выпускника филфака, и вообще — я молодец!

Я читаю медленно. Очень медленно. Своя мысль, свой образ, своё какое-то воспоминание рождается по ходу движения теста, где-то между строк, и фантазия уносит меня иногда так далеко, что приходится возвращаться и перечитывать абзац или целую страницу, прикрепляя себя к чужому потоку.

Я этого не стыжусь. У каждого свои ритм жизни и действия. Есть «начётчики», которые перевернули тонны книг, но так и не научились самостоятельно мыслить, говорить, писать. Я пишу, читая. По ходу движения к финалу книги, будь то монография или роман, я уже сочинил на него рецензию, уже придумал кусок научного текста или хотя бы заглавие, уже ответил стихотворением или просто насладился до приятной сладости во рту этими буквами, которые для меня — самый крутой кайф, лучше всякой водки. Секс и книги — вот то, что меня всегда интересовало в жизни.

Впервые я обратился к психологу в 2003 году. Я тогда был с Марусей, и это была знакомая её семьи.

Мне было трудно закончить институт, я очень переживал из-за госэкзаменов по русскому и литературе. Дело в том, что в 1999 году я взял «академку», потом вернулся в институт через год, проучился семестр и опять ушёл на год.

За это потерянное время я разучился толком учиться, стал много пропускать, да и сам факультет к тому времени захирел окончательно, осталось лишь два-три интересных преподавателя.

Короче, я обратился к психологу. Метод её был прост. Она засыпала. Чуть ли не до храпа. Я останавливал рассказ и спрашивал: «Вы меня слушаете?» Она кивала и мы продолжали.

Не знаю, какой должен был быть эффект, но госы я сдал.

Потом, примерно через год, мой учитель вокала Анатолий Константинович сказал мне, что раскоординация слуха и голоса — проблема скорее психологическая. Что я могу брать ноты и петь чисто, просто я волнуюсь.

Тогда я обратился к Анне Иосифовне Константиновой, которая была юнгианским аналитиком и работала исключительно со снами. Я приносил записи снов, и мы их разбирали. Это было больше чем круто. Моя фантазия стала гибче и быстрее. Я щёлкал образы, как семечки на завалинке.

Через несколько месяцев я начал писать, писать много, горячо, яростно. Это были эсхатологические поэмы, поэмы о Блоке и Пиросмани, сексе и белых водолазках.

Одно в Анне Иосифовне меня смущало, и я не мог быть достаточно откровенным. Она совершенно не хотела говорить о жизни тела, о сексе и мастурбации, гомоэротизме и образе себя как объекта желания и аутоэротизма.

Фрейд! Это было моё спасение всегда, начиная с газеты Speed-info и популярной передачи «Спросите у доктора Щеглова», заканчивая тем, что в итоге я поступил в Институт психоанализа, когда окончательно запутался в лабиринте тела и духа.

Когда-то Анна П., мой психоаналитик в 2015-16 годах, спросила, за что же всё-таки я люблю Фрейда?

— Как за что? У меня всё по Фрейду, я полностью разделяю его теории и взгляд на природу человека… Сексуальная этиология неврозов и психозов, стадии развития психики, Эдипов комплекс, свободные ассоциации, сопротивление, перенос, и так далее, и так далее.

Аня не разделяла моего энтузиазма. Я и сам теперь тяготею к Юнгу и считаю, что психическое должно обязательно описываться эзотерически, с добавлением мифологии и религии.

Этому меня научила Сима. Когда мы познакомились, я был поражён, насколько цельными и связными предстают она и её мир: всё имеет смысл и связано между собой…

Неожиданно я узнал, что Сима — гадалка, хотя она и не любит это слово.

Она классно читает карты Таро и спрашивает советы рун.

Я сразу заинтересовался этим, и, когда начал читать лучшую, на Симин взгляд, книгу о рунах минского астропсихолога Константина Сельчёнка, был поражён цельности и стройности его мыслей.

Оказывается, чтобы жить, одной этиологии неврозов не достаточно. Нужно каждую чашку кофе учесть и вписать в большой алхимический круг идей и поступков, с помощью которого можно взглянуть на себя как на субъект Судьбы, которую можно не просто понять, но и выстроить по кирпичикам.

Моя руна — Альгиз, выглядит как перевёрнутый пацифик. Это человек молящийся, когда руки подняты к небу и открыты для новой правды, разговора и ожидания. Это человек-связь, поскольку его корни на земле, а взгляд — наверх, в Вышнее и непостижное. Ведь ощущение рая недоступно нам в опыте. Это мысль Юнга. Поэтому Дант и не построил рай, потому что это ощущение — только прикосновение, дуновение ветерка, не более. Зато ад дан нам на земле в полной мере. Мы очень хорошо знаем, что такое зло и боль.

Есть очень занятный лингвистический факт. Ряды синонимов, обозначающих негативные явления и эмоции, очень длинные. Тогда как ряды, положительно характеризующие человека или процесс, короткие. Это говорит о том, что мы очень хорошо знаем, чего нельзя делать, что такое табу. А вот как правильно, никто не знает, и многие зачастую даже не задумывается о том, как, по выражению Солженицына, «жить не по лжи».

Я стал задумываться. Да, в сущности, всегда думал только об этом.

Почему-то эти два понятия идут парой.

Ждать можно с любопытством, например любимую женщину с работы. С не-терпением. Ждать можно с волнением и азартом. Так ждут дня рождения. Ждать можно с трепетом и грустью. Так ждут болезни и смерти.

Но для меня это всегда связано с необходимостью терпеть. Терпеть медленное движение пустого времени. Его, конечно, можно заполнить. Например, пописать, когда очень хочется. И всё пройдёт. Но смысл мазохистского терпения — в самом терпении и сладковатой боли. Вот мне, такому хорошему, плохо… и это должно быть так, и надо терпеть.

Ждать оказывается мукой терпения. Терпишь работу, терпишь пыль, терпишь плохое настроение. Даже отходя ко сну — терпишь. Потому что просто лечь спать уже не интересно. Надо сначала потерпеть. Потому что отдых и вообще всё хорошее — это награда за тщательное и долгое терпение.

Пока я писал эту книгу, жизнь начала стремительно разворачиваться.

Прежде всего, я нашёл работу. В чайном магазине рядом с домом.

Дело в том, что там работает администратором моя давняя знакомая, выпускница московского Литературного института Люда М.

Мы как-то списались в Сети и она пригласила в магазин попить чаю. Я стал ходить туда иногда, познакомился с другими сотрудниками, даже сдружился. Так полгода я ходил-ходил и вдруг предложил себя Люде в качестве продавца. Она не отказала.

За свою жизнь я перепробовал полтора десятка различных работ. После школы месяц работал на стройке разнорабочим, мешал цемент. Малярша как-то говорит:

— Что это за имя у тебя такое позорное — Петя?

— Так родители назвали…

Потом я работал продавцом книг в магазине «Паганель», на книжной ярмарке в Доме культуры им. Крупской, «Крупе». Перепродавал старые книги. «Нас называют „барыгами“», — говорил мне наставник Виктор, которого я прозвал Дядюшка Римус за его талант рассказчика. Он очень здорово разбирался в книгах и говорил о них массу интересного.

Потом, когда я закончил институт, пошёл на курсы флористики «Николь». Преподавал Стас Зубов, очень обаятельный, солнечный человек. Но с работы в цветочном бутике довольно скоро ушёл, коллектив меня не принял. «Он не флорист», — сказали девушки.

Работал в чайном магазине «Море чая» на улице Ефимова, тогда это была ещё не сеть, а один магазин с залом для церемоний. Там тоже не ужился с коллективом.

Организовывал литературные вечера в Музее Набокова на Большой Морской улице в его фамильном особняке. Там я работал за идею, бесплатно.

В 2006 году, после знакомства с Мишей, изрядно устав от его и маминых наставлений, решил осуществить подростковую фантазию, и поступил в «Пирожок», колледж питания. Пошёл работать в «Евразию» у станции метро «Горьковская». Потом сменил место, перешёл во французский ресторан, где опять не ужился с коллективом. Хозяйка холодного цеха называла меня голубчиком и была вечно недовольна моей работой.

Работал в психологическом центре, возил деньги из точки А в точку Б, раздавал листовки, редактировал художественную прозу, играл в «Эволюцию» в антикафе… Всего и не упомнишь.

Нигде я подолгу не задерживался, нигде не приживался.

Когда же это кончится и я успокоюсь? Надеюсь, скоро. Надо зарабатывать на жизнь. До сих пор меня содержала мама, потом, когда силы её иссякли, я сдал комнату в своей трёхкомнатной квартире, которую тоже купила мама. Потом вторую. Сейчас сдаю две и на это живу. Ещё пенсия по инвалидности. Но, если я хочу быть с Симой, надо как-то меняться и «вставать с колен», как предписано нашей Родине.

У меня синдром неудачника. Каждый раз работа оказывается не тем, что могло бы удовлетворить графа де Ля Фер. А время идёт, мне уже тридцать восемь. А я до сих пор как оторванный ломоть. Бездельником хорошо быть, когда тебе двадцать лет, где-нибудь в начале восьмидесятых, как Гребенщиков или Виктор Цой. А взрослые люди в условиях недоразвитого капитализма должны бороться. Это то, что навязывает жизнь.

Борьба с энтропией — вот что я пытаюсь в себе культивировать. Каждый день, каждый час ставит новые задачи. От «успеть на метро» до «написать книгу». Вот кот заболел чумкой — две недели ежедневных походов к врачу. Клиника работает круглосуточно, но сутки тоже не резиновые. Хорошо, что работа в чайном магазине должна начаться только через месяц. Будет возможность совместить ее и со стажировками, и с учёбой, и с личной жизнью…

Бороться тяжело, надо постоянно быть на подхвате у Судьбы, которая тебя испытывает. Она же, Судьба, тебя кормит и лечит, ведёт и обламывает, снова лечит и снова кормит мыслью и чувствами, не похожими на то, что было вчера. Каждый новый день я ощущаю что-то новое. Жизнь — это не навязчивое сновидение, которое может повторяться из раза в раз. Она текуча, как у Гераклита. Нельзя её оформить, понять, приручить. Ей можно только доверять. Это как вера в Бога, сумбурная, абсурдная, детская, нелепая, всепронизывающая и спасающая в самый отчаянный момент…

Отчаяние — это то, на чём держится моё поэтическое творчество. Ещё — восторг. Восторг перед бытием, его золотой короной. И отчаяние от грязи и одиночества ада, которым бывает жизнь. Даже просто вечер без дела в одинокой квартире может быть до дрожи болезненным и привести к самоубийству. Если бы у меня был пистолет, я бы давно это сделал. Быстро и просто. Верёвка и бритва — не моё.

Это и есть мой диагноз. Маниакальная фаза восторга сменяется депрессивной фазой отчаяния, когда, кажется, уже ничто не может порадовать и вывести из тревожного оцепенения.

Но всегда есть надежда. Надежда в моём случае прочнее веры. Потому что вера теряется, замалчивается и исчезает, подрывается не-красотой мира, болью и безнадёгой.

А надежда — она как свет в конце тоннеля, который видят те, кто пережил клиническую смерть. Я на каком-то даже не чувственном, а скорее умозрительном философском уровне всегда вижу и жду этот свет. Это подлинное переживание рая, который дан человеку лишь в отголоске.

Тревога — это океан. Я как кит — пропускаю её через себя, и она оставляет во мне свой планктон.

Раньше, когда я не был болен и не принимал нейролептики, я чувствовал разные состояния. Это были обычная человеческая грусть, печаль, лёгкий страх, страх смерти и прочее. Теперь, после глобального всепоражающего испуга, я стал заикаться…

Только моё заикание работает не как затор, когда тормозит вагон — пык-пык, тыр-тыр. А оно как ровная волна, косая волна, какой-то наплыв, и я тону в ней, ощущая мерную дрожь и жжение в мышцах.

«Страх управляет моими делами», — написал я как-то. И действительно, я как затравленный кот с выпученными глазами: только завижу что-то раздражающее (это может быть просто вечерняя темнота) — и сразу в куст!

Мне очень тяжело с этим что-то сделать. Я привык к этому состоянию, как к ровному фону, как к работающему радио, которое иногда погромче, иногда потише, но выключить которое получается только в редкие моменты гармонизации или маниакального восторга, о котором я говорил.

Поэтому я ощущаю жизнь, как страдание. Для Шакьямуни это была одна из благородных истин, понимание которой предшествует озарению и долгому пути просветления.

Раз уж я заговорил о страхе, попробую сразу описать сопутствующие ему явления. Это — стыд и чувство вины. Они взаимно друг друга обуславливают и составляют бесконечный треугольник.

Стыд возникает у человека, когда на него с неодобрением смотрят или дают пинка. Это может быть взгляд другого человека или внутренняя инкорпорированная в психику инстанция Другого, Бог или строгий родитель.

Психоаналитик Жак Лакан писал о том, что мы начинаем осознавать себя как что-то целое и отдельное, только когда в первый раз видим своё отражение в зеркале и понимаем, что вот этот образ — это человек, и этот человек, скорее всего, я сам. Я — человек, такой же, как мама, которая держит меня на руках. Через образ Другого мы постигаем себя.

Стыд — это оценка. Это двойка по поведению. Когда бьют — стыдно, что ты слабый. Когда смотрят на тебя голого, стыдно, что ты беззащитный. Когда тебя наказывают — стыдно, что ты «плохой».

И вот тут мы можем начать говорить о чувстве вины. Потому что это чувство — это внутренний цензор, который поставил тебе «неуд». Происходит это тогда, когда мы соглашаемся с училкой-миром, который нас уже не трогает, но мы точно знаем, что мама или папа косо бы на нас посмотрели, что ребята во дворе наваляли бы, а Бог, милосердный, но иногда жестокий, назвал бы нас грешником и заставил бы каяться и бить челом.

И страх или тревога — это реакция на двойку по поведению, когда ты сам поставил её себе, руководствуясь чувством вины, и начинаешь беспокоиться о том, не придёт ли наказание.

Наказания можно избежать, искреннее раскаявшись и как-нибудь задобрив божество. Это опять чувство вины, которое льёт воду на самоё себя, раздуваясь и шелестя лопастями. Потому что наличие наказания, в данном случае самонаказания в виде аутоагрессии, уже и есть необходимое покаяние, жертва Справедливости, понятой правильно или неправильно.

Однажды в девятом классе меня оттаскал за волосы гопник Чайкин, по которому плакал приёмник-распределитель. А я отращивал волосы, увлёкшись чтением журнала «Забриски Rider», посвящённого хиппи.

Я стал жутко бояться гоп-компаний, которые бродили и сосредотачивались на детских площадках в наших просторных дворах.

Ещё я боялся армии и тюрьмы. Потому что там творились «беспредел» и «дедовщина», которые были окрашены в голубые тона. Страх быть «опущенным» превосходил все прочие страхи, даже страх физической боли.

Боль — ерунда. Гораздо страшнее, когда ты теряешь чувство собственного достоинства и становишься жалким существом, над которым поиздевались и надругались сильные и наглые.

Поэтому я стал трепетным, а чуть позже наглым провокатором, который надел футболку «Алиса» для того, чтобы его не трогали. Для того, во-первых, чтобы стать с её помощью сильнее, как бы имитируя брутальность. И, во-вторых, эта имитация давала определённый статус, роль в подростковом обществе. Если ты не просто «слабак» и «ботаник», а крутой парень с ирокезом, который вписывается в картину мира тогдашней молодёжи как, прежде всего, ПОНЯТНАЯ единица, — ты можешь выжить и приспособиться даже в полублатном мире местной гопоты.

У Варлама Шаламова есть рассказ «Заклинатель змей». Там про то, как политический заключённый, интеллигент, приспосабливается к жизни в тюрьме, где заправляют блатные. Он рассказывает им истории, перекладывает романы Гюго и прочее. На «фене» это называется «тискать рóманы». Змеи принимают его как ценное существо, которое приносит им удовольствие, пользу, — и не трогают его, даже привечают, подкармливают.

Так и я. Если мир суров и несправедлив, я буду в нём полулегальным не «фриком», но неким проводником из-за кордона культуры. Кем-то, кто может «достать дурь», дилером музыки и литературы. Поржут и отпустят.

Дело в том, что я мизантроп. Горько в этом сознаваться, но это так, и ничего с этим не поделаешь.

Я люблю своих близких, родителей, женщину, с которой живу… очень люблю, до глубокого взаимного проникновения, до самого донышка. Любою своих друзей, Таню, Олю, Андрея, Лену… Очень ценю, ухаживаю за ними, тщательно подбираю темы для бесед, звоню, назначаю свидания. Мы беседуем обо всём на свете, у меня практически нет от них секретов. Эти беседы могут быть психологически-философскими, политическими, бытовыми, просто душевными, в общем, насыщенными и оставляющими твёрдый глубокий след в сознании и сердце на день, на неделю, на всю жизнь.

Не все люди умеют дружить. У Симы, например, нет друзей в моём понимании — друзей, с которыми ты постоянно на связи, с которыми надо обязательно обсудить текущие дела и проблемы, радости, достижения, просто состояния, которые переживаешь.

Я не могу без своих друзей. Они для меня — прочный панцирь, защита от любых бед и катастроф, которыми богата жизнь. Друзья меняются. Редко, но меняются. Иногда сойдёшься с человеком, прильнёшь к нему, а он оказывается лишним, не понимающим, с какой-нибудь чертой, которая для тебя оказывается непереносимой. Расстаёшься и знакомишься с другими, которые уже входят в сердце, как пазл в пазл.

Не всегда я был окружён друзьями. Долгое время у меня был один друг — Ваня, потом Миша…

Теперь у меня несколько друзей. Я догадываюсь, почему это так.

Во-первых, когда вкладываешься полностью, без остатка в отношения с одним человеком, а он внезапно меняется или просто уходит, предаёт и плюёт туда, где была ваша дружба… Это очень тяжело, непереносимо. Образуется вакуум, который психологи называют пустотой. Интроецированный объект потерян, и в душе вместо его образа рана и кровь.

Я больше этого не допускаю. У меня всегда есть мой панцирь, мой ближний круг, я в нём как в огне, неопаляемый, в центре удовольствия и бытия. Бытия-с-другими, с людьми, в общем-то.

Но вернёмся к теме. Я не люблю чужих людей. Как маленький мальчик прячется за маму, я прячусь в ближний круг.

Идут гопники и матерятся, харкаются, даже просто разговаривают на своём волапюке, смеются и трогают друг друга, часто пьяные, с подвёрнутыми краями джинсов, в «модных» кроссовках с Апрашки… В общем, я негодую. Я готов их взорвать, растерзать, прикончить. Это боль мира и непонимания, это «страшный оскал жизни», как говорила Ольга Владимировна, доцент кафедры русской литературы в институте Герцена.

И весь чуждый мне мир я воспринимаю через эти очки, через мутное стекло хамства и грязного пивного пьянства.

Мир для меня — враг. Я в этом смысле гностик, то есть тот, кто не верит в доброго Бога. Бог со всех сторон окружён дьяволом. Дьявол — вот вещество вселенной. А наш хрупкий мир — это создание не такого уж мудрого и непогрешимого демиурга. «Я его слепила из того, что было…»

И этот мир шаток, он с неполнотой, червоточиной, он подвержен энтропии. «Я распадаюсь каждый день…» — писал я в стихотворении.

Вот этих людей, из которых состоит Творение, я не люблю и не принимаю. Поэтому я не уживаюсь в коллективах, поэтому у меня до сих пор не было анализантов.

Я боюсь их, они мне мешают, они — толпа, гумус, чёрный мир.

Это, конечно, не доблесть. Я прекрасно понимаю, отдаю себе отчёт в том, что мир передо мной ни в чём не виноват, что он не злой и не добрый сам по себе, а только в моём восприятии. Он просто есть. Но я его боюсь, не принимаю. Он меня кастрирует, лишает права голоса, вообще права жить на свете.

Мне нет места под солнцем, которое создано для здоровых и не-поэтов. Для обывателей и гопоты, для радостных и скучных, довольных, мало знающих и покорных.

Я богоотступник, богоборец. Меня, как Иакова в ветхозаветном мифе, закрутил ураган, я в нём борюсь с Ягве, всесильным Пантократором, который побеждает без убедительности. Я не верю в его победу. Он всё врёт. Он большой и сильный, поэтому может победить. Но я, маленький и жалкий, становясь его рабом, всё ещё ропщу, всё ещё надеюсь на восстание, бунт, революцию.

Революции не будет, либо на смену ей придёт контрреволюция, образуется новая элита, по отношению к которой я опять окажусь «одуваном».

Но надежда, надежда на справедливость, всегда жива во мне. Наверное, я назову это ощущение своей интуицией. Моя интуиция либо глупая, потому что верит в победу добра, то есть меня самого, либо она ведёт Петю очень кривой и креативной, не похожей ни на что дорогой. Пусть я упаду, пропаду, но я буду идти этим путём. Путём, ведущим к свету в конце тоннеля, который видят те, кто вышел из тела, а значит, и из тёмного гностического мира дьявола.

В 1998 году я познакомился с Людмилой Борисовной Мамцовой и привязался к ней. Она вела у нас семинары по классической русской поэзии: Жуковский, Баратынский, Батюшков, Грибоедов…

Она была самым классным преподавателем из всех, у кого мне довелось учиться. Обычно студенты ленивы и необязательны, особенно это стало заметно в девяностые годы, когда всё рушилось и переиначивалось. Я часто не читал статьи, которые задавались к семинарам. Но, как оказалось, это высшее благо для учебного процесса — взять, прочитать стихотворение Баратынского и сразу приступить к его обсуждению. Спорить с пеной у рта с одногрупниками, отвечать на вопросы Людмилы Борисовны, которой действительно интересно, что ты скажешь.

Весь секрет заключался в том, что Л. Б. не заставляла нас думать как авторы непрочитанных статей или как она сама. Она позволяла нам самостоятельно переживать и понимать текст. Живое общение вокруг чужих слов становилось настоящим взрослением нас как читателей. Ни у кого мы не могли бы научиться самостоятельности и оригинальности, если бы не эти семинары.

Но случилась катастрофа. На третьем курсе Людмила Борисовна передала эстафету Ольге Владимировне Е. Это стало самым серьёзным эмоциональным и интеллектуальным потрясением, которое я пережил в стенах герценовского института.

Ольга Владимировна была полной противоположностью Л. Б. Она чётко знала, КАК НАДО думать. И мы для неё были мясом, пластилином, из которого она должна была вылепить специалистов. «Студент нынче пошёл не тот!» — сетовала она.

О. В. не давала говорить просто то, что думаешь и хочешь сказать. Она требовала ответов на ЕЁ вопросы. Мне же они казались не теми вопросами, которые стоит задавать. Я сначала сопротивлялся, пытался брать слово, говорить, спорить. Но я проиграл. Она со своим авторитетом преподавателя и опытом читателя-филолога давила меня, жалкого студента, осмелившегося посягать на самостоятельность.

В конце концов я взял академический отпуск.

Много лет спустя, когда Леонид Яковлевич, мой аналитик, направил меня в психодинамическую группу, я понял, что О. В. — это цветочки.

Ольга Юрьевна Т., психотерапевт, которая вела эту группу, оказалась фюрером в юбке. Она не давала говорить, ругаться, агрессировать, фантазировать, критиковать. Даже нет, не совсем так. Она давала всё это делать, но по команде. Как с собакой, которой дают право полаять только на короткий срок по команде «голос».

Она не просто позволяла сказать «гав», она провоцировала ситуацию, когда ты наливаешься гневом и болью и ничего, кроме «гав», уже не хочешь.

Группа охотно ей подчинялась. В нашей, по выражению режиссёра Алексея Германа, «изнасилованной» стране люди привыкли и даже получают удовольствие от строевой системы обучения. Начиная с детского сада нас приучают к двум вещам: кнут и пряник. «Я — начальник, ты — дурак». Кто занял место повыше на социальной лестнице, тот имеет право казнить и миловать. Как в сказке Маршака «Двенадцать месяцев», где капризная принцесса, во фразе «Казнить нельзя помиловать» ставит запятую как ей хочется, руководствуясь только собственной невежественностью и хамством. Плата за это — чужая судьба, поломанная и принесённая в жертву ложно понятому Порядку.

Лаять я не научился. Только терпел, сжав зубы.

Как и в первом случае, я надеялся что-то про себя объяснить, просил помощи и понимания… Но встретил только контроль и дежурные слова поддержки, которые были фальшивыми, как и вся подлая натура Ольги Юрьевны, наполненной агрессией и злобой на всех, кто живёт не так, как она бы хотела в своих садистических снах и практиках.

В детстве, во второй половине восьмидесятых, когда ещё работали советские институции и не совсем разрушился привычный для всех уклад жизни, мы с бабушкой Аней и братом Вовой каждый год на месяц или два ездили в пионерский лагерь «Космос» под Ленинградом, у деревни Цвелодубово.

Мы категорически отказывались жить с пионерами в отряде и жили при бабушке, которая работала сначала на кухне поваром, а потом санитаркой в изоляторе. Помню, во время санобработки пионерские головы с мешками на голове — вшей травили бензином.

Там я колол дрова для кухни и бани, собирал грибы, таскал картошку с кухни или с колхозного поля и запекал её в золе на костре, смотрел «Трёх мушкетёров», купался в озере и вообще вёл жизнь советского ребёнка и почти дачника. Но главное!

Я жил не в отряде.

Это был опыт свободы и отчуждения. Свобода — хорошо, но если она вписывается в общепринятые нормы жительства среди людей, таких же или почти таких же, как ты, свободных и независимых, с правами и мечтами, с обязанностями, радостями, чем-то общим…

Среди людей мы с братом не жили. Мы слонялись по лесу, воровали кегли в игровой комнате, которые переплавляли в медальоны: пластмасса при поджигании начинает плавиться и «капать». В алюминиевой ложке из столовой она застывает и приобретает красивый изумрудный или коричневый цвет. Собирали пуговицы — недалеко от лагеря, видимо, находился завод, на котором их делали. Мучили шмелей, привязывая их за нитку и заставляя, как собачек, прыгать и пастись по луговым цветам…

Другую часть лета, как правило, мы сначала вместе с братом, позже по очереди, гостили у бабушки Веры в городе Гродно, на границе Белоруссии и Польши.

Там замечательная природа, красивая тонкая река, поросшая длинными водорослями, как в «Солярисе» Тарковского. На дне реки камешки, которые приятно массируют стопу. Дача родителей тёти Лены, двоюродные брат Ваня и сестра Маша…

В лагере и в Гродно прошли лучшие дни моего детства, которые навсегда врезались в память и сердце. Чистая речка Лососянка в Гродно и природа Карельского перешейка, где находился лагерь, — вот, что я люблю и где могу отдохнуть и теперь, вспоминая, радуясь нетёплому петроградскому небу над сосняком, мхам и листьям, грибам и лесным птицам.

Рай для меня — это быть ребёнком, уже тронутым тлетворным тестостероном, но ещё ярким. Яркость в восторге от водицы, землицы, зелёного гороха на плетне братниной дачи. Беседы с приёмщиком вторсырья дядей Феликсом в его будке на улице Соломовой. Рассказы бабушки о довоенном детстве в белорусской деревне. Колун истопника лагерной бани, который старый весёлый бородач доверял мальцам. Долгие походы за грибами, черничный пирог, дополнительная порция из столовой…

Наверное, так у большинства. Детство, какое бы убогое оно ни было, а у нас было яркое детство, всегда искрится позади, готовое, как материнская утроба, принять и полюбить нас до поглощения, полного растворения не в пустоте и темноте, а в свете и тепле, в том блаженном покое, который возможен только ДО. До жизни как таковой.

К сожалению, я не могу рассказать ВСЁ. Во-первых, потому что боюсь обидеть людей, которые могут прочитать эту книгу. Во-вторых, есть вещи, уместные только в постели или туалете, которые можно рассказать аналитику, да и то бледнея и стесняясь.

Вещество, из которого состоит большая литература, часто не давится. Это даже хорошо, потому что у меня в данный момент нет литературных амбиций. Я просто рассказываю свою жизнь подходящими словами, пусть просто, зато честно.

Мне всегда снились яркие сны, после которых часто просыпаешься, как говорится, «в холодном поту».

«Сны — королевская дорога в Бессознательное», — писал Фрейд. Я думаю, что во сне мы продолжаем жить. Или даже больше того, мы во сне проживаем ещё одну жизнь, со своей внутренней логикой и памятью. Часто во сне я вспоминаю места и ситуации, которые пришли из предыдущих снов, как бы продолжая с того места, в котором прервал сновидение.

Сон не просто рассказывает нам о событиях прошлого. Во сне мы мыслим и перебираем опыт, как бы расчищая то, что навалили в реальности. Он иначе структурирует события, воспоминания, образы, из которых состоит Бессознательное. А ведь Бессознательное — это не только то, что было. Это и то, что ВСЕГДА было, до памяти, и, возможно, до тела, до воплощения души.

Я родился с обвитием пуповины, весь синий. Чудом маме и врачам удалось спасти мою едва начавшуюся жизнь. Не знаю, что бы там сказал Отто Ранк, но травму я получил, едва вылупившись. И она, возможно, сказалась на всём, что со мной было и ещё произойдёт.

В детстве, лет в десять, я тонул в море. Папа работал воспитателем в пионерском лагере в Сухуми, и взял меня с собой отдыхать. Нас кормили гнилым мясом, которое я не мог есть. У меня начал болеть живот, я голодал. Из приятного помню только ботанический сад, чурчхелу на рынке и лимонад тархун в автоматах на берегу.

Я тонул на мелководье, меня тут же вытащили, но это был действительно страшный опыт потери контроля и удушья. Потом мне долго снилось, как я тону и вода заливает мне лёгкие.

Помню самый жуткий детский кошмар. Как будто я где-то в небе, холодно. И вдруг я начинаю падать. С огромной высоты на кровать, которая стоит на земле. В полёте я начинаю испытывать перегрузку, так, наверное, чувствуют себя космонавты на старте и при падении. И я задыхаюсь, покрываюсь дрожью и потом, бледнею, вообще распадаюсь и — кричу!

Снится всякое. Например, мне часто снится, что я попадаю в школу и начинаю там учиться, скрыв свой возраст и высшее образование. Как будто мне надо заново пройти в моей родной школе последние два года и получить ещё один аттестат. Снятся экзамены, про которые я забываю, к которым не готов и прочее.

Снятся лестницы, по которым невозможно подняться или спуститься, как будто они заканчиваются или обрушились, и я попадаю в бесконечный подъезд-лабиринт.

Часто снится мёртвая бабушка Аня. Как будто она не умерла, и готовит что-то на нашей маленькой кухне в квартире, где я вырос. Иногда она в гневе меня за что-то отчитывает, жалуется на меня маме, та тоже кричит…

Зачем снятся мёртвые? Это меня очень занимает. Мне очень нравится фильм Кристофера Нолана «Начало». Там группа взломщиков путешествует по чужим снам, пытаясь переделать память и душу богатого наследника. Думаю, что сон действительно многоэтажен. Есть поверхностный, не очень опасный уровень, а есть глубокий, где всё очень серьёзно. Мне часто снится сон во сне, как будто я просыпаюсь в своей комнате на проспекте Художников, встаю и что-то делаю, а потом понимаю, что ещё сплю и надо ещё раз проснуться.

Почему я так мало работал в своей жизни? Почему не научился зарабатывать, как все другие люди?

Ответ для меня примерно такой:

«Жалость к маленькому человеку».

Русская интеллигенция всегда болела «комплексом неполноценности» по отношению к… народу! Об этом главный политический документ русских — «Вехи» под редакцией Гершензона со статьёй Бердяева. Народ — он главный, он благий, как божество. А интеллигенция, народившаяся из «поповичей», неимущих дворян и прочих «разночинцев» — это прикормыш, который должен избыть своё чувство вины перед ним. За годы рабства и прочих несправедливостей. Он виновен как сын Адама, который когда-то ослушался демиурга. Виновен изначально, от грехопадения. И только жертва Иисуса способна вывести этот народец, русскую интеллигенцию, из мрака подземелья, шеола, еврейского ада, где томится студент Раскольников, убивший Акакия Акакиевича, первого страдальца и маленького человека, которого настолько жалко, что только кричи и плачь.

Русский интеллигент ненавидит приземистость Штольцев, деловых людей, у которых всё получается, кто успешен. Русский успех — всегда на крови бесприданниц. Если купец, так подлец и растлитель, как Паратов.

Деньги — грязь. Они — «нажива», полученная путём мошенничеств и притеснений ближнего, народа. Духовный человек, «рыцарь веры» (выражение Кьеркегора) должен жить бесплатно, при коммунизме. Он питается манной небесной, нектаром, как бедный еврей своей скрипкой, искусством, книгами, раздумьями, в грязи и непотребстве, но зато чистый от «чистогана» «загнивающего Запада», капиталистической приземлённости, понятой им как подлость и некая метафизическая неполноценность, чёрствость, неэмоциональный цинизм и вообще зло и грех.

«Художник должен быть бедным», — говорит русская поговорка. «Деньги — это бумага!» — поёт Лёня Фёдоров. Зато стихи и музыка — они из камня, монументального гранита, перед которым расступается пустыня, поглощающая цивилизации и народы, но оставляющая для Истории и потомков глиняные таблички из царской библиотеки.

Это всё — мифы русской и советской интеллигенции, забывающей о теле в угоду рацио, страдающего наивным и пошлым чувством вины, ложно понятого долга и призвания.

И жалость — она прежде всего к самому себе, потому что нет никакого «маленького человека», а есть этот убогий образ себя страдающего и побеждающего это страдание на другой сцене, в раю, в коммунистическом будущем или же в собственной фантазии, в голове, в уме, в размышлениях и самобичеваниях, непреложных и святых, как жизнь столпника.

Жалость и любопытство — это то, что губит в нас человека, человека, который мог бы стать другом Творению.

Жалость — это ложное принятие. Когда ты проявляешь интерес к чужой судьбе, но чувство это окрашено неким благотворительным цинизмом. Ты снисходишь до самого себя, до дружеского рукопожатия, необходимого страдающему. После чего возникает желание помыть руки, потому что немного замарался чужим горем.

Жалость унижает и тебя, и собеседника. Любой разговор не на равных — унижение собеседников, которые в таких отношениях лишены свободы.

Свобода — это уважение, это подлинное принятие и разговор на равных, без садо-мазо-паттернов, не изжитых русскими, всякими Достоевскими с их любовью к милосердию на крови Сонечки Мармеладовой, которая — добро, но ущербное добро, с грехом пополам. Её жалко, как жалко пёсика, подвернувшего лапку. В конце концов, это любование уродством и пошлостью, потому что неполноценное добро — это антикрасота, грязь бытия, выжимаемая из полной прекрасной жизни, в которой есть ВСЁ. Это «всё» красиво, потому что дело рук Творца, потому что оно — жизнь и многообразие, свобода наконец. А если изучать тени, то сам проваливаешься в шеол с трупами процентщиц и банькой с пауками.

Любопытство — ещё одна подлость, присущая каждому смертному. «Любопытной Варваре на базаре нос оторвали», — говорит народ. Именно любопытство связано с грехопадением как таковым. Адаму было любопытно съесть яблочко.

Бывает, что подростку любопытно «ширнуться чёрненьким».

Всем нам в детстве бывает любопытно разобрать старый приёмник или игрушку и посмотреть, как это работает. Мы не знаем деликатности и даём преждевременные интерпретации, мучимые жаждой познания. Жажда всё объяснить — это не то же самое, что понять и принять. Мы насилуем собеседника, который мог бы быть хорошим другом, если бы имел возможность скрыть что-то от нас, от прицела всеразрушающего разума с его любопытством. С его жаждой разобрать и вписать в привычный контекст, существующий научный или наукообразный дискурс.

Тайна — вот что движет любовью и верой. Тайна бытия, творения, любых наших отношений, привязанностей, страстей, поступков и — Судьбы.

Пока не прожил жизнь, будущее и целое как таковое не очевидно, его не видно, оно скрыто во мраке неизвестности. Не стоит разбирать и интерпретировать чужую судьбу, чужую жизнь, чужую территорию. Она должна быть девственна, в ней — тайна. Деликатность или, как говорят, толерантность — вот что свойственно свободной любви, свободному выбору и свободному разговору на равных.

Деликатность — не в отрицании смыслов, которые мы видим в облачном небе будущего. Смысл есть во всём. Но смысл — это оборотная сторона тайны.

Могу предложить маленькую теорию знака. В нём помимо означаемого понятия есть и пустая зона, лишённая очевидных значений. Есть ли разница между словами «бегемот» и «гиппопотам»? Это лингвистическая загадка. В каждом слове заложено расширение. Оно — зона свободных, пока неподконтрольных значений, маленькая пустота или тайна. Вот эта тайна — и есть живая жизнь, точка разрыва шаблонов, то, что Жак Лакан называл «реальным», разрывом сети означающих.

Подлинный интерес — это за-интересованность, захваченность объектом, другим, другом, собеседником. Его интерес здесь весит столько же, сколько и твой. Это отличается от неразумного любопытства прежде всего тем, что присутствует участие в чужой судьбе и ответственность за выбор слов, которые мы предлагаем со-беседнику в подлинном диалоге.

Это же и выбор. Выбор — он всегда отчасти этический, потому что чреват повреждением судьбы, своей или чужой. Выбор — это ответственность за сделанный шаг, поступок, в том числе интерпретацию и понимание чего-либо. Поэтому познание — благо, но может быть и ложью, если выбор средств и целей не сделан ответственно.

Любопытство — это жадность, заинтересованность — это скромность и гордость, это почти чувство, которое, как любовь, несёт благо и мир.

Познание — это передвижение от кочки к кочке по болоту невежества, которое — сплетня, где много информации, но мало ума и такта.

Я пишу эту книгу, пытаясь балансировать на грани разумной скромности и разумного от-кровения. Я открываю тайники, но не до конца, как советуют мне некоторые писатели, а как бы набрасываю на это откровение покров, прикрывающий гениталии. Это надо понимать не буквально, потому что нет никакой беды и греха в нашем теле, а метафорически. Есть разумная черта — деликатность, через которую, как через фильтр, надо пропустить всё, что накопилось.

Нельзя пытать несчастьем, даже если оно — кровоточащая рана. Надо снизойти до ответственности, которая не позволяет нам испражняться при посторонних. Слишком много душевного мусора породила мировая литература, особенно в XX веке. Читать «Архипелаг ГУЛАГ» легко. Потому что это не только документ, но медитация с выходом к Смыслу и Свету, которая очищает в соучастии, причём это — не любопытство историка, а живая эмоция читателя, который оказывается свидетелем чужой жизни и судьбы.

На втором семестре первого курса Таня предложила мне завести кота. «Это как маленькая терапия, — сказала она, — он поможет выкарабкаться из ямы». Я завёл, и назвал его Лаканом в честь французского психоаналитика.

Таня нашла нужное объявление в интернете. Я хотел простую дворнягу, почему-то они кажутся мне более живыми, чем прилизанные британцы, которых предлагали бесплатно. Мы съездили на метро и трамвае в какое-то общежитие, и нам вынесли коробку с маленьким котиком.

Первые две недели я сидел на стуле, качался и бубнил: «Что же я наделал?!»

Необходимость взять наконец ответственность за живое существо, стать самостоятельным отцом маленького комочка с именем меня напугала. Я не знал, что с этим делать. Позже Леонид Яковлевич скажет: «Кот — это тренажёр». Звучит крайне цинично, но в этом есть большой смысл. Потому что жениться и завести детей — это не под силу больному измученному человеку. А одиночество непереносимо.

Непереносимо жить одному, не имея связей с другими людьми. Когда замёрз и нет огня, надо греться телами, только так можно выжить в снежном гробу, где я однажды оказался.

Сейчас я люблю своего кота и горжусь им. Он болеет чумкой, и я каждый день запихиваю его в переноску и тащу в Институт ветеринарной биологии, где ему делают болючие уколы. Он с трепетом идёт на свою маленькую Голгофу, но не теряет мужества и не обижается на хозяина. Редкое животное способно осознать, что его лечат и хозяин ему в этой ситуации не враг.

Недавно мы разговорились с моим будущим сменщиком Артёмом о внеземных цивилизациях.

Напившись пьянящего чая Лао Ча Ван, мы воспалили наши фантазии…

Возможно, на других планетах тоже есть биологическая жизнь, но там эволюция вывела на передний край не обезьяну, а кота, который изобрёл компьютер, но пишет в нём не лапами, а зубами, потому что ему так удобнее. Клацает по маленькой клавиатуре ночью без светильника. Или результатом эволюции стал разумный таракан. А, может быть, это не биологическая жизнь, а роботы или мыслящие газы, любая форма всего…

Солнце не скоро прекратит своё существование как звезда, несущая свет и тепло нашей планете. Скорее на Земле произойдёт ряд катастроф, и биологическая жизнь на ней станет невозможной. Человечеству, чтобы не стать пеплом или льдом, надо осваивать космос. Изобретать гравитационный двигатель. Или осваиваться на Земле. Для этого надо научиться управлять климатом.

А мы всё барахтаемся, раздираемые какими-то глупыми противостояниями с другими странами, воюем, делим деньги и нефть.

Я как-то сказал дяде Диме: «Я, вообще-то, не очень понимаю, что такое „народ“ в современном мире, где всё давно унифицировано». Условно европейская цивилизация победила все остальные и распространилась по всему шарику, который можно облететь за сутки и приземлиться в противоположной точке, выйти и сказать, как новый Ной: «Асса!»

Мир свернулся в одну коммунальную квартиру, и нас разделяют только границы государств, пережиток прошлого и языки, выучив которые, можно смело шагать куда угодно, не боясь заблудиться и попасть к гуигнгнмам.

Вспомним болезненное воображение советского человека, который грезил о покорении космоса, при этом ходил мочиться в сортир во дворе. «Пенсионеры в трамваях говорят о звёздной войне…» — пел Борис Борисович.

Есть очень интересная инсталляция Ильи Кабакова, которая одна способна рассказать о России больше, чем тысячи страниц горе-горемык Достоевских. Она называется «Человек, улетевший в космос». В центре некое сиденье, прикреплённое к потолку тросами, и дырка в этом потолке, куда улетел хозяин комнаты, возможно, в коммунальной квартире. А вокруг — грязь и мусор советского быта, обрывки, огрызки, пустые бутылки. Вот это мечтание с голой ж… ой и есть космос, который мы пока видели. Думаю, это «небо в алмазах», о котором мечтал Чехов, скоро станет не мечтой, а разумным проектом, целью, которую способен достичь человек не в грёзе и фантазии, а здесь, сейчас.

Только задумайтесь: гаджеты породили невероятные возможности, но наша канализационная труба почти не отличается по принципу действия от древнеримской. А как было бы здорово, если бы фекалии перерабатывались в порошок или топливо в каком-нибудь турботуалете без трубы?

Сегодня мы с моим другом Андреем Еделькиным и его девушкой Асей ходили в мастерскую к художнику Алексею Семичову. Он оказался очень тихим деликатным человеком, почти милым, если это слово понимать не как «няш-мяш», а как тепло, которое излучает скромный мастер, который прост и свободен, от этого сразу располагаешься к нему и хочется говорить обо всём, что дорого.

Алексей показывал свои работы. В соавторстве с Андреем Кузьминым они пишут большие полотна в холодных пепельных тонах, которые производят двойственное впечатление. Они кажутся жуткими: сучья деревьев скорее похожи на ослиные хвосты, а лица персонажей — на злобные рожи персонажей «Города грехов». Как будто всё окунули в серый, и только чуть светлее (серебряный, белесый) сделали лунные блики для пущей инфернальности.

Но Алексей уверяет, что это такой юмор. И действительно, находиться на съёмочной площадке какого-нибудь готического хоррора и в зрительном зале — не одно и то же. Я его спросил:

— Разве это не что-то вроде изнанки советского, как садистские стишки и страшилки про зелёное полотенце? Или вы не разделяете идеи травматического искусства, это ведь сейчас непопулярно.

— Только из этой травмы всё и рождается, — улыбнулся он.

Говорили о многих вещах, связанных с аукционами, иконописью, о Магрите и Древине. Андрей показал на телефоне свои работы, масло и пастельки. Мэтр хвалил.

Заговорили об образовании. Алексей закончил «Муху», художественный институт. Андрей — самоучка. И вот он спросил Семичова: «А вам никогда не приходилось разучиваться?»

Это вполне закономерный вопрос, адресованный бывшему «митьку» и любителю искусства арефьевцев. Школа часто портит талант, и, чтобы найти оригинальную манеру, приходится себя раскачивать, забывать выученное и искать, как будто ничего не знаешь и не умеешь.

Алексей сказал, что да, есть некий миф о детской непосредственности, когда ты открыт как чистый лист, но он согласен с Дали, который говорил, что сжёг бы все детские рисунки.

Я тогда подхватил тему и сказал, что подростковый возраст зачастую удивительно бездарен. Тебя распирает от желания что-то сделать, сказать, но ты совершенно пуст. От этого впадаешь в дешёвую сентиментальность или чрезмерный цинизм. Возникает субкультура типа эмо или готов. А сказать можно, только когда приобретаешь даже не мастерство (школу), а прежде всего — опыт.

И тогда Алексей вспомнил одного своего визави, который говорил ему, что надо сначала пострадать, а потом уже браться за кисть.

— Так то же самое Достоевский говорил Мережковскому! — воскликнул я. — Это и есть русская история.

На этом месте наша беседа прервалась, потому что я спешил на встречу с Симой. Спускаясь с чердака дома Росси на Итальянской улице, мы с Асей стали перебирать варианты:

— Да, — говорю я, — страдать, конечно, нужно, но и требовать от человека страдания — нехорошо, это некрасиво.

— Но ведь это ещё Христос заповедывал.

— Ну, во-первых, Христос не совсем верный образ для подражания. А во-вторых — вот! Я понял! Он же воскрес! Распятия без воскресения не существует.

— Да, он прошёл через муки и победил.

— Вот эта победа — важная составляющая. Потому что можно страдать слишком сильно, не находя в себе ресурсов справиться с болью. И тогда человек гибнет, он не выдерживает этой муки. И без преодоления, победы он просто тонет в этом дерьме, жуткой жизни без средств к существованию.

Иов побеждает только в уме, в теоретических построениях древнего писателя и философа, который решил испытать веру человека, принеся его самого в жертву всепоглощающему ужасу. А правда Христа в том, что есть искупление, и оно в самом вопросе, в его решении. Борьба и победа — вот что он говорит нам. Это, опять же, не «Соберись, тряпка!». Это и есть вера, её абсурдность и всесокрушимость, о которой медитировал Кьеркегор в «Страхе и трепете». Он тогда осудил «эпического героя» греков, который борется и побеждает, противопоставив ему фигуру «рыцаря веры», который вроде и не сопротивляется Року, но побеждает своей убеждённостью в правоте благого Бога.

Я думаю, что здесь нет противопоставления, и Новый Завет даёт такую же картину. Борьба и победа — это как желток в яйце смирения и муки, которую принимает божество во имя искупления грехов человеческих, то есть грехов всех нас. Мы грешим и мучаемся в этой грязи, но, сопротивляясь, мы делаем богоугодным наше дело, которое выводит нас к правоте и Свету. Мы побеждаем внутренним усилием добра, хотя бы просто веря в его существование. Нельзя мучиться напрасно, можно только проходить испытание болью, учитывая, что это должно быть ПОСИЛЬНОЕ испытание, когда Провидение несёт свою долю ответственности перед Творением, избавляя его «от лукавого», морока и соблазна погрязнуть в грехе, получая удовольствие от самого непотребства, в котором можно утонуть.

Проблема выбора — то, что меня занимает долгие годы.

Не могу разобраться до конца в концепциях предопределения и свободы воли. С одной стороны, есть Судьба. Она ЕСТЬ, поэтому её нельзя изменить или нарушить. Но она — не план. Она — интуиция.

В каждый конкретный момент существуют тысячи возможностей, как сад расходящихся тропок Борхеса. И то, что называется Судьбой, — это выбор одной из них и движение вперёд, где снова — сад.

За счёт чего совершается выбор? Это категорический императив, не позволяющий совершить ошибку? Или это внутренний голос, интуиция, которая подсказывает нужное направление? Или это этический выбор между «хорошо» и «плохо»?

Я часто замираю в нерешительности. Что сделать: попить чаю или полежать, пойти прогуляться или почитать «Фейсбук», купить то или это, позвонить тому или этому, расстаться или остаться в отношениях, бросить курить или подождать? На это бесчисленное число вопросов нет ответа. Или есть? Я же в результате делаю что-то, отметающее вторую возможность навсегда.

Может быть, существует параллельная реальность, где я поступил иначе и события стали разворачиваться по-другому? Сколько научно-фантастических романов на эту тему?

Выбор — это воля того, кто действует. Но опять возвращаемся к началу: есть Судьба, которая как бы план, начертанный Богом. Можем ли мы его ослушаться?

Думаю, да. Мы можем сломать или залечить Судьбу. Всё зависит от того, чего мы хотим на самом деле. Вот это пресловутое «на самом деле» и есть загвоздка и проблема психологии. Как понять своё желание, не предать его? Тут без карт Таро не обойтись.

Планирование — зачастую самообман. Но это успокаивает. Как будто есть путеводная ниточка, которую ты сам пробросил в тьму неизвестного. Как в «Сталкере» Тарковского, гайка, которую кидает проводник в Зону, чтобы определить, не опасно ли сделать шаг в этом направлении.

Планировать заставляет страх. Но стоит почитать «Киево-Печерский патерик», памятник древнерусской литературы. Там есть одна незамысловатая идея. Не надо делать запасов, Бог позаботится о своих чадах и не оставит их в беде, наоборот, накормит и прочее. «Птицы небесные не сеют и не пашут», — говорил Иисус.

Это безответственно. Да, непрагматично! Но, если порыться в тайниках души, что мы обнаружим на самом дне, в самой малой малости психического? Веру!

Веру в то, что всё как-нибудь наладится, «образуется».

Солженицын придумал слово «обустроить». Это очень классное слово, нужное. Надо обустроиться внутри своей Судьбы, как птичка в яичке. И вырасти до неё, созреть, проклюнуться — и тогда на смертном одре ты будешь лежать с улыбкой, потому что сделано немало и впереди — Свет! Я не знаю, какого он цвета. «Бардо Тхёдол» не смог читать — скучно. Но там, за горизонтом, куда уходит солнце и жизнь, — там покой. Как выглядит этот покой? Никто не знает. Или нет, не так — знают некоторые. Борхес, Тарковский, Кьеркегор и Солженицын.

Иначе всё напрасно. Гедонизм — религия идиотов. Нельзя устроить рай на земле, обдолбавшись удовольствиями и исключив всю боль, которая всё равно догонит и прижмёт. Чрезмерное накопление — это скаредность и передоз, которые тоже форма боли и зла.

Что же делать? Я опять запутался в диалектике Судьбы и выбора.

На самом деле, решать всё равно придётся. Потому что базовые потребности нельзя удовлетворить, не решив эти вопросы, не сделав ряд принципиальных шагов, выборов между «хорошо» и «плохо». А вот что такое благо, вопрос отдельный, и меня он, если честно, пока не очень занимает.

Я примерно знаю, что для меня благо. Может быть, это интроецированные родительские идеи и паттерны, но… я в это верю. И эта вера меня ведёт. Бумажный солдат кидается в огонь. Вот что это такое. Жертва, боль, надежда и Свет.

Я не хочу умереть, не написав этой книги. Вот что я знаю. И не могу подвести родителей и Симу. Это тоже непреложно. «Я умею делать только то, что я умею делать…» — пел Слава Задерий из группы «Нате!».

Тело для меня — дом. И оно — свято!

Как-то Миша сказал, что тело — золотое. Я не понял, и переспросил:

— Как это?

— Оно внутри золотое.

— Я думал, оно внутри красное.

— Глупый, ты ничего не понимаешь!..

Агрессия!

Поймал себя на том, что до сих пор избегал этой сложной темы.

Агрессия — один из четырёх базовых инстинктов, хотя я и не люблю это слово, отдающее научным идиотизмом. Другие три — еда, секс и страх (убегание).

Мы хотим быть хорошенькими, воспитанными, добрыми и обходительными. От нас не бывает никакого зла, мы не грешим. Но на самом деле чем больше мы сопротивляемся Тени, тем разрушительней для нас самих становится агрессия, запрятанная внутрь и обращённая на самих себя. Саморазрушение, самоистязание, «нечистая совесть», как сказал бы Ницше.

Хорошо быть маньяком, чьё бессознательное открыто для выхода из него теневых сторон психики. В противном случае мы оказываемся заложниками вежливости, не позволяющей нам убивать друг друга.

Животное, чтобы добыть еду, убивает. Человек жарит бройлерного цыплёнка, лишённого перьев и головы, как бы очищенного от собственной смерти, стерильного. Животное, чтобы защитить семью, убивает. Человек обращается к Закону, звонит в милицию и идёт в суд. Животное, чтобы заняться сексом, насилует. Человек надевает презерватив, который лишает половой акт риска и функции (деторождение), оставляя чистое капиталистическое удовольствие от процесса потребления блага.

Агрессия вычищена из нашей стерильной жизни, даже война происходит где-то там, в телевизоре, на другой сцене. А, между тем, демоны Бессознательного живы и просят крови. Эти фантомы не только жаждут, но и насыщаются мясом нас самих, пожирая собственного носителя и, казалось бы, хозяина.

Человеческий центр, Эго — иллюзорно, результат самовнушения. Нам кажется, что я — это я. На самом деле я — только призрак, нами управляет нечто, чему мы принадлежим в большей степени, чем хрупкому Эго. Это и Закон, отец, Бог, Страшный суд человека с «нечистой совестью». Фрейд назвал это психическое образование «Сверх-Я», или «Супер-Эго». Это и Оно, то, что под давлением желания быть хорошим вытеснено в Бессознательное, но от этого не потеряло власти над нами. Тень руководит нашими телами и делами, как в сказке Евгения Шварца. Она не обращает внимания на то, что является частью, которая исчезнет, если нас не будет. Убить её невозможно, только если выйдешь из окна и уничтожишь весь организм и всё психическое целиком.

Совесть — вот то, что находится на пересечении этих путей. Она нас поощряет и казнит в зависимости от того, следуем мы желанию Бога и Закона, или Тела и агрессии.

Совесть, вопреки устойчивому выражению, никогда не спит. Если она довольна, значит недоволен кто-то ещё в нас. «Во мне есть кто-то третий…» — поёт Гребенщиков.

Если мы впадём в психоз, эти некто в нас обретут статус субличности и расщеплят наше сознание. Мы будем говорить с Богом и бояться инопланетян.

Болезнь вообще симптом — это защита. Защита от того противоречия, которое зашито в нас, как волос в кукле вуду. Болезнь сохраняет нас в живых, дав свободу фантомам, которые бродят по пещере Бессознательного. Во сне, в изменённом состоянии сознания, мы способны увидеть эти тени, скользящие по каменным сводам. Это платоновская метафора жизни как таковой. Душа видит только эти тени и, если повернётся к страху и реальности, умрёт и станет зрячей, в другом мире обретя подлинное знание и новое состояние, более полное и, возможно, лучшее.

Чтобы не сойти с ума, надо делать чистку совести. Надо отдаваться агрессии, страху, сексу и прочее. Но одновременно надо тешить самолюбивое Супер-Эго, делая это безопасно для окружающих и самих себя.

То, что это возможно, — религиозный, капиталистический и психологический миф. Мы обречены на страдание. Это одна из благородных истин, которые сформулировал для себя и для всех нас Гаутама Будда. Пока мы в теле и живы — вряд ли это разрешимая проблема.

Что такое нирвана? Этого не знает никто, кроме просветлённых, которые вышли за границы материи, майи, покрова иллюзий и обмана, которым является конвенциональная реальность, то, о чём мы договорились, что это — есть.

Верю ли я в это? Пожалуй, нет. Потому что слишком люблю жизнь, даже больную и убогую, но всё же яркую и тёплую. Пусть люблю не всегда, пусть не до конца… Я привязан к ней и не откажусь от неё так вот просто, без драки и агрессии.

Я люблю своё тело и желаю ему блага. А благо для него — быть злым. Человек по природе зол — вот что говорит психоанализ.

Всё, что я написал за жизнь, все стихи и эссе — это жалоба. И эта книга не исключение.

Она — молитва. Жалоба и просьба.

Чтобы пожаловаться, надо испытать жалость к себе, почувствовать себя маленьким и беззащитным. Это стыдно. Поэтому не каждый готов пожаловаться. Пожаловаться — это признать своё несовершенство и поражение, это позиция уязвима и чревата насилием, по крайней мере страх расправы над слабым сдерживает слёзы жалобщика.

Но жалоба так же жалит, наносит ущерб собеседнику. Потому что она — агрессия и насилие. В той просьбе, которую выражает слеза, — требование сочувствия, требование встать на моё место, почувствовать себя таким же жалким и убогим.

Сочувствие и жалость разные вещи. Как часто мы отвечаем жалостью на чьё-то смелое и отчаянное решение пожаловаться. Co-чувствовать — это разделять. Не снисходить, а участвовать в Судьбе другого, который имеет право быть слабым в какой-то ситуации или в какой-то черте своего характера.

Жаловаться, как и молиться, просить, — можно и нужно. Но делать это надо ответственно. То, что это можно сделать стерильно, никого не задев и не поранив, — миф. Жало остро. Но обмен агрессивными импульсами — это и есть то, что движет отношениями: деловыми, дружескими, любовными.

Ответственность заключается в том, что вы договариваетесь с объектом послания о своих действиях. Поэтому существуют заповеди, поэтому разработан целый молитвослов жалоб. Это относительно безопасно. Любой договор говорит об обязанностях и правах. Право живого существа — вымещать свою боль в жалобе и просьбе. Ответственность Бога — принять жалобщика и наградить его сочувствием и, возможно, соучастием. Именно это делает Христос, разделяя участь человека, принимая страдание во имя победы, искупления греха, породившего несправедливость и боль.

Молиться — это милосердствовать самому себе, потому что без выхода чувств невозможно терпеть боль и отчаяние. Болезнь — это тоже жалоба: симптом всегда рассказывает историю своего возникновения, почему и зачем он есть, чего хочет сердце.

Жаловаться надо осмысленно. Потому что если не сформулировать вопрос, на него невозможно найти ответ. Если мы не знаем, чего просим, нам дадут не то или не так, как нам надо и можно. Поэтому у молитвы есть тело, текст с чётким сюжетом. И каждый сюжет — отдельная жалоба, бланк, который мы заполняем, чтобы просить сильного о конкретной помощи.

Молитва, таким образом, — это самопознание. Я недавно отказался от «перевёрнутого лайка», прочитав книгу Шакти Гавэйн «Созидающая визуализация». Это оказалось очень «ресурсно», как говорят психологи. Потому что образ себя жалующегося как бы застревает в нас, мы привыкаем к этому, а на самом деле в силах изменить ситуацию и себя в ней, просто иначе определив цели и выстроив иной образ себя. Где-то внутри каждого есть и лев, и агнец, и господин, и раб. Задача человека — опереться на нужный образ. Каждому, как говорится, своё. Поэтому кто-то становится психиатром, а кто-то — пациентом. Есть только две возможные роли. Это не капиталистическая схема, это древняя БДСМ-практика, которую исповедует человек. Для гармонии мира есть две разные роли, и одна вовсе не подчинена другой. Автором фантазма может быть мазохист, управляющий садистом. Манипуляция — это любое человеческое микродвижение в любую сторону. Мы всё делаем зачем-то и почему-то.

Смысл жалобы — пожаловаться. Мы просто входим в процесс и работаем. Так сон лечит день, так реальность следует указаниям Бессознательного, так за разрядкой следует накопление и новое напряжение. Жалоба — просто пульсация материи и жизни, как Время, она есть и всё. Вместе с человеком, для человека, от человека и во имя человека.

Хочу хотя бы конспективно затронуть одну из важнейших тем психологии — жадность и зависть.

Когда мы завидуем, в нас протекает два параллельных процесса. Первый — это недовольство собой, нам неудобно на нашем стуле и мы хотим кресло. Кресло — предмет зависти. Оно кажется нам большим, красивым и очень значимым. Нам не дают эту конфету, поэтому мы обижаемся и злимся на того, кто запретил нам есть сладкое.

Будь то Бог, отец или капитализм, но этот некто — враг, который одновременно объект подражания и поклонения. Мы хотим на его место, другое, лучшее.

На самом деле оно такое же, как и наше, но зависть рисует нам картины сказочных наслаждений в чужом кресле, а наш стул обесценивает и делает из него табуретку.

Быть довольным тем, что имеешь, — величайшее психологическое мастерство. Пока стул кажется табуреткой, до кресла не дотянуться. Его не получить, если мы мысленно не в нём, если наш стул недоволен собой и не хочет стать чем-то большим. Поэтому иногда говорят: «Учитесь завидовать!»

Зависть — двигатель капиталистической культуры. Купил один телефон, через полгода надо хотеть новую модель. Дух капитализма с его культурой потребления работает так, что завидовать приходится перманентно, от покупки к покупке. Удовлетворение — это не наслаждение, это просто высшая точка колебания системы «накопление-сброс». Наслаждение — это фантом, это образ, к которому, как травушка к солнцу, тянется участник капиталистических отношений.

Но, получив оргазм, мы снова и снова бываем печальны. Потому что мы хотим, как крыса в известном опыте, довести это состояние до постоянного, тем самым убив себя, потому что такого напряжения ни тело, ни психика не могут вынести.

Мы готовы раствориться в наслаждении, отменив спад. Но на пике всё становится приторным, и мы снова унываем.

Зависть предлагает образ улучшенного себя. Поэтому это благо, как всё, чем наделён человек. Он приспособился и к Богу, и к отцу, и к капитализму. И, возможно, приспособится к инопланетянам и психозу.

Протез — вот всё, что мы изобретаем. Это мысль Фрейда из работы «Неудобство культуры». Человек стал человеком, когда взял палку в свою обезьянью руку. Энгельс предположил, что для того, чтобы трудиться. Фрейд предположил, что для того, чтобы убить праотца[5].

Наш стул — тоже протез. Мы постоянно им недовольны, он нам неудобен. Поэтому мы вынуждены изобретать кресло, в котором нам снова становится некомфортно, и мы требуем диван. Вот это требование и есть жадность, ненасытная, перманентная, снова и снова расчёсывающая рану зависти.

Можно завидовать тому, что нельзя купить. Например ловкости, таланту, силе, смелости… это очень длинный список. Тогда мы снова в системе «Я — плохой, другой — молодец». Пока мы не станем молодцом в собственных глазах, мы не получим искомый результат, не станем сильными или красивыми. Но возможно ли это? Пожалуй, перед нами ещё один психологический миф. Потому что завидовать и не быть довольным — естественные состояния, человеческие, пришедшие с опытом тела и культуры, с ограничениями, которые заданы homo sapiens. Мы почти ничего не умеем: ни летать, ни греться под шерстью, ни разговаривать на большом расстоянии, как дельфины.

Поэтому мы изобретаем протез за протезом. Не из какого-то инстинкта самосохранения, как говорят бихевиористы и прочие лжеучёные, а потому, что завидуем птице, медведю и муравью. Они — образ для подражания, более совершенные и могущественные, но наша жадность и зависть делают нас более ловкими, чем они.

Мы — великие обманщики природы, а не её дети. Поэтому мы её и уничтожаем, потому что она — конкурент, объект зависти, нечто, что надо «догнать и перегнать», чтобы стать хорошим и на мгновение удовлетвориться своим стулом, своим местом в пищевой пирамиде, социальным статусом и статусом конкретного члена семьи.

Ещё один «двигатель прогресса» — лень.

Это довольно сложное состояние. Во-первых, лень не бывает одна. Кот никогда не ленится, он просто прыгает или лежит. Если он ленив, значит, он заболел. Это ответ на вопрос, что такое лень.

Это не просто симптом, это покрывающий симптом. Под ним всегда спрятано что-то другое. Например, депрессия. Или чувство вины. Кажется, что надо столько сделать, что руки опускаются. Или жадность, одна из ее форм: «не знаешь, за что взяться». Или просто усталость, что кажется очевидным.

Мне усталость всегда приятна. Кроме усталости от чрезмерного чувствования. Тогда возникает не лень, а раздражение и возбуждение с чуть слышным привкусом тревоги.

Лень — это защита от чрезмерной усталости или чрезмерного возбуждения. Она сохраняет баланс сил. Недаром символом романтического бездействия, удовлетворённости бытием и меланхолического созерцания у поэта Вяземского был домашний халат.

Лень позволяет сберечь тепло, необходимое для самоанализа и отдыха после работы, умственной, чувственной или физической. Она сопутствует другим переживаниям, не мешая им рождаться и быть, как ингредиенты в колбе алхимика, которые в ней преображаются, но в безопасном поле личного, интимного, домашнего.

Уют — это эффект лени. Когда движение процессов замедляется, мы пребываем в полувыключенном состоянии, стоим на подзарядке. От этого нам комфортно и уютно.

Спокойствие — редкая птица. Это вожделенный результат долгих медитаций или самоанализа. Сам процесс поиска спокойствия — это и есть вся жизнь. Нирвана, где отсутствует напряжение, — это сломанная жизнь, так перестаёт работать холодильник, становясь громоздким бессмысленным существом без цели. А когда у вещества, существа, предмета нет цели — это уже предмет философии, это объект медитации, наполненной пустотой, доброй мягкой пустотой без лишних суетных значений.

Быть неработающим холодильником, без питания или перегоревшим, — это и есть счастье, одна из его форм. Потому что покой благ. Покой — это принцип, такой же недостижимый в конвенциональной реальности, как удовлетворение или наслаждение. Это точка на карте. А между картой и реальным рельефом рек и гор такая же разница, как между бумажным и живым цветком.

Лень стремительна, она стремится всё познать и всё поглотить. Она, как пылесос, затягивает в свою сладость. Но долго там пребывать опасно, более того — невозможно, пока мы живы и чего-то хотим.

Хотение противоположно лени. Хотеть — значит двигаться, когда тебя подгоняет страх несуществования. Хотеть — это Эрос и воля к жизни. Лень — воля к смерти, желание бездвижного покоя, блаженного состояния эмбриона, когда мы ближе к космосу с его разряженным вакуумом.

Быть в вакууме — это значит быть космонавтом, путешественником к Ничто и Истине, бодхисаттвой, который стоит у входа в запредельное и, если закроет дверь с той стороны, окажется недосягаем для материи и реальности, в которой останемся только мы, одинокие цветочки в поле бессмертия, разлитого вокруг планеты.

Был у зубного. Сейчас всё делают без боли. Но я ещё помню советскую бормашину. Это была пыточная. Так в детстве я представлял себе ад с его сковородами. Я плакал, молился, спорил с врачом, которая тоже вся измаялась крошить мои клыки…

Боль. Она всегда пронизывает существование. Одновременно чувствуешь себя живым, в теле, которое приросло к Духу так, что страдать приходится синхронно, и в то же время — летишь, стремительно, как космонавт, в Небо. Отделяешься от тела, перестаёшь чувствовать гравитацию, сразу попадаешь одесную Отца и говоришь с ним как имеющий право жаловаться и просить.

Фрейд полагал, что садизм первичен по отношению к мазохизму. Сначала агрессивно разрушаешь, например кусаешь материнскую грудь, потом получаешь от мамы шлепок, чувствуешь боль и раскаяние, которые и интроецируются в субъект в качестве чувства вины, некоего мазохистского самонаказания. И далее уже работает этот фантазм, ты стремишься заместить боль на работу совести, наказать себя сам, потому что это безопаснее и правильнее. Закон самостоятельно работает внутри, как заведённый один раз ключом.

Я думаю, что не всегда так. Первый элемент в этой модели может отсутствовать. Боль присуща нам как человеческому существу изначально. Как первородный грех, не знающий причины, не требующий ослушания. Боль просто приходит подобно зубному технику, и руки его отвратительны, как Власть.

Человека заставляет страдать какой-то космический (кармический?) Закон, который требует жертвы самому себе, вне зависимости от нашей агрессии и желания.

Наше Желание всегда вне Закона. Оно хочет революции, отмены Власти и наказания, оно хочет свободы и удовольствия. И научается жить в боли, получать удовлетворение от самоистязания. И не патология движет нами, а мы находимся внутри патологичного Закона, который просто не оставляет нам выбора.

Жить — значит желать и страдать. Это две стороны одного садо-мазо-процесса, как нижний и верхний регистр мелодии, которая звучит в обжитом человеком пространстве.

Желаем мы всегда добра, но страдание отнимает у нас возможность совершить этот выбор до конца. Как нельзя построить что-либо на крови собрата, так нельзя выбрать счастье в несправедливом мире, космосе без благодати.

И только Вера разрывает эти оковы, потому что она как бы перешагивает, стремительно пробадывает эту тьму, разрубает этот гордиев узел, в котором мы находимся, пребывая в боли и теле. Она даёт надежду на спасение, искупление, на ответ…

Жертва не была напрасной — вот что говорит Иисус. За это пребывание в боли мы получим блаженство неземного бытия вне боли и тела. Мы воскреснем в благе, которого желаем.

Сегодня Сима решила пройтись по обувным магазинам. Я тоже стал присматривать папе зимние ботинки. У него день рождения 18 ноября, совсем скоро.

Купил с большой скидкой, московской фабрики. Надеюсь, не развалятся.

Вспомнил один эпизод. Году, наверное, в 97-м я поехал на станцию метро «Купчино», где тогда находился один из модных рынков. Он и сейчас там есть, но давно потерял актуальность и лоск первых лет капиталистической торговли.

Я приехал в фирменный магазин Dockers за конкретной моделью. Жёлтые замшевые зимние ботинки. Невысокие. Сейчас такими никого не удивишь, это обычная рабочая обувь, но тогда это был писк.

Моего размера не оказалось. Я долго примерял 44-й, раздумывая, взять или не взять на размер больше.

Пошёл менять «баксы». В очереди меня подхватил какой-то парень: «Давай, говорит, я тебе поменяю по более выгодному курсу и без очереди». Я, не особо вникая, согласился. Он сунул мне что-то, а потом с деланным испугом сказал: «Менты, надо сваливать», — и быстренько куда-то шарахнулся.

Я сразу понял, в чём дело. Меня пытались просто развести как лоха. Однажды я уже был в такой ситуации, а теперь просто не сразу сообразил, что к чему, мучимый раздумьями о большем, чем надо, размере.

Я успел догнать обидчика и сказал ему: «Уметь надо».

Тот был не готов к долгому сопротивлению и к моей быстрой реакции, отдал доллары, криво ухмыльнувшись и бросив на прощанье: «А что не так-то?»

Тогда или, по крайней мере, в том же месте, в Купчино, я купил серебряные серьги в форме колец с эмалью двух цветов: синего и жёлтого.

На первом курсе института я был модником. Носил эти серьги, и многие думали, что мы с моим другом Андреем Богдановым по прозвищу Эндрю не иначе как геи и любовники. Нас это забавляло.

Из такого вот сора состоит память. То, что кажется ярким и важным в подростковом возрасте, в юности, оказывается просто хламом, если смотришь на это с высоты тридцати восьми лет. Но оно остается в памяти. Так со снами, которые повторяются, хочешь ты этого или нет, всё снова и снова выбрасывая на берег психического останки древнего кита, которым была старая нелепая травма, немного покорёжившая жизнь.

Если мы это помним — это актуально. Другое дело, что мы с этими воспоминаниями делаем, как с ними взаимодействуем сегодня.

Я поймал себя на том, что всё реже хочу возвращаться в воспоминаниях ко временам пубертата и ранней юности, она меркнет, взамен прорастает что-то более раннее и человеческое. Более мощное по действию и не такое «трешовое».

Всячески изгаляться, носить цветные серьги — это удел многих подростков, не знающих меры и не имеющих опыта, который бы советовал более красивые вещи. Подросток любит не красоту, а красивость, какую-нибудь яркую, вычурную деталь, выпячивание, кричащие нотки, тона, музыку и одежду. БГ как-то сказал: «Если музыка детей не раздражает отцов, значит, всё напрасно, это не музыка».

Раздразнить — вот чего хочет юноша, любящий Маяковского, а не Введенского, к которому надо идти долгими философскими путями, иметь для этого вкус и опыт чтения, опыт медитаций на «взрослые» темы.

Надеюсь, я вырос и, как постоянно напоминает мне Сима, выбрал другое.

В 2004 году я первый раз сдал через знакомых одну из своих комнат. Студенту-математику из Штатов, рыжеволосому Райану Кларку.

Мы сильно сдружились. Мой английский застрял на уровне «This is a table», но пиво и абсент творят чудеса. К тому же нам помогал Ваня Гусь.

Мы орали до рассвета песни, «Рок-н-ролл мёртв, а я ещё нет…», дегустировали абсент, заказанный Райаном из Германии, просто надевали на голову кастрюли, выходили голыми на крышу, всячески прикалывались и радовались летнему Петербургу.

Однажды по пути к ларьку Райан спросил по-русски:

— Почему Айван пьёт?

— Понимаешь, — говорю, — он — терминатор, ему нужен бензин, ойл.

Я тогда только что закончил поэму «Время хопи». Хопи — это индейское племя, в чьём языке отсутствует категория времени, все события происходят параллельно в настоящем. Это была поэма о конце света, навеянная «Младшей Эддой», скандинавским средневековым учебником поэзии и музыкой немецкой группы Einsturzende Neubauten.

Всё лето шёл дождь, безумный ливень, подтекающий в ветхие и мрачные подворотни Петроградской стороны. Однажды ночью я взял зонт и просто пошёл гулять, смотреть на дождь. Он завораживал меня. Это была Стихия. Как вьюга в «Двенадцати» Блока, летний ливень предопределил мрачноватую романтику моей поэмы.

Я устроил чтение поэмы на крыше, куда можно было попасть через мамину мансарду — она жила напротив. Позвал знакомых, они тоже читали. Мы эти чтения записывали и делали диски.

Это время я вспоминаю как блаженное. У ностальгии есть такое свойство, знакомое каждому. Она обволакивает событие солнечным кругом, и внутри этой идиллической Обломовки становится тепло и уютно. Кажется, если попасть туда, всё остановится и замрёт в этом самом блаженстве. Это время прошлого кажется размеренным, прозрачным, как вода в мелкой речке, и внутри одна большая водоросль успокоения мерно передвигает свой хвост.

Моя поэма — барахло. Но, вспоминая, как я был горд и счастлив, как силы били из каждой поры моего молодого тогда организма, как росли крылья мечт, в которых я чувствовал себя новым Блоком, — всё это вспоминая, я трепещу. Душа сама тянется в этот край, где так мало ещё знаешь и умеешь, но где есть предчувствие счастья и воли, простор успеха и возможностей, которые у нового Блока точно появятся, как пить дать.

Мечтать опасно. Мечта — это не сон, где фантазия имеет дело с реальным опытом травмы. В мечте фантазия трепыхается где-то в небесах, не позволяя приземлиться, осмотреться, составить более-менее рабочий план дальнейших действий. Фантазия в мечте развоплощает, делает тебя пушинкой, несомой в невесомость, в кисель, к бездействию, похожему скорее на простой, а не на покой.

До двадцати шести лет я жил как пьяный, вечно пребывая не в настоящем моменте, а параллельно, где-то сверху и сбоку, в мечтах и небесплодных, но фантазиях.

Теперь я перестал медитировать на будущее и стараюсь не медитировать на прошлое. Эта книга — дань ностальгии, но и преодоление её, избавление от ненужных фантомов, каких-то теней детства и юности, которые, безучастные, всё ещё бродят в теле, требуя к себе внимания и энергетических инвестиций.

Весной 2002 года мы с мамой и сотрудниками её архитектурной мастерской поехали по Золотому кольцу: Владимир, Переславль-Залесский, Ростов Великий, Суздаль, Юрьев-Польский…

Накануне я познакомился с Марусей. В ночном клубе на дискотеке. Это было странно для нас обоих. И я, и она попали туда почти случайно, отчаявшись встретить кого-нибудь в театре или на улице.

Я провожал Машу на следующий день до дома, потому что мы опоздали на метро. Заговорились на лавочке в подземелье, и последняя электричка ушла без нас.

Маша жила на «Техноложке», и я, как водится, опоздал «на мосты», их развели. Было ещё довольно холодно — я простыл. Ночевал в ту ночь у мамы.

Вся эта романтика и новое чувство, всколыхнувшее меня, сделали эту поездку удивительно трогательной.

Помню, как мы с мамой выбирали Маше подарок. Купили ладанку с Богоматерью, ростовская финифть, роспись по эмали. Она потом смущалась и говорила, что не крещёная…

Там, в Суздале, когда мы проходили к какой-то милой церквушке, встретили на дороге девушку с гитарой. Она пела «Дубровского» Гребенщикова. «Не плачь, Маша, я здесь…» Это было чудесно, словно воздуси колебали нас в своих крыльях или лапах (что там у них есть?). И было пронзительно. Так всегда меня захватывает любовь.

Сима как-то спросила: «Ты же никого так не любил, как меня?» Так — никого. Но дело не в этом.

Маруся была очень светлым, очень добрым и трогательным ребёнком с храбрым сердцем. Я и сейчас вспоминаю её с нежностью. Она открыла для меня женский мир, мир волшебных поисков, переливов, истомы и взвихрений.

Но она не была моим человеком. Чем дольше живу, тем отчётливей понимаю, что у нас не могло быть семьи и продолжительных отношений в дружбе, понимании и взаимообогащении. Она сейчас счастлива с другим мужчиной, живёт в Нью-Джерси и воспитывает сына и двух пасынков.

Сима — совсем другое. Она вошла в мою жизнь как что-то, присущее мне изначально. Вернее, нет. Мы оба прошли долгий путь относительного взросления, кастраций и сепараций, боли, разочарований, слёз и поисков, поисков, поисков…

Теперь мы обсуждаем с Симой сделанное и прожитое порознь, и у нас есть клад, зарытый на будущее в этот год. Этот клад — две наши трепещущие на ветру души, богатые днями прошлого и с надеждой смотрящие в просвет где-то впереди. Просвет ещё не стал окном, дверью, Стихией, но он уже зажжён для нас милостивыми богами, теми, кого мы выносили в своих фантазиях и которые нам благодарны за своё существование, силу и вдохновение, полученные от влюбленных друг в друга тел.

До этого я влюблялся сгоряча, вслепую, пробадывая неизвестность и не обращая внимания на несоответствия, торчащие то там, то тут и в конце концов разрушающие здание отношений. Теперь у меня полно забот. Много тяжёлого и острого. Но всё это в мешке, который точно притёрт к моему плечу, он подобран кем-то так аккуратно, что комар носа не подточит.

Вы скажете: «Это всегда так кажется поначалу, а потом оказывается…»

Я так не думаю. Не хочу так думать. В конце концов, выбор, который делаешь в тридцать семь — это выбор зрелого мужчины с устоявшимися идеями и образами себя-с-другим.

Я часто молюсь за нас с Симой. И хотя она не крещённая и гадает по рунам, это как-то отзывается. Я это чувствую.

Это не мечта, бесплодно блуждающая в поднебесье, это живой и горячий огонь, который рождён прикосновением к реальному Любви со всей её мифологией и мощью бессознательного стремления к бытию.

Андрей Еделькин, Андреед, Большой Ед, мой большой друг…

Мы встретились случайно на видеозаписи разговора о моих стихах. Потом общались худо-бедно, пока я не наткнулся на его рисунок в «Фейсбуке».

Я написал Андрею и предложил купить рисунок. Он очень удивился, это был один из его первых опытов работы с пастелью. Сделка состоялась в кафе на Невском.

Мы стали плотно общаться, я поддерживал, укреплял и вдохновлял талант-самоучку, который медленно рос в собственных глазах. Он отвечал взаимностью и пристрастно и с большим интересом читал мои вирши, в которых скоро стала появляться тема живописи, посвящения «А. Е.».

Я оказался неплохим импресарио, и через меня Андрей продал около десяти своих работ.

Когда у меня выдаётся свободный вечер, я еду к Андрею на «Парк Победы». В его квартирке на первом этаже блочной хрущовки всегда очень уютно. Там можно забыться и отрешиться. Послушать музыку, покурить, выпить немного. С таким человеком чувствуешь себя в своей тарелке; здесь, в той семье, которую ты сам для себя создал и выбрал, всегда хорошо.

«Хорошо — это когда все дома», — говорит мультипликационный персонаж домовёнок Кузя. Я с ним согласен. Очень часто я ощущаю себя капитаном разбойничьего фрегата, который набрал команду таких же, как он сам, ушкуйников и бродяг.

«Хорошие люди должны знать друг о друге», — говорил мне и художнику Филиппу Донцову Миша К. Мы с Андреем узнали друг о друге. Это всегда чудо. Можно превратить воду в вино, но это чудо не сравнимо с такой радостью, как дружба живых существ. Ни в какое сравнение нельзя поставить то, что можно сделать с материей, с тем, что мы сами лепим из своего духа. В любви и дружбе мы настоящие колдуны, способные силой Веры сдвинуть гору, и весь песок вселенной движется, навёрстывая отставание от нас, всемогущих сущностей-человеков.

Как и в любых отношениях, у нас случаются кризисы, непонимание, простой, даже скука. Но это всё — суета. То, без чего неполноценно само Бытие, склонное к разнообразию.

Будем же вместе без сантиментов, без всхлипываний и вскрикиваний. Просто будем живы нашим взаимным теплом, общением, идеями, помощью, даже мусором. Хлам ведь тоже можно преобразить. И тогда вода становится вином, старый шкаф с помойки — новым вместилищем скарба небогатого художника с улицы Бассейной.

Как течёт и меняется жизнь, так меняемся мы, но обязательно в зеркалах отношений. Эти люди вокруг — они больше, чем добро, поэтому быть с ними — это ни хорошо и не плохо, а просто взаправду ЕСТЬ. Бытийственный статус Любви и Дружбы — это лучшее, что можно определить, познать, воплотить и продолжить, закрепив в сердце занозу, которая будет буровить, если ветер оборвёт паруса моего фрегата и команда окажется в опасности. Но, пожалуй, зачем думать о шторме, когда солнце высоко и волны невелики. Со всем может справиться человек, если он не одинок.

1996 год. Запись альбома «Самоубийство Свидригайлова». Ваня Гусь недоволен тем, что я не попадаю в ритм. Стучит своими палочками по барабанчику: «Ну что тут сложного! Раз-раз…»

2006 год, лето. Мы с Мишей К. идём пешком по каким-то дворам Крестовского острова, пробираясь к реке. Вдруг надпись: «Морг». Миша говорит: «Ты знаешь, что „морг“ — это палиндром?» Я замечаю, что это так. Тут же достаю блокнот и записываю стихотворение. Стоя, очень быстро. Сразу чистовой вариант.

«У чёрных есть чувство ритма, у белых — чувство вины…» — поёт Борис Борисович. Кажется, я прошёл через какую-то зону, где было очень здорово, — я имею в виду рок-музыку. И пришёл туда, где стало просто волшебно, — я имею в виду большое искусство Михаила Кузмина, Осипа Мандельштама, Александра Введенского.

Как поменять Судьбу и образный ряд фантазма, который руководит твоими желаниями и поступками? Вообще что первое появилось? Желание? Образ? Идея?

Кажется, это может быть и то, и это. Появляется образ Хлебникова, его героя Зангези, — и всё становится другим. Этот образ порождает желание следовать определённым путём, и само это следование — сладостно. Ты нащупал наконец источник такого удовольствия, которого нет у других, о котором они ничего не знают и не умеют им пользоваться. Далее следуют идеи, концепции, в которых оформляется желание, разрабатывается некий план действий.

Но может быть иначе. Я сформулировал идею: стать писателем. Я образовал берега у своего желания. Но образ не приходит. Ты долго снуёшь туда-сюда в поисках материала, а всё — пустота. Так было, когда я учился в Герцена. Я просто проживал день сурка несколько лет, ничем толком не занимаясь, кроме чтения и возлияний.

Но появилась Анна Иосифовна, которая открыла для меня мир Бессознательного. Появился Миша К., который научил меня читать всерьёз и понимать красоту, её сложную организацию, природу приращений смысла в слове, словосочетании, строфе.

В кого я влюбился, когда встретил Мишу? Ответ не так сложен. В русские стихи, которые он умел создавать, понимая каждое микродвижение в строчке, будь то метафора или неожиданное столкновение слов, ритм или моя излюбленная неточная рифма. Помню, что он был в восторге, когда я срифмовал «Платон» и «планктон».

Теперь в моей жизни появляется то, что отодвигает болезнь всё дальше и дальше. «Лета к суровой прозе клонят», — сказал Александр Сергеевич. Суровой мою прозу не назовёшь. Хотя, пожалуй, она строга, структурна, позволяет что-то сформулировать и запомнить. Стихи несут неведомо куда, и, оказавшись на другом берегу, куда нечаянно заплыл, начинаешь мыслить назад, анализируя путь.

В прозе наоборот. Надо пробрасывать мысль, идею или образ вперёд, проталкивая сквозь мутную воду чистого листа, ещё не знающего разума. Здесь надо быть философом, потому что иначе ничего путного, интересного в высшем смысле не создашь, будет забавно и не более.

Я вспоминаю плохо. Как-то кощунственно выводить на свет эти перлы, что томятся в маленьких раковинах внутри меня. Я весь зарос прошлым, но оно — моё. Эта жадность сродни скромности и какой-то чистоплотности, благоговению перед Тайной.

С другой стороны, мне не жалко. Я могу достаточно подробно описать ВСЁ. Но ведь этого не надо делать, по той же причине: это — моё, и не так интересно собеседнику, как то, что могло бы быть общим. Мысль, образ, чувство — вот что я пытаюсь поймать и выложить в спектральном порядке, по маленьким льдинкам собирая слово «вечность», как сказочный мальчик Кай в плену у Снежной Королевы.

Я не ищу сложной формы. Мне сейчас плевать на литературу с её мегаамбицией быть замком из золотых позвонков сгнивших в этом аду писателей, чей путь был тем тернистее, чем талантливее и сложнее были их тексты.

Я хочу свободы. Отпусти меня, кривая ужасная богиня Письма! Я хочу быть бесформенным слепым духом, который ищет не красоту, а правду. Воля к Истине — вот что такое философия. И она как раз — моя и, пожалуй, одновременно, — всех! Пусть все видят мой позор, моё уродство и золотую жилку в пыли и непотребстве деталей — мою Волю и мою Любовь!

Я сижу на своей не очень чистой, но уютной кухне, рядом трётся кот Лакан, Сима отдыхает, спит в комнате на нашей дорогой икеевской кровати…

Что может быть важнее темноты и уюта, что приподнимает? Вернее не так! Приподыматься я умею и люблю, а вот приземляться, сливаться с моментом здесь-и-сейчас, входить, осваивать реальность — это сложно.

Я выпил кофе, позвонил Оле и Андрею… покурил… открыл ноутбук…

Пожалуй, то, что меня примеряет с этим миром, даёт ощущение восторга, какого-то тянущегося минут десять-пятнадцать оргазма, довольно яркого, воодушевляющего, — это Письмо.

Я — мастер этого одного такого сложного и непостижного для других дела.

Я не умею медитировать, как это делают чуваки из «Карма Кагью» или одинокие этнеры, питающиеся соей и кокосовым молоком. Моя медитация — это стучать по клавишам ноута, превращая страшную пустоту белой страницы в ожившие, обитаемые пространства букв и слов, рассказов, этих домиков счастья для мыслей и образов.

Я обживаю здесь-и-сейчас в Письме. Этот процесс — как работа мышц на тренировке: они «прорабатываются», делаются сочными и приятно болящими, не хватает только контрастного душа, когда всё сделано и можно передохнуть перед следующей тренировкой, следующим Письмом.

Кот просится из кухни на волю. Так Бессознательное скребётся в дверь разума, пытаясь вывести на свет своё содержание. Я — сталкер бессознательных образов и идей, которые дают себя поймать и пощупать только в речи, в Письме.

Язык — большая загадка. Как-то один знакомый физик спросил у меня: «Что такое язык?» Я сказал, что отвечу, если он в двух словах расскажет мне, что такое материя.

Язык — это много чего. Самое главное, что через него проходит энергия моей жизни и то, что томится в промасленном бочонке психики, может быть узнано и названо, а значит — освоено, изменено и дополнено.

Это для меня — чудо. Это мой домашний, кухонный шаманизм. Я приручил язык, как кота, который слушается и урчит под моими руками-губами.

Но одновременно язык больше нас, мы «рождаемся в его колыбели», как сказал настоящий и грозный Жак Лакан. Мы объяты им, как навязчивым состоянием, как кошмаром, как Стихией, в которой можем запросто сгинуть.

И тут я вспоминаю, что я же — капитан ушкуйников. Мы вместе, где есть язык и его последствия: радости и драки, взаимный обмен, торговля, война и горе, свадьба и восторг. Везде, где есть слова, — там корабль для меня, там его древесина, из которой можно смастерить если не фрегат, то хотя бы плот или лодочку, которая выбросит на берег или подгребёт к дружественной ноге другого судна с другим капитаном.

Эти образы сами ведут мысль и оказывают содействие. Это как осознанное сновидение, техника, которой я опасаюсь. Потому что во сне надо быть свободным, немного незрячим и не умеющим, просто отдаться той же Стихии, которая сама вынесет, сама сбережёт то, что надо сберечь, и разрушит то, что уже отжило и мертво, — сбросит балласт.

Разве не праздник духа — размышлять и фантазировать, нанизывая жемчуг на нитку, с которой его может сорвать только пропасть будущего с его катастрофой. Ведь будущее всегда эсхатологично. Потому что в нём страх неизвестности и все возможности разом, включая разочарование и энтропию, смерть и забвение, разложение и покой.

Поэтому так важно не бежать впереди паровоза, не скакать вперёд, не строить планы и догадки. «Если хочешь рассмешить Бога, расскажи ему о своих планах», — говорит народ. Так важно состояние приземления в здесь-и-сейчас: попить кофе на не очень чистой кухне, написать пьесу, покурить, выспаться, побриться, пойти к врачу или в чайный магазин, в кафе с ноутбуком, поговорить с другом, встретить Симу с работы, выпить с ней какао в «Вольчеке», прогуляться по парку, рассказать сон, понежиться в комнатке, где она сейчас спит…

Пожалуй, это всё!

С книжкой произошло то же, что происходит со мной всегда. Что-то внезапно обрывается и я чувствую удовлетворение от сделанного и — усталость.

Через какое-то время обязательно возникнет новый план. А пока я хочу сказать, что клетка открыта. И, как в стихотворении Мандельштама, она — позади.

Я молился как мог. Такими словами, какие мне знакомы. Надеюсь, вы прочли эти страницы с интересом и сочувствием, со-участием, о котором я писал.

Мой ум может обмануть сам себя, как я сказал в предисловии. Поэтому я старался следовать сердцу и интуиции. И быть честным по отношению к себе и к вам.

Спасибо, что были со мной и позаботились обо мне. Потому что для писателя чтение его книги — это забота и благодарность.

Жизнь зовёт. В добрый час!

Однажды в детстве я пришёл домой и спросил маму:

— Мама, а наш дед — жид?

Мама влепила мне тогда довольно сильную пощёчину и только после стала расспрашивать, откуда я узнал это слово, и сказала, что так говорить нельзя. Про «жида» я узнал от ребят во дворе.

Я на всю жизнь запомнил этот мамин гнев и эту пощёчину. Не помню, чтобы мама так вела себя в другой ситуации. Она очень любила отца, Вульфа Менделевича Содоловского, который приехал с семьёй из Украины в двадцатых годах в Ленинград и до ареста в тридцать седьмом работал главным инженером кораблестроительного завода.

Я до сих пор не употребляю это слово ни в каких контекстах, язык не поворачивается. Что-то пронзительно-грязное заключено в нём. Какая-то такая космическая травма, которую мне, сорокалетнему человеку без определённых занятий, избыть не по силам.

Я деда совсем не помню. Он рано умер от рака кишечника, хотя всегда обладал недюжинным здоровьем. Выжил и в тюрьме, и в сибирских лагерях, где провёл восемь лет, и потом на высылке в Казахстане…

Хорошо помню только два эпизода, причём я не уверен, что второй из них — не сон. Как он подарил мне на день рождения настоящий движущийся жёлтый железный луноход с человечком под стеклянной крышкой. И как мы приехали к бабушке на проспект Космонавтов и она кричала и суетилась, потому что деду срочно надо было вызывать скорую.

И второй «дед», не родной, о котором я тоже знаю лишь понаслышке. Это армейский дед. Помню все эти разговоры в школе и во дворе, фильм «Делай — раз!», который произвёл на неокрепший детский ум настолько страшное впечатление, что «Хрусталёв, машину!» я смотрел уже сквозь этот опыт ожидания неминуемой катастрофы в восемнадцать лет, когда мне придётся посетить места не столь благостные.

А двор и школа? Это благость? Конечно нет. Это опыт жуткой и отчаянной социализации в условиях перманентной катастрофы. Распада социальных связей в перестроечной России.

Гопник — вот мой персонаж. Этот властитель дум современности. Недавно по радио слушал передачу про сказки. Ведущая спрашивает про архетипы, что это. И цитирует Горького, «Песню о буревестнике», про «глупого пингвина»… Не подмена, не слом ли это архетипов, ведь обыватель — это честный труженик, который живёт правильной частной, пусть буржуазной жизнью.

О дорогая ведущая, нет! Этот пингвин вовсе не робок, он будет пострашнее любого буревестника. А буревестник слаб, он — прокажённый, отщепенец, «жид» на этой земле. Его порыв нелеп. И если уж и цитировать, то «Горе от ума», этот апофеоз безнадёжности ума и таланта в мире пошлости и агрессивной дедовщины, насилия, нужного лишь затем, чтобы жить кагалом, сообща, чтобы никто не высовывался и не п… арасил в нашем батальоне.

Об этом будет моя книга…

Один из первых эпизодов, связанных с гопотой, который мне запомнился, — это как у меня отняли шапку-петушок с надписью «Sport». Её подарила мне бабушка Вера, которая жила в Гродно, в Белоруссии. Помню, она подарила нам с братом две шапочки, брату — синюю, мне — коричневую, цвет был не очень, но это всё же был писк моды конца восьмидесятых. Бедная бабушка выискала-таки нам на рынке эти шапки. Я долго её носил, она уже вышла из моды, но другую мне не покупали.

Итак, еду я как-то в трамвае, уже почти моя остановка — проспект Художников, как вдруг входят два мальца, один на голову, другой на две меня меньше, но от них исходит такой дух, точнее душок приёмника-распределителя, что я сразу стушёвываюсь. Я был робким сыном интеллигентных родителей, к тому же папа ушёл из семьи, когда мне было восемь, так что о каких-то способах защиты, моральных и физических, я не знал и не был готов к гоп-стопу. Они кривлялись и как-то нагло, дерзко со мной заговорили, пристали, попросили что-то показать. Они довели меня до самого подъезда, и тут один схватил мою шапку, да ещё злобно сказал что-то унизительное, отпрыгнув и ухмыльнувшись своим поганым бандитским ртом.

Я просто пошёл домой, кажется, ответив им, что шапка мне не нужна. Но дома надо было объяснить пропажу шапки. И я заплакал, заставил себя разрыдаться, чтобы на фоне слёз и мнимого раскаяния сказать маме и бабушке, что я потерял шапку неизвестно где.

Мне было стыдно. Почему, собственно? Что они были младше, что я был у своего дома, а они даже не тронули меня, но я спасовал, испугался. Я трус. Я никчёмный человек, сопля, «одуван» (это слово я узнал намного позже).

Сейчас мне стыдно обратного. Что я, простой человек, впал в зависимость, моральное рабство к каким-то недоноскам из далёкого прошлого. Что я трушу из-за пузыря, чучела, призрака. Что я спасовал перед памятью и временем, полным говна и лжи, в котором вырос. Вот Мандельштам бы не стал себя винить чужой виной, он мыслил тысячелетиями, был во вненаходимости, что, впрочем, не спасло его от участи «доходяги», но то был Террор, Термидор, Огонь, Катастрофа. А я что? Нелепая шапка-петушок. «Петушок», кстати, моё имя и дразнилка с неприятным намёком на опущенного в лагере, чего я боялся всю свою сознательную жизнь, пока сам не осуществил фантазм, поддавшись привидению, — и сошёл с ума буквально, а не понарошку, как тот же Осип, далёкий гений, по чьим следам я иду сегодня.

Сам себя оскопив, я стал бояться собственной тени, дрожать от звука открывающегося замка, потому что подо мной живёт мой враг, я даже забыл его имя, но он, как призрак подъезда, приходит ко мне и запрещает курить на гадкой мрачной холодной лестнице. Лестница — это уже территория гопоты, территория соседей, пьяни, бомжей, строителей, дворника. Это противное место выхода из комнаты. Я бы не выходил, если бы мог находиться дома долгое время. Но мне нужен социум, общение с друзьями, которых я всегда находил и чьи конспиративные квартиры и работы всегда посещал, стремясь найти защиту, выиграть этот кафкианский суд, судилище между мной и соседом снизу, между мной и теми двумя шпанятами, у которых осталась моя шапка-петушок.

Когда я отходил после психиатрической больницы, мне было плохо и одиноко, я не знал, чем могу заняться, чтобы хоть как-то наполнить содержанием день, я стал смотреть кино. Причем один и тот же фильм — «Адмирал». Абсолютно посредственная картина про благородных людей, которых замесило в перипетиях войн и революций. Там было комфортно внутри, как на паркете стоять. Всё промёрзло и сгнило, затоплено кровью и говном, а ты весь в белом в своих романтических фантазиях, сопротивлении, чистой чистоте кителя, чистых позывах лишённой плоти любви, конструкциях долга, свободы, вечного неземного стояния на своём, которое не отторгнуть, не отобрать.

Я ходил и ходил на этот бездарный фильм, словно прокручивая что-то, как в «реактивном» сне (Юнг) или просто по принципу навязчивого повторения (Фрейд), не освобождаясь, а закабаляясь всё сильнее. Это как обсессия, не дающая разрядки, а вновь требующая возвращения к ситуации травмы, вновь и вновь, день за днём, от показа к показу — одна и та же мысль, образ, эмоция. Это горькая меланхолия, из которой не выбраться в разумное горевание, не оплакать, не простить — потому что не забыть. Нет, если бы можно было вспомнить и похоронить в памяти! Закаталогизировать, сдать в архив. А тут даже и не вспомнить. Просто что-то жуткое, как армейский дед, наклонилось над тобой и шепчет: «Делай — раз!»

Я вышел покурить из кафе, где работаю над книгой, в соседний дворок-колодец. Здесь меня как-то настигла немолодая женщина, визгливо прокричав: «Что вы сюда ходите, идите в свой двор и там курите. Загадили всё. Чего смотришь, иди отсюда!» Я просто смотрел на неё, слушал и думал: «Что же это вообще такое? Какое ей дело до меня и моей сигареты? Двор чистый, я никогда не бросаю окурок мимо урны. Чего ей надо, почему она такая злая и нетерпимая?» Почему эта боль, это хамство, этот вечный мат и гы-гы-гы под окном, пивная компания в шарфах «Зенит», что уничтожает это место, бывший Петроград, который, по меткому выражению поэта-пошляка Кушнера, со всех сторон окружён Ленинградом, этим недогородом с его спальными районами, гоп-стопом, шлакобетоном, плевком мимо урны?

Вечный снег падает крупными хлопьями, заваливая улицу Зеленина. Достаточно тепло, и это располагает к меланхолическим размышлениям о повторении, скрытом в каждой сигарете. Это мнимое накопительство моментов наслаждения, за каждым из которых — неудовольствие утраты, распад комфорта, энтропия, побеждающая рай. Снег повторяется неизбывно. Он — ужас, потому что ему нет конца. Всё бесконечное — это коридоры судебного учреждения из «Процесса» Кафки, здесь не может быть покоя, как не может быть победы, подвига, белого кителя, любви без греха и плоти, благородства, чести, стояния на своём. Эта бесконечность травмы, прокручивающейся в обсессивном перманентном сне-думе, мечте и, в конце концов — поступке, который лишён воли и цели, потому что ничего не меняет.

Какое событие внешней или внутренней жизни может отменить снег, переиначить, окрылить, низвести? Из семинаров по русской классической литературе, которые вела Людмила Борисовна Мамцова, помню определение события: это то, что меняет статус-кво, положение вещей. Было одно — стало другое. Между этими разными состояниями — событие. Вот этого-то и не происходит уже очень давно не только в моей жизни, богатой встречами, озабоченностями, достижениями, прозрениями, делами и мыслями. Этого не происходит на уровне травмы, на уровне снега, на уровне России, которая кричит в каком-то припадке бесчеловечной злобы: «Убирайся в свой двор!»

И этот свой двор у меня есть, двор дома по проспекту Художников, 19, где мне до сих пор то ли восемь, то ли четырнадцать лет.

Я, как сталкер по Зоне, передвигаюсь, прокладывая путь интуицией-гайкой, обращаясь то к одной «крохотке», то к другой. Вся память для меня — серия, огромная серия ловушек. Только стыд, чувство вины и отчаяние, связанное со страхом, движут моё письмо. Я надеюсь прервать фильм, потому что закончить его не удастся — весь этот ужас, кошмар — хочется проснуться, да и только.

Помню, как впервые увидел женскую письку. В детском саду у нас был общий туалет. Это труднопредставимо, но мы как-то укладывались в бесполую советскую схему ребёнка, не знающего эрекции и поллюций. Она, чьё имя я не помню, сама предложила мальчику из моей группы: «Давай я тебе свою покажу, а ты покажешь свою?» Я случайно зашёл в этот момент и увидел это. Кажется, у меня случилась эрекция. Я стушевался, не зная, что делать. Она спросила: «Ты, наверное, тоже хочешь мне свою показать?» Я воспринял её предложение как вызов, как что-то, что обрушивается, не оставляя обломков, и меняет, а вернее — открывает пространство травмы, пространство эротического. Дети мужского пола фантазируют о том, что у девочек там — рана от срезанного пениса. Это одна из моих первых ран. Где начинается страх и патология? Где открываются бездны существования, замешанного на нечистой совести, формирующие человека ресентимент (Ницше)?

Я бы мог вспомнить этот эпизод как забавный, утешительный или сладостный… Но я не хочу. Хочу выть и стонать оттого, что это меня поработило и превратило в жалкого фантазёра, который до четырнадцати лет не знал слова «мастурбация», конечно, слышал его нецензурный эквивалент, но точно не понимал, как соотнести то, что он проделывает, с тем, как это у других, как можно и правильно…

Стыдно было тогда, стыдно и сейчас, несмотря на два года обучения в Институте психоанализа. Этот Фрейд всё объяснил и разрешил, но я сам, понимаете, — САМ тогда отказался, стушевался, струсил и пошёл описывать унитаз эрегированным членом, который — тоже рана, из которой течёт моё не-забвение, моя сверхпамять, мои стыд и вина, которые кончатся вместе с сердцем.

В девятом классе на меня чрезвычайное впечатление произвёл Шекспир. Я тогда подошёл к Елене Викторовне, учителю литературы, и предложил поставить своими силами «Гамлета». Как я сейчас понимаю, это было очень рискованно, но Елена Викторовна придумала способ реализовать мою фантазию, не вызвав всеобщего неодобрения. Она предложила классу не писать сочинение, а всем поучаствовать в постановке «Гамлета» и получить оценки уже в качестве актёров и постановщиков.

Мы разделили пьесу на акты, и я поставил центральный, со вставным театром и лежанием у ног Офелии. У меня была авангардная постановка. Она перемежалась музыкой группы «Аквариум», Полоний был в красной тряпке, перепоясанный верёвкой, Гильденстерн прыгал босиком, а я, Гамлет, нашёл в родительском шкафу старую хиппанскую рубаху с вышитым попугаем и надел её на худенькое детское тело без мышц. Мама предложила золотую цепь на шею, как в фильме Козинцева, но я отказался. Фильм показался мне каким-то излишне пафосным, мрачным, лишённым полутонов, того всекрасочного психологизма, который мне так нравился в Шекспире. Шутка на фоне катастрофы казалась мне как нигде уместна. Вообще, в детстве мы много смеялись, прикалывались, подкалывали и издевались, высмеивали, хорохорились, изображали и играли — это был театр выживания — «никто не хотел умирать» (Летов).

Гул затих, мы сорвали аплодисменты, но я остался недоволен. Мне было стыдно играть, открывать свои горячие чувства, своё большое маленькое нутро перед чужими, перед теми, кто вместо «Гамлета» слушал матерную «Сказку» «Сектора Газа», кто хватал меня на переменках и бил в живот, проверяя прочность моего пресса. Но я выжил и вырос, и теперь скорблю. Скорблю по себе, который был и так и не стал Гамлетом, «разложившись на плесень и липовый мёд»[6]. Я, это существо с историей вне истории, с Гамлетом в девятом классе и ирокезом в десятом, когда стал постарше и надо было выработать средства маскировки, мимикрии, разработав то, что Юнг называл «персоной», то, с помощью чего можно не только прятаться и выживать в подполье, подоле и комнате, но ещё и во дворе — этом месте скрещения шпаг, а ведь финал «Гамлета» нам знаком — кровь и мясо. И потеря смыслов, вненаходящееся ничто страха и уже даже не отчаяния, потому что некому скорбеть, а земелька, земля на могилах, бескрайних, залепленных снегом вечной сибирской мерзлоты, в которой томится доисторический тритон, которого съедят в первом акте «Архипелага ГУЛАГА»…

Как-то ехал в маршрутке и впереди стояла девочка с чупа-чупсом, лет пяти, не больше. Она сказала маме жалобно: «Это несправедливо!» Мама, уставшая и раздражённая, но сохраняющая некий баланс сил и ума, на это ответила: «В жизни вообще все несправедливо и неправильно…» Это был урок для дочки. Но способна ли детская психика это уразуметь? Принять эмоционально, не сломавшись?

Наш фольклорист Олег Рудольфович Николаев предлагал нам такую теорию возникновения «садистских стишков» и «страшилок» про зелёную пластинку: советская культура детства не предполагала страха, это был бесконечный «Цветик-семицветик», где всё хорошо и благостно, где мир и дружба, где любовь и забота, справедливость и счастье. А детская психика нуждается в отрицательном, в том числе в страхе. Это отчасти так. Но и в цветике есть больной мальчик, мальчик, обделённый, кастрированный, убогий… И садистские стишки — это реакция не только на мультфильм «Варежка», от которого слёзы умиления до розовых соплей. Это реакция на то, что культура не описывает, на колоссальный разрыв культуры и реальности, который теперь снова в России чудовищен. Это интерпретация живой жизни, с которой ты неизбежно сталкиваешься уже в пять лет. И до пяти лет. В могиле деда лежит тот крестик, которым крестили и тебя. Или каска. Или Тора. Или бутылка, как у моего второго деда Якова.

Козёл отпущения виновен без вины, он — метафора вытесненного греха, того, что мы не желаем о себе знать, того, что надо спроецировать на внешнее и чужое. Но козёл — это тоже человек, причём тот же самый. Загнанный в глубокое подполье, он страдает чувством вины. Вины насильника и вины собственной, которую принимает по принципу проективной идентификации (Фрейд). Жертва, осознавшая себя как жертва. Вернее — не осознавшая, а написавшая об этом сказку, стихи…

Один из моих первых стишков, который я сочинил в десятом классе, был:

Это стучал пепел деда, его призрак, пришедший ко мне, как к Дону Жуану — призрак мужа его возлюбленной. Статуя, Розенбом, призрак отца — всё это я любил в детстве. И противостоять этому зову и стуку я не мог, я не знал ответов. Я только скриптомнезировал в рифмах. Я как будто забыл что-то, чего никогда не знал. Я мучился, как дед на допросе, не находя ответа на тот вопрос, который возникал у меня: «Почему? За что?»

Ахматова считала, что вопрос «За что?» применительно к аресту очередной жертвы — неприличный, который как бы нивелирует трагическое содержание события. «Просто так», — как в мультике про белогривых лошадок.

Бабушка Аня умерла у меня на руках…

Я уже жил отдельно, в бывшей семейной квартире на Афонской, 14 остались только младший брат Вова и она. Я приехал навестить.

Обычно бабушка тут же принималась что-то готовить из того, что было. Я приезжал по настроению, бессистемно. Но на этот раз она не вставала с любимого дивана на кухне. Сказала, что пока полежит.

Через некоторое время её начало трясти. «Петя, Петя!»-звала она. Я не знал, что делать — то ли подойти к ней, то ли вызывать скорую. Времени было в обрез. Я дозвонился до врачей, оператор стала задавать вопросы, что случилось и сколько пациенту лет. Я не мог так сразу подсчитать, назвал первую попавшееся число. Попросил скорее.

Они приехали быстро. Что-то вкололи. Но бабушка уже потеряла сознание. Я не понял, что она уходит. Спросил, в какую больницу поедем, что-то ещё… Они сказали: «Подождите, возьмите её за руку и посидите рядом».

Я взял ещё теплую руку, не понимая, зачем сидеть, когда надо лечить. Она ушла, видимо, когда я пошёл открывать дверь маме, которая как раз подъехала. Брат тоже был, но её никто из них не застал.

Так и вспоминаю: «Петя, Петя», — трясёт бабушку… И рука, тёплая, такая трогательная, беззащитная, добрая…

Почему она выбрала меня, чтобы уйти? Я не очень понимаю, но догадываюсь. В восемь лет отец ушёл, я остался как бы старшим мужчиной. Я победил в эдипальном конфликте без боя, который остался для меня за кулисами. И сам того не желая и не сознавая. Не помню, чтобы я плакал и как-то трагически это переживал. Доводы родителей казались разумными, прежде всего потому, что всё это было как-то спокойно, без сцен, истерик, швыряний…

Я оказался в такой позиции, которая сама притянула мою будущую роль и место в семье, где я — связующий центр. Мама держит связь с папой в основном через меня. Часто они и брат спрашивают меня, как дела у мамы, у папы, у Вовы?

Бабушка была моим оправданием и заслоном от этого непосильного для ребёнка, да и взрослого человека, груза. Я думал, что она — главная, и что я вообще отдельно. Но я — вместе. Я — часть. Я — внук, сын, брат…

Возможно, у меня нет детей именно поэтому. Потому что та мера ответственности за себя и других, которой я стал обладать, не замечая этого, — непосильна. Она не может продолжиться, потому что я тогда просто перегорю, как слишком слабая и гнилая проводка.

Отца я предал ещё раз. Когда написал отвязную, полную хулиганства и гомоэротической порнографии книгу «Заложник» (2006 год). Предаваясь какой-то чуждой семейным лояльностям стихии, я отказывался от наследства. Это наследство я сейчас хочу заслужить обратно, когда пишу эти строки. Но понимаю, что бабушка Вера их уже не увидит, а папе я показывать книгу не должен и не буду.

То, что было принято в белорусской довоенной деревне, где росла бабушка, и на истфаке ЛГУ в конце семидесятых, не совпадает со временем и со мной. Я оторванный ломоть, я — предатель, еретик, неприкасаемый. И я сам когда-то выбрал это. Я травил себя всеми ядами (Рембо) и дотравил до того, что попал в психиатрическую больницу и сейчас живу с диагнозом «биполярное аффективное расстройство второго типа», с неярко выраженными маниакальными фазами.

Один американский классик сказал: «Если вы хотите очень сильно расстроить своих родителей, а к гомосексуализму душа не лежит, займитесь литературой». Я занялся литературой, найдя среди родительских бумаг, фотографий и рисунков папины прозаические опусы конца семидесятых — начала восьмидесятых. Я был восхищён и недоумевал, как можно было оставить этот «проект», как можно было предать литературу, которая у него так хорошо получалась?!

На самом деле, с годами я понял, что это не мы предаём, а литература предаёт. Она требует от писателя жертвы, и смысл этой жертвы огромен и разрушителен, по отношению к семейному мифу — особенно.

Я бы хотел, но, возможно, уже поздно. Но я попробую угодить хотя бы деду в его фуфайке, который дышит на меня со страниц чужих книг, которые рассказали мне о нём. То, что его нет рядом, вообще никогда не было, — это как первородный грех — даже хорошо. Потому что в этом случае моя жертва не напрасна. Я должен искупить, стать архивом, стать новой эмоциональной средой, колыбелью если не для ребёнка, то по крайней мере для стихотворения обо всём, что мы (или только я?) пережили.

Вспоминаю случай с Владимиром Уфляндом, который уже описывал в повести «Б… дь, как жить?».

Он тогда пришёл на вечер Михаила Ерёмина, тоже старого приятеля Бродского, но с менее счастливой судьбой. Это было в мрачном, но модном в середине нулевых клубе «Платформа» на улице Некрасова.

Уфлянд вдруг откинулся на стуле и открыл рот. Было видно, что ему стало плохо, кто-то вызвал скорую. Я был молод и робок — не знал, есть ли ответственные лица, какие-то близкие знакомые, которые могут помочь и т. д.

Остался после вечера на всякий случай. Я к тому времени был знаком с Уфляндом, организовывал его вечер в Музее Набокова. Он тогда как-то не заметил моего присутствия и сам стал говорить, когда гости ещё собирались и вяло раскачивались. Читал стихи, а потом как-то само собой стал вспоминать молодость, Бродского конечно. В частности, он сказал, что Иосиф написал знаменитое «Ни страны, ни погоста…» на этикетке бутылки водки, которую нёс по Васильевскому кому-то в гости. Думаю, речь идёт о первой строфе, которую все и запомнили…

На том вечере в «Платформе» большинство публики вообще ничего не заметило, все довольно быстро разбрелись — осталась сидеть только небольшая компания. Помню только Дашу Суховей, остальных, кажется, не знал. Я, опять же, не понимал, есть ли кто-нибудь, кто сможет проводить Уфлянда. Предложил помощь. Мне сунули сто рублей и вызвали такси.

Владимиру Иосифовичу было лучше. Мы долго поднимались по лестнице дома на Фурштатской. Уфлянд, то ли не оправившись до конца, то ли сознательно предпочитая разговор с незнакомым молодым доброхотом (он не вспомнил меня), останавливался на каждой ступени и просил отдохнуть. Мы поднимались, наверное, час — всего на второй этаж. В доме не было лифта.

И тогда я подумал: «Вот он, Петрович из романа Маканина „Андеграунд, или Герой нашего времени“». Вот она, подлинность и страшная правда, те кости, на которых стоит литература. Одному — во фраке на нобелевскую лекцию, другому — в коммуналку без лифта. Почему-то в конце пути мне грезилась коммуналка, хотя недавно я узнал, что это не так.

И я тогда дал себе странное обещание: «Если что-то когда-нибудь будет зависеть от меня, я сделаю в доме Владимира Иосифовича лифт».

Уфлянд вскоре умер, но я до сих пор помню его слёзные воспоминания в Музее Набокова. Он закрывал лицо и нюнил, плакал о погибшей во времени молодости, друзьях, прогулках… Он впал, конечно, в старческую сентиментальность, потому что в жизни, в прошлой уже тогда жизни, был весельчак и балагур. Но всё это было настолько, если можно так сказать, аутентично, настолько реально (Лакан), что у меня сжималось сердце и я оторопевал.

Мне было стыдно и больно. На вот этой его слезе всё держалось тогда, всё куда-то плыло в мареве старости и неприкаянности — навсегда, вмерзая тритоном в сибирскую мерзлоту. И мой дед вставал вместе с ним, Уфлянд был, кажется, в какой-то фуфайке, как будто разделяя и с мёртвым другом, и с ещё миллионами сидельцев судьбу Отчизны.

«Отчизна» — самое верное название России. Она, моя страна — это страна отчеств, определений родства и памяти. Памяти в том числе и по Уфлянду, автору стихов про водолаза, которые читались Бродским на его выступлениях. Но теперь он забыт и похоронен на книжной полке, в пыльном, как будто снежном архиве некоммунальных квартирок, в которых лежат его рукописи.

— А, Вова, заходи! Ты с кем? — встретил меня голос длинного лысого человека лет сорока. Я не зашёл. Но навсегда остался на лестнице дома на Фурштатской, где по ступенькам поднимаюсь, поднимаюсь… пока смерть не… разлучит? Нет, разлука — слишком большая роскошь. У нас не-разлука, когда Надежда Яковлевна прячет и перепрятывает архив мужа, ищет следы его смерти, ждёт-ждёт-ждёт, не в силах выпасть из колеса сансары, русской северной сансары…

В том же девятом классе произошёл конфликт, событие, повлиявшее на меня так же чрезвычайно, как и постановка «Гамлета».

Была контрольная по химии. Преподаватель вышла и оставила нас какой-то практикантке, а та была знакома с кем-то из девочек-одноклассниц. Она разрешила списать. А я был настолько не готов, что даже не знал, откуда списывать, или просто растерялся…

Я тогда заложил целый класс учителю химии, не помню её имени-отчества. Она очень сурово с нами поговорила. Всё раскрылось. Класс был в бешенстве. Они хотели меня побить, наказать как-нибудь ещё. Когда я на следующий день подошёл к другу Олегу, он сказал: «Иди, ты не из нашего муравейника!»

Это была катастрофа. Из своеобразно понятого чувства справедливости я наделал таких делов, что мне мало не показалось. Отдача была невыносимо горькой, уничтожающей, стыдной — до дрожи.

Я тогда извинился перед всем классом, а маме пришлось звонить учителю химии и просить не устраивать санкций, пожалеть Петю…

«Класс», «муравейник»… этот урок я выучил. Стоит мне подумать о той поруке, которая нас всех связывает, от президента до последнего наркомана и бомжа, мне становится жутко, как тогда. Наш кагал имеет свою жёсткую мораль и закон, которые нигде не прописаны. Просто это есть, этого больше, чем где бы то ни было сказано и написано. Это — та же реальность (Лакан), тот же разрыв в цепи культуры, антисобытие, которое уничтожает все цветики и все садистские стишки, он разверзается, как бездна, которую нечем забросить (Пригов). Сколько бы ты ни сделал, каких бы денег ни заработал, какие бы «архипелаги» ни написал — всё это как пыль рядом с этим братством, равенством — без свободы и справедливости. Во имя класса, муравейника, ячейки, кагала, сотни, кучи…

И даже марксистский «класс» ассоциируется у меня с этим эпизодом, с этой травмой общественным договором, смысл которого, содержание и значение понятны, только когда стукнулся, когда поздно, когда страх и вина, козёл и муравей, животное социальное и агрессивное, злое. Человек по природе зол, вот что!

И как пирожок в знаменитой рекламе из «Geniration „Π“», всё это стоит, зыблется, омываемое и овеваемое, на скале, нетонущей, высокой, всевидящей и всезнающей совестью общества и нации, достоянием потомкам и песку, который однажды всё покроет, кроме этого — оно будет стоять вопреки письменности, стихии, энтропии и смерти. Вовеки.

Другой мой дед и обе бабушки были деревенские. Они «пробились в люди», но сохранили патриархальную суровость. Папе было нелегко после экскурса в Восточную Германию на пять очень значимых лет отрочества возвращаться в глухую советскую провинцию без моря. Гродно, западный город только по архитектуре, был полон привидений, советских граждан, лишённых мужества и воли, как всё пространство СССР, за исключением, возможно, двух метрополий.

Он поехал после школы поступать в Ленинград, город волосатых людей с гитарами, там, как ему казалось, можно найти следы германского битломанского детства. И, возможно, это была правда.

Папа стал историком, погрузившись с головой в тридцатые, затопленные в крови упырём Сталиным. Я же, после того как сдал маме на хранение диплом о высшем образовании, пошёл осваивать простые профессии: флорист, повар…

Мой проект подразумевал автоперековку в нечто вроде пролетария, простого парня, который тихо делает маленькую работу, а досуг посвящает «хобби» — так бабушка Вера называла моё увлечение поэзией. Это звучало больно и безнадёжно: «хобби»… как будто болит зуб и, вместо того чтобы его вырвать, прикладываешь хлебный мякиш с солью.

Я решил «опроститься», как Лев Николаевич.

Маруся, моя бывшая невеста, которая порвала со мной незадолго до того, спросила:

— Петро, зачем ты пошёл работать поваром? Почему такой неожиданный выбор?

— Чтобы вам всем стыдно стало, — ответил тогда я.

И эта полушутка была прорывом подлинных моих чувств.

Почему? Я не мог на это ответить. Просто хотелось отрезать мозг, душу, сдать её в архив, чтобы больше не ныла и не печалила. Во многой мудрости я видел зло, не позволяющее мне просто быть, быть без долгов, быть для себя, быть и всё…

Работая с узбеками без документов в грязной кухне с тараканами и крысами, я чувствовал одновременно и гордость за то, что справляюсь, и какую-то горечь, очень едкую, иногда пожирающую, что так низко опустился, пропал, не добился, не состоялся.

Этот поход в народ скоро закончился. Я уволился, не вытерпев унижений, исходящих от двух вздорных баб, моей непосредственной начальницы и её товарки. Я был разбит. Похудел на два размера и просто разъелозился, распался — рефлексия притупилась, оголился нерв, всё тянуло и ныло.

Что это была за выходка? Наверное, я опять по-своему соригинальничал, не найдя другого выбора. Моя энергия сопротивления постоянно требовала борьбы с конъюнктурой, с чем-то, что принято и делается всеми. Мне нужен был Гамлет, или, возможно — шут. Я слушал Кинчева в школе, этого кривляку, противополагая его Цою, мрачному герою, побеждающему или проигрывающему всерьёз. Кинчев же гримасничал, ухмылялся — был подвижен. Его словно ломало в какой-то безумной священной корче, из которой он выходил чище — до очередного припадка.

Какому мифу я следовал? Только живые и мёртвые родственники могут это как-то вписать в свои матричные сетки. Бунт против тени был погружением в бездну, ещё более чёрную. Но я не задумывался. Меня несло навстречу всем ядам, которые я принимал один за другим. А зуб всё ныл-ныл, не зная пощады и воплощения.

Я перебираю в памяти фрагменты, воспоминания, сцены… Что важно?

К сожалению, о некоторых очень важных вещах я не могу рассказать. Это не кабинет психоаналитика. Литература этого не терпит и жестоко мстит, я знаю это точно. То, что болит, может быть описано по контуру, захватывая незначительные детали, коррелирующие с подлинным содержанием травматического события. Другого выхода всё равно не остаётся…

Вспоминаю харизматичного, весёлого одноклассника Олега Быстрова. Его уже нет в живых. Он погиб от передозировки вскоре после возвращения из армии.

В одиннадцатом классе я решил справить свой день рождения как полагается, без родителей, позвав в гости всю шоблу, с которой тогда тусовался. Маме сказал: «Ночуй где хочешь, мне нужна квартира на всю ночь». Мама почему-то согласилась. Видимо, я переживал самый сильный и беспощадный бунт в своей жизни, подростковый безапелляционный нонконформизм.

В крохотной квартирке пили-ели, потом я пошёл на дискотеку в школу, где учился. Не все согласились пойти со мной. Боялись схлопотать от «наших», потому что с чужаками в те времена поступали жёстко. Несколько парней остались на хате.

Вернулись. Олег, сильно пьяный, привёл девушку и попросил освободить кухню на полчаса. Потом оказалось, что он пообещал этой шалаве, которая, кстати, была моей одногруппницей по детскому саду, что отдаст ей золотую цепочку, которую носил на шее. Обещание он, конечно, не сдержал.

Потом он пошёл её провожать, но скоро вернулся. Оказалось, он забыл надеть трусы, такие семейные, как носили модники, — они оказались на стопках старых газет за телевизором.

Всё это было жутко весело. Молодость свербила, и не только в голове. Всё тело наслаждалось жизнью, полной опасностей. Я ходил за футболками с рожей Кинчева в «Костыль» на Лиговский проспект, боясь получить или просто быть обокраденным теми группками гопников, которые вечно тёрлись в подворотне, ведущей во дворик рок-магазина.

Я встречался с самой красивой и необычной девушкой в классе. Лена была балериной, могла поставить ногу на стенку, упёршись о неё подошвой, и завязывать шнурки.

Я сам организовал свой рок-бэнд «Зангези», мы записали два с половиной альбома. Нигде не выступали, но воспоминания о тех временах долго ещё сидели в памяти как живые, наполняя меня горечью по несостоявшейся рок-карьере. Ведь это было самое крутое, что может вообразить себе подросток в середине девяностых из спального района бывшего Ленинграда, где ещё теплится дух революционных и блокадных страхов и безумств, насилия, наркомании, блуда и прочих радостей лишённых игрушек и солнца детей перестройки.

Уже тогда я был «поэт» и писал:

«Бунт» — это типическое. Проходя через бунт, мы становимся нормальными. Это та часть процесса, когда энергия, накопленная в организме, достигает разрядки, и потом ты просто проваливаешься во всё то же, в семейные лояльности. И не часть ли это вообще программы выживания?

Или такой программы, в которой ты не икс, а известное. Подростковое желание всё снести — это для семейной и мировой истории просто как вынос мусора, а ведь это тривиально. Тривиальный бунт оканчивается тривиальным террором обыкновенного, которое — хочешь не хочешь — станет твоим ежедневным питанием. И только воспоминание, фрагмент, стыд, боль и ностальгия — «следы» (Деррида) этого огненного чувства прикосновения к Стихии. Так рождаются и умирают революции. А если не умирают — тем хуже. Они перманентно (Троцкий) пульсируют в теле и духе страны и каждого её члена, не давая ни покоя, ни возбуждения. Разве я раскаялся в своём рок-н-ролльном прошлом? Нет, я ностальгирую. Недоумеваю, стесняюсь, завидую — но жду продолжения, возвращения того деда, которым стал Олег Быстрое в своей армии, вернувшись из которой, он смог только исчезнуть, стать легендой. А ведь «легенда» — это, возможно, из словаря лишённых письменности зэков, когда информация может только перманентно воспроизводиться, бытовать, длиться, искажаясь и всё больше зашлаковывая входы и выходы из неё.

Во втором «Международном психоаналитическом ежегоднике» я прочёл потрясающую статью Генри Ф. Смита о том, что прощение — это миф, которым мы прикрываем недоработанную травму. Бессознательное не знает прощения. Всё, что помнится, вызывает справедливую агрессию и нежность, в зависимости от того, какие мы установили отношения с внутренними персонажами нашей жизни (он говорит о родителях). Прыжок веры (Кьеркегор) недоступен смертному, чья справедливая обида на обидчика не может быть избыта до конца, потому что чёрное — это чёрное.

Как тогда быть с историей моей семьи и России? Как жить после тридцать седьмого года? Писать стихи, кушать ланч, делать зарядку, заниматься любовью, работать поваром, читать на досуге, проводить отпуск на море, нянчить внуков… Вообще, быть — это не больно? Это бывает не невыносимо?

Думаю, что прыжок веры — это прежде всего преодоление страха. А страх — необходимое условие выживания, становления и развития. Поэтому здесь уместна история про Мюнхгаузена, который сам себя вытаскивает за волосы из болота.

Заживают ли кровавые раны? Кровь запекается, «через час она снова жива» (Цой). Как мне быть с моей обидой и моим призраком, с которым я никогда даже не сталкивался. Он просто как татуировка, которая не может быть органом, которая — протез. Она заменяет совесть. Я запутался.

Совесть — не есть ли это фантазм, тормозящий прыжок. Если есть совесть, невозможно отказаться от боли. А если боль — какое же прощение? А без боли и совести разве возможен человек?

Я не прощаю ни одному гопнику, который армейским «дедом» издевался надо мной. Чайкин, таскавший меня за волосы в девятом классе, — это образ абсолютной невозможности. Это то, что я не могу произносить в «Отче наш», с чем согласиться — предать не только себя, но и самого Иисуса, который один смог простить. Рождение веры произошло тогда, когда он это сделал — принял страдание. В интересной книге Ирины Паперно «Самоубийство как культурный институт» есть рассуждения о том, можно ли рассматривать жест Иисуса как самоубийство.

Я думаю — нет. Это профанная логика. Прыжок веры — это отпущение, прощение через благодать (Илларион). Но нет во мне этой благости, этого абсурда (Кьеркегор) с точки зрения человека живого. Ярость в сердце, и только. Пока. Сейчас, когда вспоминаю. Время книги — это время поиска. Когда я найду, я откажусь от всего, что сказал, чтобы пребывать в неразрешимой, неназываемой Истине. Но, думаю, там уже не будет сердца…

Зашёл в чайный магазин, где я подрабатываю. Решили с Катей попить «Золотые брови», красный китайский чай.

У неё психологическое образование. Стал жаловаться и пересказывать статью Смита из ежегодника. Я до сих пор в шоке. Есть ли надежда?

Славой Жижек утверждает, что теорию симптома впервые предложил Маркс. Он писал о том, что подлинное мировоззрение человека можно определить только по поступкам, а не по словам, мыслям, концепциям — всему манифестарному материалу, которым мы снабжаем друг друга.

Я очень люблю разговоры на чистоту, когда обсуждаются предельные мысли. И часто позитивист оказывается эзотериком, а христианин язычником. Например, я часто верю, что всё решится само, надеюсь на авось, удачу, судьбу. Это, конечно, говорит о моей мягкотелости, инфантильном мышлении, неспособности и поражении страхом, отсутствии подлинной ответственности и не-мужественности (инфляции мужского).

Но ведь многие годы христианской истории России и Европы приучили нас мыслить не так, как позитивистская наука, которая до сих пор господствует в официальной речи, речи государства, права, самой науки и большей части психологии.

Кьеркегор предложил невыносимое. Быть рыцарем веры невозможно по всем показателям, которыми оперирует современность. Но, с другой стороны, быть эпическим героем — это «голливудская мечта», то, чем полны популярные книги по бизнес-строительству, эти маленькие агенты мирового капитала, который пожирает не только души, занятые стяжательством, но и мозги, которые не в силах мыслить нерационально, сверх-, за-, по ту сторону вещей. Ещё обэриуты дали картину человеческой души, подчинённой закону другой меры, другого уровня концептуализации действительности, которую, в принципе, можно познать, если не разбивать яйца, в котором дремлет подлинность, а проникнуть в него иначе, минуя ловушки простых объяснений, которые ведут к современной мифологии успеха и счастья.

Счастье — это то, что никогда не случится, но что можно ощутить как след (Деррида), как нечто, являющееся в слабом прикосновении рая (Юнг). Оно не мгновенно, как оргазм. Его нет нигде, даже в наслаждении, потому что удовольствие — динамическое понятие (Фрейд), это принцип, по которому канализируется витальная энергия.

Счастье — как Гиперборея, предел фантазии, образ, реальный настолько, насколько реален и презентабелен сон. Возможно, счастье — это прощение. Если удаётся полюбить насильника, это не только мазохистский жест, отрицающий, обесценивающий правду травмы, но ещё и защита, симптом. Счастье — это предельная защита, такая защита, которая ничего не защищает, а просто отменяет всё, что было и что будет. Если остановить время (Гёте), то, вероятно, остановится и боль. Смерть тела равна его триумфу, его полному воплощению (Платон), когда из имаго рождается подлинная идея. Счастье — это идея. Вероятно, без таких идей нет утешения и нет благодати, которая сопутствует подвигу веры. Если не верить в силу веры, счастье неприобретаемо.

Вспоминаю, как у меня появился первый магнитофон. До этого у родителей был какой-то советский небольшой аппарат, который только жевал плёнку.

В Гродно на рынке мы с дядей купили какую-то китайскую подделку под Panasonic с искажённым названием. Он не жевал.

Первые кассеты — «Равноденствие» «Аквариума», «Последний герой» Кино и «Блок Ада» «Алисы», я слушал практически не выключая свой «Томпсоник». Это определило мои музыкальные вкусы и, что важнее, — сформировало некую зону безконтрольной, сладкой свободы, похожей на счастье. Я упивался рок-н-роллом, и вскоре сам стал что-то пробовать.

Я думаю, что никогда так отчаянно и свободно не понимал искусство, разве что спустя десять лет, когда писал свою лучшую книгу «Заложник».

Заложник — прежде всего пастернаковский, «у времени в плену». Мне достались перестройка и девяностые, другого я не знал. Здесь многое сплелось. До сих пор помню золотой век российского телевидения, все эти кинопоказы, исторические передачи, диспуты, первые ток-шоу, например «Я сама», знакомящее с феминистскими идеями партнёрства.

У родителей в библиотеке был не только самиздатский Хармс, но и «Полёт в небеса». Уже всё было, всё вернулось каким-то сказочным изобилием на фоне талонов на мясо и масло и гоп-стопа во дворе собственного дома.

Учился я через пень колоду, и так ничему толком не научился, кроме как складывать эти буквы. Я оказался заложником своего таланта и жажды, страшной до сухого во рту жажды свободы, которую понимал как тотальное освобождение от общепринятого и присоединение к пласту (археология) культуры, затонувшей на этом архипелаге с вертухайскими вышками по всем сторонам.

Свобода… Мы оперируем этим понятием слишком просто, инструментально, не вдаваясь в смысл, которого здесь и не найдёшь. Я не знаю хорошей литературы о свободе, кроме, возможно, песен Егора Летова, сибирского панка и нацбола.

Пожалуй, закономерно, что о свободе лучше всего знают те, кто прошёл через Сибирь: от декабристов до Варлама Шаламова и, скорее всего, оставшегося мне незнакомым деда Вульфа, который выжил каким-то чудом, каким-то непонятным, за-предельным случаем и счастьем.

Вот это «ах», когда покидаешь Сибирь, если оно ещё может вырваться из осипшего от морозов горла, и есть моя свобода. Шаламов не пел, он каталогизировал опыт и смерть, который — не-опыт, ничему не учащий и просто пробивающий до дрожи, низводя эффект от письма до простого животного вздоха без облегчения, когда сама смерть кажется раем и большим счастьем, чем бытие. А вот Летов уже пел. Он был поэт после Освенцима (Адорно).

А я — поэт без Освенцима, поэт вне опыта такой боли и смерти, но какой-то фантомный субъект. Ощущающий фантомные дедовские кости в своём теле, которое не разлагается на счастливый организм без зла.

Чего я всем этим хочу добиться? Прервать традицию? Отомстить?

Думаю, это абсолютно щедринская история про бунт на коленях и биение головой об пол.

Это бунт. Ломка. Перековка. Смена элит. Кровь. Беспредел. Террор.

Со времён Ивана Грозного, раскромсавшего Московию, это — традиция.

На коленях. Испытывая страх и чувство вины. Хождение в народ. Правдоискательство. 9 января.

Мазохизм, как и стокгольмский синдром, — это защита, единственная возможная защита от тотальной власти, которая оставляет голым, оставляет униженным. Чтобы посмотреть в зеркало и не зажмуриться от отвращения — надо получить вторичную выгоду в виде наслаждения собственным срамом. Грех плодит грех. Где насилие — там и совесть. Грех плодит героев и нищих духом, праведников, рыцарей веры (Кьеркегор), которые сопротивляются в смехе (Кинчев), в жуткой гримасе шута, которого с одной стороны щекочут, а с другой растягивают на дыбе.

Бьёшься головой, потому что так на Руси молятся. Отчаянно. Это общество насквозь пронизано болью и обидой (Иов), поэтому — вериги, столп, юродство. Все формы святости здесь — это самоистязание, которое есть навязчивое повторение (Фрейд), симптом истории, её судьбы на этой территории. Под властью властелина страна корчится в компульсивных атаках на саму себя. Если сравнивать Иисуса с Сократом-самоубийцей, то можно сравнить Россию с самопожирающим монстром. На одном конце — властелин, на другом — доходяга. Один дед против другого, армейского. И правды здесь нет. Есть схватка двух: Чернобога с Белобогом. А всем остальным — искры от железа и хруст костей. Громовержец не виноват в том, что хочет есть, разрушать, совокупляться… Только бегство отсюда спасает, этот четвёртый инстинкт, «валить» — из лагеря, с поля битвы богов, из зоны садо-мазо, где насилие — наслаждение первого и последнего, актанта и пассивного участника мировой бучи.

Обэриут Леонид Липавский в трактате «Исследование ужаса» говорит о страхе, вызванном жидкой массой, всем скользким и неоформленным. Он говорит о неконцентрированном, безындивидуальном существовании, движущейся жизни, лишённой признаков человечности.

Это и есть гопота и бытие в советской школе, во дворе, на службе, на собрании, в тюрьме…

Здесь человек вынут из культуры и быта (буржуазного — всегда). Он остался голой обезьяной, которой не дают даже поесть, а заставляют компульсировать, делая бессмысленные движения трудовой повинности. Так, когда холодно, мы переминаемся с ноги на ногу — это вроде разгоняет кровь, но на самом деле это чистая компульсия, безосновательная и во многом просто безумная, когда противополагаешь стихии своё жалкое мельтешение, которое то же, что оторопь, потому что лишено смысла. Так Липавский описывает головокружение как ложное ощущение движения, без цели, без поступка.

Страх темноты Липавский сводит к переживанию одиночества и боязни оборотней и призраков. Вот это очень точное описание того, что ждёт советского человека, не уничтоженного, но потрясённого. Это моя история. Я всю жизнь, за исключением редких сверкающих встреч, был одинок. Это судьба рефлексирующего, потому что социальное желе, змея, кишки — это сборище безъязыких, чей волапюк придуман для того, чтобы влачить: есть и какать.

Оборотни — это те, в ком мы обманываемся, потому что ищем человека (Диоген), но находим обезьяну, труп, пусть он ходит и работает, матерится и пьёт пиво, трахается и сплёвывает. Это урка, армейский дед, хам в его обыкновенном обличии, чья природа — это не-бытие. Одно не— или за-бытие противостоит в этой схватке другому, и поле битвы — одиночество, демаркационная зона, разделяющая, формирующая подобие индивидуальностей. Это Мара, бред. Развоплощение этого мнимого разделения — дело минуты. И всё превращается в голость, лагерь, снег во все концы.

А призраки — это вестники того, что могло бы быть памятью, но в зоне, где не знаешь, куда ступить, это, скорее, просто собеседники, неотвязные и жгучие, которые проходят через тебя, как через дверь. Дед Вульф жив. По крайней мере, не более мёртв, чем я сам, потому что он — призрак, а я — всего лишь страх, ужас, побег, пустота, темнота, желе…

В подростковом возрасте две идеи не покидали меня. Первая — уйти из дома, а вторая — сброситься с крыши.

Всё это предполагало предельный опыт. Как у Ницше: любить и убивать. Я не хотел любить тех, кто был жив. Я предпочитал любить Иисуса или Кинчева, который был всего лишь звуком из магнитофона. Я жил на книжной полке, на магнитной ленте. Реальность кололась, требовала ответов от того, кто не мог выносить её простого присутствия.

Я хотел убивать, но я любил бытие, считая его первым: «Кто первый встал, того и тапки». Оно было хозяином, я — прикормышем, извращенцем, панком, которого оно посылало за подснежниками в лютый рождественский мороз. Поэтому я ушел, чтобы не быть в долгу. И ещё, чтобы встретить своего помощника, о котором грезит любой раненый, прежде всего Иисус на кресте, не находя помощи, но чувствуя свою абсолютную правоту.

Это правота странного свойства. Ведь реальность права по закону, по понятиям. Она есть — и всё. Всё так, а не иначе. Но ты, который сюда заброшен (Стругацкие), тоже что-то кому-то должен. Теперь я знаю, что и кому. Поэтому я совершил своё маленькое подвижничество. Но не слишком ли мало я отдал?

Совесть и чувство вины не дают мне остановиться, не-писать. Я должен проникнуть внутрь жизни, познать (Пастернак) до костей и глубже — до самой сутной сути. Но моя биография — пустота. Поэтому я выбрал деда, о котором не знаю, от которого осталась только легенда, — чтобы быть рядом с ним и говорить от лица живого, который виноват лишь в том, что он родился. Я верю в нечто вроде «греха зачатия». Родители и дети связаны этой виной. Есть такое вульгарное выражение: «Жертва аборта». Его применяют, когда хотят оскорбить. Я оскорблён самим бытием, которое, с моей точки зрения, просто непристойно. Оно безжалостно, как Сатурн с картины Гойи. Оно сжирает меня, выплёвывает, а потом снова жрет. Я в каком-то вечном кишечнике, который не может меня перемолоть до забвения, чтобы память отпала от сердца, стерев следы присутствия травмы.

Пришёл Андрей, мой друг-художник — с Асей.

Говорят, что рассуждали по дороге о том, что побуждает автора писать, например, стихи.

Я сказал: «Чувство вины».

Андрей говорит:

— Думаю, это избыточный опыт, как будто видишь что-то, галлюцинацию например, и она вызывает беспокойство и чувство долга. Надо рассказать другим, потому что это способ стать сильнее боли.

— Ты говоришь о призраках, потому что «что-то» имеет форму, а значит, образ. А образ — это уже явление призрака.

Рассказал Андрею и Асе о статье Липавского, книге Бориса Цирюльника «О стыде» и своей теории греха зачатия.

Моя подруга Таня, психоаналитик, считает, что в начале была боль. Это и есть то, из чего рождается человек.

Андрей стал разбирать рисунки — я собрал их по владельцам для выставки в Центре Андрея Белого. Зелёный чай начал своё бодрящее действие. На горизонте — блины, которыми я обычно угощаю гостей.

В такие минуты, несмотря на перманентную тревогу, всё же нечто, называемое жизнью, кажется оправданным…

Ася спросила, что же такое творчество как таковое?

— Мне кажется, — продолжила она, — что это способ вмешаться в обстоятельства, не подчиняться общим правилам, — отсюда и чувство вины, оно связано с долгом.

Сегодня с моей обожаемой С. поспорили насчёт одного приглашения в гости. Она сказала, что я трачу энергию вне нашей интимной зоны, как бы изымая ее из нашего маленького мира на двоих. Она боится потерять доверие и связь, которая очень важна, как подлинность, сохраняющая наши отношения и помогающая нам быть не-одинокими друг с другом, развиваться и — любить.

Разговор был долгий и изнурительный. Она была в гневе. Я тоже задыхался от злобы, какой-то обиды, меняющей мою экологию, словно бы у меня отнимали право на жизнь. Хотелось что-нибудь разрушить, но этим «что-нибудь» оказывался я сам. Бегство и суицид — вот мои выходы.

Потом мы дали друг другу время подостыть и подумать.

Дальше наш разговор пошёл уже о гневе как таковом.

С. сказала, что когда я гневаюсь, я все силы, всю энергию трачу на подавление этого чувства, как будто я виноват в том, что испытываю. А ведь это естественно — гневаться, это часть человеческой эмоциональности.

Гнев не должен разрушать, если его направить на действие. Рассказала об одном тренинге, в котором принимала участие. Тогда люди из соседних кабинетов сбежались в страхе от того, как она била бутылкой с камушками о стул и орала, отпуская гнев на свободу.

Какие выводы? Я не знаю. Действительно, я не умею контейнировать чужой гнев и реализовывать свой. Только здесь, в этой книге, я могу позволить себе быть полноценным, осудить кого-то, предать, обидеть…

На физическом уровне я — труп, меня почти нет. Как нет человека без эмоций, без гнева и стыда, обиды и вины, жертвы и наказания.

Как Пастернак, я выдумываю себе биографию, надеясь понять себя и оправдать ту трусость, которой полны моя жизнь и судьба.

Я поймал себя на мысли, что до сих пор писал из положения жертвы, которой нравится жертвенность. Это выгода от геройства быть униженным не подходит человеку взрослому и если не сильному, то по крайней мере относительно здоровому, сбалансированному. Я мечтаю о здоровье, как о недостижимом счастье. Пусть это наступит, пусть это как-то срастётся, сдвинется в целое и заработает. Всё, что у меня есть, — это список того, чего у меня нет. У меня нет денег, нет родины, успеха… Я задумался: а так ли я ничтожен? Нет, я норм, как сейчас говорят. Но субъективно, наедине с собой, с зеркалом, с телом, с листом бумаги — я пресмыкаюсь, я лебезю, я лезу под кровать, пытаясь спрятаться от лица. Чьего лица? Деда и «деда»? Сталина? Отца?

Это просто принцип Другого, вызывающий стыд. Тема этой книги — стыд, беспощадно разъедающий внутренности. Когда Другой, чужой или свой, на тебя смотрит, смотрит по-настоящему, со всем пристрастием, любящим взглядом, требовательным, — наступает другая гравитация, и ты регрессируешь до положения беспомощного ребёнка, которого наказывают за какашку на обоях.

И этот стыд, и этот гнев — они одной природы. Это что-то предельное, присущее самой жизни, принципу существования, бытия на морозе, на бескрайнем снегу России. Дед, думаю, мыслил иначе. Поэтому мы разные.

В книге «Синдром предков» Анн Анселин Шутценбергер говорит о том, что взмах крыльев бабочки в далёкой стране может вызвать торнадо на соседнем континенте. Это, во-первых, говорит о том, что всё на земле и в психологии человека связано, работает юнгианский принцип «синхронии», а во-вторых, заставляет задуматься о том, сколь малой может быть причина для возникновения катастрофы. И существует ли она, эта причина, «объективно», вне связей, установленных в психике между интернализированными объектами.

Моя история — это история тунеядца и провокатора. Я не сидел в тюрьме и не пошёл в армию, чтобы иметь право говорить за тех, кто там был взаправду. Но моя травма реальна, как реальны тело и психика, как реальны фантазия, обида, мечта… Всё, чем мы живём, имеет право быть и голосить взахлёб о своей маленькой или гигантской боли.

Гнев, с которым я не умею управляться, говорит о том, что я слаб, что я жертва по приглашению, как будто для этого достаточно купить билет.

И вот ты сидишь в партере и тебе, как в фильме Кубрика, показывают сцены насилия и гнева, а ты корчишься в муках, не зная, при чём здесь ты, но как бы принимая на себя огонь, вину и обиду, которые, как тень, отбрасывает прошлое, призрак, властелин и мой дед.

Гнев, с которым я так или иначе существую, имею дело, говорит о том, что не всё погибло. Что ещё можно что-то поправить. Не в прошлом, разумеется, а в себе и в той жизни, которую проживаешь чужим счастьем и чужой болью. От него, прошлого, не откажешься, его не «отпустишь», как учит пошлая литература по психологии и эзотерике. Но «что-то», какое-то взаимодействие, освоение, точно возможно и необходимо.

Я благодарен каждой букве в этой книге, потому что она — мой сон о себе и о России.

Только мой труд и воля к познанию и изменению могут вытащить меня, пусть за волосы, из болота. И, кажется, это делаю не я, а какая-то стихия письма. Сама травма, родившись от взмаха крыльев, постепенно затухает обратным махом крыла уже какой-то другой бабочки. Время лечит, говорят. Не знаю. Мне кажется, лечит не время, а принцип энергии, какой-то движительный механизм, управляющий памятью, совестью, литературой, прошлым во всей его полноте.

Но мёртвые снятся и снятся. Никто не забыт (Берггольц), это тоже принцип. И в схлопе этого принципа, управляемого, подавляемого гнева и гнева явного, сильного — протекают все процессы памяти и не-забвения, которые не позволяют нам умирать до поры до времени, не совершив работу, преступную или подвижническую, по усмирению или возбуждению торнадо в далёком будущем, когда мы сами станем призраками из снов.

Галерея тех, кто на меня смотрит, вминая мне в сердце чувство вины и стыда, велика-превелика.

Вспомню два случая. Подонок-одноклассник Савин (их было два брата-близнеца в двух параллельных классах) дразнил меня Вшой. Он говорил, что у меня глаза слишком большие (семитские?), что губы слишком пухлые. Я был сконфужен («Ноль»), сердце моё надорвалось. И хотя я потом наладил отношения с этим «дедом», до знакомства с первой своей девушкой в десятом классе я считал себя уродом, выродком, каким-то недоглистом и вшой.

Второй случай был совершенно иного рода, связанный с обожанием. Это был отец моего друга Вани из группы «Зангези». Он был учителем географии, эрудитом и христианином. С ним было очень интересно поговорить за общим столом. Но как-то Ваня рассказал мне о том, что, собираясь в школу на урок рисования, он слышал неизменное: «На „шизо“ пошёл?»

Это было больше чем обидная шутка, это было отрицание. Отрицание всего необычного, связанного с творчеством, которым мы занимались. Глухая стена разделяла наш маленький потужный мир субкультуры и его всезнающую позицию человека, видевшего всё, потёртого, интеллектуала и учителя, морехода и просто отца. ОТЦА!

Бабичев-гимнаст узурпировал власть над Кавалеровым (Олеша), над нами, беззащитными в своём неумении (пока?) жить и творить, мыслить и делать.

Его мир был полноценен, наш — убог. Здоровье никогда не прощает слабости и дерзости, которая была в нас.

Учитель физкультуры, Михаил Михайлович, тыкал в меня своим боксёрским мизинчиком и приговаривал: «Смотри, ты же сейчас упадёшь». И я падал, падал в собственных глазах, превращаясь в невзрачность, убожество и вошь.

Между подонком Савиным и героем, отцом Вани, не было перемычки. Расскажи одному про другого, они бы не поверили, что живут в соседних дворах, один — «дед», другой — дед. «Мои родители во мне соединились, // Единственное поле битвы…» — писал я в стихотворении 2006 года. И между ними, сциллой и харибдой (Гомер), надо было проплыть, не обжигаясь. Это было невозможно. Стыд рождался в междоумье, в этом double bind, двойном послании, каждое из которых отменяло или искажало смысл другого.

Сегодня в Институте Юнга, где я учусь, закончился двухдневный интенсив по теме «Персона и Тень».

На «Персоне» меня размазало. Было задание взять у кого-нибудь из группы вещь, которую ты точно не будешь использовать, носить и т. д. Я взял у соседки точилку для макияжного карандаша. Работая в паре, я вспомнил, как меня накрасили в 1993 году девочки в лагере «Зубраня» на озере Нарочь под Минском. Был конкурс красоты среди мальчиков, переодетых в девочек. Я сначала пытался сопротивляться, стеснялся, а потом так вошёл во вкус, что даже пошёл в таком виде, в юбке и на каблуках, в огромную школьную столовую. Мне нравилось шокировать. Мне нравилось быть девочкой.

Но сразу после обсуждения этого воспоминания я почувствовал себя плохо: какое-то опустошение, слабость, страх и стыд. Я так и не наладил отношения с этой внутренней девочкой, своей Анимой.

Однажды, когда я работал со своим первым аналитиком, которая была юнгианкой, мне приснился сон. Как будто я в вагоне электрички, стою и пою. Я — маленькая девочка, лет двенадцати-четырнадцати, у меня зелёные волосы и венок из физалиса (такие оранжевые коробочки — осенний цветок).

На семинаре про Тень было задание выбрать из кучи игрушку, которая мне больше всего не нравится. Я выбрал маленькую красную пожарную машинку. Работал в паре с Катей. Сразу вспомнил и решил поделиться воспоминанием детства, которое вызывает во мне жгучий стыд. Однажды я украл у родителей десять рублей. Взял из стопки на высокой полке одну очень свеженькую бумажку. Для того чтобы меня не заподозрили, я вывалял её в грязи и измял. Хотел купить большую пожарную машину в «Детском мире» на проспекте Просвещения. Но, когда я пришёл в магазин, машинки уже кончились. Я очень расстроился. Мой план провалился. Но на выходе какая-то женщина продавала только что появившиеся жвачки Donald. По рублю. Я купил десять штук.

Меня раздирали чувства стыда и раскаяния, и от жвачек удовольствия я не получил. Потом родители искали пропавшую бумажку, но так и не нашли. Может быть, если бы меня наказали, я бы как-то это контейнировать, принял, повинился, и, в конце концов, простил бы себе грех воровства. Но мама узнает об этом эпизоде, только когда будет читать эти строки.

Катя — песочный терапевт моего возраста, она последовательно двигалась к понятному ей разрешению ситуации:

— А что бы ты хотел с этой игрушкой сделать?

— Разбить.

— А как? Молотком или…

— Ногой, со всей силы.

— Как таракана?

И я выпросил у администратора эту машинку, вышел на снег, во двор — и стёр её в пыль. Сразу как будто отлегло, что-то проснулось, как освобождение, словно ремни отпустили…

Почти в самом конце занятия нам предложили про ассоциировать свою Тень с каким-нибудь персонажем. Я выбрал Кинчева. Рассказал, как летом купил ретро-футболку с обложкой альбома «Чёрная метка», большим красным шутом на всю грудь. Хотелось взять что-нибудь из Нижнего мира, получить поддержку мощной архаичной энергии. Я даже сходил на концерт под открытым небом на Манежной площади. И публика была та же, что и двадцать лет назад, — обточенные гопники с Купчино, черти, да и только.

Обратной Кинчев фигурой для меня всегда был БГ. Такой седовласый мудрец, гуру, Миндаль. Они мне снятся иногда. Как будто я звоню Гребенщикова или попадаю на концерт Кинчева, они меня знают, спрашивают, как дела…

Обсуждали с подругой Таней машинку. У неё тоже был похожий случай. Наверное, рано или поздно это случается с каждым ребёнком. Она сказала, что я по-прежнему отношусь к деньгам, как тогда. Как будто я их забираю у кого-то, мне стыдно их иметь и тратить, я их просто недостоин. В этом большая правда.

Когда обсуждали машинку, затронули тему удовольствия. Я очень хотел его получить, когда придумал способ добыть то, что принадлежит ребёнку по праву живого и по праву детства. Но получил я только стыд и горечь.

С тех пор я колеблюсь между двумя полюсами — добыть не мытьём, так катаньем то, что мне нужно, то, что я хочу, отчаянно, до дрожи хочу, — и всё!

И, с другой стороны, я понимаю, а вернее — чувствую, что я это не заработал, что я этого недостоин, что я краду у бытия эти блага, которые слишком красивые и дорогие, которые должны остаться в магазине, а десять рублей — в стопочке на высокой полке.

Я не позволяю себе жить, но выживать, да — вполне позволяю. Я как Горлу, который заполучил обманным путём, случайностью какое-то маленькое удовольствие, которое заглатываю крупными кусками, не успев разжевать, — чтобы не спалиться, чтобы не зашуршали.

Я сам сделал себя зэком. Я сам призвал дух наказания, и оно расправляется со мной постоянно, изо дня в день. Я доходяга, не умеющий распорядиться ресурсами и поэтому вечно голодный и почти голый, каким представляется бытие отверженного, изгоя, вора. Если у меня появляются деньги — их срочно надо растратить, избавиться от того, что могло бы стать ресурсом, залогом стабильности, достатком и комфортом. Я сразу вкалываю себе дозу глюкозы в виде новой шмотки, мешка книг или ещё чего-нибудь, а потом считаю копейки, переходя на сосиски.

Мне стыдно быть. Сны про то, что я голый у доски перед всем классом, — типичный кошмар моего детства и отрочества. Я и сейчас голый. Зачем я выставляю этот срам напоказ? Потому что я хочу покаяться и избыть. Но ещё потому, что я стал эксгибиционистом и получаю от этого реверсивное удовольствие. Я наслаждаюсь низостью (Достоевский), упиваюсь ей. Как если бы это была судьба и положенная мне идентичность. Это проклятие Зоны, которая всё ещё здесь. Моя голость чутко реагирует на колючую проволоку жизни за окном, во дворе, в школе, на работе, в маршрутке, на концерте, в библиотеке, даже в постели с любимым человеком.

Мне необходимо прощение. Вопреки теории Генри Ф. Смита я должен найти выход. Эта книга — поиск стыда и защит от него. Есть ли что-то, что растворит большую его часть? Надеюсь, это не смерть…

Обожаемая С. раскритиковала мою предыдущую книгу «Клетка». Сказала, что в ней много мусорных слов. Что я давно вырос и выбрал другое, чистое и взрослое.

Я с ней не согласился. Потому что отрицать свой опыт, пусть по моечный, — это путь к раздутию и без того длинной Тени. Это капсулирование в бессознательном недоговоренное, то, что будет травмой по отношению к «чистому» Эго, которое не выдержит накала чёрной материи, которая неизбежно прорвётся — реактивно, оглянуться не успеешь.

К тому же это энергия. Это как футболка «Чёрная метка», которая даёт мне силу. Одновременно воскрешая демона, выводя его на свет, и защищая от него же. Потому что на свету Эго этот демон не представляет такой угрозы, как будучи скрыт в Тени и забетонирован культурой, которой я прикрыл свой стыд.

Мой Кинчев — это кривляка и гопник, шут, надо всем смеющийся и всё низводящий до примитива и агрессии, выраженной в шаманском камлании, чистом бунте какой-то архаичной энергии разрушения, саморазрушения, но и отпора. Это то, что позволяет мне говорить с обществом, понятом как сборище гопоты, на одном языке. Я тру с ними на «фене», я делаю «козу», которую они понимают. Нет, они не боятся и не надменно и пошло глумятся надо мной. Они меня признают как равного, как того, с кем можно иметь дело и кого не обязательно уничтожать.

И при этом я сам становлюсь частью этой чёрной материи, обретаю силу Шивы, который танцует в экстазе, разрушая миры, выстроенные Майей, полные страдания, злобы, любви. И выживает она, моя маленькая клетка с птичкой, которая споёт на рассвете воскресения.

Читаю «Житие Аввакума» и думаю: какую такую веру я отстаиваю? В чём заключается моё мировоззрение, моя правда, за которую я борюсь и страдаю. Дед Вульф знал, за что ему впаяли восемь лет лагерей и высылку? Думаю, его терзала та же мысль.

Есть императив (Кант), нечто неписанное и безгласное, что живёт в нас и совершает поступки, согласно которым мы меряемся совестью с бытием. Проблема современного человека в том, что он не знает Истины и часто оступается, а потом не поправишь. Это мой случай.

В погоне за бескомпромиссной свободой, которую почитал Истиной, я наломал такого, что в пору схиму принять. Это было бы глупостью, потому что жизнь в миру меня покалечила, она же и поправит. Глупости и пошлости и там, и здесь одинаково разбросано. А состояние здоровья моё такое, что мне нужен постоянным уход, невозможный на «севере диком».

Вспоминаю «Боярыню Морозов» Родиона Щедринская, как она просит из земляной ямы поесть хотя бы огурчик. Тогда я понял, что история XX века — только продолжение давней кровавой темы, средневекового голода и непотребства, которые вытеснены позитивизмом и идеей прогресса, но возвращаются с большей силой и в невероятных масштабах, потому что не проработаны (Фрейд), не оплаканы косточки «раскольников», погибших, как теперь сказали бы, ни за что.

Но ведь за что-то шли люди на невероятные пытки, отрезание языка и отрубание руки. Добровольно и с благословением тому миру, который оставляли навсегда. Это что-то/ничто меня очень беспокоит. Нельзя сказать, что это мораль, некая инстанция или фантом. Это что-то/ничто и есть всегда камень преткновения, о который разбиваются судьбы и пролегают лагерные границы. Эта та комната в Зоне, куда ведёт сталкер. Она оказывается бесполезной, потому что пользоваться ею нельзя. Она как отсутствующий знак, полный смысла так, что все другие — только его обслуга. Вот это и есть битуминозное (Юнг), ради которого стоит позабыть Просвещение, Фрейда и прогресс.

Кажется, когда я это пишу, мой дед доволен. Он с одобрением смотрит на меня, и вместо стыда я могу почувствовать гордость и понять, что есть прощение. Я в комнате (Стругацкие), в которую могу войти или не войти. Я как бы пользуюсь ей интуитивно, пользуюсь местом, пользуюсь знаком без видимости, пустотой ни за что, чтобы оно, это означающее, получило голос и стало чем-то. И каждое следующее поколение будет искать это своё нечто, не находя и плача. И думать над проблемой прощения. И, возможно, простит и меня.

Когда закрываешь глаза, жёсткий реальный мир со своими требованиями отступает, размывается граница между визуальным и внутренним. Никто не может на тебя посмотреть. Поэтому дети жмурятся, когда хотят спрятаться. Мой взгляд вовне — это и есть чужой взгляд на меня, вызывающий стыд.

Я долго не мог понять концепцию Юнга, согласно которой то, что тебе не нравится в другом человеке, — это часть тебя, которая и вызывает раздражение. Теперь я понял. Это — вытесненная в Тень часть, которая как бы «я» и как бы «не я», потому что не на свету Эго, не соединена с сознательным образом себя. Но соединена с поступком, симптомом. Она может реактивно вмешаться, когда наступает шоковое состояние, критическая ситуация, просто появляется причина, цепляющая это нечто за волосатый хвостик. Об этом сказка про курочку Рубя. Появляется соринка, невидимое, серая мышка, рядом с золотым яйцом — просто Тень, невзрачное неугодное, подлое существо, бегущее мимо. И мир рушится. И восстанавливается некая целостность, порядок. То, чего дед с бабкой не могли добиться — разбить яйцо, — сразу получается.

Наша Тень соединяет нас с Бессознательным, личное — с коллективным, коллективное — с архетипическим. Таким образом, мы проваливаемся в пустоту под ногами, уже будучи не собой, а чем-то общим с первобытным океаном, вселенной с её кармическими законами.

В неплохом фильме «Авантаж» показано это дерево — коллективное бессознательное, — откуда мы черпаем энергию и что является основой нашего существования и вообще экосистемы целой планеты, а возможно, и вообще всего сущего, как бы его ни назвать.

Во сне наши хвосты подключаются к этому источнику образов, которые — в противоположность визуальному — внутренние, несогласованные со взглядом другого человека, но согласованные с деревом, из которого всё растёт. Это обратная сторона стыда — ночное бесстыдство, когда ты — голый, как житель планеты «Пандора», без макияжа, одежды, манер, привычек, поступков, социальных обусловленностей, закона, совести, наказания…

Вот тут-то Юнг и расходится с Фрейдом. Тут возможно прощение.

Сижу в гостях у Инны Игруниной, одной из заведующих литературным салоном. В компании Майи Сесиашвили из Москвы, которую сегодня представлял на вечере в библиотеке Маяковского. Майя прочитала три рассказа, два из которых — настоящие шедевры.

Первый — про куклу Барби, у которой отсутствует причинное место. Второй про то, как девушка родила краба.

Говорил о функции эротического в современной прозе. Начал, естественно, с Сорокина. У него порнография — оружие борьбы с антитрадицией соцреализма, взрыв новой голости, в которой человек обретает тотальную свободу.

Второй писатель, которого я вспомнил, — Людмила Улицкая. Она пишет нарочито архаично, в традициях русского романа XIX века. Но запускает в этот бабушкин платок маленького паучка — эротическую историю, которая становится доминирующей, повествование словно наливается соком подлинного реализма. У какого-нибудь Тургенева в «Отцах и детях» Базаров — материалист, циник, новый человек, но влюбляется в Анну Сергеевну высокой (пошлой?) романтической любовью. А должен был бы — по должности персонажа — жить половыми интересами. В русской классической литературе, как и у соцреалистов, человек — беспол, он не обнажается, не сцыт (Аввакум) и не трахается.

И третий, неочевидный писатель, которого я упомянул, — Варлам Шаламов, у которого человек — голый (Агамбен), лишённый сознания, права, поступка, совести и вообще любой гуманитарной оболочки. Он испытывает тотальное унижение, тотальный стыд и вину, вернее — это мы, читатели, испытываем это за него, потому что он просто гол и всё — это ноль, ничто животного существования в дерьме и позоре (Довлатов).

Рассказ про куклу Барби — философский. Героиня переживает два разочарования: от купленной ею резиновой Зины, у которой нет сисек, и от красивой, но тоже без одного места Барби, которые не удовлетворяют её любопытство и некую волю к правде, реализму высшего уровня. Это и фрейдистская история, и история новой шопинг-культуры, одновременно манящей (сиськи у Барби есть), но тоже лживой и работающей по тому же принципу не-удовольствия. Одна ложь сменяется другой, а человек по-прежнему хочет писать и заниматься онанизмом, и — в том числе — на бумаге, потому что это если не прощение, то попущение, некий градус расслабления и воли, возможный в постсоветском обществе и письме.

Летом 2004 года папа пригласил меня поехать с ним в разведывательную экспедицию на Соловки. Там к нам присоединились Юрий Дмитриев и его помощник, молодой парень, имя которого я забыл.

У папы была с собой книга Юрия Чиркова «А было всё так…». Чирков подростком попал в первый советский лагерь и описал это место как новый Дант, бескомпромиссно и чрезвычайно реалистично. Степень человеческой низости, даже не одичания, а какой-то одержимости чрезвычайным злом, поражает и заставляет работать слёзные железы.

Всё это было на фоне прекрасного жаркого лета, велосипедных прогулок, купаний в монастырском озере и маленьких торфяных лужицах внутри острова, общения с монахами. Мы ночевали пару ночей в келье, заструженной и светлой, на Секирке, где в лагерную бытность располагался «шизо», штрафной изолятор, где томили до холодной и голодной смерти праведников и несчастных. Ели в трапезной богатую монашью еду, без мяса и даже рыбы, но с творогом, вареньем — очень сытно и вкусно.

Помогал по хозяйству повару, который не умел готовить грибы, но очень ими заинтересовался. Он был родом из Казани, и сокрушался, что у монахов не оказалось утятницы. Фамилия его в миру была Малахов, выведывал у нас, как у «учёных людей», не знаем ли мы истории этой фамилии.

Папа рассказал, что до лагерных дней на острове чайки жили где хотели — прямо у скамейки могло быть гнездо, и монахам оно не мешало. Но лагерное начальство раздражали их крики, и оно учинило специальный рейд по искоренению птичьего сословия и разорило все гнездовья. Возможно, крик чайки очень похож на стон угнетённого, и палачи не могли слышать этот постоянный укор их «профессии».

Позже я заинтересовался историей Филиппа Колычева, соловецкого настоятеля, умученного Иваном Грозным, который один мог говорить с ним как «друг», не страшась наступающей тьмы, которая тогда поглотила Московию. История словно компульсирует в этом месте, на Соловках, она как бы не может закончиться, изжить саму себя. Кровь непокаявшихся питает мечты новых злодеев, а кровь умученных протекает сквозь землю, «через час на ней цветы и трава», и новый обыватель опять впадает в искус поклониться злодею.

Злые соловецкие комары не дают забыть, что вся эта прекрасная природа — кривые берёзки и могучие сосны, озёра и камни, всякая живность, дорога — всё это тишина забытья, тишина, наступающая вскоре после последнего расстрельного патрона, и она может в любой момент прерваться — и история повторится. Так и случилось с прекрасным, оглобым человеком Юрием Дмитриевым, который тогда, как Дед-Бородед, бродил с нами по лескам да болотцам и бурил лунки в непрочной соловецкой земле, смогшей поглотить всю кровь, но не смогшей переварить косточки, которые ещё предстоит оплакать, отпеть, похоронить.

«Письмо к отцу» (1919) — невероятный психологический документ. Кафка здесь вершит подлинное непотребство — он проговаривает свои эдипальные мысли и чувства, предлагая их не только возможному читателю, свидетелю сцены, но и самому ОТЦУ, чья тень в образе верзилы и властелина приобретает зловещие черты господства как такового.

Мы все так или иначе Кавалеровы, потому что лучезарный образ, предстающий нашему уменьшенному взору в эдипальной схватке, — это скорее норма. А в XX веке этот образ приобретает всю мощь коллективных, архетипических интенций, становясь Властью как таковой, тоталитарной и — что невероятно — праведной. Праведной в значении оправдания, потому что «мало расстреляли» (дед и «дед»).

Я часто вспоминаю один, на первый взгляд незначительный, эпизод моего детства. Но он твёрдо врезался в память. Как мы с папой бежим за сто семьдесят восьмым автобусом. Папа по своему обыкновению куда-то опаздывает или просто по привычке человека, который бережёт каждую минуту, бежит очень быстро. А я, ошарашенный внезапностью этой гонки и просто оттого, что ноги на треть короче да и вообще физически плохо развит, — не успеваю. Я бегу изо всех сил, пытаясь «не упасть в грязь», пытаясь сохранить лицо пред взглядом отца, лёгкие разрываются от напряжения, воздух скользит туда-сюда, грудь раздувается от чрезмерного его захвата. Мы успеваем. Я обращаюсь к отцу с речью. И это была абсолютно кафкианская речь: «Папа, зачем же мы бежали, я чуть не сдох! Пришёл бы другой автобус». На что он сказал что-то вроде: «Но не сдох же!» Это был тот самый провал в коммуникации, который разделяет отцов и детей (Тургенев), бескомпромиссно и всегда одинаково. Лакан называл это «каменное лицо», которое кастрирует своим законом, противоположным материнской окукленности в чувстве доверия.

Однажды на каком-то литературном мероприятии в «Старой Вене» ко мне наклонился фотограф Владимир Меклер, папин сослуживец, и сказал примерно следующее: «Я даже думаю, что он — святой». Я вздрогнул. Это прозвучало немного кощунственно, но по сути верно. Папа действительно великий подвижник и очень уважаемый в обществе человек. Тем хуже мне — слабому прикормышу (Кавалеров), готовому провалиться сквозь землю от стыда за своё ничтожество пред Всевышним, чьим законом мы меряем людей с их достижениями. И обиде здесь не место, не место зависти, не место соперничеству. Эта битва всегда, заведомо проиграна. И остаётся оплакать и приголубить павших.

И мой грех — это двоякая позиция «отца» по отношению к младшему брату Вове и другу детства Ване.

Я всегда был странным, не только отщепенцем, но и умным романтичным юношей с планами конструирования некой «Офелии» (Олеша), будущей жизни, полной волшебных даров. Я читал, я писал, я пел (не имея, правда, слуха), я рисовал и т. д. Дискурс «умного» является во многом тоталитарным. На первом курсе мы это называли культурным давлением, это право интеллигента не подчиняться гопнику, «деду». Никто тогда не мог представить, что «деды» станут элитой постсоветского общества, прежняя номенклатура предполагала за «умным» и «культурным» некую преференцию — именно профессор, а не Шариков, рулил и побеждал.

Брат не читал, а играл в баскетбол. Он всегда очень меня любил, начиная с ползунков, кончая моим писательским талантом, который оценил, особенно когда я добился определённой известности. В его глазах я победил. Я, Иван Бабичев, я, в своих глазах Кавалеров и не более, — победил мастера джиу-джитсу и семьянина, сильного, независимого, очень доброго и искреннего человека. Я стал Андреем, своей вытесненной в Тень частью. Я, ничтожество пред Всевышним (Аввакум).

Этой диалектике были подчинены и отношения с Ваней Гусём, часто предпочитающим репетиции игру в мяч во дворе дома на углу Просвещения и Художников, где наша «грядка» заседала и резвилась как могла: Запад, Чев, Коча, Леший, Борян, Хомяк…

Он тоже не читал, он только слушал Ministry и писал свой индастриал, который находился где-то между, в мерцающей зоне неразличения между суб— и просто культурой.

Я повторил ошибку его отца, когда давил авторитетом филолога и заставлял читать Пелевина и Лотмана, вместо того чтобы мирно бухать и петь Высоцкого истошными голосами в пределе угара и забытья. У Вани со временем всё больше стали доминировать темы секса и алкоголя, Сергей Шнуров стал для него подлинным альтер-эго. Отрёкшись от «культурного давления», которое его уничтожало, лишало самости и оригинальности, права быть тоже, вместе, поодаль, где-то, просто — быть не таким, как Бабичев-два, быть первым, лучшим, любимым своим отцом и мной.

Мне очень тяжело всё это писать и концептуализировать. Моё тщеславие делает меня виновным и грозит необыкновенным стыдом и раскаянием. Надеюсь, ни брат, ни Ваня никогда этого не прочтут и будут мне за что-нибудь другое и малое благодарны, я буду любим ими, пусть в перверсивной опрокинутости одного Бабичева в другого, пусть не здесь, а во сне, воспоминании, фантазии…

Подобно Юнгу в «Воспоминаниях. Сновидениях. Размышлениях», хочу рассказать о своём религиозном опыте. Мне будет очень непросто это сделать. Всю свою «взрослую» жизнь я избегал этой темы и вытеснял свои переживания, связанные со Всевышним в бессознательное, откуда они в последнее время выходят и всё больше завладевают моим вниманием и интересами.

Я уверовал в одиннадцать лет, когда ночью проснулся от ужаса. Мне представилась Вселенная, полная мрака, бескрайняя (истинно бескрайняя), в которой вообще ничего нет, и меня тоже. Так я вообразил смерть.

Этот ужас, ужас небытия, полного отсутствия всего, что есть, ещё долго мучил меня и преследовал, когда я бродил в сомнениях, не зная, правду мне показала та ночь, или есть Бог и рай, в которых нет чёрного мрака.

У меня не было отца-пастора, как у Юнга, но у меня была учительница музыки и МХК Ольга Владимировна Ефимова, которая по своей охоте (а это в девяностые поощрялось) преподавала нам религию, так, как считала нужным. Дала мне книги, которые я не смог тогда прочесть, потому что они были слишком тяжелы для детского восприятия. Только кое-что из Библии для детей. И я начал ломать голову над тем, как совместить это прекрасное учение с моим уже довольно травматичным жизненным опытом. Я считал большим грехом те манипуляции, которые производил со своим телом, которое уже по-мужски требовало от меня удовольствия и разрядки. Эти игры даже Кафка не берётся описать в «Письме к отцу», не буду и я, по крайней мере здесь и сейчас.

Я изнывал от стыда, ведь Благой всё видит, от него невозможно скрыться, даже зажмурившись, даже умерев, ты останешься тем же кармическим путешественником с печатью опыта, который грязен и запретен. Бог для меня был закон и суровый судья, он любил меня, но не одобрял. И мне очень хотелось вымолить у него прощения, (да, прощение!)

Маме не понравилось моё увлечение. Ей казались дикими мои попытки выдержать пост, мои молитвы, иконы, речь. Но она крестила меня и брата, когда мне было четырнадцать лет. Это делалось просто — толпы людей, захваченные перестроечным религиозным вдохновением, ринулись тогда в церкви. Священник построил всех в рядок, велел закатать брюки до колен — прочитал нужные молитвы и помазал всех водицей. Я был в недоумении. Ждал, что со мной поговорят, меня как-то поддержат, что-то такое дадут, что меня укрепит и даст надежду… Нет, была формальность и удостоверение о «таинстве», которое где-то лежит среди документов.

В церкви на берегу третьего Суздальского озёра я купил кассету с записью лекции об аскезе. В принципе, там всё излагалось понятно. Но я не понимал. Я пришёл на исповедь в ту же церковь, начал было что-то втолковывать священнику, но тот просто прервал меня, «отпустил грехи» и допустил до причастия. Я не смог принять причастие, потому что сам себя жестоко казнил и унижал, требуя чего-то, чего и сам не знал, — просто было пронзительно стыдно и больно, что вот я такой жалкий и ничтожный, неугодный, немыслимый Пётр, не знающий благодати, не соблюдающий каких-то правил, ведомый чувствами, которые хотели не того, что требовала от ребёнка «мораль»…

И вот наступил настоящий, нешуточный пубертат…

Как-то Елена Викторовна, учитель литературы, проходя мимо моей парты, обратила внимание на то, что я рисую. А это была перевёрнутая пентаграмма с козлом в ней. Она вызвала меня на разговор.

— Понимаете, — говорил я ей, — я верю в Бога. Но дьявол мне ближе.

Я уже прочёл Достоевского и Булгакова и всё, что я понял — что человек слаб, его раздирают сомнения и противоречия, он охоч до безобразий и подлости, он погряз в не-добре… Это был мой портрет. И, как вывел Булгаков, дьявол — просто сильный справедливый волшебник, он даже не враг Иисусу, он просто на стороне другого закона, который более благороден и не так бескомпромиссно бесчеловечен, не оставляет тебя без кожи и даже разрешает пошалить голышом.

Думаю, всё это очень серьёзно. Это не просто мои детские какие-то поиски, метания. В сущности, на каком-то уровне моего бытия-в-мире, бытия-с-миром всё осталось как тогда, когда я выскочил из церкви и побежал по лужайке к далёкому дереву, а потом бил его ногами, пытаясь успокоиться и принять какое-то пусть не разумное (какой уж тут разум у Разумова), а удобоваримое, приемлемое для жизни решение. Как мне быть с моим страхом и любовью, как поделить одно на другое, как оторвать одного себя от другого себя. Я был раздвоен, как молодой Юнг.

Обожаемая С. хочет быть счастлива. Таня звонит и рассказывает о чужом счастье.

Меня всё это дико раздражает. Счастье — воистину современный бог. Лживый и порочный, наводящий морок. «Кто тебе сказал, что ты должна быть счастлива», — говорил Осип Мандельштам жене. «Доколе мучится нам?» — спрашивала протопопица Аввакума. «До самой смерти», — ответствовал праведник.

Я хочу заработать денег, стать известным, купить машину и дачу, посмотреть мир, познакомиться с Сорокиным и Гребенщиковым, но… Я никогда не буду счастлив в том смысле, который предлагает говнолитература по психологии и эзотерике. Почему?

Баланс сил, так называемый принцип нирваны (Фрейд) — это точка на пути вниз или вверх. Мы слишком подвержены эмоциям, от которых невозможно отказаться, будучи живым. Боль — катализатор жизни и виновница прогресса, цивилизации, культуры, личностного роста, вообще человеческого.

Счастье как умиротворение — это путь монаха, причём не христианского. Жизнь в миру — вечный бой (Блок, Достоевский). И поле битвы — душа, которая образуется на месте пересечения сил, разрывающих нас на две части и более, которые не сходятся в благодати, она остаётся только принципом. Благодать — это что-то вроде путеводной звезды, которая дана как намёк на инобытие, как портал, который работает, если достиг определённой психологической зрелости и грамотности.

Счастье — для идиотов. Это горькая и страшная для обывателя истина. Оно для веганов и бизнес-строителей, поклонников Гоа и фантазёров-кришнаитов, эзотеро-психологов, йогов и смотрящих телевизор.

Есть рай, но он только мерцает, он присутствует в интуиции. И не случайно в христианской традиции он за пределами жизни. В жизни всё неправильно и несправедливо (мама в маршрутке), в мире мы — сироты, прихлебатели, чужие. Он не для нас, а для каких-нибудь бактерий или разумных газов, жителей других планет, Бога, Брахмы и чёрной дыры, гравитации, тяжести, закона и князя мира сего.

Мы рождены для путешествия во тьму. Это такой экстрим-отдых с неудачным восхождением и катастрофой. На каждого человека обрушивается цунами, лавина, вечная мерзлота экзистенциального ужаса и пустыня одиночества. Нет в жизни никакого утешения кроме прощения и надежды. Вера парадоксальна (Кьеркегор), она — сверх человека, она — подвиг, высшее страдание пополам с наслаждением. Но это не имеет никакого отношения к «счастью» с котиком и куклой Барби.

Я как-то сказал своей тогдашней девушке: «Мы вместе для того, чтобы не чувствовать себя тотально одинокими». Она страшно обиделась. Я лишал её мифа, основы её компромисса с жизнью, её защиты, симптома (Маркс, Жижек), протеза (Фрейд). В конце концов мы расстались.

Не хочется никого обижать, но мы рождены не для Горького, мы живём в Кафке.

Счастье связано с завистью. Зависть — вот что движет. «Два движет, трётся три» (Хлебников). Два — зависть, три — счастье. Потому что счастье — это то, что не позволяет зависти останавливаться. Это не цель, это нечто, предлежащее на пути к чему бы то ни было. Оно — как мираж в пустыне, показывает проекцию собственного варианта благополучия и рая. Оно всегда ситуативно, искажено опытом и не имеет содержания, только форму. Это отпечаток, голограмма. Трёхмерным счастье кажется, только если ты не в нём. Если случайно в него ступить, оно оказывается картонным, как в финале «Generation „Π“» Пелевина. Но чаще всего, как в пустыне, оно отодвигается, нанося на карту новую цель, прокладывая маршрут, заранее обречённый на возвращение, потому что конца нет, можно прийти только в началу, как в «Алхимике» Коэльо.

Зависть — вот подлинный мотив. Цели, задачи, средства — это всё проективно, от слова «проекция» (Фрейд, Юнг). Это можно перекомбинировать, сравнить, уровнять, положить в ум. Но зависть — это нечто изначальное, сродни инстинкту. Она будоражит первобытную клетку из «По ту сторону принципа удовольствия». Это и есть функция среды. Её агрессивность выражена в соблазне зависти, в её визуальном, чувствительном, вкусовом содержании. Зависть — это мать (Кляйн). Ребёнок завидует полноте, которой присуще качество обладания благом (молоком), он пытается это отнять, присвоить, возможно разрушить, чтобы не досталось сопернику. Он недоволен своей голостью, лишённым качеств телом, которое ничего не может без протеза, и первым протезом оказывается материнская грудь, зубы и сама зависть. Зависть необходима для выживания, она — нечто вроде первого симптома, защиты от голода и одиночества.

Завидовать не грешно. Грешно не понимать, что ты завидуешь. В уме есть качество не только строить миражи, уводя от чувствительных механизмов, но и качество присвоения опыта, его проработки и трансформации. «Где было Оно, должно стать Я» (Фрейд). Это путь психоанализа, просветительский его запал. Но никогда не стоит отдавать уму на откуп всё. Это всё не влезает в ум. Ум никогда не покроет всё разнообразие опыта. Есть чувства и интуиция, помощники и очень властные хозяева Бессознательного. Их на кривой козе не объедешь. Ум слаб, его надо развивать и расширять, никогда не забывая о том, что решения принимает не он, а зависть, зашитая в нём и под ним.

Моя подруга Оля составила для меня геносоциограмму. Я был очень взволнован. Все микросюжеты, те скудные знания об истории моего рода, которые удалось собрать, зачерпнуть со дна памяти, собравшись в целое, в единый поток переплетающихся событий, производят впечатление. Например, в трёх поколениях по линии отца мужчины разводились с матерями сыновей-Разумовых. Или обычай жениться на красавицах — по обеим линиям, неприступным, которых надо покорять, как горные вершины. По легенде, когда дед Вульф впервые увидел бабушку, он споткнулся и упал. Он достал, будучи вольнонаёмным в лагере, букет роз для неё. Это было в Сибири, стране вечного снега.

Читая последние главы воспоминаний Юнга, я волнуюсь так же сильно. Будто это про меня писано. Я понял, почему у меня нет детей, хотя та ветвь семьи, которая пошла от моего дяди Дмитрия, папиного брата, размножилась и благоденствует по обе стороны Тихого океана.

Я всю жизнь готовлюсь к смерти. И не покончил с собой, когда, казалось, не было никакого исхода и впереди только серая плесень, пусто, уныло и безлюдно: пустыня-помойка — так я видел свою жизнь тогда. Но я не позволил себе сделать это. Потому что я ещё не всё сделал, не всё подготовил, не всё познал, открыл и воплотил. И мои писательские опыты — это исповедь и причастие на смертном одре. Вчера читал пренебрежительный отзыв о «пишущих кровью». Это цитата из «Заратустры» Ницше. Но дело не в Ницше, а в том, что не у всех кровь густа. Болеет и страдает любая тварь, всё живое вопиет к Творцу, но принимает он только предельный опыт, на границе выживания и реальности, когда нет путей к отступлению, когда на последнем дыхании, через не могу и взахлёб, преодолевая рацио и опыт, скудное сознание и ограниченность впечатлений.

Я надеюсь, эти строки мне тоже «зачтутся» (Окуджава), что моя тетрадь переживёт блокаду (Хармс) и ужас кромешного бесчеловечного социализма и капитализма вокруг моей и её судьбы и приплывёт в бутылке к тому, кто грезит мной в своём вечном великолепии и безмятежности.

Однажды Юнгу приснился сон, в котором он увидел чёрного индуса, которому снился он сам, Юнг. Это парафраз известного сюжета Чжуан-Цзы о бабочке.

Тогда Юнг подумал о том, что наша реальность — возможно, только функция Бессознательного. Что мы надеваем материю, как перчатку, и это не нам снится и видится в галлюцинациях и молитвах за предельное, а само запредельное видит нас, как свой сон.

Эта книга — о том, чего нет. О разрыве в ткани означающих, составляющих материю языка и мышления. О том, что не может быть дано в опыте, но может быть постигнуто только через интуицию и предельное состояние на грани бытия, в за-бытье, в глубоком сне, в за-голении концлагеря или смертного одра, на котором Юнг писал последние главы своей главной книги.

У меня очень мало такого опыта. Опыта благодати и прощения. Опыта от-падения, вос-хождения, при-частия к целому. Тем интереснее для меня сюжет. Потому что всё, что меня сейчас занимает, — это подвиг веры. Но и сомнение, боль и обида — тоже часть пути, горнило человеческого, без которого не добыть алхимическое золото. А подлинное золото всегда алхимическое, потому что внешняя сторона вещей — это их вещность, небытие материального. А вот то, что Алла Горбунова назвала «ущи», вещи, сделанные из ума, — это и есть подлинность. Не в том смысле, что сознание даёт нам некую твёрдую почву для ориентации и поступка, наоборот, оно чаще только путает и наводит морок. А в том смысле, что правильно, операционно действующее сознание, ум продвигают к целому, дают если не опыт за-предельного, то по крайней мере его след, отражение, как сказал бы Платон.

Без сознания нет Эго, без Эго нет жизни и реальности, без реальности нет даже той перчатки, в которую можно поймать кисть Творца.

Начать книгу придётся с неутешительного наблюдения. Я как-то сказал Симе, моей возлюбленной: «Мне иногда кажется, что моё подлинное, самое заветное желание — умереть».

Это началось в одиннадцать лет, когда я осознал, почувствовал всем детским телом ужас небытия. И, как это бывает, чтобы не бояться, чтобы избежать этого вечного Ничто, проникающего через всё, что пока есть «я», и всё, что вокруг, — я жмурюсь. Я хочу скорее знать, как это на самом деле. Я хочу пройти через эту боль, как зубную, чтобы потом было уже не страшно, по-другому или просто не в режиме ожидания. Я не могу терпеть. А бытие я именно претерпеваю. Как Аввакум, я страдаю. Не знаю, за что. Это какое-то кармическое, сверхприродное чувство одиночества, отчаяния, бессмысленности, нереальности…

Читаю «День опричника» Сорокина. И эти беспрецедентное зло, чистое насилие и морок реальности как бы концентрируются в сцене группового изнасилования пятиминутной вдовы столбового. Это какой-то чистый, сакральный гной материи. Это продолжение «Колымских рассказов» с той только разницей, что у Шаламова — предельный опыт проживания не-жизни, а здесь предельное чувствование и фантазия о жизни как таковой, такой же голой и безапелляционно-тоталитарной, требующей к ответу Создателя, как книга Иова, как вечный стон, что песней на Руси издавна пробадывает пустоту соседнего кабинета, в котором не добрый следователь, а просто — все ушли, и ничего не осталось, кроме хлебных крошек. И они не для человека, а для птиц небесных.

Булгаковский покой я понимаю как не-чувствие, как выход из боли и страдания, как за-предельное бестелесное пребывание в безопасности. Потому что, пока есть тело, есть возможность пытки, дыбы, на которую всходят всё новые и новые поколения русских. Материя гниёт, и вместе с ней дух, потому что, как сказал Гегель, дух есть кость, их не развести. Существование — оно всегда в зоне, в холокосте. Оно невозможно без потери человеческого облика, оно — корчи. Это корчи стыда и вины, унижения, оправдания зла (стокгольмский синдром) и поиск выхода — прощения себя и Творца. Пока что получается прощение палача, тем сильнее закабаляющего хор (Ахматова), чем ближе прощение взаправду, как таковое. Как перенаправить фокус внимания с Властелина на жертву, а жертва — это то же «я», маленькое, замшелое, настолько невзрачное, что и смотреть больно и противно.

Противно — вот подходящее слово для жизни. Противно видеть себя в отражениях, которые, как ловушки по зоне, расставлены тут и там. Эти проекции не станут переносом, пока не объявится аналитик, антидьявол, который сокрушит управленца мороком.

Самостное чувство, когда ты соединяешься с нуминозным, приходит ко мне редко. Таких переживаний было очень много в подростковом возрасте, когда я слушал рок и мечтал стать музыкантом. Я мог полдня гонять одну кассету, ставя её на реверс.

Я просто лежал и расширялся. Мечты поглощали меня. Я терял связь с материальным, которое было неустойчиво в силу того, что ещё очень мало императивов предъявил ко мне социум, да и было все временно, как бы черновик, который можно переписать. И в своих грёзах я отменял то, что есть, заменяя на то, чего желал.

С тех пор мои желания более скромны, скоординированы, ущербны и как бы стеснительны, стиснуты определёнными рамками возможного. Поэтому нуминозное редко меня захватывает. Я боюсь потерять ту мембранку, которая трудно наросла между «я» и «не-я». Фрейд говорил, что Эго — это поверхность. Эту поверхность я ощущаю как хрупкий баланс сил, рисовую бумагу. Как будто я бодрящий белый Бай My Дань, а на улице дождь. И рисовая бумага не защитит меня, я заварюсь раньше времени и не донесу до чайника свой состав.

Разлиться в чайник — вот что такое Самость. Она меняет качество листа, соединяясь с Вышним, который делает себе сому. И ты отдаёшься ему почти в эротическом смысле. Не исчезая, а как бы становясь вместе-с-Ним, становясь всем, большим, космическим, всенаходящемся.

Это не очень совместимо с жизнью. Поэтому я много думал о суициде, никогда до конца не принимая это решение, но жажда того, чего нет здесь, звала неким зовом. И этот зов я сделал стихами, которые давали мне необходимое расширение до мечты. Жаль, что они не просто забыты, а ещё даже не прочитаны. И мне не видать из-за горы, отделяющей настоящее от славы, что там с ними будут делать.

Иногда хочется, как в фильме «Призрак», побродить, уже будучи мёртвым, по библиотеке и посмотреть, на каких я полках и какие ботаники изучают мои писания. Почему-то очень хочется узнать судьбу этих следов, и я чувствую разъедающую горечь от того, что это невозможно. Это меня очень материализует, и я опять заказываю себе кофе и тянусь за сигаретой.

Метафора рая — оргазм. Это высшая функция тела. Он открывает нечто большее, чем материя. Мясо связано с гниением, с землёй, из которой растёт человек-злак. Но фотосинтез — это возбуждение, наполнение энергией, зовущей к огню, к нуминозному.

Дрожат пальцы, всё немного плывёт. Из мяса растёт любая эмоция и мысль, становясь чувством в камере сердца. Чувство включает в себя подлинный ум, потому что ум — это симптом, это чувствилище души, он выделяется в нужном направлении и захватывает пустоту и зло, ломая ему хребет. Поэтому часто говорят о мудрости, противополагая её рассудку, малому дитяти Просвещения, которое после ужаса и ненависти XX века кажется без-думной, без-умной игрушкой.

Оргазм — выход из тела, когда оно отпадает и больше не причиняет боли. Поэтому он интенсивен и краток. Потому что предел можно только предугадывать, интуитивно его ощущать где-то пребывающим, но здесь, в путешествии, нельзя надолго оставить тело, как нельзя сойти с самолёта, пока он в воздухе.

Душа стремится к точке пребывания, пре-бывания-в-оргазме. Но, возможно, это просто радость перехода. Как есть первородный грех и травма рождения, овеществления, со-материальности, также есть и радость развоплощения, прощение себя и мира в переходе в Ничто, ведь оно не ничто-в-себе, а скорее мать, принимающая роды обратно и отменяющая позор и стыд мяса.

Мясо не проклято. Оно свято. Потому что в нём есть ландшафт и карта мира, в котором придётся пребывать после оргазма. Смерть есть закон и утешение, потому что она не только разделяет, но и соединяет. Как дверь. Две комнаты бытия есть тело и дух, но они соединены дверью, и более того, это дверь открыта и через неё постоянно носят мебель.

Транзит из мяса в дух есть любой ум и более полное ему — чувства, главное из которых — интуиция. С помощью этой функции Эго мы налаживаем контакт с Самостью, которая даёт нам оргазм как модель себя. Она проявляется в чувстве распада материи, когда происходит космическое расширение духа. Он пронизывает собой Бога, пьющего сому материи.

Материя придумана, чтобы придумывать. Это инженерная конструкция и энергия одновременно, как в квантовой механике. Поэтому её нельзя умерщвлять, её надо пестовать, доставляя ей наслаждение оргазма. Боль присуща ей как отпад, предательство целого, как грех зачатия. Поэтому движение живого организма — к удовольствию и навязчивому повторению, в котором боль пульсирует как неудовлетворённость. Мы не заброшены, мы не-удовлетворены, мы — голод, вечный голод творения по Творцу, который нас пьёт.

Лирическое отступление о том, почему я больше не пишу стихи.

Писатель — это идентичность, настолько въевшаяся в меня и в структуру моей жизни, планы и мечты, что это стало больше, чем Персоной, карьерой, лифтом, маской. Это — нутро. Оно настолько ригидно, что мешает мне заниматься психологией, которую я алчу.

Нельзя жить будущим днём. Мандельштам был неправ, говоря о «провиденциальном читателе», который найдёт всё, что надо, что сохранит поток. В его случае, в случае тотальной глухоты среды и эпохи, это была возможность выжить — в мечте и сознании долга, в удовольствии от творчества и сознания своей значимости и даже мощи в эмпиреях.

Сейчас стихи — плесневелый хлеб, который приходится выбрасывать на помойку. Как учили бабушки, хлеб выбрасывать нельзя. К тому же не хочется быть серым голубем из песни Мамонова: «Я самый ненужный, я гадость, я дрянь…»

Именно трезвость мышления и понимание природы смерти спасает от опрометчивости и сентиментальной лёгкости, непринуждённости, расхлябанности и мечтательности. Быть гедонистом — это подвиг современного письма, которое только тогда в теле, когда не смотрит за край, на будущие поколения, летающие на такси в космос.

Там, как и вне тела, не будет ничего важного для нас, которые прилунились в здесь-и-сейчас и требуют еды: власти, славы, денег, секса…

Кавалеровым из романа Олеши быть проще всего, ещё лучше — Иваном Бабичевым, изобретателем несуществующих миров. А вот попробуй быть в струе, в мясе, в современности. Попробуй быть с соседом, с гопником, о котором моя книга «Неведомый дед».

Это сложно. Безусловно, побеждает Мандельштам, а не Федин. Но побеждает не за счёт будущего, а за счёт того, что как никто понял механику именно своего, кровного времени, был в нём не прохожим, а настоящим вершителем, идеей его, образом, судьбой.

Надо своим творчеством овеществить нематериальное, запредельное, так, чтобы, как говорил Хармс, — бросить стихи в окно, и оно разбилось.

Этот звон услышит всё живое и запоёт тебе хорал настоящего, всеединого, непрекращающегося момента красоты и счастья. И это — воплощение Самости, нуминозного, рай как он есть, констелляция нерешительной жизни, замирание и одновременно отмирание, выход, портал.

Смерть меряет, и она же дарит, она — цель и источник, говоря словами Мессии, альфа и омега. Где есть смерть, там есть Бог. Об этом стихи Баратынского, об этом моральный закон и подлинный ум, называемый мудростью.

Подбросим монетку — так или иначе поступить. Проголосуем. Выберем…

Всё это поверхность, ничего не объясняющая, а только покрывающая подлинный механизм совести и судьбы, который работает не так.

Поступок — это то, что мы на самом деле думаем и делаем, а не то, что мы выбрали из множества. Выбрать можно яблоко или апельсин. Но нельзя выбрать оценку. Мы относимся к себе и содержаниям жизни так, как нам велит совесть и её оборотная сторона — соблазн, искушение. Искушение может быть законом, таким же требовательным, как глас Божий, открывающий позицию Самости, которая одна действует в наших интересах, «на самом деле».

Отсюда коллизия чувства и долга. Надо зарабатывать деньги (голос ложной совести, морального закона), но я трачу время в кафе, читая Юнга и сочиняя эту книгу. Потому что мой поступок — это интуитивный акт склонения перед судьбой или роком, которые реализуют мой подлинный потенциал, а не социальную функцию. Закон, однажды прописанный, теряет свою динамическую природу, природу поступка, природу муки и выбора, который чреват потерями и приобретениями — не потому, что это хорошо или правильно, а потому, что это моя воля к добру и свету.

Совесть — очень творческая вещь, потому что она грызёт. Она просыпается не тогда, когда кто-то проворовался, а совсем наоборот — поскольку она движется к реализации. Она грызёт не потом, а загодя, накануне свершения. Симптом её нейтрализует, превращает в символ, в метафору, историю. И это история о том, как нельзя не поступить. Потому что предопределение — это и есть функция Самости, которая присутствует в Бессознательном как идеальный или потенциальный образ себя, которому мы соответствуем, если решаемся. И совесть — кормчий.

На самом деле, поступить неправильно, по лжи, вообще невозможно. Потому что мы поступаем в соответствии со своим внутренним голосом, констелляцией обстоятельств души, привнесённых и заданных личным и коллективным опытом. По этому и нет никакой случайности. И даже апельсин мы выбираем преднамеренно, предопределённо, в соответствии с Судьбой.

Искушение всегда внешне по отношению к индивиду. Оно — голос капиталистической культуры, манящей и сулящей. Это всегда искушение в пустыне, которое соблазняло Христа, встающего на путь героя. Оно и не даёт забыться и расслабиться. Соблазн не позволяет получать удовольствие вне его, вне образа, предложенного дьяволом. Только власть и деньги могут подчинить разум, уводя его от цели. А цель прописана в теле, в духе, и если отказаться от неё в угоду обстоятельствам соблазна, возникает болезнь. Потому что это двойное послание (double bind), которое мы получаем условно извне и изнутри, — неразрешимо. Оно может быть угрызением, а может стать психозом и расщеплением. Тогда-то один другого и накажет, став насильником внутри жертвы. Это болезненная, нечистая совесть.

Единственный способ быть относительно здоровым — это подчинять себя себе, а не другим, которые дерут глотки в поисках морального закона, когда он уже есть — в сердце.

Гнев и терпение в сочетании рождают мазохизм. Это две головы дракона, третья из которых — желание. Гнев не связан со справедливостью, это всегда борьба равных в моральном отношении сил и — отъём. Разорение соседа — вот что такое агрессия и гнев. Если соседа жалко, можно сдаться в плен и разорять себя. Отсюда и нечистая совесть. Она рождается не от моральной грязи, проступка, а от самого наказания, которое — всегда выбираешь — обрушивается на тебя, вовнутрь психики.

Наказать себя и стать жертвой — единственный способ сдержать гнев. Поэтому Ницше призывал убивать. Человек ressentiment добр, поэтому — мазохист и христианин. Язычник не знает пощады и не обижается — он только отъемлет от соседа либо страдает физически от раззора, пришедшего извне.

При чём же здесь желание? А при том, что оно в форме зависти к соседу неизбежно толкает в бой, чреватый образованием совести и мазохистского паттерна. Оно не может оставить в покое маленькую первобытную клетку из «По ту сторону принципа удовольствия». Зависть — это наличие соседа, другого, среды. И сложнее всего, если этот другой — возлюбленный. Тогда, чтобы не разрушить его, ты направляешь гнев на себя, становясь жалким лебезящим ничтожеством в глазах — чьих-либо, своих и Вышнего… так работает стыд и сомнение.

В такой ситуации единственное спасение — обида. Она делает твой гнев морально оправданным, делает тебя невольником чести, страждущем напрасно или даже во имя чего-то высшего, идеи или Бога.

Наказание — быть человеком страсти. Завидую людям, которые с наслаждением ссорятся, потом мирятся. Этот цикл самый безопасный для психики. Всё, что интроецируется, — становится совестью. Всё, что контейнируется, — растворяется и перерабатывается в опыт, энергию и волю.

Для тихого страшен чужой гнев. Трусость не даёт дать сдачи. Желание не реализуется только как фантазм, страшный сон с расчленёнкой. Симптом рождается как защита непротивленца, который молчит в ответ на хамство, чужую волю к разрушению. Он, симптом, карает угрызением и даёт ответ на другой сцене, в бреду и молитве. На другой сцене оставленные в Тени ярость и агрессия дают свои плоды — книги и сны.

Читая Дюркгейма, задумался о проблеме подражания…

Привычка писать стихи прочно засела в моём сознании, научив рифмовать одно с другим. Да и сама привычка появилась в результате подражания отцу, чьи рукописи я нашёл в родительском архиве.

В «Стадии зеркала» Лакан пишет о саранче, которая только в результате подражания соседке может правильно сформировать свои конечности.

Я думаю, что я пленён подражанием. Я постоянно выхожу за границы себя и предаю свою Самость, замыливая её голос, подражая разным древним стратегиям письма и жизнестроительства.

Однажды мой аналитик спросила: «Кто ваш любимый художник?» Я назвал Ван Гога. Она покачала головой и сказала, что пока я буду руководствоваться такими примерами, ничего из меня не получится.

Я достиг определённых результатов, отказываясь от родительских программ и программ культурных, в изобилии предлагающих модели поведения, зачастую, особенно на русской почве, несовместимые с нормой и здоровьем.

Гоголь уморил себя голодом в маниакальном желании быть моральным, Маяковский застрелился от пошлости своей судьбы… Примерам несть числа.

Хочется изобрести свою и только свою жизнь, отпав от традиции настолько, насколько это возможно для человека говорящего и пишущего.

С другой стороны, слова языка даны для того, чтобы строить модели. В этом и сила, и слабость любого творчества. Потому что из кирпичиков, готовых корпускул социальности, приходится строить нечто своё. Но есть синтаксис сложения этих элементов, с помощью которого можно выбраться, вывести новую формулу отношений со средой, которая подчинится и сделает доступной твоё в ней пребывание вне самоубийства или пошлости, этих крайних обличий несовершенства.

Зачем люди проживают свои жизни, из раза в раз пребывая в схожем опыте? Это парадокс самой истории, разрешимый только на уровне учения о реинкарнации или родовой травмы, истории человечества как такового. У этих вопросов нет ответов, и у меня, если честно, нет даже приблизительных образов и метафор, способных как-то схватить эту природную перманентность.

Я смотрю на всё это из самого себя и вижу, что надо быть эгоистом. Это нечто вроде ослушания, извечного прогресса от отца к сыну, когда новое корчится в муках неповторимости, которая оборачивается поражением, и подражанием на каком-то высшем уровне. Бунт сына включает в себя как элемент бунт отца против деда, а так же внука против сына. Так продолжается долго, по крайней мере с тех пор, как возникли города.

Нужно и возможно ли подражать Христу? Это один из интереснейших теософских вопросов.

Однажды мой аналитик спросила меня, чего я на самом деле добиваюсь. Я сказал: хочу, чтобы меня все любили, хочу славы. Она тогда не поверила мне. Сказала, что у неё хорошее воображение, и она представляет себе картину: люди приезжают из Новой Зеландии и несут веточки поклониться Пете. Сказала, что, скорее всего, мне нужно уважение некоторой группы людей, весьма ограниченной. И почему-то ничего не сказала про родителей.

Я думаю, что Христу мы все так или иначе подражаем, но по-разному интерпретируем его фигуру и поступок. Он унизился до образа человека, расщепившись на отца и сына. Отец карал его, не ответив ему дважды: в Гефсиманском саду и на кресте. Он покинул сына, «оставил» в гниении плоти. И это самоумаление, самоуничижение, подлая смерть между двух подонков — всё, что ему досталось за милость к павшим.

Подставить вторую щёку — вот его завет. Возможно ли это в реальном мире? Пожалуй, моя трусость и неумение агрессировать отчасти оправдываются, находя прототип. И мой мазохизм, и моя обида — всё растёт из этого образа униженного и оскорблённого святого мужа, который стал Богом нашей эры.

Честь возможна, только если на небе — Яхве, сильный и справедливый/несправедливый в зависимости от того, чего от него хочешь или просишь. У Христа нельзя просить, потому что он мал и слаб. Ему можно только умиляться и делать то же. Отдать жизнь за идею. Самоутверждение через боль и отречение от благ мира сего, от власти и славы, от секса и наркотиков, от привязанностей и веселья, от собственных «хочу» и «могу»…

Что может христианин? Только страдать и чувствовать то, что он называет любовью. Это любовь без права обладания, любовь романтическая, из кельи. К образу, фантазму. Это сон вместо жизни, в которой всё зовёт к гедонизму и героизму, к целям и поступкам, к правде и морали.

Жижек пишет, что Христос принципиальный аморалист. Он признаёт только веру, которая всё оправдывает. Возможно, Кьеркегор слишком по-новозаветному интерпретировал Авраама, а Юнг-Иова.

Несправедливость заключена в Христе, как в Ягве — воля. Это путь насилия над собой, самобичевания, здесь эти вериги уместнее, чем струпья на коже Иова. Потому что только сломав себе хребет, ты побеждаешь античного гордеца, героя и воина за наследство языческого пантеона. Человек больше не сын божий, а его подобие, его обезьяна, сосуд с нечистотами. Эти нечистоты — совесть, больная, разъятая на части Самость, не ставшая человеком здоровым.

Размышляю о социальном теле…

Три события соединил день. Пришёл сосед сверху чистить стояк. Возится на моей кухне, разложил грязные вонючие тряпки и вёдра, всё чёрное, вода, кишки сантехнических труб, похожих на кибернетических гусениц…

Приехал мой друг Андрей, привёз картины, которые я собрал для него на выставку. Не можем даже чаю попить. Я хотел напечь блинов…

Сегодня День святого Валентина, жду в гости милую Симу, хочу купить цветы и провести вечер во благости…

Из всего этого, как стихи из сора, рождается моё социальное тело. Оно расщеплено на ненависть и презрение, которое я испытываю к соседям, людям с кишками, гопникам, стрелкам сигарет. Они нарушают моё интимное пространство, подходя и тыча в меня своим жалом из слюны и говна, из которого они состоят.

И тело моего дома, моей семьи и моего круга. Тело моей женщины, любимой от кончиков волос до ноготочков на левой ножке. Всё моё поёт рядом с ней, и я чувствую прикосновение чего-то высшего, оправдывающего моё существование.

Пожалуй, Бог с дьяволом борются не в сердцах, а в теле самого социума, разбиваясь о клеточку-индивида, захватывая её и дробя. Я внутри целый, я — Самость, Тень — тоже моё, она вписана в круг моей боли, которая дрожит в середине жизни как таковой, которая есть цель и источник, тело и дух, огонь в скорлупе смерти.

Фрейд был прав: первоначально нет никаких причин к развитию и вообще движению, орган рождается как ответ на запрос среды, для того чтобы схватить или отразить, просто сохранить свой состав и ту целостность, которую теряешь, как только становишься рядом с другим и вынужден отвечать на его запрос. Это и есть Яхве, который вступает в бой с Исааком, не довольствуясь верой, но требуя участия.

Участие в другом — это главная гуманитарная ноша, иногда непосильная. Когда холокост или просто кишки водопроводных путей. Эти пути объединяют меня со всем, что живёт в доме, городе, на планете. Они опутывают, поставляют и отнимают. Бесконечно.

Возможно, как в нас микробы и бактерии, мы — тоже некая кислотная среда в желудке большой чёрной дыры, которая — мыслящее существо, тот самый Яхве, пьющий утренний кефир. И всё наше мельтешение подвержено некой непосильной нашему маленькому уму и опыту детерминации.

Солнышко впервые выглянуло после мрачной питерской зимы. Всё живое во мне возрадовалось. Я могу жить только под солнцем, и вечером, когда его не становится, я мрачнею и чувствую сильную тревогу. Я как те примитивные люди из воспоминаний Юнга, которые были оптимистами только днём.

По мне, как по берёзе, пробежали какие-то соки, открылись поры, жизнь вернулась в трухлявые области мышц, живота, пальцев…

Мой эгоизм, как назвал его Дюркгейм, сочленил меня с моим сознанием, которое я раздуваю до меланхолического превосходства. Тем хуже моему телу, которое я обслуживаю, как автомобиль, забывая, что живёт-то в основном оно, а не производные от него фантазии и идеи.

Всё, в чём я горячо участвую, — фантазийно и плохо связано с движением, захватом и удержанием. Культура — это возделывание. Это уход, пестование почвы, материи, социального тела. И это пестование невозможно, если не отрешиться от созерцательности.

Созерцательность высшего порядка, в восточном вкусе — это японская акварель, это веточка и пчёлка, это горы… Есенин не зря любил белую берёзу. Я как-то разговаривал с этим деревом, и оно отвечало. Таня научила этой древней славянской магии. Я чувствовал, как внутри ствола образуется мысль высшего порядка, то, что эзотерики называют информацией.

В лесу, особенно осеннем, мне хорошо. Для меня нет ничего прекраснее природы Карельского перешейка. Смешанный лес, ягель, грибы, солнце, пробивающееся сквозь сосновое верхолесье, запах разлагающейся травки, болотце, усеянное брусничными кустиками…

Я могу соприкоснуться с этим очень ненадолго, как бы по касательной. Этот меховой полог рая мне необходим летом и осенью, чтобы получить заряд материального счастья до следующего солнечного дня в конце мрачной серой зимы, когда всё склоняется в неразгибельном поклоне в мрачном сыром подполье Природы, этого подлинного бога живого, всего, что дышит не головой.

Сегодня гадал однокурснице Тане по рунам. У неё всегда интересные расклады. После этого пошли перекусить. Пока ждали еду, заговорили об удовольствии.

Я показал кусочек из Дюркгейма, где он говорит о ненасытности человека, о том, что только социальные рамки сдерживают его аппетиты, иначе его бы разорвало от желания.

Таня заговорила о потребностях. Я сказал:

— Ну вот, допустим, у тебя есть потребность в еде, но ты не захотела ужинать в тесном ресторанчике, потому что там ты не чувствуешь себя комфортно. Сюда добавилась другая потребность — в безопасности. Есть вообще духовные потребности: в общении, например. Они чисто ментальные. И их сложно уже отличить от желания.

— И в одиночестве, — добавила Таня.

— А если ты говоришь о переживании нуминозного, о соприкосновении с чем-то мистическим, то это другое, это не удовольствие.

— Это счастье.

— Пусть будет так.

Потом мы говорили о плавании, о том, что когда достигаешь результата через боль, получаешь перверсивное удовольствие, как бы модифицированное по отношению к базовому.

Я вспомнил один эпизод из школьной жизни, когда попытался записаться в спортивную секцию. Наш гуру усадил нас рядком и устроил нам что-то вроде вступительного испытания. Он загадал загадку: допустим, тебе в жизни отпущено определённое количество страданий. Что делать, чтобы их сократить. Тогда Коля Ясс отгадал её. В таком случае надо предположить, что отпущено такое же количества удовольствия, и, сократив его, можно сократить количество страданий.

Гуру задал тогда ещё одну загадку: что делать, если ты один привязанный в комнате, которую затапливает вода, смерть неизбежна. Отгадка: молиться! Вот этим я и пытаюсь заниматься, когда пишу эту книгу.

Вчера Таня, которой я гадал, сказала, что жизнь похожа на компьютерную игру про героев, которые приобретают себе разные качества, бесконечно совершенствуясь. Для чего? Она задумалась о том, что же перерождается при переходе в новую жизнь. Рассказала о физическом опыте с наблюдателем, когда заряженные частицы отклоняются от своего естественного курса под влиянием человеческого взгляда.

Мы так мало ещё знаем о природе и её законах. По-моему, в буддизме есть теория частиц, которые распадаются и складываются в новой жизни. Это не психическая энергия, потому что психика бренна и по сути пустотна. Это нечто, принадлежащее внешнему миру сверхматериального, то, что в классических индийских верованиях именуется брахманом.

Чем же мы являемся, если не психикой? Как может исчезнуть без следа наш индивидуальный опыт, который мы ощущаем как сверхреальный? Он настолько нам очевиден как чувство присутствия, бытие как оно есть, что мы можем отдать тело, но никак не хотим отдать душу.

Возможно, душа многослойна и в ней есть части, детерминированные материальным, и части, которые есть Атман, часть Высшего, которые не распадаются, но как бы приобретают отпечаток земной жизни, складывая опыт в кармический карман.

Это как путешествие в космос наоборот. Нечто вселяется в материю и живёт в ней, как в перчатке, о которой писал Юнг. Этот опыт — как трип, как нечто необходимое для того, кто грезит нами.

Он не случайно вочеловечивается и ходит по земле. Вот здесь, в этом месте, я вижу разгадку Христа и его подвига. Опыт человека так же важен Богу, как опыт Бога — человеку.

Мы все — вочеловеченное Высшее и Высшее, пребывающее в материи. Можно двигаться из любой точки, небесной или земной, но мы встречаемся через смерть и обмениваемся отпечатками, которые оставляем друг на друге. Перчатка материального — это протез Бога, Бог — это высший протез духа, который пребывает в нас как в живых и страдающих существах.

Тупняк, который отделяет меня от природы, сродни инерции после зимней спячки. Я не могу коснуться ни рая, ни реальности настолько, насколько это необходимо для экстаза, для маленького взрыва духа, почувствовавшего Высшее.

Я в коконе своих фантазий, которые хороши только тогда, когда я могу им довериться, то есть во сне, когда вера не ограничена рассудком и точно руководит потоком миметической энергии, оживляющей видимое.

Видимое для меня недостижимо, я словно в очках, чьи окуляры должен постоянно чистить и настраивать для того, чтобы видеть сквозь стекло, что где-то там есть жизнь. Это жизнь тела и жизнь духа. Даже еду я ем с настороженностью, словно подозревая её в нереальности, словно материя может меня не напитать, обмануть.

Я, как многие, ничего не знаю о радости и благодати, об удовольствии, оргазме, рае и Боге. Но я стремлюсь хотя бы набросать план, следуя которому, можно чего-то добиться, потеряв в себе философа и найдя ребёнка.

Иногда хочется беситься. Это была бы кощунственная расслабляющая пляска. И, если бы я мог себе это позволить, я бы выжил и возрадовался. А так я сижу на берегу реки и наблюдаю проплывающие объекты. И труп врага всё никак не проплывёт. Всё мусор.

Хочется схватить нечто за ускользающий хвостик, вытянуть из норки и расчленить с помощью мысли, которая овладевает реальностью слишком медленно и на ограниченном материале. Слова — слишком жалкое орудие в борьбе с неизведанным, которого — океан, а тут лужица моих сомнений и страхов, в которой я душу головастиков.

Но постичь воду можно и в лужице, вообразив всё величие приливов и отливов, выбрасывающих на берег обломки и тела, следы других пространств и существований. Фантазия как враг, так и друг. Новый робинзон знает, как выжить на острове, но мечты разъедают его сны, лишая мужества и самостоятельности, внушая страх и сомнение, видоизменяя его консервативную психику, подвластную голосам из прошлой жизни.

Этот зов в неизведанное, древний портал, из которого сквозит мировым холодком или солнечным светом, и есть то, что не позволяет нежиться здесь, в коконе. Одновременно это сильно напрягает все силы и нервы, которые зовут к действию, переустройству жизни, чтобы наполнить её существом, разбить окуляры. Но окуляры необходимы, чтобы составить представление об этой жизни. В этом ядовитейший парадокс. Гармония жизни и мысли о жизни никак мной не достигается, я скатываюсь в рефлексию, её ядовитые пары обволакивают и лишают света солнца.

Просто быть я не могу, мне нужно письмо, этот древний костыль философа, который даёт некое перверсивное удовольствие ходьбы вприпрыжку, опираясь на ненужный предмет — рассудок, столь косный, что ходьба теряет естественную природу, но приобретает устойчивость, постоянство и предсказуемость.

Кляйнианский психоаналитик Дональд Мельтцер, говоря об искусстве, отмечает, что зритель страшной, деструктивной картины подвержен некому мазохистическому чувству причастия к происходящему. Через оральное влечение он втягивается в перипетии отношений с материнской грудью, которая в первой фазе расщеплена на хорошую и плохую, а потом за счёт способности интроецировать и манипулировать объектом обретает целостность. Этот процесс перехода к «депрессивной» позиции связан с появлением ответственности и чувства вины.

Таким образом, «плохое» искусство возвращает зрителя в доцелостный мир, в котором хорошее и плохое определяются только инструментально, в зависимости от того, где сейчас грудь и насколько мы голодны или насыщены.

Поэтому искусство так жестоко. Потому что оно через проективную идентификацию стремится подчинить чувственный мир зрителя своему императиву. Рассказ о холокосте предполагает насильственное подчинение, завораживание злом этого мира. Через наблюдение за картиной расчленения тела на куски бесформенного мяса и голости искусство стремится продемонстрировать само себя и свою волю к истине. Истина в том, что зло есть изобретение человека и часть его первобытной (до пренатальных движений) «культуры». Эта «культура» ещё пока совсем не сублимационна, она вообще несимволична, лишена всего, кроме импульса и какого-то пред-образа. Она встаёт как забор между жизнью до и после воплощения.

Воплощение — всегда боль, которую мы сами себе причиняем из-за зависти, когда мир оказывается жесток и фрустрирует нас. Но парой к этому чувству всегда выступает благодарность, потому что иногда он (мир-мать) справедлив и насыщает.

Поэтому я верю в первичный мазохизм, когда мы благодарны матери только за то, что она не прерывает процесс удовольствия, которое уже на этой стадии относительно, потому что связано с его мимолётностью, завершением-отнятием.

Ещё раз возвращаясь к искусству, хочется сказать, что удовольствие от него — всегда перверсивно. Потому что наслаждение красотой или уродством — это мазохистское [не]удовлетворение. Оно скорее причиняет нам добро, чем тешит и успокаивает. Вернее, оно успокаивает и тешит через боль, катарсис, который переживает зритель страшной или прекрасной картины, всегда искажающей реальность до опыта тела и духа, который сверхприроден. Поэтому многие бегут искусства, потому что оно травматично для того, кто ре-травматизируется в нём, и непристойно для того, кто искажён ригидной нормой. Оно открывает кингстоны тела и духа, пропуская через себя вовнутрь и вовне эти импульсы подчинения-освобождения, приятного только во-вторых, а во-первых — дискомфортного и, может быть, тотально злого.

— А вдруг то, что сейчас, и есть рай, самое лучшее, что может быть? — говорит подруга Таня. — Вот мы умрём со всеми своими надеждами, сядем там на скамеечку и загрустим…

— Тогда мы снова упадём на землю по принципу навязчивого повторения, — отвечаю.

— Фу, не люблю этот принцип, это самое ужасное, что может быть…

Я — как в том анекдоте:

— Королева, из букв «ж», «п», «о», «а» слово «вечность» не получается.

Тем не менее это не значит, что я не верю и не люблю. Я делаю это каждый день и час. Просто, рассуждая, имеешь перед глазами наличное, а оно скорее похоже на ад, как и предупреждал профессор Юнг…

В том саду, куда не попасть не умерев, мы уже не будем мыслить и чувствовать так, как привыкли. Все привычки отпадут, и настанет по-настоящему голая жизнь вне суверенитета и необходимости контроля, потому что Бог — это свобода, несотворимая и пребывающая в Ничто.

Я бы не хотел отрешаться от той боли, которую почувствовал здесь, и от того опыта, который развил меня до самостоятельности и очевидной силы, с помощью которой я могу двигать фантазией и сотворять миры ничем не хуже того, из которого вырос. Мы всегда подражаем, такова природа человека.

И, если не подражать и не бояться, можно вообразить такой сад. Но, пожалуй, для этого надо выйти из опыта и языка, а я, как уже сказал, хочу остаться ларвом, тенью своего собственного имени, которое — в теле и бытии, укоренённое и не-святое.