Князя Ярослава московские летописцы XVI в. не просто так прозвали Мудрым. Пройдя через горнило междоусобной войны, ему удалось сплотить Киевскую Русь, подчинив ее единому своду законов и уложений, наладить широкие торговые и дипломатические связи, основать новые города, обеспечить благоприятные условия для подъема культуры и искусства, заложить в Киеве и Новгороде величественные храмы Святой Софии, открыть школы и способствовать распространению грамотности.

Первые русские монастыри также возникли с благословения Ярослава: в 1030 г. он основал Юрьев монастырь в Новгороде и Киево-Печерский монастырь в Киеве. По всей Руси повелел «творити праздник» святого Георгия 26 ноября («Юрьев день»), и кроме того издал Церковный устав. Ярослав вел планомерную политику на отделение Русской Церкви от Византии. В 1051 г. он самолично, без участия константинопольского патриарха, назначил Илариона первым русским митрополитом. Развернулась интенсивная работа по переводу византийских и иных книг на церковнославянский и древнерусский языки.

Будучи человеком весьма начитанным, основавшим в Софийском соборе крупную библиотеку, Ярослав стремился к тому, чтобы решать спорные вопросы миром, в ходе переговоров, прислушиваясь к мнению собеседника, избегая конфликтов и неразрешимых противоречий. Правил он без малого 40 лет – с 1015 по 1054 г., – и за этот долгий срок смог заложить основы могущества будущего государства Российского.

Летописное изображение Киевской Руси

После смерти в 1036 г. брата Ярослава, Мстислава Владимировича, с которым случались ожесточенные столкновения, Великий князь Киевский единолично правил Русью, за исключением Полоцкого княжества. В том же году он разбил печенегов под Киевом, избавив свой народ от постоянных набегов кочевников.

В «Сказке о золотом петушке» Пушкин описал «труды и дни» княжеского правления времен Ярослава Мудрого:

С молоду был грозен онИ соседям то и делоНаносил обиды смело.Чтоб концы своих владенийОхранять от нападений,Должен был он содержатьМногочисленную рать.Воеводы не дремали,Но никак не успевали:Ждут, бывало, с юга, глядь, —Ан с востока лезет рать.Справят здесь, – лихие гостиИдут от моря.

Но едва ли не самым значительным достижением Ярослава стало появление свода законов, именуемого Русской Правдой и содержащего нормы уголовного, наследственного, торгового и процессуального права Древнерусского государства в X–XI вв. Русская Правда является самым ранним письменным древнерусским правовым источником.

В «Истории государства Российского» Н.М. Карамзин восторженно характеризует свод законов Ярослава: «…блестящее и счастливое правление Ярослава оставило в России памятник, достойный великого Монарха. Сему Князю приписывают древнейшее собрание наших гражданских уставов, известное под именем Русской Правды. Еще в Олегово время Россияне имели законы; но Ярослав, может быть, отменил некоторые, исправил другие и первый издал законы письменные на языке Славянском. Они, конечно, были государственными или общими, хотя древние списки их сохранились единственно в Новегороде и заключают в себе некоторые особенные или местные учреждения. Сей остаток древности, подобный двенадцати доскам Рима, есть верное зерцало тогдашнего гражданского состояния России и драгоценен для Истории».

Документ объединил в себе все старые нормативно-правовые акты, княжеские указы, законы и другие административные документы, издававшиеся самыми разными инстанциями. Он известен в двух редакциях – краткой и более поздней, дополненной уставами Ярослава Владимировича и Владимира Мономаха.

Расширенный вариант использовался в гражданском и церковном суде для определения наказания и урегулирования товарно-денежных тяжб и отношений в целом. К несомненно позитивным сторонам следует отнести тот факт, что сей документ определял основные принципы и нормы процессуального законодательства и вводил внятные нормы судопроизводства. «Вместе с судебными пошлинами княжеская власть узурпирует древние судебные права свободных общинников и вводит княжеский суд», – сказано в тексте.

А краткий вариант Русской Правды, опираясь на сложившиеся в Киевской Руси традиции, содержал сведения о штрафах, всевозможных нарушениях, регулировал оплату труда строителей, мостовых и т. п., определял взаимоотношения княжеских чиновников и мытарей с населением.

Последний пункт прямо вводил в закон кормление госслужащих за счет простых людей, то есть, в известном смысле, легитимизировал содержание госаппарата населением, имевшим несчастье проживать на подведомственной тому или иному чиновнику территории. Подробное описание подносимых взяток и наказаний за неисполнение сей обязанности содержится в так называемом «Поконе вирном», определяющем порядок кормления княжеских слуг и сборщиков виры (то есть мытарей). По сути, Русская правда Ярослава ввела кормление, ничем существенно не отличающееся от мздоимства, в ранг государственной политики, на долгие годы – если не навсегда, – сделав его своеобразной частью общественного уклада.

Так, статья 42 Покона вирного постановляет: «А вот вирный устав: вирнику взять на неделю 7 ведер солоду, также баpaна или полтуши мяса, или 2 ногаты, а в среду резану за три сыра, в пятницу так же; а хлеба и пшена, сколько смогут съесть, а кур по две на день. А 4 коня поставить и давать им корма сколько смогут съесть. А вирнику взять 60 гривен и 10 резан и 12 вевериц, а сперва гривну. А если случится пост – давать вирнику рыбу, и взять ему за рыбу 7 резан. Всех тех денег 15 кун за неделю, а муки давать сколько смогут съесть, пока вирники соберут виры. Вот тебе устав Ярослава».

Чтение народу Русской Правды в присутствии великого князя Ярослава. Художник Алексей Кившенко

Здесь речь не идет о дани, вире (налоге), а определяется порядок подношений вирнику за то, что он просто есть на белом свете. Такое положение вещей давало неограниченный простор для безнаказанных злоупотреблений со стороны представителей власти. Любой государственный функционер, будь то человек воеводы, наместника, волостеля или просто дьяк из приказа, мог зайти в любую избу и потребовать себе еды или денег – и нельзя было отказать, поскольку закон теперь не позволял отказа.

То же в расширенном варианте Русской Правды, если переводить его с древнерусского языка: «Вирник и сопровождавший его отрок (или отроки) творит в общине суд и расправу и взимает в пользу князя виры и продажи (по делам, не связанным с убийством), получая часть денег и в свою пользу. Кроме того, община обязана содержать вирника и отрока, кормить их и их лошадей». Такие наезды «княжей власти» постепенно стали регулярными и все более непосильными для простого люда.

Понятно, что и ответственность, и величина штрафов за нарушения в обществе, поделенном по сословному принципу, распределялись соответственно положению провинившегося. Здесь работал принцип «прогрессивной шкалы» – только в обратную сторону. Бедняк всегда был виновнее и платил больше.

А еще была «почесть» – подношение как бы «по совести», знак глубокого уважения к государственному служащему. Желаешь оформить какое-либо дело в приказе – изволь проставить: кто «барашка в бумажке», кто просто барашка, а кто то и другое да еще и с чаркой водки. Надо сказать, что и высшая власть не дремала: если место кормления предполагало большие доходы «кормящемуся», жалованье из казны тому урезалось.

Иными словами, вольно или невольно Ярослав распахнул официальные ворота мздоимству на Руси, и в том нет его персональной вины, ибо князь действовал в категориях времени, когда нравы только лишь обретали видимость правовых норм, и узаконивал он то, что сплелось уже в прочный клубок взаимоотношений в русском обществе, распутывать который с переменным успехом предстояло его последователям.

«О дети мои! Хвалите Бога! Любите также человечество. Не пост, не уединение, не монашество спасет вас, но благодеяния». Мало кто из правителей Руси в полной мере следовал крылатому слову «Поучений» Владимира Всеволодовича, по роду матери прозванного Мономах, что в переводе с византийского означает «Единоборец», или «Сражающийся в одиночку».

Воистину князь этот верен был собственным заветам. Оттого и остался в народной памяти крепким государственником, сохранившим единство Руси; военачальником, укрепившим границы страны; просветителем и христианином, вознесшим на должную высоту Православную Церковь; защитником интересов простого человека.

Он прожил 72 года, из которых в Киеве княжил всего 12.

Предшественник его, киевский князь Святополк Изяславич, внук Ярослава Мудрого, был скуповат, сребролюбив; он ввел соляной налог, из-за чего начались спекуляции, к тому же открыто поощрял богатых ростовщиков, которые обирали бедняков и обращали их в рабство или, по-другому говоря, обельное холопство за неуплату долгов. Именно последнее обстоятельство стало причиной мощного народного бунта, охватившего город после внезапной кончины Святополка 16 апреля 1113 г.

Простолюдины самозабвенно громили дома сотских, а также причастных к эксплуатации так называемых «закупов» – людей, взявших купу (то есть заем) и, будучи неспособными вернуть ее, отрабатывающих долги заимодавцам (возможностей для злоупотреблений, как можно догадаться, море), которые неимоверно задрали проценты по долгам. Разграбляли дворы ненавистных ростовщиков, лавки связанных с еврейской общиной менял, разнесли усадьбы киевской знати, в том числе главного городского чиновника, тысяцкого Путяты Вышатича. Многие бояре Святополка расстались не только со своим добром, но и с жизнью. Дошло до того, что вошедшие в раж закупы стали поглядывать в сторону близлежащих монастырей и звать к расправе над родственниками упокоившегося князя.

Перепуганные горожане самых разных сословий спешно созвали вечевое собрание, дабы решить, кому править следом и утихомиривать взбунтовавшиеся низы. Практически сразу на киевский престол был приглашён 60-летний Владимир Мономах – сын Всеволода, брата Изяслава, тоже внук Ярослава Мудрого, который пользовался большим авторитетом в народе. И тому были веские причины. Начиная с 1073 г. он занимал смоленский, черниговский и переяславский престолы, защищал Киев от набегов степняков. Кроме того, в походах против атаковавших Русь половцев Владимир разгромил хана Тугоркана, а после, в 1107 г., вместе с другими князьями вбил гвоздь в гроб хана Боняка.

Поколебавшись, Мономах лишь со второго раза дал согласие на княжение и 20 апреля въехал в Киев.

Действовал он решительно, с умом, а главное – быстро, так что бунт унялся в течение нескольких дней. А потом предпринял ряд первоочередных мер по противодействию, как сказали бы сегодня, мздоимству.

Владимир Мономах на отдыхе после охоты. Художник В.М. Васнецов

Мономах сменил киевскую администрацию, благо от прежней после восстания мало что сохранилось. Долги купцов и ремесленников заимодавцам были прощены, уменьшены налоги мещан, ремесленников и крестьян, проданные за долги в холопство закупы освобождены. Понимая, что причины бунта необходимо вырвать с корнем, Владимир постановил выселить за пределы Руси ростовщиков, в основном еврейской национальности, со всем их имуществом без права на возвращение. Было объявлено, что если кто-либо из них все-таки рискнет вернуться, то он будет объявлен изгоем и окажется вне закона.

Далее Владимир внес существенные дополнения в правовой кодекс Ярослава Мудрого Русская Правда, скорректировав систему налогообложения с учетом действующих реалий. Единицей налогообложения был выбран «дым», то есть двор. По числу дворов высчитывали размер дани («урока»), которая выплачивалась в казну. При этом количество жителей, вернее, мужчин, так как именно они считались единицами рабочей силы, не учитывалось. Сумма доносилась до налогоплательщиков заранее.

Таким образом на произвол административной власти была накинута правовая узда; более никто не смел по своему усмотрению облагать тяжелыми поборами ремесленников и крестьян.

Что до ростовщичества, ставшего причиной народных волнений, то, как ни странно, именно оно сыграло существенную роль в развитии законодательства на Руси, вызвав к жизни знаменитый «Устав о резах» («резы» в Древней Руси – ссудные проценты), также известный как «Устав Владимира Мономаха». Позже он вошел в правовой кодекс Пространной редакции Русской Правды. Он включал 69 новых статей, в том числе об облегчении участи смердов, закупов, рядовичей и холопов (по сути, рабов).

Устав жестко ограничил ростовщичество. Согласно ему, с закупов запрещено было брать свыше 20 % годовых за предоставленный кредит. Если сумма процентов в 1,5 раза превышала основной долг, то он считался погашенным.

Выплачивать долг закупы должны были не более 3 лет, после чего долг и проценты с него считались погашенными. Ограничивались и так называемые «третные резы» – взимаемые проценты, если долг не был выплачен в течение года.

Кроме того, новый закон запрещал обращать людей в холопство за долги. Нельзя было держать их насильно и в качестве работников, если они желали найти средства для возврата долга в другом месте. Понятие холопства было сильно регламентировано. Выделялись условия, при которых человек переходил в рабскую зависимость. При этом запрещалось обращать в холопа за долги в виде хлеба или «иной другой дачи». Без четко определенной вины нельзя было бить должника, хотя именно хозяину дано было право решать, виноват перед ним работник или нет.

«Поучение» Владимира Мономаха

Эти законы существенно облегчили участь закупов, многие из которых и вовсе были освобождены от выплаты текущего долга.

Наконец, судебный порядок. Здесь реформы Владимира стремились к тому, чтобы сделать систему судов доступной и ясной для всех – от боярина до простого крестьянина. Доступной и по возможности справедливой. Устав, в частности, уточнял полномочия свидетелей в суде и размеры судебных пошлин. При всем своем несовершенстве, это был все же серьезный шаг к безусловному установлению законности в стране.

И вообще, новый свод законов Мономаха в значительной мере отвечал интересам низших слоев населения, что само по себе говорило о личности Владимира Всеволодовича как человеке гуманном, о его милосердии и справедливости слагались легенды. Надо отметить, что он сам правил суд, был открыт любому, даже простому мужику-смерду, когда тот приходил к нему со своей обидой. Его свод законов на долгие годы стал основой правовой системы и судебной практики Древней Руси.

Одного этого было бы довольно, чтобы обеспечить Владимиру Мономаху почетное место в пантеоне великих русских правителей. Но ведь это далеко не все его заслуги.

Именно ему удалось, объединив русских князей, не только остановить масштабное вторжение половцев на Русь, но и отбросить их до Северного Кавказа, от оборонительных действий перейти к наступательным операциям. Пленив 300 половецких ханов, Владимир отпустил сотню. Оставшихся перебил, дабы обескровить и устрашить степняков.

Более того, со временем Мономах проявил себя как искушенный дипломат, заключив с половецкими племенами союз, позволив им селиться вблизи русских рубежей и торговать в русских городах. Вместе с другими степными племенами – берендеями, чёрными клобуками, нашедшими общий язык с русским князем, они успешно охраняли рубежи Киевского княжества, а когда требовалось, то дополняли русские дружины своими воинами, как это произошло в войне с Византией с 1116 г.

Тогда пытавшийся наладить отношения с византийцами Мономах столкнулся с коварством греков, которые руками подосланных арабов убили его ставленника, а затем вытеснили русские войска с Дуная. Не стерпев такого отношения, Мономах собрал огромное войско с намерением идти в войне с Византией до конца. Напуганный император, желая избежать русского нашествия, прислал в Киев великое посольство во главе с митрополитом Неофитом с дарами. На стол князя легли сокровища: «Честныя и Великия Дары снемъ от своея выя, животворящий крестъ – от самого Животворящаго Древа, на немже изволи распятися Господь нашъ Иисусъ Христосъ; снемлет же со главы своея и венецъ царский. И полагаетъ крестъ и венецъ на блюде златѣ. Повелѣвает же принести и крабиицу сердоликову, из неяже Августъ кесарь Римский пияше, и чепь, исковану от злата аравитскаго, и ины многи царския дары». Был среди тех даров, по преданию, и царский венец, состоящий из золота, собольего меха, украшенный драгоценными камнями и завершенный крестом – та самая знаменитая шапка Мономаха, возложенная на голову Владимира. В итоге доброе сердце киевского князя дрогнуло, и «великий князь Владимиръ Всеволодовичъ, и по совѣту съ сродники своими и з боляры, и со освященнымъ соборомъ приемлетъ царево моление, и утвержаетъ со Греческими цари вѣчной миръ».

Шапка Мономаха

Таким уж он был, князь киевский Владимир Мономах.

В 1116 г., по его указу, настоятель Выдубицкого монастыря занялся переработкой Повести временных лет. В 1118 г. была подготовлена вторая редакция, а в 1119-м пресвитер Василий внёс изменения и создал третью версию. Именно она дошла до нас в своде Лаврентьевской летописи 1377 г.

Сам Мономах оставил писанное им самим «Поучение» своим детям, в котором есть, например, такие слова: «Когда поедете по землям своим, не давайте обижать ни в селе, ни в поле. Куда поедете, там станьте, напоите, накормите бедных… Будьте отцами сирот; не оставляйте сильным губить слабых; больных не оставляйте без помощи». Эти слова да в уста бы каждому правителю.

Что касается легендарной шапки, то, увы, не все российские правители выдержали ее тяжесть. Не просто так восклицает пушкинский Борис Годунов: «Ох, тяжела ты, шапка Мономаха».

Тяжела…

Последний подлинно Великий князь Владимирский накануне монголо-татарского нашествия, коего почитала вся Русь, сын Юрия Долгорукого, младший брат Андрея Боголюбского, Всеволод возвёл Владимир в статус третьей по величине (но не по значению) после Киева и Новгорода общерусской столицы, с которой считались далеко за пределами Северо-Восточной Руси. Он подчинил Киев, Чернигов, Переяславль-Южный, Новгород, Рязань. При нем Владимирская Русь достигла пика своего расцвета и могущества.

Поэтическим восторгом пред могучим войском Владимирского князя веет из строк автора «Слова о полку Игореве»: «Великий князь Всеволод! Не помыслишь ли ты прилететь издалека, отцовский золотой престол поберечь? Ты ведь можешь Волгу вёслами расплескать, а Дон шлемами вычерпать. Если бы ты был здесь, то была бы невольница по ногате, а раб по резане. Ты ведь можешь посуху живыми шереширами стрелять, удалыми сынами Глебовыми». Не раз дружины Всеволода ходили на половцев, отгоняли их от границ к Черному морю, громили их зимовища. Также ходили на мордву, на волжско-камских булгар, и тоже не без успеха. Нрава князь был сурового, князей, проявивших непокорность, усмирял карательными походами: Торжок, пригород Новгорода Новый торг, Рязань были разорены, часть жителей в кандалах увели во Владимир; а в сражении на Колокше Всеволод победил своих племянников, претендовавших на власть во Владимиро-Суздальском княжестве, пленил и потребовал их ослепить (по другим данным, это совершила толпа), однако позже позволил старшему из них княжить в Новгороде.

Но все ж не военным походами в первую голову славен князь. «Всеволод – первый, кто перестал полагаться на битвы только как на суд Божий». Ему удалось соединить разрозненные Владимирские, Суздальские, Ростовские земли в цельное, сильное Владимиро-Суздальское княжество, которое он существенно укрепил: возвел мощные оборонительные крепостные стены во Владимире, много заботился об оснащении войска. При нем построены Рождественский и Дмитриевский соборы, кремль-детинец, Золотые ворота; основаны новые города Углич, Переславль-Залесский, Юрьев-Польской, Дмитров, Городец, ставшие опорой в объединении земель Русского Севера.

«Иногда мстил жестоко, но хотел всегда казаться справедливым, уважая древние обыкновения; требовал покорности от князей, но без вины не отнимал у них престолов и желал властвовать без насилия» – таким видит Всеволода Карамзин.

Как сказано в Лаврентьевской летописи, Всеволод первым стал титуловаться Великим князем Владимирским.

Там же, в летописи, описывается такой эпизод. Когда киевский митрополит Никифор рукоположил на освободившуюся Ростовскую кафедру Николу Гречина, открылась неприятная подробность: назначение сопровождалось взяткой митрополиту. «6693 (1185) князь Всеволод послал в Киев к Святославу, к Всеволодовичу, и к митрополиту Никифору, прося епископа, хотя поставить Луку смиренного духом, кроткого игумена Святого Спаса на Берестовом. Митрополит же Никифор не хотел поставить его, потому что за мзду поставил Николу Гречина, вопреки воле князя Всеволода, скорее же Божьей. Недостойно ведь наскакивать на святительский чин за мзду, но – кого Бог позовет и святая Богородица, князь захочет и люди. Так и этого игумена Луку Бог изволил и святая Богородица и князь Всеволод за его кротость и смирение».

Баскаки собирают дань. Художник С.В. Иванов

Никола не добрался до Владимира, чтобы получить благословение Великого князя, поскольку тот, узнав о произошедшем, воспротивился решению Никифора. «Всеволод же Юрьевич, князь Суздальский, не принял его, но послал к Киеву, ко Святославу ко Всеволодичу и к митрополиту Никифору».

Всеволод объяснил митрополиту причины своего отказа: «Не избраша сего людье земле нашее, но же еси поставил, ино камо тобе годно, тамо же идежи». То есть: «Если поставил его самолично, то пусть куда тебе угодно, туда и идёт» – а во Владимир ему путь закрыт.

Как ни противился Никифор такому развитию событий, как ни жаль ему было возвращать полученную мзду, а против воли Великого князя не попрёшь – Лука поставлен был в Ростов, а Николу отправили в Полоцк.

Здесь надо понимать следующее: в те далекие времена отношение к взятке (посулу, мзде) было более чем терпимым по той простой причине, что ни одно дело, связанное со служивым сословием, не решалось без «подмазки», которая рассматривалась не как взятка, а как «почесть», то есть проявление уважения к представителю власти. Да ведь и не могло быть иначе. С расширением границ государства, прирастанием новых городов и территорий Великий князь не мог уделять внимание всем и каждому. Чтобы управляемость княжеством не ослабевала, князь отправлял на подвластные ему территории наместников для сбора налогов и осуществления судебных функций. Этих чиновников центральной власти предполагалось содержать за счет населения того места, куда они были посланы, – иными словам, кормить. Система так и называлась – кормление. Основа такого порядка содержания должностных лиц была заложена первым русским сводом законов – Русской Правдой – при Ярославе Мудром. Легко представить, какие просторы для самообогащения и произвола открывались перед чиновником любого ранга, когда центр – далеко, контроля – никакого; главное – собирай подати, суди и следи за спокойствием.

Но Всеволод был прогрессивным князем. Он отдавал себе отчет в том, что мзда в делах государственных ведет к разрушению центральной власти. Почему мы делаем такой вывод? А потому, что в других источниках об этом, пусть и витиевато, но упоминается.

Вот фрагмент из труда Дмитрия Ивановича Иловайского: «С помощью ловкой и осторожной политики Всеволод постепенно водворил порядок и спокойствие в своей земле, утвердил свою власть и имел успех почти во всех важных предприятиях. Не заметно также, чтобы он усердно следовал самодержавным стремлениям Боголюбского. Наученный его судьбой, он, наоборот, является хранителем старинных дружинных обычаев и чтит больших бояр. О каком-либо неудовольствии с их стороны летописи не упоминают; хотя в похвалу Всеволоду и прибавляют, что он творил народу суд нелицеприятный и не потворствовал сильным людям, которые обижали меньших». Летописец пишет: судил он «злыя казня, а добросмысленыя милуя: князь бо не туне мечь носить в месть злодеем, а в похвалу добро творящимъ». Можно предположить, что Всеволод держал перед глазами «Поучение» предшественника своего Владимира Мономаха, где тот поучал: «Страхъ имейте Божий в серци своемь, и милостыню творя неоскудну, то бо есть начаток всякому добру… Убогыхъ не забывайте, но елико могущее по силе кормите, и придавайте сироте, и вдовицю оправдите сами, а не вдавайте сильным погубити человека… тоже и худаго смерда и убогые вдовице не далъ есмъ силнымъ обидети».

Возвращение князя Всеволода Юрьевича во Владимир после похода на рязанского князя Глеба Ростиславича. Миниатюра из Радзивилловской летописи. Конец XV в.

Упоминания об административных мерах против мздоимства при Всеволоде встречаются в разных источниках.

Значит, тема эта будоражила сознание князя. Оттого-то, видимо, и Никифору по рукам дал. Хотя не исключено, что хитрый Всеволод воспользовался фактом взятки, чтобы укоротить киевского владыку, желавшего поставить в Ростове грека. Как бы там ни было, но такой случай произошел впервые, и то, что предлогом для неудовольствия князя стала «мзда», говорит о негативном отношении его к этому явлению.

Разумеется, ни о каком конкретном результате в противостоянии мздоимству при Всеволоде говорить не приходится. Современные комментаторы событий тех времен пишут: «Борьба с коррупцией при Всеволоде Большое Гнездо сдулась, едва начавшись». Но можно утверждать, что имелся порыв, намерение заняться этой темой. А это совсем даже не пустяк, если учесть, что мало кому из его современников приходило в голову рассматривать ту коррупцию как социальное зло. Тем более что ни в каком Уложении не было ни описания сего проступка, ни правовой квалификации, ни изложения способов преследования и наказания за него.

…А почему Большое Гнездо? – спросят некоторые. Детей много было – 8 сыновей и 4 дочери. Оттого и прозвали.

Если б ведомый безудержной фантазией Николай Васильевич Гоголь слил Чичикова и Собакевича в один образ да усадил бы его на трон, то им вполне бы мог оказаться Великий князь Владимирский и Московский Иван I Даниилович из династии Рюриковичей по прозвищу Калита, что значит «кошель для денег». От Собакевича у него – основательность прижимистого кулака, не обремененного излишней чувствительностью, от Чичикова – корыстная изобретательность вкупе с тонким умением подлаживаться под любую силу сильнее себя, а из-под княжеского плаща нет-нет да и проглянет самый что ни на есть настоящий помещик Степан Плюшкин. И все эти качества удивительным образом сплавились в абсолютное благо для русских земель, объединенных возвысившейся Москвой.

Калитой прозвали его за бережливость, богатство, хозяйственность. По другой версии – благодаря кошелю, который он всегда носил на поясе и из которого доставал мелкие монеты, чтобы подавать нищим. Впрочем, вторая версия вызывает сомнения, ибо правление Калиты пришлось на так называемый безмонетный период в истории Руси, начавшийся с установления монголо-татарского ига, когда хозяйства перешли либо на натуральный обмен, либо на расчеты в виде серебряных слитков (гривен), и завершившийся во второй половине XIV в. Монеты только накапливались в сундуках в качестве кладов.

Будем справедливы и признаем, что в Древней Руси мздоимство и подкуп государственного чиновника не были чем-то экстраординарным. Первые упоминания о посуле (то есть взятке), как о незаконном вознаграждении за исполнение государственных полномочий, появились лишь в 1397–1398 гг. в Двинской уставной грамоте при Василии I.

Этого обстоятельства было довольно, чтобы совесть Ивана Данииловича сохраняла чистоту при любом повороте дел.

Всё, что способствовало упрочению и развитию «двора», под которым он разумел свои владения в рамках Московского княжества, получало полное благоволение бережливого хозяина. И здесь князь был нетерпим к злоупотреблениям. Он самолично вершил суд, разбирал тяжбы, выносил приговоры, часто противоречащие решениям продажных судей (тиунов), руководствуясь им же внесенными уточнениями правовых норм, дабы суд был справедливым, а наказание неизбежным.

Важным шагом в укреплении правосудия на подвластных территориях было решение Ивана Калиты отобрать у вотчинников право заниматься судебной деятельностью. С незапамятных времен бояре, монастыри и иные земельные собственники самостоятельно правили суды в пределах своих владений и по своему усмотрению назначали наказания. Мало того, что они не справлялись с разгулом разбойничьих банд, посул (то есть взятка) легко решал исход практически любого дела. Иван Калита положил этому конец. Ярким примером его решимости является сохранившаяся грамота, отправленная в новгородский Юрьев монастырь, в которой князь дозволяет монастырским людям Волока (ныне Волоколамска) вести судебные тяжбы «опроче татьбы, и розбоя, и душегубства». Эти дела он перевел в ведение чиновников центральной, московской власти. Руководствоваться же велел правовыми манускриптами византийских и русских авторов, которые он распорядился собирать и переписывать для широкого употребления. Кроме того, покровительствовал торговле и отвадил разбойников с больших дорог.

Калита получает ярлык на княжение

А что же коррупция?

Не было тогда такого слова. Слова не было, а вот явление цвело махровым цветом. И Иван Калита этим орудием не пренебрегал. Да и как пренебречь, когда между подкупом и дракой хитрый, умный князь всегда выбирал подкуп?

Едва получив от владыки Золотой Орды хана Узбека ярлык на Московское княжение, Иван Даниилович задался целью любыми способами расширить влияние своей семьи. В 1327 г. в составе пяти татарских туменов он принял участие в жестоком подавлении антиордынского восстания в Твери, не без основания рассчитывая на благодарность Узбека. Ожидания оправдались, но частично: поделив надвое Великое княжение Владимирское, хан отдал Москве лишь половину стола от Твери, а другую – Суздалю. Маленькая Москва вдруг получила ярлык на сбор дани для Орды в Великом Новгороде и Костроме. При этом Александру Суздальскому достались Владимир и все Поволжье, что было куском много жирнее. Конкурировать пришлось недолго: в 1331 г. Александр скончался, и Иван Даниилович стал единоличным Великим князем Владимирским и сборщиком дани (баскаком) татарскому хану. Аппетиты Ивана Калиты воспылали не на шутку. Перед ним открылись сияющие перспективы…

Надо сказать, что дань со своих соседей князь Московский собирал рьяно. Вот как это описано в «Житии Сергия Радонежского»: «Княжение великое досталось князю великому Ивану Даниловичу, и княжение Ростовское также отошло к Москве… Тогда по повелению великого князя был послан и выехал из Москвы в Ростов воеводой один из вельмож, по имени Василий, по прозвищу Кочева, и с ним Мина. И когда они вошли в город Ростов, то принесли великое несчастье в город и всем живущим в нем, и многие гонения в Ростове умножились. И многие из ростовцев москвичам имущество свое поневоле отдавали, а сами вместо этого удары по телу своему с укором получали и с пустыми руками уходили, являя собой образ крайнего бедствия… Так осмелели в Ростове москвичи, что и самого градоначальника, старейшего боярина ростовского, по имени Аверкий, повесили вниз головой, и подняли на него руки свои, и оставили, надругавшись. И страх великий объял всех, кто видел и слышал это, – не только в Ростове, но и во всех окрестностях его».

Также особенно не церемонился Калита с Новгородской республикой. Не один раз, потрясая ордынским ярлыком, наведывался в новгородские земли с требованием податей так называемого черного бора. А собрав, являлся вновь за новой данью, уже неприкрыто вымышленной – какого-то «закамского серебра»: «…великыи князь Иванъ приде изъ Орды и възверже гнѣвъ на Новъгородъ, прося у нихъ серебра закамьского», которое не мытьем, так катаньем он все ж таки получил. Сопротивлялись новгородцы, да сил маловато было, чтобы противостоять объединенным войскам Северо-Западной Руси, ведомым жадным Калитой. Сдались.

Московский Кремль при Иване Калите. Художник Аполлинарий Васнецов, 1921 г.

Таковы были нравы, но вот что любопытно – от выбитой для ордынцев дани немало прилипало к рукам бережливого Ивана Данииловича. Настолько немало, что хватало на приобретение земель по всему северу Руси. Скупал он их тихо, не брезговал и сельцом, и хуторком, и погостом, благо что выкупил у Узбека все доступные, даже мелкие ярлыки на сбор дани в деревнях и мелких княжествах. Грубо говоря, на их же средства их и покупал. Разоренным им людям предлагал переселиться в пределы Московского княжества, обещая бесплатную землю и налоговые льготы. И многие переезжали, тем более что суды за его пределами отличались бесконтрольным произволом. Полномочия посланцев Калиты ничем не были ограничены. Да и кому жаловаться, когда за спиной московского мытаря могущественной тенью стоял татарский хан?

Так не мытьем, так катанием прирастало княжество Московское людьми, землями и богатством. Если закон запрещал куплю деревень, как, например, в Великом Новгороде, – находили уловки: то ж князьям запрещено, а боярам, знать, можно. И скупали московские бояре чужие земли оптом и в розницу, не без прибыли для себя приумножая «двор» Ивана Калиты. А где не хватало средств, там привязывали к Москве по хозяйственной линии, подмазывая кого надо.

Оборотистый князь умудрялся подкупать не только соседей, на земли которых положил глаз, но и ордынских чиновников, закрывавших глаза на его коммерческую активность, дабы хан Узбек оставался в благополучном неведении относительно опасно растущей силушки Московского княжества.

С конкурентами Иван Калита также не церемонился, прибегая к методам, которые сегодня в лучшем случае назвали бы лоббизмом, а в худшем – коррупцией. Враг его, Тверской князь Александр Михайлович, после разорения Твери успел скрыться в Литве, откуда через полтора года переехал во Псков. Спустя время ему удалось получить прощение от Узбека, и в 1338 г. он смог вернуться на княжение в Тверь, что было плохо воспринято Иваном Калитой, ибо в Тверь потянулись князья, недовольные произволом Москвы, образуя там старый-новый центр силы. Используя «подмазанные серебром» связи в Орде, до Узбека было доведено, что Александр утаивает дань и вынашивает измену. В результате опального князя казнили, а в Твери угнездился Константин, женатый на племяннице Ивана Калиты.

Иван Калита, раздающий милостыню. Художник Р. Кошелев

Об Иване Данииловиче известно до обидного мало – практически все письменные источники погибли в ходе нашествия Тохтамыша и Тамерлана. Но и из того, что дошло до нашего времени, довольно, чтобы в какой-то мере понять мотивацию Московского князя.

Вряд ли Иван Калита стремился объединить Русь, чтобы вести ее к освобождению от ордынского ига. Таких замыслов у него, скорее всего, не было от слова совсем. Его пример – это удивительная история того, как прижимистость хозяина, стремление к укреплению своей семьи и приумножению своего богатства любыми средствами сыграли неожиданно положительную роль в собирании земель русских под знаменем Москвы.

Достаточно будет сказать, что за время своего правления Калите удалось присоединить к Москве – не «железом и кровью», а экономически – такие княжества, как Дмитровское, Галичское, Угличское, Белозерское, половину Ростовского.

Как бы там ни было, но именно при нем из Владимира в Москву была перенесена резиденция митрополита, что естественным образом способствовало сакральному возвышению Московского княжества.

А главное, по словам летописца: «Седе на великое княжение Иван Данилович, и бысть тишина Христианом на многа лета, и престаша Татарове воевати Русскую землю».

За это ему низкий поклон.

Загадочный Василий I. Он даже прозвища не получил, а между тем правил аж 36 лет. Заслоненный могучей фигурой своего отца – Дмитрия Донского, Василий Дмитриевич тем не менее не стал его тенью. И если уж говорить о преемственности, то речь нужно вести не столько об отце, сколько о прадеде – собирателе русских земель Иване Калите. Оказавшемуся меж двух огней – Литвой и Ордой, Василию пришлось лавировать не менее ухищренно, чем его прославленному родственнику.

Начать с того, что в 11-летнем возрасте после разграбления и сожжения Тохтамышем Москвы в 1382 г. он оказался заложником в Орде за восьмитысячный долг его отца и провел там два года. Время это не прошло для него даром. Несмотря на юношеский возраст, Василий сумел разобраться в сложном устройстве непомерно раздутого административного аппарата Орды и постичь азы продажности, пронизавшей его сверху донизу. Отныне коррупция и умение торговаться станут одним из инструментов внешней политики Василия.

С таким багажом он сбежал в Молдавию, а затем в Литву, где умудрился женить на себе дочь Великого князя Литовского Витовта, и в 1387 г., сопровождаемый митрополитом Киприаном, по национальности болгарином, и польско-литовской свитой, вернулся в Москву. В 1389 г. после смерти отца Василий был посажен ханским послом на великокняжеский престол во Владимире.

Через три года Василий отправился в Орду, где затевалась война с Тамерланом, и, прибегнув к старым связям, а также пользуясь затруднительным положением Тохтамыша, ссудил ему денег в обмен на нижегородский, муромский, городецкий, мещерский и тарусский ярлыки, то есть пошел по следу своего прадеда Ивана Калиты, предпочитавшего решать вопросы путем интриги, а не оружия. Понятно, он не понаслышке знал цену ордынцам, знал, кому «на лапу дать», кому посулить что-то от будущего княжения, к кому обратиться, чтобы приняли и услышали.

Подбирая земли, Василий не стеснялся в средствах, впрочем, как и его противники. Вот описание действий московского князя Н.А. Полевым: «С обеих сторон желали заключения мира. Но Василий был тверд в своих намерениях и жестоким поступком доказал суровость души. Доброхот его, житель Торжка, Максим, был зарезан торжковцами за преданность Москве. Велели сыскать убийц и нашли их до семидесяти человек! Несчастных привезли на площадь и казнили жестоко: вырезывали куски тела, отрубали руки, ноги». Потрясенные новгородцы возопили: «В то время с обеих сторон много кровопролития повсюду учинилось, и мы послали к великому князю с челобитьем о старине, а к митрополиту отослали нашу крестоцеловальную грамоту, не хотя видеть большого кровопролития в христианах». Новгородцы подарили Киприану «полчетверта ста рублей» и пошли под Москву.

А еще через четыре года, опять же понимая, что после разгрома Тохтамыша Тимуром на Тереке Сарай ослаблен, московское правительство прекратило посылку посольства в Орду и перестало платить ей дань (хотя не перестало её взимать) на том основании, что Орда дробится, ханов много – не знаем, кому платеж слать.

Возвращение Василия Дмитриевича из Орды. Художник Василий Верещагин

Желая наказать московского князя и получить долг за прошедшие тринадцать лет, предводитель ордынской рати темник Едигей предпринял карательный поход на Москву. Подойдя к ней, он стал лагерем в Коломенском, откуда опустошал набегами Русь аж до Нижнего Новгорода. «Повесть о нашествии Едигея» рисует ужасающие картины насилия над русскими людьми. Однако в Москву Едигей не вошел. Требовал он 91 тысячу рублей долгу, а получил всего три. Что и говорить, умел великий князь торговаться. А пуще – подмазывать. Чего наобещал он в этот раз, история умалчивает, а только Едигей отбыл с тремя тысячами в кошеле обратно в Орду.

Впрочем, осторожный Московский князь не стал испытывать Судьбу. Как пишет Полевой, «несмотря на все эти волнения и бедствия Орды, Василий, после нашествия Эдигея, уже снова был данником Ордынским, предпочитая унизительную безопасность неверной борьбе».

Более того, судя по некоторым источникам, он и митрополита пытался принудить разделить с ним тяжесть дани, которую отправлял в Орду; и это при том что ордынцы изначально освободили Церковь от поборов. Это привело к размолвке Василия с Киприаном. Да только ли с Киприаном? В грамоте, которую выслал Василию Едигей, тот с возмущением пишет: «Когда тебе от кого обида, от князей Русских или от Литвы, ты к нам шлешь жалобные грамоты, помощи у нас просишь и покою нам не даешь. А про улус свой (удел, управляемый Ордой) писал, что он обнищал и выхода взять нечего. И это всё ты лгал. Слышали мы, что ты сбираешь по рублю с двух сох. И всё то серебро куда деваешь?».

Говоря об отношении к мздоимству в землях, коими владела Москва, то в первую очередь здесь необходимо обратить внимание на Двинскую уставную грамоту.

О ней Н.М. Карамзин пишет: «Отвергая мнимую Василиеву грамоту о суде церковном, между памятниками его княжения нашли мы другую, гораздо несомнительнейшую, о суде гражданском. Она тем любопытнее, что со времен Ярослава Великого до XV века не встречалось нам ни в летописях, ни в архивах ничего относительного к древнему российскому законодательству. Сия судная грамота писана к двинским жителям, когда они в 1397 году признали себя подданными государя московского».

Двинская уставная грамота – это древнейший из дошедших до нас правовых актов Московского централизованного государства, и многие параграфы его являются новаторскими для того времени. Грамота регулировала судебные дела и доходы Великого князя Московского. Написана в период противоборства Новгородской власти с Двинской землей, которая ныне является частью современной Архангельской области.

Так вот, именно в Двинской уставной грамоте мы впервые встречаем описание посула, то есть взятки, как незаконного вознаграждения за исполнение официальных полномочий. «А самосуда четыре рубли; а самосуд, то: кто изымав татя с поличным, а посул собе возьмет, а наместники доведаются по заповеди, ино то самосуд; а опрочь того самосуда нет», то есть речь о незаконном присвоении потерпевшим от кражи судебных полномочий (самосуде). Причем самосудом признаётся незаконное получение денежной компенсации, причитавшейся наместнику, на которого возлагалось осуществление правосудия. Иными словами, данная норма запрещала наместнику отпускать пойманного вора за взятку.

Двинская уставная грамота

Там же: «…а черес поруку не ковати, а посула в железех не просити; а что в железех посул, то не в посул».

Кроме того, грамота регламентировала, какой суд, по каким правилам должен рассматривать дела различных категорий населения, что способствовало установлению справедливости и правопорядка.

Практически одновременно понятие посула в категории взятки должностному лицу было рассмотрено в Псковской Судной грамоте, статья которой гласила: «А князь и посадник на вече суду не судять, судити им у князя на сенех, взирая в правду по крестному целованью. А не въсудят в правду, ино Бог буди им судиа на втором пришествии Христове. А тайных посулов не имати ни князю, ни посаднику». Издана была грамота на вече по благословению священников всех пяти соборов.

Значит, приспичило. Значит, пришло наконец осознание пагубности взятки-посула для здоровья государства и необходимости ограничить ее законодательно, дабы вымести путь к эффективной системе управления.

Источников о личности Василия практически не сохранилось, так что простор для толкования его поступков велик. Нам не узнать, чем руководствовался он, потакая своему тестю Витовту в порабощении русских земель: жена тому причиной или тонкий план. Вот как описывает нападение Литвы на Русь С.М. Соловьев: «…когда Витовт вошел в рязанские владения и пролил здесь кровь, как воду, по выражению летописей, и людей побивал, сажая их улицами, то из Москвы не было ему никакого препятствия, напротив, зять встретил его в Коломне, поднес дары и оказал большую честь». И это несмотря на то, что сам Василий не раз бывал обманут коварным литовцем. Дошло до того, что Витовт втайне от зятя заручился поддержкой Тохтамыша в овладении Москвой, и только поражение обоих в битве на Ворскле в 1399 г. не дало этим планам сбыться.

Как бы там ни было, но для Московского княжества Василий Дмитриевич сделал немало. Не просто так именовал он себя: «Се яз, князь Велики Василеи Дмитриевичь всеа Руси». К концу своего правления имел на это право. Русь выстояла. Расширилась. И готова была к решительной схватке за свою независимость. Хотя… умирая, Василий Дмитриевич в своем завещании отдал сыновей и супругу под защиту Великого князя Литовского, то есть, иными словами, поставил Русское государство в двусмысленное положение: при неблагоприятном развитии событий это могло привести к утрате государственной идентичности и растворении русских княжеств в польско-литовском союзе.

Поход Едигея на Москву. 1408 г.

Поощряя коррупцию в любых ее видах у своих соседей, врагов и друзей, у себя на земле Василий стремился к правовому порядку, справедливому суду и здоровому обществу. И хотя большими успехами на этом поприще похвастаться он бы не смог, но порыв его в направлении укрепления законности Историей засчитан.

В контексте нашего повествования фигура Василия II по прозвищу Темный нас не должна особенно занимать, поскольку никаких заметных (да и незаметных) усилий по искоренению проявлений лихоимства за годы его правления не зафиксировано. Не до того было Великому князю Московскому, наследнику Василия I и единственной дочери литовского князя Витовта. Вся его энергия была направлена на династические разбирательства со своими многочисленными родственниками.

Своевременная смерть литовского князя Витовта в 1430г. внесла ясность в осознание будущего Русского государства, которое уходящий в вечность Василий I опрометчиво завещал своему литовскому тестю. Дядя Василия II, Юрий Дмитриевич, князь Галицкий и Звенигородский, посчитал сложившуюся ситуацию подходящей, чтобы перехватить московский престол у племянника, опираясь на то, что отец его, Дмитрий Донской, в своей духовной грамоте определил наследование (лествицу) от брата к брату, а не к сыну. За решением поехали в Орду. Там Юрий Дмитриевич предъявил завещание отца, а боярин московский Иоанн обратился к хану Улу-Махмету с такой речью: «Князь Юрий ищет власти по мертвым, старым грамотам, а не по твоему жалованью. Но Василий ищет Великого княжества, подвластного тебе улуса, по твоему царскому жалованью… Пусть и был прежний обычай старшинства; но Василий Дмитриевич передал сыну престол не по старым правам, а по твоему царскому соизволению». От столь изощренной лести честолюбивый хан размяк и оставил Василия на княжении. Но никто ни с чем не смирился.

Нужен был только повод, чтобы междоусобная вражда вспыхнула с новой силой. На свадьбе Василия его мать Софья внезапно сорвала с сына Юрия Дмитриевича Василия Косого осыпанный драгоценными камнями золотой пояс с криком, что он был украден у Дмитрия Донского, тем самым указав на недопустимость притязаний на московское княжение.

Сasus belli сам упал в руки враждебной родни.

Пошла классическая древнерусская свара: брат на брата, сын на отца, племянник на дядю и так далее. В потоке предательств, присяг, сдач и возвращений Москва по нескольку раз переходила из рук в руки. Войско Василия то терпело поражения, и Великому князю приходилось спасаться в Твери, в Костроме, еще где-то, договариваться с дядей, идти на уступки, то, наоборот, одерживало победы, и тогда уже дядя с сыновьями вынужден был искать с ним компромисс, просить о снисхождении, гасить распри в собственном гнезде.

Неожиданная смерть Юрия Дмитриевича не привела к согласию. Расплевались уже его сыновья. В очередной раз захватив Москву, один из них, Василий Косой, объявил себя Московским князем, что не понравилось двум другим, позвавшим по такому случаю навести порядок Василия. В битве при Скоретине войско Косого было разбито. Двоюродные братья, бросившие было Василия, опять перешли к нему на службу, чтобы предать позже.

И так продолжалось до тех пор, пока осенью 1438 г. изгнанный из Золотой Орды хан Улу-Махмет, рассчитывая на поддержку Василия против Литвы, захватил город Белев. Но Василий Васильевич, видя ослабление хана, решил покончить с его владычеством над Москвой и выступил против него со своими двоюродными братьями, которые его сразу и предали, не послав ему войск на подмогу. В бою под Суздалем войско татарского хана разбило Василия, а самого его пленили. В Москву отправили нательный крест, чтобы жена и мать убедились, что он в плену, а также потребовали небывало огромный выкуп в 200 тысяч рублей.

По старому порядку, наследником московского престола стал старший из потомков Ивана Калиты, Дмитрий по прозвищу Шемяка или, по-другому, Шеемяка, то есть тот, кто может кому хочешь намять шею, сын покойного Юрия Дмитриевича. Правда, продержался он в новом качестве недолго – выкуп уплатили, и Василий вернулся в Москву.

Но Шемяка не успокоился. В феврале 1446 г. он составил заговор и захватил Василия во время паломничества в Троицкой Лавре. Князя доставили в Москву, посадили на Шемякинском дворе и через три дня выкололи ему глаза. Оттого и прозвали его Темным. Сделал это с ним Шемяка не только по причине связи с татарами (тот и впрямь призвал на Русь татарские орды для борьбы с племянником, отдав им в кормление несколько русских городов, например, Мещерский, ныне Касимов), но и за то, что сам Василий I десять лет назад приказал ослепить шемякиного брата Василия Косого за попытку захвата престола Москвы. «Позавидѣв того државы, якоже нѣкый другый Каинъ братоубийца, князь Дмитреи Шемяка, собрався со многими людми, шед вослѣд его в Сергиев монастырь, поймав того великаго князя Василия Васильевича и без милости над нимъ сотвори в 3-й день изъять обѣ очи его», – сказано в «Житии Мартиниана Белозерского». Неудачливый Василий сослан был с глаз долой в Углич.

Так и случилось, что в феврале 1446 г. Дмитрий Шемяка сделался Великим князем, войдя в Москву, согласно московскому летописцу, «казны великого князя и матери его розграбиша, и иных многих, и горожан», и держался в том титуле до осени, когда его отлучили от Церкви и он вынужден был бежать в Галич, в Каргополь, в леса, а Василий I в пятый раз вернул себе московский престол. Шемяка противился пущенным Василием на Русь ордынцам: «…татарове изневолили нашу отчину Москву, и вы ми дайте на них помочь» – безответно просил он новгородцев. Через семь лет по приказу Василия к Шемяке подослан был поваром дьяк Степан Бородатый с говорящим прозвищем Поганка, который «смертным зелием доспеша» нашпиговал курицу и подал ее дважды Великому князю Московскому.

Василий Темный. Художник Василий Верещагин

Именно этот исторический персонаж и является объектом нашего интереса в русле общего повествования.

Вообще, о Шемяке имеются весьма разнородные оценки. Кто-то, как историк Полевой, считает Дмитрия Юрьевича образцом благородства: «Шемяка хотел добра, мирился искренно – увидим это из последствий, и из дел узнаем характер этого князя, храброго, доброго, пылкого, готового на зло только в минуту гнева, но всегда способного загладить потóм свое преступление раскаянием, охотно прощавшего обиду и доверчивого до легкомыслия». Кто-то, напротив, видит в нем чуть ли не исчадие ада, как, например, Николай Карамзин: «Не имея ни совести, ни правил чести, ни благоразумной системы государственной, Шемяка в краткое время своего владычества усилил привязанность москвитян к Василию и, в самых гражданских делах попирая ногами справедливость, древние уставы, здравый смысл, оставил навеки память своих беззаконий». По смерти Дмитрия Юрьевича митрополит Иона запретил его поминовение: «положил на него и по смерти негодование, не велел его поминати». А игумен Боровского монастыря не только не послушался Иону, но и продолжил поминать Дмитрия до конца жизни.

Останемся в стороне от моральных аттестаций этого человека, то напоминающего гоголевского Ноздрева, то похожего на бесхитростного короля Лира, то обретающего зловещие черты кровожадного Атиллы и не являющегося ни тем, ни другим и ни третьим.

Нас интересует остроумная сказка, возникшая как раз в те времена – середина XV века – и известная под названием «Повесть о неправедном судие Шемяке» – или «Шемякин суд». Содержание такое.

Попросил бедняк у богатея коня, привезти из леса дров. Богатей коня дал, а хомут не дал, пожадничал. Что делать? Привязал бедняк сани к конскому хвосту да, въезжая через ворота, ударился о подворотню – хвост у коня оторвался.

Повёл богатей бедняка к судье Шемяке. Дорога долгая, заночевали в избе. Ночью бедняк упал с полатей и ребенка поповны зашиб. Тут и поп отправился с ними судиться.

Шагая по городскому мосту, решил бедняк от отчаяния с собой покончить и прыгнул вниз – да угодил на полуживого старика, которого сын вез в баню. Присоединился к ним и сын испустившего дух старика.

В ходе судебного разбирательства бедняк незаметно показал Шемяке завернутый в платок камень. «Ого, – подумал судья, – да он мне посул предлагает». И, предвкушая взятку, рассудил: коня оставить бедняку, покуда у нее не отрастет новый хвост; жену попа на время передать бедняку, чтобы она родила другого поповича; сыну зашибленного старика поступить с виновным тем же способом – спрыгнуть на него с моста.

Разумеется, истцы отказались от своих исков и даже одарили бедняка отступными. Шемяка после всего послал к нему своего писца, чтобы тот получил посул. Однако, узнав, что в платок был завернут камень, которым бедняк пригрозил проломить ему голову, если приговор будет суровым, Шемяка возблагодарил Бога за то, что спас его от смерти.

В итоге все остались довольны.

Дважды князь Московский Дмитрий Шемяка

С тех пор выражение Шемякин суд сделалось нарицательным и по сей день означает неправедный, несправедливый суд, а Шемякой зовут продажного судью.

Впервые столь ярким, иносказательно-сатирическим образом был описан понятный каждому жителю Древней Руси подкуп должностного лица.

У историков нет единого мнения, насколько литературный Шемяка родственен реальному. Тот же Карамзин в своей «Истории государства Российского» прямо отождествляет Дмитрия Юрьевича с фольклорным судьей: «Не имея ни совести, ни правил чести, ни благоразумной системы государственной, Шемяка в краткое время своего владычества усилил привязанность москвитян к Василию, и в самих гражданских делах, попирая ногами справедливость, древние уставы, здравый смысл, оставил навеки память своих беззаконий в народной пословице о суде Шемякине, доныне употребительной». И дополнил в примечаниях: «В Хронографе: от сего убо времени в Велицей Руссии на всякого судью и восхитника во укоризнах прозвася Шемякин суд».

Вместе с тем поклонник Шемяки Николай Полевой в «Истории русского народа» не согласен с коллегой: «…летописцы, враги Шемякины, ничего этого не говорят, хотя и жестоко бранят Шемяку за ослепление Василия». Ему, в свою очередь, противоречат Сергей Соловьев, Константин Бестужев-Рюмин, им – Дмитрий Мордовцев, Александр Зимин и так далее, далее.

Не полезем в спор авторитетных исследователей, обратим внимание лишь на тот факт, что Шемяка – это все-таки не имя, а прозвище. Даже если и восходит оно, как полагает советский историк Александр Зимин, «к татаро-монгольскому чимэху, что означает украшать». Все равно – прозвище. И если в сказке продажного судью наделили не именем, а таким экзотичным прозвищем, то на кого из современников он может быть похож?

Как бы там ни было, но история эта с крепким коррупционным душком отчетливо высвечивает нравы, царившие в средневековом русском обществе. Правовая Русь ждала восшествия на престол сына Василия Темного – Ивана, ставшего одним из столпов Русского национального государства Иваном III.

А Шемякин суд, к сожалению, повторился в повседневной истории великое множество раз, и кто дал ему свое имя – право же, не столь уж и важно…

Свидание Дмитрия Шемяки с Василием Темным

Прочитав ту сказку, читатель может спросить: «Какова же мораль?»

А морали нет. Настолько всё аморально.

Иван III – это не только присоединение Новгорода, освобождение от власти Золотой Орды после победного стояния на реке Угре, собирание русских земель вокруг Москвы (добавлены Ростовское, Тверское, Рязанское, Белозерское и Дмитровское княжества) и строительство Кремля. Иван III, прозванный Великим, Грозным (раньше внука) – это, может быть, в первую очередь Судебник, Свод законов Русского государства, принятый государем в 1497 г., в котором борьбе с мздоимством уделялось особое место. За это Иван получил еще одно народное прозвище – Правосуд.

Надо сказать, что взятка или, как ее называли в те далекие времена, посул с древних времен укрепилась в народном обиходе как непременный, совершенно неизбежный элемент взаимодействия человека и власти в любых ее проявлениях – от думного дьяка до волостеля со всей княжеской челядью.

Да и что в том странного, когда наместники государя, назначавшиеся от года до трех лет, кормились исключительно за счет подведомственного им населения аж со времен Ярослава Мудрого (то бишь с начала IXв.), который самолично установил сей порядок и даже ввел систему наказаний за уклонение от его исполнения. В кодексе под названием «Покон вирный» было четко указано, что чернь обязана (!) содержать вирника, приехавшего собирать виру (особого рода налог), для работы местной администрации. Это могли быть мясо, рыба, сыр, молоко, мука, пшеница. Могли быть и денежные суммы. В кодексе так и сказано: «А се покон вирныи: вирнику взяти 7 ведор солоду на неделю, тъже овен любо полот, или две ногате; а в среду резану въже сыры, в пятницу тако же; а хлеба по кольку могут ясти; а кур по двое на день; коне 4 поставити и сути им на рот, колько могут зобати». Государевы люди в уездах и волостях занимались финансовыми, судебными и полицейскими делами. Так и повелось, что все средства, собранные сверх установленных податей в казну, поступали в их личное распоряжение. Мечта, которую, рискуя свободой и жизнью, пытаются осуществить многие чиновники на протяжении столетий.

Иван III Великий. Памятник «Тысячелетие России»

К моменту воцарения Ивана III административно-территориальное деление Московского княжества было архаичным. На местах уездами и волостями управляли назначенные из Москвы наместники и волостели. За выполнение административных и судебных обязанностей они получали судебные пошлины и часть налогов – сверх установленных податей в казну. Такая служба называлась кормлением. Понятно, что с населения они драли три шкуры, тем более что органы управления состояли из собственных слуг, да и судили они самолично, по своему усмотрению.

Государственное жалованье зависело от важности той или иной должности. Учитывались и те доходы чиновников, которые перепадали им от кормления, в том числе и так называемая почесть или почетная мзда – форма уважения к «царевому люду» в виде какого-либо подарка либо приглашения откушать и выпить,– и подношения служащим приказов за ведение, оформление дел и по итогам – так называемые поминки.

Пожалуй, единственной силой, которая не мирилась с повсеместным лихоимством, была Православная Церковь. Еще в 1243 г. митрополит Кирилл выступил перед народом с осуждением мздоимства, приравняв его к пьянству и колдовству. Он предлагал карать за это смертной казнью.

Постепенно в различных законодательных актах стали появляться нормы, препятствующие взяточничеству. Впервые посул осудила Псковская Судная грамота 1397–1467 гг., в которой вводилась присяга в виде крестного целования для посадников, отправлявших правосудие, с требованием «городскими кунами не корыстоватися», «тайных посулов не имати ни князю, ни посаднику». Запрет на получение взятки устанавливала и Новгородская Судная грамота 1471 г.: «докладшиком (судьям) от доклада посула не взять». Все представители новгородской знати обязаны были приносить присягу, по которой они клялись воздерживаться от незаконных вознаграждений.

Судебник Ивана III 1497 г.

На склоне лет, словно подытоживая свой жизненный путь, Иван III распорядился подготовить свод законодательных уложений, обязательных для исполнения на всей территории Русского государства. Тем самым он юридически закрепил объединение земель вокруг Москвы. Впервые со времен Русской Правды Ярослава Мудрого Русь получила общегосударственное законодательство, учитывающее вызовы времени – как текущего, так и будущего, утвержденное великим князем и Боярской думой для руководства «как судить боярам и окольничим». Кто был его составителем? Определенно неизвестно, но есть несколько предположений: дьяк Владимир Гусев, князь Патрикеев, дьяки Василий Жук, Фёдор Курицын, Василий Долматов. В основу легла Русская Правда, но кроме того заимствованы статьи из областных уставных и судных грамот. Велико влияние Псковской Судной грамоты. Надо заметить, что подобного единого правового кодекса не существовало даже в некоторых государствах Европы (в частности, в Англии и во Франции).

Интересующий нас вопрос в Судебнике Ивана III был сформулирован весьма категорично: боярам, окольничим, дьякам «и всякому судие» запрещалось брать посул (как было раньше: кто давал, тот и прав) – «а посулов бояром, и околничим, и диаком от суда и от печалованиа не имати; також и всякому судие посула от суда не имати никому».

Судебник определял также правила суда и число законных пошлин. Д.И. Иловайский пишет: «Пошлины эти вообще значительно понижены сравнительно с прежними уставными грамотами, например Двинскою и Белозерскою… На суде наместника и волостеля должны присутствовать „дворский“, „староста“ и „лучшие люди“, то же что… „судные мужи“ – представители земства на суде». Так Иван III пытался укоротить произвол на местах.

Особое внимание было уделено вознаграждениям судьям за их работу. Сказано: «Да велети прокликать по торгом на Москве и во всех городах Московские земли Новогородцкие земли и по всем волостем заповедати, чтобы ищея (истец) и ответчик судиам и приставом посулу не сулили в суду, а послухом (свидетелям) не видев не послушествовати, а видевши сказати правду. А послушествует послух лживо не видев, а обыщется то опосле, ино на том послухе гибель (стоимость проигранного в суде имущества) исцева вся и с убыткы (судебные пошлины)».

Со времен предшественника Василия III мало что изменилось. Дипломат Сигизмунд фон Герберштейн в своих «Записках о Московии» писал: «Хотя государь очень строг, тем не менее всякое правосудие продажно, причем почти открыто. Я слышал, как некий советник, начальствовавший над судами, был уличен в том, что он в одном деле взял дары и с той, и с другой стороны и решил в пользу того, кто дал больше. Этого поступка он не отрицал и перед государем, объяснив, что тот, в чью пользу он решил, человек богатый, с высоким положением, а потому более достоин доверия, чем другой, бедный и презренный. В конце концов государь хотя и отменил приговор, но только посмеялся и отпустил советника, не наказав его».

Фрагмент миниатюры «Стояние на Угре»

Сам Иван III был абсолютно непримирим в отношении взяточников. Но если за иные преступления он обязал ввести смертную казнь, то страсть к посулу каралась более мягко, в основном ссылкой и каторгой. В этом был резон: не мог же Московский государь перебить всех своих служивых людей – кто бы занимался тогда судебной, охранительной, финансовой работой? Великий князь понимал, что давить лихоимство следует осторожно, но упорно.

И хотя за время правления Ивана (42 года, даже немного дольше), по данным источников, «за тайный посул» было осуждено и наказано много-мало 235 чиновников различного ранга, одолеть мздоимство в полной мере государь не сумел. Да и вряд ли это было объективно возможно. Судебник существовал как будто отдельно от реальности, наказы, содержащиеся в нем, практически не исполнялись. Общество, инертное по отношению к любым ущемляющим его традиции нормам, не было готово к системной перестройке сознания, привыкшего к посулам и подношениям.

Но начало было положено. И шедший за Иваном III его внук царь Иван Грозный в своем неистовом стремлении покарать лихоимство получил мощное оружие – свод юридических правил, с которыми можно было работать. Несомненно, он продолжил дело своего предшественника. Продолжил – а не начал с нуля.

Главной своей целью Иван III ставил укрепление России; нелишним будет заметить, что и само название – Россия – появилось при его правлении. А в фундаменте ее он, без сомнения, видел монархический способ правления. «Внутри государства он не только учредил единовластие – до времени оставив права князей владетельных одним украинским или бывшим литовским, чтобы сдержать слово и не дать им повода к измене, – но был и первым истинным самодержцем России, заставив благоговеть перед собою вельмож и народ, восхищая милостию, ужасая гневом, отменив частные права, несогласные с полновластием венценосца», – писал Н.М. Карамзин.

Это был до гениальности верно выбранный путь. Только жестким единоначалием, без каких-либо оговорок, можно было сплотить Русь перед растущей со всех сторон угрозой иноземных нашествий. Знаменитым Великим стоянием на Угре в 1480 г. завершилось на Руси монголо-татарское иго, а столица Орды – Сарай – стерта с лица земли: «И тако пленили, жён и детей поганых без милости смерти предали, жилища же их сожгли и обратили Орду в место пусто». В ходе Ливонской войны 1480–1481 гг. «плениша и пожгоша всю землю Немецкую от Юрьева до Риги и отмстиша немцам за своё в двадесятеро али более». Казанские походы привели к тому, что Казанское ханство попало под протекторат России и следовало её политике в течение почти двадцати следующих лет.

Известный ненавистник России и русских Карл Маркс не пошел против истины и неожиданно выдал в своей «Секретной дипломатии XVIII века»: «Изумленная Европа, в начале царствования Ивана едва замечавшая существование Московии, стиснутой между татарами и литовцами, была ошеломлена внезапным появлением на ее восточных рубежах огромного государства, и сам султан Баязет, перед которым Европа трепетала, впервые услышал высокомерную речь московита».

Кремль при Иване III. Художник Аполлинарий Васнецов

Далеко не последнюю роль в сплочении и усилении этой «империи московита» сыграл принятый Иваном Правосудом в 1497 г. Судебник.

«Не будучи тираном подобно своему внуку, Иоанну Васильевичу Второму, он, без сомнения, имел природную жестокость во нраве, умеряемую в нем силою разума. Редко основатели монархии славятся нежной чувствительностью, и твердость, необходимая для великих дел государственных, граничит с суровостью. Иоанн стоит как государь на высшей ступени величия. Он казался иногда боязливым, нерешительным, ибо хотел всегда действовать осторожно. Сия осторожность есть вообще благоразумие.

Иоанн оставил государство, удивительное пространством, сильное народами, еще сильнейшее духом правления, то, которое ныне с любовию и гордостью именуем нашим любезным отечеством. Россия Олегова, Владимирова, Ярославова погибла в нашествие монголов; Россия нынешняя образована Иоанном». Это – Карамзин.

Изумлена была не только Европа. Азия тоже остолбенела. «Каким же образом Ивану удалось совершить все эти великие дела?» – вопрошает Маркс. Ответ будет прост – сие великая тайна есть, коею хранит в своем сердце русский народ.

О Василии III говорят в основном одно – папа Ивана Грозного, сын Ивана III. Он стал чем-то вроде дефиса между двумя великими фигурами русской истории. А ведь речь о 28 годах правления. Его современник, великий просветитель Иосиф Волоцкий называл Василия III «всем Русской земли государям государь», указывая на объединение им всех русских княжеств под единоначалием Москвы. И здесь главная заслуга Василия. Ему удалось, продлив дело своего отца, из Великого княжества Московского выплавить централизованное Московское царство, статус которого окончательно закрепил его сын.

Н.И. Костомаров отмечал: «Историки называют царствование Василия продолжением Иванова. В самом деле, мало в истории примеров, когда бы царствование государя могло назваться продолжением предшествовавшего в такой степени, как это. Василий Иванович шёл во всём по пути, указанном его родителем, доканчивал то, на чем остановился предшественник, и продолжал то, что было начато последним».

Где огнем, где мечом, а где хитростью Василий целенаправленно истреблял удельную Русь. Чтобы от родственников не исходила угроза его власти, он запретил своим владеющим уделами братьям жениться. Таким образом Иван (князь Дмитровский), Дмитрий (князь Углицкий), Семён (князь Калужский) и Андрей (князь Старицкий и Волоколамский) не могли иметь детей, имеющих законное право претендовать на трон, и постепенно земли их естественным образом отходили Москве. К концу княжения Василия на Руси оставалось всего два удела – Юрия Дмитровского и Андрея Старицкого; Андрей доживет до 1574 г., он станет последним удельным князем в истории России.

В 1510 г. Василий III подчинил себе Псков, опять же довольно нестандартным способом. К нему обратился Псковский князь Иван Репня-Оболенский с просьбой о защите от бунтующих против него жителей. Следом прибыли послы от псковитян, желавшие того же против Репня-Оболенского. Василий арестовал послов и согласился их отпустить лишь после подчинения Москве. Те, помявшись, согласились. Тогда государь приказал, чтобы 300 знатных семей Пскова переселились в центральные области государства в обмен на перемещение в Псков московских вельмож. Также он повелел упразднить вече: «Вечу в Пскове не быть, а быть в Пскове двум наместникам» – и снять вечевой колокол. На том и порешили.

Примерно по той же схеме был решен вопрос с присоединением Рязанского княжества. Прознав о намерении молодого Рязанского князя Ивана Ивановича войти в союз с крымским ханом, Василий III пригласил его к себе, якобы поговорить, а по прибытии арестовал, отправил в застенок, после чего в 1521 г. присоединил его удел к Московскому княжеству. Каким-то чудом Ивану Ивановичу удалось сбежать в Литву; по другим сведениям, его постригли в монахи и заточили в монастырь.

После Рязани пришла очередь Стародубского княжества, а 1523 г. – Новгород-Северского, князя которого, Василия Шемячича, по старой традиции, сперва обласкали, а после сунули в каземат.

Василий III. Художник Василий Верещагин

Пришлось Василию III и повоевать. Две кампании провел он против Литовского княжества. По сути, это была битва двух русских держав – Московской и Литовской, то есть той части Киевской Руси, которую захватила Литва. Поводом к началу столкновений стал тот факт, что обнаглевшие литвины стали насильно навязывать католицизм русскому населению, преследовать православие, из-за чего ряд литовских княжеств (в лице Воротынских, Бельских, Вяземских, Одоевских, а главное маршалка надворного литовского Глинского – особы, близкой к литовскому королю Сигизмунду) стал присягать на верность Москве.

По итогам первой кампании литовцы вынуждены были признать за Москвой земли, завоеванные Иваном III. Вторая кампания, более кровопролитная, завершилась еще бóльшим успехом – к Москве отошел многострадальный Смоленск, а границей с Литвой стал Днепр. Последней по сроку осадой Смоленска руководил лично Василий III, командуя артиллерией, которая и решила исход битвы.

Василий Ключевский отмечает: «При восшествии Ивана III на великокняжеский стол московская территория едва ли заключала в себе более 15 тысяч квадратных миль. Приобретения Ивана III и его сына увеличили эту территорию по меньшей мере тысяч на 40 квадратных миль». Вот что значит жить и править меж двух титанов. В иные исторические периоды подобных достижений было бы достаточно, чтобы украсить чело государя «лавровым венком».

Во внутренних делах государь, будучи верным продолжателем дел своего отца, не мог обойти вниманием тему порядка и в первую очередь порядка в среде служивой и судейской. Благо Иван III оставил ему принятый им в 1497 г. Судебник, который применялся до составления Судебника Ивана Грозного в 1550 г.

Василий, судя по всему, не привнес в него ничего нового, но, опять же судя по существующим источникам, исправно следовал его положениям. Но не только. Судопроизводство по централизованному великокняжескому закону еще не вошло в практику государственного управления. Несомненно, обращались не только к Судебнику, но и к уставным грамотам – правовым актам, действующим в разных областях с учетом местной специфики.

Судебник, которым руководствовался Василий III, предусматривал три вида судов: великого князя и его детей, бояр и окольничих (придворный чин), местный суд наместников и волостелей (должностное лицо, управляющее волостью от имени великого князя). Чаще всего великий князь выдавал указные грамоты, дающие право судить от его имени, но в некоторых случаях государь вершил суд самостоятельно, дабы поддержать в народе образ справедливого судьи, заступника слабых перед сильными. Летописи донесли такие примеры. Вот один из них.

6 сентября 1518 г. Василий III издал указ о судебной реформе в Великом Новгороде, «слышав, что наместники притесняют людей сильно и их чиновники судят, беря взятки». Решение было отдано «земле», то есть народу. «Из улицы» выбрали 48 человек, которые принесли присягу с целованием креста и таким образом обрели полномочия судей – их называли целовальниками. Иными словами, был обеспечен народный контроль, что исключало возможность проявления недовольства толпы. Теперь вершили суд наместник и купеческий староста, а судебное производство вели тиуны (княжеский управляющий) при участии целовальников – по четыре человека, которые менялись каждый месяц. При такой схеме судьям было довольно сложно рассчитывать на мзду.

Василий III и Елена Глинская

Каждый судебный процесс описывался в так называемой правой грамоте. В нее записывались имена судей, истцов, ответчиков, излагались суть конфликта, показания свидетелей, объяснялась мотивация принятия решения. Василия III информировали о тех судебных разбирательствах, к которым он мог проявить интерес. И он проявлял, вмешивался. Так, летопись доносит, что 11 августа 1511 г. он приказал владимирским городовым приказчикам вернуть некоему Ивану Бородину неправедно отобранную у него пожню, а 9 августа 1532 г. приказал расследовать тяжбу о земле Филиппова Корь в Рязани.

Как и все великие князья, Василий не терпел злоупотреблений по службе, в первую очередь, мздоимства, но большого внимания этой напасти не уделял. Возможно, причина в том, что подобные «шалости» не были описаны уголовным законодательством, а заняться сим предприятием – руки не доходили.

К тому же административно-территориальное деление государства было архаичным. Сохранялось местничество. Бразды правления в уездах, волостях оставались в руках наместников и волостелей, которые, по старому обычаю, «кормились» от подведомственного населения. Со всех поборов они «отрезали» добрую часть пирога «на свою кухню». От них зависели и суд, и пошлины, и сбор княжеской дани. Не подмажешь – не проживешь. Оттого и произвол с их стороны, и бесправные поборы как были, так и оставались ярмом на шее простого человека.

Вместе с обустройством централизованного государства Василий вел дело к абсолютизму верховной власти. Слово Государя должно было быть исполнено безоговорочно. Австрийский дипломат Герберштейн в «Записках о Московии» описывает удививший его случай. Великий князь назначил дьяка Третьяка Далматова послом к цесарю Максимилиану. Дьяк позволил себе пожаловаться на отсутствие денег на дорогу, после чего его тотчас схватили и препроводили в темницу на Белоозере, где он впоследствии умер. В имении же его, отошедшем к государю, обнаружили три тысячи флоринов чистой монетой.

На лицевой стороне печати Василия III имелась надпись: «Великий Государь Василий Божией милостью царь и господин всея Руси». На оборотной стороне значилось: «Владимирской, Московской, Новгородской, Псковской и Тверской, и Югорьской, и Пермской, и многих земель Государь». Также на монетах, заменивших монеты удельных княжеств, на оборотной стороне чеканился титул либо «Государь», либо «Царь и Государь Всея Руси». Кстати, сохранившиеся в обиходе монеты иных типов попросту обрезались, дабы вес их соответствовал «московскому».

Василий III благословляет сына Ивана

В летописях сохранились слова Василия: «Я царь и господин по праву крови. Я ни у кого не просил титулов и не покупал их. Не существует законов, по которым я должен кому-то подчиняться. Веруя в Христа, я отвергаю любые права, выпрошенные у других».

Между прочим, именно Василий III впервые был назван императором. Так в договоре называл его Римский кесарь Максимилиан I. И тому была веская причина, ибо мать Василия Софья происходила из византийской императорской династии Палеологов и была племянницей последнего императора Византии Константина XI Палеолога. Это позволило Ивану Грозному с гордостью заявить полякам, что он выше германского императора и французского короля, так как ведет свой род от древнего римского императора Августа: «Кроме нас да турецкого султана, ни в одном государстве нет государя, которого бы род царствовал непрерывно через двести лет». А через 200 лет со ссылкой на грамоту Максимилиана Петр I объявил себя законным императором Всероссийским.

Не менее важным для судьбы России решением Василия Ивановича были его отказ влиться в «европейскую семью» через католическую унию и пожалованье ему титула короля из рук императора Священной Римской империи и римского папы. Между прочим сакральное «Москва – Третий Рим, а Четвертому не бывать» впервые прозвучало именно на этом отрезке истории – в письмах Василию от монаха Елеазарова монастыря во Пскове Филофея, который утверждал, что после измены константинопольского партриарха, заключившего в 1439 г. Флорентийскую унию с римским папой, Московское государство приняло на себя миссию защитника всемирного православия, а правитель его обрел статус помазанника Божия. Дороги Европы и России разошлись.

Итог правления Василия III Н.М. Карамзин описал так: он «не оставил преемникам ни обязанностей, ни славы исправлять его ошибки; был не гением, но добрым правителем: любил государство более собственного имени… Иоанны III творят, Иоанны IV прославляют и нередко губят; Василии сохраняют, утверждают державы».

Говоря по чести, дай Бог каждому правителю.

Принято считать, что серьезная борьба с мздоимством в России началась с правления Ивана IV, прозванного в народе Грозным. И – за дело. Царь любил наглядность в своих начинаниях, причем такую, чтоб топором врезалась в память.

Так, прослышав, что некий дьяк принял взятку в виде жареного гуся, нафаршированного червонцами, – что по тем временам было чересчур, как говорили, «слишком большой посул взял», – Иван Васильевич распорядился прямо на площади Пожара (будущая Красная) отрубить мздоимцу сперва руки по локоть, затем – ноги по колено, интересуясь при этом у корчащейся жертвы: «Вкусен ли гусь?» – и лишь после обезглавить.

Показательная расправа, впрочем, не сразу повлияла на сформировавшееся в русском обществе отношение к взяточничеству и казнокрадству. Дело в том, что на протяжении как минимум двух столетий государственные администраторы – наместники, волостели, тиуны и пр.– не получали жалованья, а содержались за счёт местного населения в течение всего периода службы; иными словами, для вознаграждения их труда существовала система так называемых кормлений. По сути, взятка была вполне узаконенной формой оплаты труда чиновника.

В ходе Земской реформы, которая тянулась до 1556 г., была образована система земского самоуправления, оказавшаяся настолько эффективной, что просуществовала 150 лет, до Петра I. Начало ей было положено матерью Ивана Грозного, красавицей с железным норовом Еленой Глинской, которая жестко правила пять лет, являясь регентшей при трехлетнем наследнике престола, и называлась та реформа Губной (губа, то есть территориальный округ). На первом этапе на земле вместо наместников и волостелей из числа зажиточных посадских людей и крестьян выбирались земские старосты. В их обязанности входили суд, управление тяглым населением и сбор налогов. На втором этапе были ликвидированы кормления и сформированы земские органы управления.

Был введен особый налог в пользу казны для содержания бывших кормленщиков – «кормленый окуп»: фиксированный побор для различных категорий земель – дворцовых, дворянских, «чёрных».

И хотя требовалось время, чтобы государевы люди осознали: отныне надлежит жить на казенное жалованье, а не на поборы с подведомственного им населения, – царь проявил решимость и систему кормления с присущей ему свирепостью решительно запретил. В Судебнике 1550 г. впервые появилось наказание за взяточничество – тюpьмa, битьe, взыcкaниe пeни, кaкyю «гocyдapь yкaжeт», но в большинстве своем – немедленная смертная казнь. Впервые вводились наказания для бояр и дьяков-взяточников. С этого момента многие слуги государевы «от своего стяжания лишились живота и вотчин». По некоторым данным, за 37 лет правления Иван Грозный публично казнил примерно 34 % от общего числа государственных служащих того времени – то есть 8 тысяч, каждого третьего. Причем казнили с особой жестокостью – от отсекновения головы до разрезания на части.

При Иване Грозном в обиходе появляется понятие «государево преступление», к коему, безусловно, относилось в общих чертах и то, что сегодня мы называем коррупцией. Вводится категория «приказных» – государственных служащих, обязанных контролировать деятельность местных органов власти – судов, наместников – и отменять принятые ими решения.

Судебник Ивана IV

Новым этапом борьбы с мздоимством государевых слуг можно считать обращение Ивана Грозного к Собору в 1551 г., где он выдвинул требование о «безпосульности во всяких делах». Но как справиться с укоренившейся в чиновничьих мозгах идеологией кормления? Как преодолеть сопротивление удельных царьков и боярской элиты в раздробленной на феодальные княжества Руси?

Для этого Иван IV решил создать параллельный государственный аппарат, названный им опричниной (от древнерусского «опричь», что означает «особый», «кроме», т. е. часть территории государства с особым управлением, выделенная под контроль царского двора). Иначе говоря, не пытаться реформировать старую, прогнившую до основ административную систему, а поставить над ней преданную ему лично, вновь созданную структуру контроля и наказания. Опричнина была предназначена не только для борьбы с сепаратизмом, но и, в широком смысле слова, с коррупцией. Отличительными атрибутами армии опричников были притороченные к конскому седлу метла и песья голова. Что означало – метлой выметем всех противников царской власти, сохраняя верность царю, «аки псы».

На определенном этапе опричнина – как воплощение государственной реформы, а не просто своеобразная полицейская армия – довольно успешно реализовывала возложенные на нее обязанности и надежды. В 1558 г. французский дипломат Арнольд Шемо писал в Париж: «Московию не узнать – страх смерти изменил эту страну так, что наши купцы теперь не знают, как дела вести. Даже местные княжны подарков не берут, ибо каждый день мздоимцев прилюдно разрубают на куски прямо на городской площади». Проворовавшимся высшим сановникам царь определял наказание самолично. Мелких, если не казнили, то бросали в тюрьму, пороли, штрафовали. Так было не только в Москве, но и на всей территории Руси. В архивах можно отыскать немало писем государевых людей, в которых они с похвальной решимостью поспешно отвергают даже намеки на получение «мзды и иных угощений» от заинтересованных лиц.

Примечательно, что поначалу на судей запрет на посулы не распространялся – в обмен на требование судить жестко и справедливо. Видимо, так царь пытался обеспечить заинтересованность в эффективности борьбы с коррупционерами. В том случае, если сам судья доказательно обвинялся в предвзятости, на него вoзлaгaлиcь yплaтa иcкa, пoшлин в тpoйнoм paзмepe и пeни. Однако уже в 1561 г. введенная Судебная грамота предписывала судей неправедных и принимающих посулы предавать смертной казни, а «животы их отдавать тем людям, кто на них донес». Красть из казны и брать взятки определенно стали меньше. Как и осознавать, что воровать грешно, да и небезопасно. Когда на кону голова, невольно подумаешь: а оно того стоит?

Казнь князя Андрея Шуйского

Впрочем, не следует идеализировать. Содержание, установленное царем чиновникам, колебалось от 5 до 500 рублей, что было значительно меньше кормления и, что греха таить, выплачивалось нерегулярно. Оттого-то массовые наказания, отличающиеся особой жестокостью, не могли удержать от соблазна запустить руку в государеву казну и поживиться за счет подданных.

Взятки и вымогательство в приказах по-прежнему процветали, к тому же и опричники, освоившись в своем исключительном положении, стали проявлять интерес к обогащению по методу искореняемых ими же лихоимцев. В своих «Записках о Московии» Генрих фон Штаден, немецкий наёмник, попавший в ряды опричного двора, писал: «Опричники обшарили всю страну… на что великий князь не давал им своего согласия. Они сами давали себе наказы, будто бы великий князь указал убить того или другого из знати или купца, если только они думали, что у того есть деньги… Многие рыскали шайками по стране и разъезжали якобы из опричнины, убивали по большим дорогам всякого, кто им попадался навстречу».

Против богатых людей заводились фальшивые судебные дела, чтобы вымогать у них взятки за свое освобождение. Вот как это описывает Н.М. Карамзин: «…они были всегда правы в судах, а на них не было ни суда, ни управы. Опричник… мог безопасно теснить, грабить соседа, и в случае жалобы брал с него пеню за бесчестье. Сверх многих иных злодейств, к ужасу граждан, следующее вошло в обыкновение: слуга опричника, исполняя волю господина, с некоторыми вещами прятался в доме купца или дворянина; господин заявлял его мнимое бегство, мнимую кражу; требовал в суде пристава, находил своего беглеца с поличным и взыскивал с невинного хозяина пятьсот, тысячу или более рублей. Не было снисхождения; надлежало или немедленно заплатить, или идти на правеж: то есть неудовлетворенному истцу давалось право вывести должника на площадь и сечь его всенародно до заплаты денег. Иногда опричник сам подметывал что-нибудь в лавку, уходил, возвращался с приставом и за сию будто бы украденную у него вещь разорял купца… Одним словом, люди земские, от дворянина до мещанина, были безгласны, безответны против опричных».

Не без оснований опальный князь Андрей Курбский писал про опричные суды «человеков скверных и всякими злостьми исполненных». В 1572 г. Иван опричнину отменил.

Казнил Грозный много, самолично. «Той же зимой (1543 г.) 29-го декабря князь великий Иван Васильевич всея Руси не смог терпеть того, что бояре бесчиние и самовольство творят без великого князя веления, своим советом и единомышленных своих советников многие убийства сотворили своим хотением (и перед государем многие бесчестия учинили), и многие неправды земле учинили во время государевой молодости, и великий государь велел схватить первосоветника их князя Андрея Шуйского и велел его предать псарям. И псари взяли и убили его, волоча к тюрьмам, против ворот Ризположенских в городе», – рассказывает летописец в Лицевом летописном своде.

Опричники в доме опального боярина. Художник А.Н. Новоскольцев

В феврале 1565 г. «повеле царь и великий князь казнити смертною казнью за великие их изменные дела боярина князя Олександра Борисовича Горбатово да сына его, князя Петра…». Александр Горбатый был видным военачальником, одним из героев взятия Казани и первым русским наместником в завоеванном городе, человеком заметным и популярным. Историк Борис Флоря отметил: «Казнь одного из наиболее знатных вельмож, находившегося в родстве с самим царем, должна была послужить для всех убедительным свидетельством, что времена „печалований“ закончились, что самое знатное происхождение и самое высокое положение не смогут спасти виноватого от царского гнева».

Никакой титул не убережет от возмездия. В ходе последовавшего террора эта истина была вбита в сознание человека любого звания – повинного ли, невиновного – с кровью.

Принято рассматривать наказания, предусмотренные Судебником Ивана Грозного, как нечто по своему изуверству зашкаливающее в системе европейских и общечеловеческих ценностей. Действительно, многие его положения вгоняют в оторопь. Тут и посажение на кол, и сожжение за ересь, и колесование, и ослепление, и пытки огнем. И всё это прилюдно, на главной площади, чтоб видели все – от мала до велика. Но справедливости ради отметим, что в Средние века в той же Европе публичная казнь являлась абсолютной нормой и представляла собой не менее, а даже более ужасающую картину – от обезглавливания и потрошения до кастрации и четвертования. Не говоря об Азии, где в Китае чиновника за растрату казенных денег могли распилить пополам (так называемая казнь яо чжун) и, пока он не испустил дух, подсовывали бумагу, на которой тот выводил прощальный иероглиф. Так что трепет по поводу казней Ивана IV отдает лукавым передергиванием в угоду политическим интересам. Как умел, так и пытался совладать с хаосом средневековой вольницы. Страшно, конечно, но ведь и время страшное.

Задолго до Петра Иван IV стал заменять представителей консервативной, старой боярской аристократии «худородными людишками», всецело преданными ему. Беглый стрелецкий голова Тимофей Тетерин злобствовал в письме боярину Михаилу Морозову: дескать царь более не верит боярам, зато у него есть новые «верники» – чиновники, дьяки, которые одной половиной собранных денег царя кормят, а другую себе «емлют, у которых дьяков отцы вашим отцам в холопстве не пригожалися, а ныне не токмо землею владеют, но головами вашими торгуют». Этой мерой Иван Грозный пытался сломать порочную систему взаимоотношений в среде высших сановников. Мало того, Сергей Соловьев писал, что к царю мог обратиться всякий с жалобой на областных правителей – и найти управу.

Наказание преступника на Красной площади в Москве. Художник А.Е. Земцов

Понятно, что со смертью Ивана Грозного многое вернулось на круги своя, и коррупция, как сорная трава, заново расцвела пышным цветом. Прокрутившись, колесо человеческой корысти вернулось в прежнее состояние. Однако следует знать и помнить: ни в одной европейской стране, не менее, а то и более пораженной коррупцией, в тот же исторический период ничего похожего на борьбу Ивана IV с мздоимством и лихоимством не предпринималось даже в проекте.

Был «росту малого, приземист и толстоват, телосложения слабого и склонен к водянке; нос у него ястребиный, поступь нетвердая от некоторой расслабленности в членах; он тяжел и недеятелен, но всегда улыбается, так что почти смеется… Он прост и слабоумен, но весьма любезен и хорош в обращении, тих, милостив, не имеет склонности к войне, мало способен к делам политическим и до крайности суеверен». Таким нового царя, сына великого и ужасного Ивана Грозного, увидел английский дипломат Джильс Флетчер.

Что поделаешь, Иван Васильевич и сам был не рад такому наследнику, но другого не было: старший – Дмитрий – умер во младенчестве, средний – Иван – то ли погиб от руки отца (знаменитая картина Репина «Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 года»), то ли скончался по болезни, а младшим был Федор, не крепкий ни умом, ни физическим здоровьем. Двухлетний сын от последней жены Марии Нагой Дмитрий не мог претендовать на трон, так как брак с ней не был благословлен Церковью и мальчик, зачатый в шестом браке, считался незаконнорожденным (законными Церковь признает лишь три последовательных брака). Грязная возня вокруг нелепой гибели несчастного ребенка в мае 1591 г. в Угличе целиком затмила его маленькую жизнь.

Царь Фёдор Иоаннович надевает на Бориса Годунова золотую цепь. Художник А. Кившенко

К несомненным достоинством нового царя всея Руси можно отнести добрый нрав, склонность к благочестию и то, что он не мешал деятельным сановникам управлять государством. Оттого и правление его отмечено серьезными достижениями, едва ли не самым важным из которых является учреждение Московского патриархата во главе с первым на Руси патриархом Иовом, получившим титул «Святейшего Патриарха царствующего града Москвы и всего Российского царствия». С ростом авторитета Русской Православной Церкви укрепился и статус Русского государства как самостоятельной державы не только в политическом, но и в церковном смысле.

Известно, что перед смертью Иван Грозный в своём завещании поручил в помощь царевичу Федору создать регентский совет, состоящий из Бориса Годунова, Никиты Юрьева, Ивана Мстиславского, Ивана Шуйского и Богдана Бельского, невольно заложив бомбу разлада в фундамент страны. Сталин в беседе с актером Николаем Черкасовым, выступившим в роли царя в одноименном фильме, заметил: «Одна из ошибок Ивана Грозного состояла в том, что он не сумел ликвидировать пять оставшихся крупных феодальных семейств, не довел до конца борьбу с феодалами. Если бы он это сделал, то на Руси не было бы Смутного времени».

Борис Годунов разрывался между кознями в отношении знатных фамилий и делами государства. Используя свое особое положение при дворе (Федор был счастливо женат на сестре Годунова, который имел титул конюшего боярина и занимал верховенствующее положение в Боярской думе и над всеми боярами после царя), он сумел быстро избавиться от всех соперников по опекунству. Мстиславского, по древности рода (наряду с Шуйским) первого претендента на наследование царской власти, заточили в монастырь. Самого Шуйского также сослали в монастырь, а после, якобы по указанию Годунова, удавили. Никита Юрьев, представитель первого рода после княжеского (Годунов – второго) тоже скоропостижно скончался. Богдана Бельского отправили в ссылку, обвинив в казнях и пытках.

Из всех опекунов Борис Годунов остался единственно един – правитель при царе. Таким способом он нажил теперь уже смертельных врагов в лице тех же Шуйских и Мстиславских, которые считали его выскочкой, ведь происхождением своим он стоял ниже древних фамилий: род его шел от татарского мурзы, который в XIV в. принял крещение. К ним присоединились Романовы, Голицыны, Воротынские, Ляпуновы, Басмановы, Бельские. Они точили заговор, но до поры до времени старались не показывать вида, демонстрируя покорность. Все это «выстрелит» позже.

«В течение каких-нибудь трех лет Борис Годунов… захватил полную власть в свои руки, награжденный званиями и достоинствами конюшего, „великого“ и „ближнего“ боярина, наместника царства Казанского и Астраханского и наконец „правителя“, – пишет Дмитрий Иловайский. – Наделенный от царя многими подземельными имуществами, богатым жалованьем и доходами (кормлением) с целых областей, он, как говорят, получал в год около 100 000 рублей – сумма по тому времени огромная и превышающая доходы всякого другого подданного».

Гибель царевича Дмитрия в Угличе

Впрочем, и дел государственных Борис не забывал. И не стоит думать, что Федор оставался при нем безмолвным статистом. К примеру, деятельное участие царя в обороне Москвы от крымских войск летом 1591 г. подтверждают Пискаревский и Соловецкий летописцы второй половины XVI в. Годунов, безусловно, брал инициативу в свои руки, но без государевой воли ничего не происходило, как и было оговорено, когда государь при боярском совете повесил ему на шею золотую цепь со словами: «Шурин Борис! Этою цепью я, Фёдор Иоаннович, царь и великий князь всея Руси, беру тебя в должность к себе и делаю наряду с собою правителем царства, с тем уговором и условием, чтобы ты взял с моей шеи на свою трудное и великое бремя правления, решал все малые тяжебные дела в моей земле по своему крайнему разумению и благоразумию, а большие и важные, как внутренние, так и внешние, предлагал и подносил мне, а без воли и ведома моего не делал и не решал ничего, потому что я венчанный и помазанный царь и великий князь», как сообщает о том шведский посланник Петр Петрей.

Для преодоления кризисных явлений, вызванных опричниной и затяжными войнами, связанными с именем Ивана IV, в первые же годы правления Федора Иоанновича были «по всей стране смещены продажные чиновники, судьи, военачальники и наместники, их места заняли более честные люди, которым по указу под страхом сурового наказания запрещалось брать взятки и допускать злоупотребления, как во времена прежнего царя, а отправлять правосудие, невзирая на лица; чтобы это лучше исполнялось, им увеличили земельные участки и годовое жалованье. Большие подати, налоги и пошлины, собиравшиеся во времена прежнего царя, были уменьшены, а некоторые совсем отменены, и ни одно наказание не налагалось без доказательства вины, даже если преступление было столь серьёзным, что требовало смерти преступника. Словом, последовали основательные перемены в правлении; однако всё произошло спокойно, тихо, мирно, без труда для государя, без обиды для подчинённых, это принесло государству безопасность и честь». Такое свидетельство оставил английский дипломат Джером Горсей, находившийся в России именно в это время.

Принесли ли эти меры ощутимые результаты? Вероятнее всего, да. Чиновники еще не разболтались после жесткого правления Грозного, когда расплата за должностные провинности наступала мгновенно и без всякой пощады.

Памятник Федору Иоанновичу в Белгороде

Известен также Судебник Федора Ивановича от 1589 г., который, по некоторым сведениям, применялся в северных и северо-восточных районах России. Создан он был в Подвинье на основе Уложения о губных делах 1556 г. Ивана Грозного и Уставной грамоты царя Фёдора при непосредственном участии Годунова. Так и не утвержденный патриархом и Думой, он тем не менее использовался в приказах в качестве правового источника, осененного царской властью. Например, в «Замечаниях о Судебнике царя Федора» Василий Ключевский отмечает: «Мы имеем свидетельства, не позволяющие сомневаться, что при царях Федоре и Борисе по очень многим городам судили выборные власти, а не наместники или воеводы. В сельских обществах по проекту судят „земские судьи“, однако в некоторых статьях являются и прежние волостели, и трудно сказать, редакционный ли это недосмотр, или фактическое указание». Замена наместников и волостелей на земских судей являлась условием Судебника Фёдора Ивановича.

Об этом своде законов, содержащем нормы уголовного, административного, гражданского и земельного права, мы еще вспомним в следующем очерке. Здесь же укажем на важные аспекты, связанные с темой нашего повествования.

Текст Судебника состоит из 231 статьи, из которых 67 новых в сравнении с Судебником Ивана Грозного.

Для всех судей, бояр, наместников, земских судей, наделенных правом ведения дел независимо от волостелей, Судебником Федора Ивановича были введены два важных требования: во-первых, при вступлении в должность присягнуть, что не будет брать посулов; во-вторых, выслушивать всякого жалобщика, хотя бы ему и не подведомственного.

В статье 228 содержится требование, чтобы обиженный всегда и везде находил себе управу, а статья 230 обязывает всех подданных подчиняться суду.

К большому сожалению, общероссийского хождения Судебник Федора Ивановича так и не приобрел. А жаль! Глядишь, и шемякиных судов стало бы поменьше.

Вообще, это было время созидания. Много строили. По приказу царя Фёдора были возведены каменные крепостные стены в Астрахани, Смоленске, Казани; воздвигнут храм Вознесения в Москве, при котором имелся большой монастырь.

Велики были приобретения в Сибири. Стрельцы воеводы Ивана Мясного основали за Уралом первый русский город – Тюмень, а через год – Тобольск. А еще в азиатской части возникли Пелым, Тара, Сургут, Обдорск, Верхотурье. В устье Северной Двины построен Архангельск. Основаны Уфа, Самара, Воронеж, Царицын, Саратов, Старый Оскол.

В результате войны со Швецией Россия приросла Ивангородом, Копорьем и Корелой. А противостояние с ханом Кучумом в Западной Сибири привело к исчезновению Сибирского ханства и значительному расширению территории страны.

Правление царя Федора Ивановича, ушедшего в 1598 г. в возрасте 40 лет, по сути, стало прологом для блестящего восхождения к вершине власти Бориса Годунова и одновременно – последним десятилетием спокойной жизни перед Смутой.

Вложив эти горькие слова в уста Бориса Годунова, А.С. Пушкин одним штрихом определил и моральный дух «ненастоящего» царя, и психологическую обстановку в стране на излете его правления. Меж тем во все время своего царствования Годунов старался укрепить престиж государства, обеспечить рост его могущества и благосостояния. После чина венчания на престол новый царь «говорил слово», какого в Успенском соборе Московского Кремля еще не слыхали: «Се, отче великий Патриарх Иов, Бог свидетель сему, никто же убо будет в моём царствии нищ и беден! И труся верх срачицы (сорочки) на себе рече: „И сию последнюю разделю со всеми“». Надо признать, зять Малюты Скуратова был верен своим словам. И не просто так заслужил репутацию непримиримого борца со взяточниками и казнокрадами.

Судебник 1550 г. устанавливал наказание за взяточничество в виде смертной казни. За 37 лет правления Иван IV казнил более восьми тысяч чиновников, что составляло примерно 34 % от общего числа государственных служащих того времени. Со смертью Грозного в 1584 г. страна погрузилась в тяжелейший экономический кризис, настало Смутное время, сопровождавшееся запустением, голодом, ростом преступности, беззаконием. «Русский человек жил как попало, подвергаясь всегда опасности быть ограбленным, обманутым, предательски погубленным; он и сам не затруднялся предупреждать то, что с ним могло быть, он также обманывал, где мог поживлялся на счет ближнего ради средств к своему, всегда непрочному, существованию», – писал Николай Костомаров в своей «Русской истории».

После Ивана IV, понизившего уровень мздоимства свирепыми расправами, «ибо каждый день мздоимцев прилюдно разрубают на куски прямо на городской площади», меры Годунова по искоренению «чиновного зла» могли показаться мягкими. Еще в период правления немощного и безвольного сына Ивана Грозного царя Федора, при котором Борис, заняв самое близкое к нему положение, фактически правил страной, он старался наводить порядок не публичными расправами, а «по закону». Например, схваченного за руку судью приговаривали к выплате штрафа и отнимали у него имение, дьяка же, уличенного в таком же взяточничестве, сперва возили с мешком на шее, куда был положен посул, а потом отправляли в каземат.

«Он теперь – государь своих подданных, а не рабов, и поддерживает порядок милостью, а не страхом и тиранством», – писал о Годунове английский дипломат Горсей. При всей комплиментарности высказывания англичанина нужно признать, что при Годунове не было массового террора, как при Иване Грозном. Осуждая, Борис предпочитал казням ссылки, кандалам – лишение должности и состояния. Причем нередко совмещал противодействие злоупотреблениям с расправой со своими противниками.

Так, казначей Петр Головин, возглавивший боярскую «партию» против Годунова, стал, по словам того же Горсея, «дерзок и неуважителен к Борису Федоровичу», чего последний не мог не видеть. Именно это в первую очередь дало повод Годунову обвинить – и небезосновательно – Головина в растрате казны. При Иване Грозном кара за корыстование из казны зависела исключительно от фантазии царя. Годунов эту практику остановил, предпочтя действовать «по закону». Судила Головина вся Боярская Дума и приговорила его «за государеву крадную казну Казенного двора казнити смертью». Преследование казначея было публичным и гласным. В «Пискаревском летописце» об этом сказано: «А Петра Головина привели на площадь да обнажили, а сказали, что кнутом его бити, да пощадил царь Федор Иванович. И сослали его в Орзамас, и тамо скончался нужно». Ни для кого не было секретом, что за решением Федора стоял реальный правитель Руси – Борис Годунов.

Увы, усилия Годунова по искоренению взяточничества сталкивались с изощренным сопротивлением. Не жаловавший его историк С.М. Соловьев в «Курсе русской истории» пишет: «…во всех сословиях воцарились раздоры и несогласия; никто не доверял своему ближнему; цены товаров возвысились неимоверно; богачи брали росты больше жидовских и мусульманских; бедных везде притесняли. Друг ссужал друга не иначе, как под заклад, втрое превышавший занятую сумму, и, сверх того, брал по четыре процента еженедельно; если же заклад не был выкуплен в определенный срок, то пропадал невозвратно». А введенная Годуновым система доносов привела лишь к тому, что доносить друг на друга стали все подряд в надежде озолотиться за счет того, на кого строчили жалобу.

Не везло царю Борису, фатально не везло.

Он всегда покровительствовал людям с деловой хваткой, а не «кумовству» и «нужным связям» в своем окружении. И об этом тоже все знали, и не всем это, по правде говоря, нравилось. «Подвинув» князей Шуйских, царь сформировал свою «партию», где главную скрипку играли Годуновы, Трубецкие, Хворостинины и Романовы, постепенно ликвидировавшие последствия опричнины.

Борис Годунов. Художник Василий Верещагин

Есть устойчивое мнение, что Петр I «прорубил окно» в Европу и установил ориентированные на нее порядки в России. Это не так. Скорее можно говорить о масштабах взаимодействия с европейскими государствами – и здесь лидерство Петра неоспоримо. Но именно Борис Годунов сделал Россию более открытой для Запада. Он предоставил иностранным купцам возможности для проникновения на отечественные рынки, рассчитывая на приток новейших технологий и товаров. Голландский торговец и дипломат Исаак Масса весьма лестно отозвался на инициативы Годунова: «Будучи проницательным Государем и желая жить в мире со всеми государями и владетелями, любя немцев, и, сверх того, зная славные, необыкновенные победоносные дела голландцев… и хорошо зная, как ему надлежит поступать, Борис отвечал, что все нации в этом отношении для него равно любезны, что он желает со всеми жить в дружбе. Другие иностранцы исправно платят подати и пошлины, составляющие доход Государей Московских, и, значит, имеют право вести торговлю, так же как и англичане». А англичане, называвшие Годунова «русский лорд-протектор», получили от него исключительные привилегии, включая право беспошлинной торговли, чему позавидовал Масса, – не потому ли, что «безродный» Борис Годунов состоял в переписке с самой королевой Англии Елизаветой I? Уже тогда Туманный Альбион умел через лесть и интригу выжимать всё, что ему нужно.

Также с помощью иностранцев намеревался Борис основать в России университет, о чем свидетельствует гамбургский лиценциат права Товий Лонциус: «Именуя вас истинным отцом отечества, не могу не признать, что ваше намерение потратить бочки золота на основание школ и университетов есть дело величайшее. Дело просветить и тем самым возвысить Россию и душу русского народа вместе с государственным могуществом… Сим также подтверждаю, что ваши деньги и ваши охранные грамоты мною получены, я готов выехать в Россию, как только вы сочтёте нужным». Не вышло. Идее воспротивилось духовенство.

О намерениях Годунова по реформированию управления в государстве свидетельствует обнаруженный в нескольких списках и опубликованный в 1900 г. Судебник, датированный 1589 г. Увы, он так и остался проектом, хотя и рассматривался Думой, патриархом Иовом и «вселенским собором» Русской Православной Церкви. Впрочем, существуют сведения, что он все-таки применялся в северных и северо-восточных районах России. Носящий имя царя Федора Иоанновича (читай его «премьер-министра» Годунова), Судебник стремился решить многие застарелые проблемы суда и правления, связанные с мздоимством и посулами. Например, земскому судье предписывалось собирать судебные пошлины не в свой карман, а хранить их «для отсылки государю». При всей наивности такой формулировки нельзя забывать, что введение данной правовой нормы само по себе указывало на готовность государственной власти дать по рукам тогдашним коррупционерам.

Приди на царствие, Борис!

Кроме того, Судебник Федора Иоанновича – Бориса Годунова увеличивал число людей, которые могли претендовать «на возмещение бесчестья». Здесь не только крестьянин-торговец, представитель земской администрации, черное духовенство и члены церковного притча, но и скоморохи, и нищие, и незаконнорожденные, обычно лишенные каких-либо прав. Все они могли претендовать на возмещение «ущерба от бесчестья». Знаменитый историк Василий Ключевский прозорливо заметил, что, хотя Судебник и не был реализован, его положения наглядно характеризуют тогдашнее русское общество и умонастроение Бориса Годунова.

Надо признать, что Годунов честно боролся со взяточничеством и казнокрадством, хотя, как всегда в нашей истории, без большого успеха.

В 1601 г. в Москве начался страшный голод. По приказу Бориса были открыты государственные житницы, хлеб велено было продавать по фиксированным ценам, а тем, кто оказался за чертой бедности, предоставлять возмещение деньгами. Но чиновники показали себя с привычной стороны. Историк Н.И. Костомаров пишет: «Они раздавали царские деньги своей родне, приятелям и тем, которые делились с ними барышами. Их сообщники, одевшись в лохмотья, приходили зауряд с нищими и получали деньги, а настоящих нищих разгоняли палками». Узнав об этом, Борис направил своих людей в не затронутые голодом земли, чтобы закупить хлеб по установленным правительством ценам. Но, по сговору с землевладельцами, получив от них немалые «откаты», чиновники рапортовали в Москву об отсутствии излишков хлеба, и Москва осталась один на один с голодающим народом. Этот трюк с грязными политическими целями будет использован в истории России неоднократно.

Француз Маржерет, не любивший Годунова, честно писал: «Сумма, выданная Борисом для бедных, невероятна; не говоря о Москве, во всей России не было города, куда бы он не посылал более или менее денег для пропитания бедных. Мне известно, что в Смоленск отправлено было с одним из моих знакомых 20 тысяч рублей. К чести этого Царя должно заметить, что он охотно раздавал щедрые милостыни и награждал духовенство, также ему преданное. Голод сильно подорвал и силы России, и доходы Государя».

Голод в Москве при Борисе Годунове. Художник Борис Чориков

В итоге умерло до 127 тысяч человек, что привело к многочисленным бунтам, похоронившим репутацию Бориса Годунова как царя, служащего народу, а не кошелю. Люди заговорили о пришествии антихриста.

Историк Василий Ключевский писал о нем: «Борис принадлежал к числу тех злосчастных людей, которые и привлекали к себе, и отталкивали от себя, – привлекали видимыми качествами ума и таланта, отталкивали незримыми, но чуемыми недостатками сердца и совести. Он умел вызывать удивление и признательность, но никому не внушал доверия; его всегда подозревали в двуличии и коварстве и считали на все способным».

Двадцать лет он правил Россией – сначала как правитель при Федоре Ивановиче, потом как царь. И – за исключением последних лет – правил весьма успешно. И что же?

Надорвался, умер и был проклят вернувшимися во власть заговорщиками Шуйскими и их последователями, обвинившими его во всех смертных грехах.

Да и не до Годунова уже было. На пороге Государства Российского стояли Смута и «воскресший» царевич Дмитрий – беглый монах Гришка Отрепьев с жадной оравой польских панов за спиной.

А ведь всё могло быть иначе…

То ли беглый монах Чудова монастыря, то ли отпрыск боярской фамилии Романовых, известный всем как самозванец, захвативший русский трон в июне 1605 г., Лжедмитрий I, похоже, искренне считал себя выжившим сыном Ивана Грозного. Карамзин, а за ним и Пушкин, считали его ставленником поляков; Костомаров и Алексей Толстой уверяли, что сей исторический персонаж – поп-расстрига Гришка Отрепьев. Впрочем, для беглого монаха он был слишком уж образован: хорошо знал и цитировал Библию, много читал, знал языки, обладал европейским лоском и манерами, свободно общался не только с польскими дипломатами и сановниками, но и с самим папой римским. Кто-то утверждал, что он был не то румынским монахом, не то итальянским, а то и внебрачным сыном польского короля Стефана Батория.

И спустя двести лет Карамзин не мог скрыть недоумения: «Нелепою дерзостию и неслыханным счастием достигнув цели – каким-то обаянием прельстив умы и сердца вопреки здравому смыслу – сделав, чему нет примера в Истории: из беглого Монаха, Казака-разбойника и слуги Пана Литовского в три года став Царем великой Державы, Самозванец казался хладнокровным, спокойным, неудивленным среди блеска и величия, которые окружали его в сие время заблуждения, срама и бесстыдства».

Ещё по пути в Москву «Дмитрий» говорил: «Как только с Божьей помощью стану царём, сейчас заведу школы, чтобы у меня во всём государстве выучились читать и писать; заложу университет в Москве, стану посылать русских в чужие края, а к себе буду приглашать умных и знающих иностранцев». Одно не вызывает сомнений: авантюризма и решительности этому загадочному человеку было не занимать. Да и явился он при обстоятельствах, которые наши современники легко сравнили бы с тем, что ныне именуется как «идеальный шторм».

16 апреля 1605 г. скоропостижно скончался царь Борис Годунов, который, с точки зрения бояр, носил корону «не по воле Божьей». Сразу после его смерти русская знать сцепилась в смертельной схватке за трон. Накануне страну поразил страшный голод, вызванный неурожаями, и продолжался он три года. Цены на зерно взлетели до облаков. К тому же введение «заповедных лет», на протяжении которых крепостному запрещалось менять хозяина, привело к массовому бегству крестьян в южные регионы страны, где они вливались в армию казачества. Поборы, налоги, произвол местного чиновничества, взяточничество, хозяйственная разруха – все это вместе взятое привело к убеждению, что «царь не тот», бояре – враги, служилые – кровопийцы. Народ жаждал «доброго царя», так что не на голом месте оживились слухи, будто царевич Дмитрий не погиб в Угличе, а выжил и скоро появится на Руси.

Лжедмитрий перешел границу Руси с армией всего лишь в две тысячи поляков, пожалованных ему королем Сигизмундом III, и в две тысячи запорожских казаков, поддержавших «царевича», но уже на Смоленщине его войско стало расти: к Дмитрию примыкали представители всех сословий – дворяне, стрельцы, казаки, беглые крестьяне. В какой-то момент его войско составляло уже 30–40 тысяч человек. И это не было войском интервентов. Дмитрию присягнуло войско, стоявшее под Кромами. Воевода Пётр Фёдорович Басманов, князь Василий Голицын перешли на его сторону. Голова Гавриил Пушкин и тобольский воевода Наум Плещеев прочитала письмо «царевича Дмитрия» на Лобном месте в Москве. А 20 июня 1605 г. под праздничный звон колоколов и приветственные крики толпы «Дмитрий» въехал в столицу и занял престол при полной поддержке двора.

Вступление войск Лжедмитрия I в Москву. Художник К.Ф. Лебедев

Правил он неполный год. И показал себя на удивление энергичным, смелым реформатором, сторонником твердой, самодержавной руки, задолго до Петра открывшим ворота европейским ремесленникам, ученым, торговцам. По словам В.О. Ключевского, Лжедмитрий «был только испечен в польской печке, а заквашен в России».

Новый царь изменил состав Боярской думы, ввел в него представителей высшего духовенства и повелел Думе отныне зваться по польскому образцу Сенатом. Более того, он самолично участвовал в заседаниях Сената, причем ежедневно. Дворянам и служилым людям в два-три раза было увеличено жалованье. Многим помещикам были прирезаны поместья. Лжедмитрий рекомендовал боярам отправлять своих детей на учебу в Европу. Одновременно в Россию он приглашал лекарей, ремесленников, купцов, архитекторов, строителей, учителей и прочих иноземных специалистов. Были введены налоговые льготы. Кое-где на юге страны и в Новгородской земле их и вовсе отменили на 10 лет. Прекратилась практика обработки «десятинной пашни». Были сняты ограничения на выезд и въезд в государство. Всем крестьянам, служащим в армии, Лжедмитрий дал свободу и разрешение на поселение. Вернул права и все имущество опальным боярам. Была объявлена свобода торговли, промыслов и ремесел, все подданные получили равную возможность свободно заниматься промыслами и торговлей.

Но особенно поражает воображение рвение, с каким этот сомнительный царь взялся за искоренение, выражаясь современным языком, этой самой проклятой коррупции. По сути, Лжедмитрий продолжил политику своего мнимого отца Ивана Грозного по отношению к взяточникам и казнокрадам.

По всем землям он разослал указы, в которых потребовал, чтобы «приказные и судьи без посулов творили правосудие и каждому делу, без промедления помогали найти справедливость». Тех же, кого ловили за руку, приказано было водить по площадям, повесив на шею то, в чем был принят посул – деньгами или натурой, – да к тому же еще и охаживать провинившегося палками. Известен случай, когда проворовавшемуся старшему подьячему Дашкову публично отрубили руку. Бояре и дворяне, правда, были освобождены от столь позорного наказания, но зато облагались высокими штрафами. «Дмитрий» и сам, бывало, лупил тростью по спинам неправедных чиновников. Уж не с него ли взял пример Петр I?

Чтобы уменьшить злоупотребления при сборе податей, «Дмитрий» обязал сами земли отправлять с выборными людьми соответствующие суммы в столицу.

27 мая 1606 года восстание в Москве против поляков

Изощренный ум взяточников придумывал все новые способы безнаказанно «доить» зависимое от них население. Так, кое-где «благодарные» просители стали прилаживать «подарки» к любимым иконам «нужных» чиновников. Лжедмитрий существенно обновил штат служилых людей, обязав их принимать жалобы людей на «насильство, продажи, посулы и прочие обиды». Также простолюдинам было дано право писать царю челобитные, причем по средам и субботам царь самолично рассматривал эти просьбы и жалобы, что вызывало уважение у населения.

Наконец, Лжедмитрий инициировал работу над новым Сводным судебником, который рассматривался как общегосударственный кодекс новых и восстанавливаемых норм права для замены Судебника 1550 г. Не дожидаясь его появления, лжецарь отменил телесные наказания для дворян, заменив их штрафами, а для простого сословия – смертную казнь. Однако с крестьянством Самозванец не церемонился. В 1606 г. он законодательно предписал возвращать владельцам крестьян, бежавших от них за год до голода и после «голодных лет», а также закреплял беглых крестьян за новыми владельцами, «хто его (беглого) голодное время прокормил».

Как бы там ни было, но в народе «вор» Лжедмитрий был признан справедливым и добрым государем, который по средам и субботам принимал граждан любого сословия с челобитными и сам в них разбирался. Популярность его росла. Сухо, но верно объяснил сей феномен советский историк К.В. Чистов, рассматривавший самозванство «как проявление определенных качеств социальной психологии народных масс, ожидавших прихода „избавителя“, их веры в „доброго“ царя, способного защитить народ от притеснений „лихих бояр“ и оградить его от социальной несправедливости». Лжедмитрий старался соответствовать таким ожиданиям. Среди прочего он любил делать вылазки в город, чтобы пообщаться с людьми. «Вопреки обычаям прежних царей, которые после сытных обедов укладывались спать, – писал историк Николай Костомаров, – Димитрий, пообедавши, выходил один пешком в город, заходил в разные мастерские, толковал с мастерами, осматривал их работы, говорил ласково со встречными. Такого рода неслыханная прежде доступность царя в обращении с подданными соблазняла тех, у кого укоренилось понятие, что чем лицо важнее, тем оно должно быть неповоротливее».

Да и полякам в конце концов он объявил, что обещанная им передача северских земель и Смоленска более невозможна, чем вызвал гнев Сигизмунда и отказ в поддержке.

Погубила Лжедмитрия, как это часто случалось в русской истории, самостоятельная линия, не зависящая от Думы и боярских кланов. Не понравилось людям и то, что царь открыто пренебрегал русскими обычаями, одевался, как иноземец, не соблюдал посты, предпочитая им шумные попойки с челядью-иностранцами, что был расточителен и потакал роскошествам своей невесты Марии Мнишек, и вообще окружил себя поляками, которых одаривал не только должностями, но и вотчинами. Те же, следуя природному польскому гонору, мало что расселились во дворцах и поместьях, так еще и обнаглели, требовали к себе отношения, как к хозяевам, грабили дома, насиловали женщин, хвастались, что русским дурням посадили на шею своего царя, которым вертят, как им хочется. Подобное поведение не могло пройти бесследно.

Лжедмитрий I. Художник Василий Верещагин

По Москве пошли толки о намерении Самозванца искоренить православную веру. Им способствовали просочившиеся из Кремля слухи о его связях с Иезуитским орденом и Римской курией, присылавших своих порученцев с удивительной назойливостью и обращениями Римского папы, в которых лжецарю настойчиво напоминали о неких данных им обязательствах. Известно, что Самозванец обещал прибывшему к нему патеру Савицкому основать в Москве иезуитскую коллегию для подготовки русских учителей к преподаванию в школах, но скорее всего это затем, чтобы отмахнуться, ибо на деле он покровительствовал Русской Церкви, соблюдал ее каноны. Впрочем, нет дыма без огня. Всплывали ссылки на некие соглашения с Сигизмундом III и орденом иезуитов, по которым Лжедмитрий якобы обязался перейти в католицизм и перевести Русскую Церковь под длань папы Римского.

Кроме того либеральные реформы Лжедмитрия вконец опустошили казну, которую он пополнял, отбирая земли у монастырей. На Руси такое никому не прощалось…

Все это вкупе привело к тому, что поляков в Москве перебили, царя Лжедмитрия растерзали, тело сожгли, прах смешали с порохом и, забив его в Царь-пушку, выстрелили им с сторону ненавистной Польши.

Кто был этот человек, так осталось загадкой.

Эти слова из исторической драмы А.С. Пушкина «Борис Годунов» очень сочно характеризуют личность последнего из рода Рюриковичей правителя Руси. Александр Сергеевич дополняет в письме по поводу своей драмы: «Он представляет в истории странную смесь смелости, изворотливости и силы характера… и в своем падении сохраняет больше достоинства и силы духа, нежели в продолжение всей своей жизни».

В некотором смысле ему вторит историк В.О. Ключевский: «Более хитрый, чем умный, донельзя изолгавшийся и изынтриганившийся».

Все это – русский царь Василий IV Иванович Шуйский, свергнувший самозванца Лжедмитрия I, разбивший крестьянское войско Ивана Болотникова, защитивший Москву от польско-литовских наемников и Лжедмитрия II, взошедший на престол без одобрения Земского собора, из «черного люда».

Хотя Шуйские относятся (весьма отдаленно) к роду Рюриковичей, сердцем народ Василия не принял. Дворяне звали его «боярским царем». В Боярской же Думе многие считали его выскочкой, незаконно обошедшим более достойные фамилии Романовых, Голицыных, Мстиславских. Так что к концу его правления Смута не только не ослабла, но получила новые импульсы к расширению.

Александр Островский в драматической хронике «Дмитрий Самозванец и Василий Шуйский» осуждает стремление Шуйского стать самодержцем:

Усаживаясь на трон, Василий Шуйский впервые в истории России присягнул, дав крестоцеловальную запись народу в лице бояр, как бы принимая таким образом ограничение царской власти с учетом их мнения, то есть, иными словами, ставя себя в некое «олигархическое» подчинение. В ней говорилось (по Карамзину): «1) Никого не казнить без суда Боярского, истинного, законного; 2) преступников не лишать имения, но оставлять его в наследие женам и детям невинным; 3) в изветах требовать прямых явных улик с очей на очи и наказывать клеветников тем».

Возможно, прямым следствием присяги боярам стало то, что через год после воцарения на совместном заседании Боярской думы и Освященного собора под предводительством царя был принят свод законов, именуемый Соборным уложением, который окончательно закабалил крестьян и стал мостом к установлению крепостного права.

Василий Шуйский. Художник Василий Верещагин

Уложение ликвидировало весь юридический смысл указов Бориса Годунова, по которым был восстановлен Юрьев день, разрешался перевоз крестьян с сохранением тяглового состояния (то есть повинности) и запрещалось землевладельцам препятствовать уходу крестьян в голодные годы. Были отменены и те налоговые льготы, которые пожаловал жителям южных уездов Лжедмитрий I, а заодно и всё принятое при нем законодательство по крестьянам, весьма облегчавшее положение простого народа.

Взамен крестьянин намертво прикреплялся к земле, выход и вывоз его полностью запрещался. Подтверждалось, что крестьянин является личной собственностью владельца вместе с семьёй и имуществом. Вводилась система государственного сыска беглых с пяти до до 15 лет. Тем самым был сделан решительный шаг к установлению крепостного права на Руси.

С.Ф. Платонов, автор «Очерков по истории Смуты в Московском государстве», так объяснил намерения Шуйского: «Василий желал укрепить на месте и подвергнуть регистрации и надзору тот общественный слой, который производил смуту и искал перемен». Довольно странный способ предотвращения смуты.

Соборным уложением дверь к любым формам произвола со стороны бояр, дворян и помещиков в отношении простого человека была распахнута настежь, что, собственно, и привело к справедливому, по сути, восстанию Ивана Болотникова.

Все это выглядело, как уступка со стороны нового царя Боярской Думе, но аппетит приходит во время еды, и чем больше уступок он делал, тем меньше становился его авторитет: «поддавки» воспринимались как проявление слабости, а слабых лидеров в Русском государстве никогда не любили и не любят. Шуйский пытался угодить всем.

Впрочем, создав невыносимые условия для простолюдинов и развязав руки классу землевладельцев, которые в условиях Смуты могли безнаказанно драть три шкуры со своих крестьян, регулируя отношения между собой через мзду и судебный произвол; победив войско Болотникова, а самого вожака утопив в проруби, Василий Шуйский более не имел возможности заниматься делами административно-правового обустройства русского государства, ибо объявился очередной «спасшийся царевич Дмитрий» – да не один, а сопровождаемый войском из поляков, запорожских и донских казаков и «украинского сброда», захватившим множество города и подошедшим к Москве. В деревне Тушино, что в 17 км от Кремля, он остановился и стоял там 21 месяц, грабя окружающие земли (отсюда и прозвище – Тушинский вор).

Всю активность Василию Шуйскому пришлось направить на удержание престола, так как «опознанный» Мариной Мнишек Лжедмитрий II объявил себя законным царем. Возникло двоевластие, тем более опасное, что к концу 1608 г. самозванцу «присягнули» 22 города. В Тушино образовалась другая Боярская дума, в которую вошли недовольные правлением Шуйского князья Дмитрий Трубецкой, Дмитрий Черкасский, Алексей Сицкий, Михаил Бутурлин, Григорий Шаховской. Реальная власть, однако, принадлежала «децемвирам» – десяти шляхтичам. Были у них и приказы, и казна. Был даже свой патриарх – взятый в плен Ростовский митрополит Филарет, он же Федор Романов, отец будущего царя, насильно постриженный в монахи Борисом Годуновым.

Восстание Ивана Болотникова. Художник Э. Лисснер

Царь приказал спешно разработать «Устав ратных, пушечных и других дел, касающихся до воинской науки», в соответствии с которым формировалась новая русская армия. К слову, это Устав ничем не уступал аналогичным документам европейских стран и действовал до 1649 г.

На фоне создававшихся в не контролируемых Москвой городах земских ополчений бояре и Шуйский обратились за помощью к шведам. Те согласились, дали войско, которое возглавил родственник царя, 24-летний Михаил Скопин-Шуйский. «Тушинский лагерь» разогнали, но помощь шведов постепенно перетекла в открытую интервенцию. Подоспели и поляки. Летом 1610 г. армия короля Сигизмунда III, оставив сопротивлявшийся Смоленск, двинулась на Москву. К этому моменту Скопин-Шуйский был отравлен. В июне русско-шведские войска под командованием бездарного брата царя Дмитрия Шуйского, потерпели поражение при Клушине от польской кавалерии под командованием гетмана Жолкевского.

Москва оказалась в клещах: с юга на нее шел Лжедмитрий, с запада – Жолкевский.

О коррупции ли тут думать? Смута!

17 июля 1610 г. дворяне во главе с воеводой Захарием Ляпуновым, поддержанные посадским населением, низложили Василия Шуйского, обвинили его во всех последних провалах и насильно постригли его в монахи, заточили в Чудов монастырь, Сообщив народу: «…и над ним, государем, и над государынею, и над его братьями, убивства не учинити и никакова дурна», – а затем по требованию Сигизмунда III с братьями Дмитрием и Иваном передали полякам.

Власть в Москве перешла к правительству из представителей семи известных боярских родов во главе с боярином Мстиславским, так называемых седьмочисленных бояр, или – «семибоярщине».

На этом правление Василия Шуйского было закончено.

В плену Шуйские испытали тяжелые унижения. На заседании Сейма их поставили на колени и заставили публично просить пощады у польского короля. Физические тяготы подорвали здоровье Шуйских. В октябре 1612 г. во время заключения в Гостынинском замке братья Василий и Дмитрий умерли.

«Божиею милостию Великий Господарь Царь и Великий Князь Василий Иванович всея Руси самодержец и многих господарств Господарь и Обладатель» стал последним «свободно выкликанным на царство» правителем.

Позже взошедшие на престол Романовы не забыли про свергнутого царя. По решению Михаила Федоровича останки Василия Шуйского в 1635 г. были взяты из Польши и перезахоронены в Архангельском соборе Московского Кремля.

Болотников является с повинной перед Василием Шуйским

Шуйскому досталось тяжелое наследие: внутренние и внешние распри, голод, крестьянские бунты, интриги вокруг трона, самозванцы, вторжение иноземных войск, угроза распада русского государства – было от чего потерять голову! Здесь нужен был человек с железной волей, диктатор, беспощадный государственник, воин, способный мобилизовать силы для безоговорочного решения четко поставленных задач.

Шуйский пытался, делал всё, на что был способен, старался кодифицировать право, закрепить положение крестьян и холопов, создать дееспособную армию…

Не получилось.

Тут уже не о взятках, тут снаряд иного калибра; высший коррупционный пилотаж – это, употребив свои властные права, сдать Родину иноземцам ради получения личной выгоды и сохранения общественного статуса.

Семибоярщина – название народное. У Карамзина тот период обозначен как междуцарствие. Сегодня всё это предпочитают называть по-народному.

А произошло, как известно, следующее. В июле 1610 г. в сражении близ селения Клушино, что под Смоленском, польское войско гетмана Жолкевского наголову разбило превосходящую армию младшего брата царствующего Василия Шуйского, укрепившись тремя тысячами предавших Шуйского наемников и девятитысячной частью русского войска воеводы Валуева, который решил присягнуть польскому королевичу Владиславу.

Накануне во время пира был отравлен популярный в народе военачальник двадцатитрехлетний Михаил Скопин-Шуйский, который полгода назад вышиб-таки из Троице-Сергиевского монастыря «тушинского вора» Лжедмитрия II со всеми его потрохами.

Эти обстоятельства вызвали большие волнения в Москве. Толпы народа вышли к стенам царского дворца с криками: «Ты нам не царь!». Случилось восстание. Этим быстро воспользовались оппозиционные бояре во главе с воеводой Ляпуновым, которые низвергли Шуйского с престола, а после насильно постригли в монахи и заперли в Чудовом монастыре.

Смута разгорелась с новой силой, ибо теперь перед народом во весь рост встал вопрос: «Батюшки, а кто ж теперь царь?». В ситуации, когда с запада на Москву шло войско Жолкевского, уже поглотившее Вязьму, а с юга приближался Лжедмитрий, который встал лагерем в Коломенском, пошли метания. Ляпунов с товарищами рассчитывали, что люди Самозванца последуют их примеру и сбросят его, как в Москве сбросили Шуйского, а затем будут выборы нового царя. Но не получилось. Опьяненные русской кровью, воеводы Лжедмитрия потребовали немедленно открыть ворота «истинному царю». Чернь была не против, рассчитывая поживиться грабежами.

И тогда 17 июля 1610 г. верховная власть отошла к Боярской думе.

Патриарх Гермоген советовал избрать на царство или воеводу Василия Голицына, или сына митрополита Филарета – Михаила Романова. Не прошло, дескать, оба из высокородных бояр, другие могут обидеться, да и улица не поймет. Порешили «из рода русского, дабы не было никому обид и розни великой, царя не выбирать», мол, переругаемся, а сейчас не время – державу надо спасать. Под этим возвышенным воззванием и возникло временное правительство «седмочисленных бояр», нечто вроде комитета национального спасения. Состав был такой: князья Федор Мстиславский (во главе), Иван Воротынский, Андрей Трубецкой, Андрей Голицын, Борис Лыков-Оболенский, бояре Федор Шереметев и Иван Романов. Всё знатные фамилии. «По давней традиции Боярская дума выделяла в период междуцарствия особую комиссию из своего состава для управления страной, – объясняет произошедшее советский историк Р.Г. Скрынников. – Следуя обычаю, Земский собор поручил дела – впредь до съезда представителей провинции – семи избранным боярам. Так образовалась знаменитая московская Семибоярщина… Дворяне, приказные люди, стрельцы, казаки, гости и черные люди немедленно принесли присягу на верность временному боярскому правительству. Со своей стороны бояре обязались „стоять“ за Московское государство и подготовить избрание нового царя „всей земли“».

Первым делом наотрез отказались признать новым государем Лжедмитрия. Однако улица была подвержена иным настроениям. Там не хотели поляков и верили Самозванцу. Тем временем гетман Жолкевский дошел уже до Хорошевского поля и вступил в переговоры одновременно и с Семибоярщиной, и с Самозванцем. Страшась, с одной стороны, народных волнений, а с другой – вторжения с двух сторон, решили, что меньшим злом будет согласиться с требованием Жолкевского избрать русским царем 15-летнего королевича Владислава, старшего сына Сигизмунда III, с которым ранее под Смоленском был подписан договор: по нему Владислав получал русский престол лишь после принятия православия – «чтобы святая вера греческого закона осталась неприкосновенною».

Патриарх Гермоген был против такого выбора, но его уболтали. Осталось найти понимание в широких массах. А там веры боярам, присягавшим то Годунову, то Лжедмитрию, то Шуйскому, да всех поочередно и предавшим, не осталось никакой.

К чести сказать, не все из «семерки» всецело поддержали такое решение. Сомневались Иван Воротынский и Андрей Голицын, призывая не спешить с присягой поляку, дождаться «ратификации» договора, обменяться послами и т. д., то есть – тянуть, а пока суть да дело, заняться укреплением русского войска. В противовес им Федор Мстиславский и особенно Иван Романов разводили панику с целью призвать поляков как можно быстрее.

Князь Голицын и бояре. Художник Константин Коровин. 1910

«А коли гетман Жолкевский отойдёт от Москвы, то нам, боярам, не останется ничего другого, как бежать вслед за ним для спасения своих голов», – приближая предательство, причитал Иван Романов, между прочим, родной дядя будущего первого царя из рода Романовых Михаила Федоровича, за косноязычие получивший прозвище Каша.

Остальные испуганно кивали: хоть под польского короля, лишь бы шапка боярская держалась на голове.

Словом, в Успенском соборе Кремля принесли присягу, а затем пошли на Новодевичье поле, где наспех был собран Земский собор с довольно узким представительством близлежащих городов; доминировало на нем уставшее от войн дворянство. Поскольку никакого единодушия участники Собора не демонстрировали, бояре не стали передавать договор им на подпись, как то полагалось, ограничившись тем, что бумагу скрепили своими печатями Мстиславский, Голицын и Шереметев, а подписями – два думных дьяка. Аргументировали тем, что отец королевича был шведом – выходит, варягом, а прабабка являлась дочерью Великого князя Тверского Александра Михаила Рюриковича. На том и порешили: пусть будет Владислав; может, поляки прекратят смуту и установят порядок в стране.

К слову, В.О. Ключевский заметил, что «из статей договора 4 февраля боярская дума выбросила некоторые статьи, и эти исключения были характерны. Они касались прав неродовитых людей возвышаться по заслугам и свободного выезда для торговли и учёбы за границу».

Патриарх, понимавший, что народ не примет католика на русском троне, настоял на внесении в договор пункта о неизбежной смертной казни тем, которые «похотят малоумием своим» принять папскую веру после воцарения Владислава. Понимали это и члены Семибоярщины. Однако королевич не собирался переходить в православие, как того требовал договор. Хуже, Сигизмунд обещал римскому папе «распространить свет истинной веры» на варварскую страну, а Жолкевский предполагал ограничиться восшествием Владислава на русский престол по православному обряду – и на этом всё. К тому же и захваченный Смоленск возвращать никто не собирался. Можно представить, как на это всё отреагировал бы простой народ, уже осознавший свою силу.

Важно также знать, что договор пока не имел юридической силы, так как он еще не был утвержден польским королем, следовательно, и условия договора не были согласованы (они и не могли быть согласованы в силу непримиримых противоречий). Сигизмунд должен был принять посольство с просьбой отпустить сына на русское царствие. Ничего этого не было выполнено. Тем не менее правительство «седьмочисленных бояр» распорядилось незамедлительно присягнуть Владиславу как «царю всея Руси».

Так, с полным осознанием происходящего, не дожидаясь никаких «ратификаций», 21 сентября 1610 г. свершились государственная измена, предательство высшей знатью интересов своей страны – правящая верхушка из семи бояр темной ночью открыла ворота города для вступления в Москву отрядов Жолкевского. Очень тихо, свернув знамена, даже обмотав копыта лошадей тряпьем, чтобы никто ничего не услышал.

Ополчение Минина и Пожарского

Ожидать прибытия Владислава слепили новое правительство с боярином Салтыковым и купцом Андроновым во главе.

Далее всё пошло по чужому сценарию. Сотней своих ратников, вошедших в Москву, поляки, разумеется, не удовольствовались. Шведский дипломат Петр Петрей Ерлезунд в «Московитской хронике» вспоминает: «Поляки с каждым днем пробирались в город до тех пор, пока не набралось их до 6000 копейщиков, а также еще 8000 немецких и иных солдат».

Начались безобразия, постепенно превратившиеся в настоящие погромы и глумление над местным населением. В той же «Московитской хронике»: «26 января 1611 года москвитяне приступили к польскому полководцу Жолкевскому с большими сетованиями. Жаловались, что во время божественной службы поляки смеются и наругаются, позорят и бесчестят их святых, стреляют в них из пистолетов и ружей, бьют и тиранят их братьев, насилуют их жён и дочерей, грабят и делают много иных бесчинств в их домах».

Это были действия не союзников, а самых настоящих оккупантов. Надменное кощунство поляков ничем не отличалось от кощунства античных варваров.

В марте 1611 г. к Москве подошли войска Первого ополчения под началом князя Дмитрия Пожарского и блокировали город. Поляки обратились к горожанам за помощью, но те ответили им боевыми столкновениями, по сути дела, бунтом.

Польский историк Казимир Валишевский пишет: «Осаждённые пользовались для приготовления пищи греческими рукописями, найдя большую и бесценную коллекцию их в архивах Кремля. Вываривая пергамент, они добывали из него растительный клей, обманывающий их мучительный голод. Когда эти источники иссякли, они выкапывали трупы, потом стали убивать своих пленников, а с усилением горячечного бреда дошли до того, что начали пожирать друг друга».

Патриарх Гермоген открыто выступил против польских оккупантов и воцарения на русском троне Владислава. На все требования поляков, чтобы он призвал ополчение отойти от Москвы, Гермоген отвечал: «Что вы мне угрожаете? Боюсь одного Бога. Если все вы, литовские люди, пойдёте из Московского государства, я благословлю русское ополчение идти от Москвы, если же останетесь здесь, я благословлю всех стоять против вас и помереть за православную веру».

Восстание в Москве было подавлено. Гермогена по подозрению в подстрекательстве бояре лишили сана патриарха и заточили в подземелье Чудова монастыря. Но и оттуда был слышен его неукротимый голос: «Обращаюсь к вам, бывшим православным христианам, всякого чина и возраста. Вы отпали от Бога, от правды и Апостольской Церкви. Я плáчу, помилуйте свои души. Забыли вы обеты Православной веры вашей, в которой родились, крестились, воспитались, возросли. Посмотрите, как Отечество расхищается и разоряется чужими, какому поруганию предаются святые иконы и церкви, как проливается и вопиет к Богу кровь невинных. На кого вы поднимаете оружие? Не на Бога ли сотворившего вас, не на своих ли братьев, не своё ли Отечество разоряете?»

Изгнание поляков из Кремля. Художник Э. Лесснер. 1907

Далее было Второе ополчение, возникшее в Нижнем Новгороде, которым руководили нижегородский купец и посадский староста Кузьма Минин и князь Дмитрий Пожарский. Именно они в августе 1612 г. разбили польскую армию под Москвой, а в октябре 1612-го – полностью освободили Москву от польских оккупантов, став истинными спасителями русской государственности.

Семибоярщина стала символом предательства интересов России во спасение интересов собственного клана. Договор, подписанный с гетманом Жолкевским, предусматривал, помимо прочего, расширение прав бояр и их детей. Отдавая страну польскому владыке, олигархи того времени рассчитывали сохранить и приумножить боярскую землю и земельную собственность. Так что, потакая польским оккупантам, они имели в виду главным образом сохранение собственных преференций и личное обогащение.

Вот так за понюшку табака можно и Родину продать.

Между прочим, на Земском соборе 1613 г. боярская верхушка пыталась пропихнуть на царство шведского принца Карла Филиппа. А когда казаки выдвинули кандидатуру племянника Ивана Романова, труса и изменника, тот ничтоже сумняшеся изрек: «Князь Михайло Федорович ещё млад и не в полне разуме».

Но на сей раз его, слава Богу, не послушали.

«В городех воеводы и приказные люди наши всякие дела делают не по нашему указу, и монастырем, и служилым, и посадцким, и уездным, и приезжим всяким людем чинят насилства, и убытки, и продажи великие, и посулы, и поминки, и кормы емлют многие». Сей стон, исторгнутый царем Михаилом Федоровичем в одном из первых указов, стал в каком-то смысле ритуальным практически для всех российских монархов – от великих князей до генсеков и президентов. На протяжении тысячи лет с разной степенью эмоциональности и энергии каждый национальный лидер принимался за искоренение присущих его времени форм взяточничества и казнокрадства – и уходил, истощенный этой борьбой, усталый, разочарованный, хоть морально, возможно, и непобежденный.

Что касается Михаила Федоровича – первого из рода Романовых на троне, избранного Земским собором, – то в доставшемся ему наследии понятия коррупции как бы попросту не существовало, ибо она сама и была сутью измученной многолетней Смутой Руси. И все же, все же…

Уже в 1620 г., через семь лет после восшествия на престол, Михаил Федорович попытался запретить воеводам «принимать кормы». Получилось неуклюже, поскольку решавшему вопрос чиновнику разрешалось-таки брать «почести» и до заведения дела, и после его завершения – так называемые «поминки». Возбранялось лишь получать их слишком часто, в ходе ведения дела и «не по чину», за что полагалось наказание плетьми.

Не на пустом месте родилась в народе поговорка: «Земля любит навоз, лошадь – овес, а воевода – принос»

«Михаил был от природы доброго, но, кажется, меланхолического нрава, не одарен блестящими способностями, но не лишен ума; зато не получил никакого воспитания и, как говорят, вступивши на престол, едва умел читать», – пишет о первом Романове историк Н.И. Костомаров. К тому же, взойдя на трон в довольно раннем возрасте, Михаил всецело подчинился воле сначала своей матушки, инокини Марфы, а затем отца – патриарха Филарета, который, по сути, и правил страной до своей кончины в 1633 г., именуя себя Великим государем. Государственные грамоты того времени писались от имени царя Михаила и патриарха Филарета.

Как бы то ни было, но правил Русью Михаил Федорович аж 32 года. За этот огромный срок при нем сменилось несколько правящих боярских группировок – Черкасского, Шереметева, Мстиславского, Салтыковых, – но все они были связаны родством с Романовыми. При этом слово царя «при любом раскладе» оставалось решающим, не подлежащим возражению.

Именно из подобных им высших сановников вырос класс так называемых «сильных» людей, своеобразная «каста неприкасаемых». В тех реалиях «сильный человек» – это лицо, известное своей близостью к царю или его родственникам, занимающее высокое положение в Государевом дворе. Многие из «сильных людей» прославились не столько заслугами при освобождении Москвы от поляков, сколько придворными почестями и особой милостью государя.

Избрание Михаила Федоровича Романова на царство. Художник Алексей Кившенко

Управы на таких людей в Московском царстве не было. Они могли позволить себе все, что угодно, – захватить земли или имение, перенять крестьян, решить дело в свою пользу. Никакие челобитные государю или в суды не имели никакого смысла. Как было сказано в одном безнадежном деле: «В соседстве с таким великим боярином жить невозможно». Дьяки в приказах попросту отказывались принимать челобитные против высокопоставленных особ, опасаясь их гнева. По здравому размышлению, думный дьяк Иван Гавренев отсылал челобитчиков напрямую к царю: «Бей де челом на меня государю, чтоб государь указал доложить себя, государя, мимо меня: а я не стану от тебя остужатца с боярином с князем Борисом Михайловичем, что де мне боярина обвинить, а тебя оправить». Дьяк знал, что делает, снимая с себя ответственность: бессмысленность и даже опасность подобных обращений к самодержцу для всех была очевидной: Михаил Федорович всегда заботился о том, чтобы никто из его родственников и близких людей не был обделен вниманием «государева ока», чтобы никто не чувствовал себя обиженным.

Да ведь и достучаться до царя было делом практически неисполнимым. Один голландец так высказался по этому поводу: «Царь их подобен солнцу, которого часть покрыта облаками, так что земля московская не может получить ни теплоты, ни света… Все приближённые царя – несведущие юноши; ловкие и деловые приказные – алчные волки; все без различия грабят и разоряют народ. Никто не доводит правды до царя; к царю нет доступа без больших издержек: прошения нельзя подать в приказ без огромных денег, и тогда ещё неизвестно, чем кончится дело: будет ли оно задержано или пущено в ход».

Объяснение такому положению вещей дал подъячий Посольского приказа Г.К. Катошихин, уверявший, что при избрании Михаила на престол его вынудили поцеловать крест с обещанием «никого из их вельможных и боярских родов не казнить ни за какое преступление, а только ссылать в заточение». Катошихин утверждает, что Михаил Федорович ничего не мог сделать «без боярского совета». Правда это или нет, но «сильные люди» утвердились на Руси надолго. Если не навсегда.

Собственно говоря, и решение о сдаче туркам крепости Азов после пятилетней ее обороны донскими казаками было принято на Земском соборе людьми, близкими к трону, дворянами, вскрывшими чудовищные злоупотребления власти и грозившими бунтом возмущенного населения: «А разорены мы пуще турских и крымских бусурманов московскою волокитою, от неправд и от неправедных судов». Им вторили выборные из посадских чёрных сотен: «От великой бедности многие тяглые людишки из сотен и из слобод разбрелись розно». Да и купечество возвысило голос: «А в городах всякие люди обнищали и оскудели до конца от твоих государевых воевод, а торговые людишки, которые ездят по городам для своего торгового промыслишка, от их же воеводского задержанья и насильства в приездах торгов своих отбыли». Какая уж тут война с турками – своё бы укоротить. Бросили Азов.

5 февраля 1626 года царь Михаил Федорович приехал за благословением к своему отцу патриарху Филарету. Раскрашенная иллюстрация с древней лицевой рукописи

При этом злоупотребления и взятки приказных и воевод гармонично сочетались с непосильными поборами, возложенными на простой люд. В результате численность населения в стране падала, а армия приказных чиновников неуклонно росла. Дело дошло до того, что в 1640 г. царь запретил принимать в подьячие черных и торговых людей, а также детей священников, что, разумеется, не сильно повлияло на ситуацию, ибо, как известно, рыба гниет с головы. В 1627 г. Михаил даже несколько ограничил местничество – существовавшее испокон века распределение должностей в зависимости от знатности рода, но это, увы, ни к каким существенным переменам не привело.

Да и вся система, правду сказать, работала слабо. Например, принятое Земским собором решение об обязанности отправлять в Москву денежные доходы с оброчных мельниц, лавок, рыбных ловель, а также таможенные и кабацкие деньги, на местах вызвало противодействие: всеми правдами и неправдами деньги пытались задержать. Михаил Федорович реанимировал функции контролирующих органов – дозоров. Все бы хорошо, но с дозорщиками местным властям легко было договориться, записав часть своих земель не «в живущем» (то есть не в обрабатываемых и, следовательно, не облагаемых налогом), а «в пусте» (в запустении). Оп!– и никаких налогов, а в кармане контролера потеплело. Тому содействовало и то обстоятельство, что Москва частенько забывала снабдить дозоры понятным заданием – наказом, из-за чего контролеры оказывались под контролем воевод. А там и с мельниками, и с рыбарями, и с кабатчиками, и с таможней можно было «порешать» без особого риска загреметь в тюрьму. И так в общем-то повсеместно…

Понимая, что никакие протесты отдельных лиц по поводу произвола «сильных людей» не дадут никакого результата, к началу 1640-х годов стали формироваться так называемые «челобитные всей земли», то есть коллективные жалобы от имени дворян, детей боярских, торговых и посадских людей со всех концов страны. Поневоле царю пришлось выступать арбитром между «сильными людьми» и «землей». Постепенно такие челобитные сделались одной из главных форм взаимодействия с регионами на Земских соборах. На их основе выносились решения, относящиеся к функционированию государственного аппарата. Например, для определения размера налогов по всей стране была произведена точная опись всех поместных земель. Был учреждён особый «приказ» для приёма и разбора жалоб от населения «на обиды сильных людей».

Земский собор. Картина Сергея Иванова

Михаил Федорович Романов был добрый царь. Все силы его до самой смерти в 1645 г. были направлены на преодоление тяжелейших последствий Смутного времени, восстановление хозяйства и торговли, что ему, в принципе, удалось. При этом вторую войну с Польшей он, по сути, проиграл – поляки с литовцами сохранили за собой завоеванные Смоленск и Северскую землю в обмен на отказ от притязаний на русский престол. Война со Швецией окончилась потерей выхода к Балтийскому морю…

Возможности первого Романова были сильно ограничены Земским собором, он и титуловался «самодержцем» от случая к случаю, в канун особо торжественных событий. Окончательно самодержавие укрепилось лишь при его сыне Алексее Михайловиче.

Коррупция – сложное явление. Последствия ее непредсказуемы и весьма болезненны. Соляной бунт, охвативший Москву в июне 1648 г., оставил в памяти 18-летнего самодержца Алексея Михайловича рубец на всю оставшуюся жизнь.

Началось все с того, что распустившиеся от вседозволенности, погрязшие в воровстве царедворцы во главе с воспитателем государя боярином Борисом Морозовым, не зная уже, как пополнить казну, решили внять предложению думского дьяка Назария Чистого и вздуть пошлину на соль – главный консервант заготовок на зиму – сразу в четыре раза. Продажи соли упали, и тогда Морозов не нашел ничего лучше, как отменить пошлину, но (!) обязав при этом всех выплачивать двухгодовую задолженность за отмененные поборы за соль, мед и вино. Никакие жалобы не долетали до слуха сановников, и тогда народ ринулся к царю.

Оробевший Алексей Михайлович принял представителей бунтовщиков, которые вылили на него целый ушат свидетельств произвола властей, и пообещал разобраться. Все бы ничего, но царская охрана слишком рьяно стала оттеснять народ от Кремля. Произошел взрыв возмущения, запылали дома бояр, не успевший спрятаться Назарий Чистой был забит до смерти и сброшен в навозную яму. Кремль, в котором заперся царский двор, оказался в плотной осаде.

Соляной бунт в Москве. Художник Эрнест Лисснер

Сперва был выдан и растерзан судья Земского приказа Леонтий Плещеев, восемь лет назад уже попадавший под следствие ввиду «ведовства и воровства», прославившийся тем, что, прознав о богатстве того или иного жителя, через третьих лиц стряпал на него донос, а после за немалую мзду закрывал дело. Его забили камнями, а тело протащили по московским улицам. Следом был отправлен на народный правеж глава Пушкарского приказа Петр Траханиотов, которого прилюдно казнили. Потребовали и других голов, но тут молодой царь набрался мужества, вышел к народу и клятвенно пообещал сменить высокопоставленных воров, а также выразил сочувствие пострадавшему от их злодеяний народу. «Очень я жалел, узнавши о бесчинствах Плещеева и Траханиотова, сделанных моим именем, но против моей воли, – сказал Алексей Михайлович. – На их места теперь определены люди честные и приятные народу, которые будут чинить расправу без посулов и всем одинаково, за чем я сам буду строго смотреть».

Народ поверил ему и успокоился, а царь накрепко усвоил, чем может окончиться потакание чиновничьей вольнице. И это хорошо, ибо антикоррупционное восстание в одночасье сделало из юноши царя. Бунт в итоге был подавлен, Морозов сослан в монастырь, все новые налоги отменены. Но Алексей Михайлович увидел, с каким зверем в лице своего окружения он имеет дело. И зверя этого надобно было взять в узду. Да и народные волнения сделали очевидной необходимость реформирования правовой системы государства.

Уже через год совместно с Боярской думой и Земским собором царь вырабатывает Соборное Уложение, причем его участие в работе комиссии по созданию документа, несмотря на молодость, было отнюдь не формальное. Царь принялся за работу с неожиданным рвением, чтобы, как он говорил, «сделать то, о чем просит простой народ». Шведский резидент в Москве Поммеренинг с удивлением доносил: царь «ежедневно работает сам со своими (сподвижниками) над тем, чтобы устроить хорошие порядки, дабы народ, насколько возможно, был удовлетворен».

Это был первый печатный кодекс, самый всеохватный и объёмный по сравнению с предыдущими – 25 глав, 967 статей. В нем было и уголовное право, и административное, и гражданское, и даже экономическое. Он действовал в стране без малого 180 лет – вплоть до 1832 г., определяя правовую систему Российского государства. Впервые в Соборном Уложении нормы права были распределены по отраслям права. Была выстроена иерархия судебных органов: Суд царя и Боярской Думы, приказы, губные, земские учреждения, воеводы. В статье 7 «О службе всяких ратных людей Московского государства» чётко обозначены границы действия царского административного аппарата. Копии Соборного Уложения были разосланы по провинциям.

Среди интересующих нас положений уголовного права следует выделить следующие виды преступлений, касающиеся государевых слуг: должностные, предполагающие взятки и казнокрадство, а также различные имущественные преступления. Так вот, по Соборному Уложению наказание за них, в зависимости от тяжести, предполагало: штраф, конфискацию имущества, бесчестящее наказание, то есть лишение чести, чинов и права, тюремное заключение, ссылку, ну и в случае особой тяжести – смертную казнь.

Безусловно, не все положения нового кодекса были восприняты госаппаратом. Оттого-то за весь период правления Алексея Михайловича восстания вспыхивали с завидной регулярностью. Их подавляли. Иногда с особенной жестокостью. Но всякий раз, разбираясь в причинах, царь делал выводы и вносил некоторые коррективы в текущую политику.

Так, в 1662 г. из-за нехватки в казне золотых и серебряных монет решено было ввести медные деньги. Получалось, что налоги собирались серебром, а выплаты из казны – медью. Однако крестьяне не желали за медь продавать зерно, а купцы – товары. К тому же дьяки, которые занимались выпуском новых монет, стали чеканить деньги из собственной меди. Это привело к колоссальной инфляции, которая стала причиной так называемого «Медного бунта». Расправившись с восставшими, царь не забыл и виновников произошедшего и жестоко покарал также вороватых дьяков, а спустя время все медные деньги из обращения изъял.

Однако волнения вспыхивали с завидной регулярностью по всей территории Российского государства. И причиной тому в значительной степени были коррупционные притеснения со стороны воевод. Чем дальше от Москвы, тем разнузданнее вели себя царевы ставленники. «Я и сам не Москва ли?» – вопрошал первый воевода Томска, князь Щербатов, считая себя и судьей, и палачом, и мытарем, пока не был арестован взбунтовавшимся населением и помещен под стражу. Никакое Уложение не способно было утихомирить народное возмущение произволом местных князьков.

Бывали, правда, весьма остроумные решения. Так, был издан указ Алексея Михайловича о декларировании воеводами и приказными людьми, посылаемыми в Сибирь, своего имущества. На выезде оно описывалось, а на обратном пути, по возвращении со службы, регистрировалась новая опись. Так выявлялся прирост имущества. В Царской грамоте было сказано: «Указали Мы, Великий Государь: с нынешнего со 175 году впредь, как по нашему Великого Государя указу отпущены будут с Москвы на нашу Государеву службу в Сибирские города воеводы и приказные люди, и в Сибирь на Верхотурье учнут приезжать, и тех сибирских воевод и приказных людей на Верхотурской заставе животы их и денги переписывать, и те переписные росписи присылати к нам Великому Государю к Москве в Сибирский приказ, а другие таковы же росписи оставливати на Верхотурье… А как те воеводы и приказные люди по нашему Государеву указу переменены будут и из Сибири поедут назад к Москве, и у них по тому ж животы их и денги осматривать и переписывать, и что объявится перед прежними росписми в лишке, и о том чинити наш Великого Государя указ по нашим Великого Государя наказам, каковы наказы даются из Сибирского приказу за дьячьими приписьми».

Однако серьезных последствий, кроме огорчения царя, за неправедно нажитое добро, как правило, не следовало. Не хватало сил.

Как и в другом деле: в 1667 г. городскому населению обещано было открыть «пристойный приказ», который бы ограждал его от произвола воевод. Обещано… да только обещанного три года ждут, а в данном случае – все 30, аж до воцарения Петра Алексеевича, который и учредил, наконец, выборные органы городского управления – ратушу в Москве и земские избы в уездных городах.

Алексей Михайлович. Художник Василий Верещагин

Дошло до того, что посулы (то есть подкуп в виде взятки) стали фиксироваться в текущей документации наравне со статьями о естественной прибыли. Так, 11 февраля 1664г. монастырский стряпчий Аввакум Прокофьев ничтоже сумняшеся внес в расходную книгу запись о том, что «(обедали) Рейтарского приказу дьяка Григория Богданова жена да Болшого приходу подьячево Якова Чернцова жена, да Сибирского приказу подьячей Аникей Семенов с женой… А куплено про них на обед гусь, утенок, поросенок, часть говядины, куренок, дано 17 алтын 2 денги». 6 января 1665г. он отметил, что подьячему приказа Костромской четверти Григорию Емельянову было дано «от очные ставки от записки с бегльм Кирилова монастыря крестьянином с Левкою Софоновьм… рубль 16 алтын да дьяку Миките Патрикееву рубль». То есть двоим приказным за оформление протокола очной ставки уплачена немалая по тем временам мзда. А земский целовальник Совьевской волости Вятского уезда 16 января 1675г. отметил в расходной книге: «Судной избы подьячие Иван Вершинин, Гаврило Панов взяли 8 денег на вино».

Увы, не дотягивались у царя руки до системной борьбы с коррупцией, которую он хорошо видел, но… не замечал. Век был «бунташный», еще недавно по России гуляла Смута. Да и сам царь Алексей Михайлович отличался мягким нравом, снисходительностью, добро помнил, не лишен был литературного дарования – по некоторым данным, его перу могли принадлежать такие яркие произведения, как «Повесть о преставлении патриарха» и «Послание на Соловки». За эту-то неторопливость, равновесие, благодушие, вероятно, и прозвали Алексея Михайловича Тишайшим. Но не только. Алексей Михайлович утишил, успокоил страну, раздираемую бунтами и расколами. И в этом его, пожалуй, главная заслуга.

Степан Разин. Художник Василий Суриков

К тому же и дел-то было невпроворот. Ведь именно Алексей Михайлович воссоединил Россию с Украиной в 1654 г., да и вообще обеспечил самые большие территориальные приобретения за всю предыдущую историю. Именно он начал проводить протекционистскую политику в пользу российских предпринимателей, приняв Новоторговый устав, закрепивший защиту своих купцов от иностранных конкурентов. При нем появились первые мануфактуры. Указом от 30 апреля 1653 г. запрещено было взимать мелкие таможенные пошлины (мыт, проезжие пошлины и годовщину) или отдавать их на откуп и велено было зачислить в рублёвые пошлины, взимаемые в таможнях. Не забудем, что с именем Тишайшего царя связано окончательное оформление крепостного права в том же Соборном Уложении, отменившем «урочные лета» (то есть срок давности, до истечения которого владельцы крепостных могли обратиться в суд для их возвращения) и обрёкшем беглых крестьян на бессрочный сыск. Добавьте сюда реформу армии, трагедию церковного раскола… Да ведь и масштабный бунт Степана Разина – это, как говорится, не фунт изюма.

Не разгреб Тишайший завалы коррупции, не осушил болот мздоимства. Добр был. Не в пример своему «ужасному» предшественнику, прозванному Грозным. Оттого-то, возможно, этого второго Романова на троне многие официальные историографы как-то любят, уважают, но при этом почти не вспоминают…

Слабый, одутловатый, перенесший цингу и тяжелую травму – упал с коня под сани, сын Алексея Михайловича Тишайшего Федор сразу после смерти батюшки в 1676 г. взошел на престол Московского государства, как его дед и отец, в пятнадцатилетнем возрасте.

Занял он трон лишь потому, что больше было некому: старший сын Алексея Михайловича умер во младенчестве, средний – в возрасте шестнадцати лет, будущему Петру Великому было три года, – и поначалу не проявлял большого интереса к государственным делам. Многим тогда казалось, что новоиспеченный царь к правлению неспособен.

А между тем воспитание Федор Алексеевич имел серьезное и образован был по тем временам очень даже неплохо. Одним из его учителей был белорусский монах Симеон Полоцкий – духовный писатель, богослов, поэт, драматург. Молодой царь владел латынью, польским и древнегреческим языками. Увлекался музыкой, пением, стрельбой из лука. Обожал коней и всё, что с ними связано. Был хорошо осведомлен в европейской политике.

Копейка с именем Федора Алексеевича

На первых порах власть, по сути, оказалась в руках приближенных к трону фамилий: фаворита батюшки, боярина Артамона Матвеева, патриарха Иоакима, семей Нарышкиных и Милославских во главе с окольничим Иваном Милославским, которые интриговали друг против друга в борьбе за влияние на юного царя. Ибо, как отзывался о Федоре близкий ко двору князь Катырев-Ростовский, «благоюродив бысть от чрева матери своея и ни о чем попечения не имея, токмо о душевном спасении». По выражению другого современника, в Федоре «мнишество было с царствием соплетено без раздвоения, и одно служило украшением другому». В известном смысле, венценосная фигура была идеальна для придворных манипуляций.

В какой-то момент Милославским, от которых происходила мать Федора Мария Ильинична, удалось свалить могущественного Артамона Матвеева, обвинив его в чернокнижничестве и заговоре против царя, и отправить его в ссылку в захолустный городишко Пустозерск. Казалось бы, путь к абсолютной власти расчищен. Но…

Совершенно неожиданно молодой царь проявил характер. Он решительно приблизил к себе своих друзей, среди которых были постельничий Иван Языков и стольник Алексей Лихачев, а также князь Василий Голицын, и в прямом смысле взял бразды правления страной в свои руки, решительно отодвинув родственников матери в сторону.

Также Федор отказался рассматривать в качестве невесты родственницу Ивана Милославского и настоял на своем выборе – племяннице думного дворянина, воеводы Семена Заборовского (поляка по происхождению) Агафье Грушецкой. Иван пытался распускать порочащие Агафью слухи, дескать, распутна, но был подвергнут царем опале и удален от двора.

Влиятельного Иоакима, примкнувшего к семье Милославских, царь огорчил, серьезно урезав влияние патриарха на политику государства, а также установив повышенные нормы сборов с церковных имений.

Кто бы мог подумать, что этот хилый, больной человек сможет удержать в своих слабых руках Русское государство?

И не просто удержать! За шесть лет царствования Федору удалось консолидировать власть вокруг государствообразующих идей.

Наиболее важной реформой Федора Алексеевича стала отмена местничества. Сложившийся на Руси архаичный порядок предполагал распределение чинов соответственно позиции, которую занимали в государственном аппарате предки знатных родов, что приводило не только к постоянным конфликтам внутри знати, но и к стабильному процветанию коррупции в высших эшелонах власти, развращению их щедрой и не соответствующей заслугам раздачей должностей и милостей. Государственное управление при этом страдало от некомпетентности и чванства представителей знатных фамилий, презиравших худородных «коллег».

В январе 1682 г. царем для обсуждения военной реформы в Москве был созван Собор служивых людей. Там же из-за парализующего управление армией местничества было решено ликвидировать его полностью, а в военном деле обратиться к опыту европейских стран. По указанию Федора Алексеевича в Кремле были сожжены разрядные книги, в которых было зафиксировано старшинство родов и записывались извлечения из официальных документов. Вместо разрядных царь учредил родословные книги, куда знатные фамилии записывались уже без привязки к их месту в Боярской думе. Так с разрядными книгами сгорело не только местничество, но целый пласт русской истории.

Федор Алексеевич. Художник Василий Верещагин

Знаменитый русский историк Сергей Соловьев писал: «От слабого и болезненного Феодора нельзя было ожидать сильного личного участия в тех преобразованиях, которые стояли первые на очереди, в которых более всего нуждалась Россия, он не мог создавать новое войско и водить его к победам, строить флот, крепости, рыть каналы и все торопить личным содействием; Феодор был преобразователем, насколько он мог быть им, оставаясь в четырех стенах своей комнаты и спальни».

И все же… Именно при этом «хвором телом» молодом царе в 1678 г. была проведена общая перепись населения. А на будущий год введено подворное налоговое обложение, ставшее началом будущей подушной подати Петра I. Начали строить приюты для сирот. Была учреждена Славяно-греко-латинская академия с допуском к обучению в ней представителей всех сословий, хотя открыта она была только после смерти государя. Федор выступил одним из создателей Типографской школы при Заиконоспасском монастыре при будущей академии. Начал переустройство Кремля и Москвы, особое внимание уделял возведению светских зданий. Стремился выйти к побережью Балтики, воевал против Османской империи и Крымского ханства, в результате чего в 1681 г. был заключен Бахчисарайский мирный договор, по которому граница прошла по Днепру, османы вынуждены были признать за Россией право владения Левобережья с Киевом. В 1681 г. было введено воеводское и местное приказное управление. Областное управление перешло в полное ведомство воевод, назначаемых царем, а все другие должности приказных людей: сыщики, губные старосты, приказчики – были отменены, «чтобы впредь гражданским и уездным людем в кормех лишних тягостей не было».

В уголовном законодательстве Федор упразднил членовредительство как форму наказания, запретив отрубать руку уличенным в краже и мздоимстве.

Да и сам факт созыва Собора служилых людей, на котором самодержец предложил им самим высказаться о том, как реформировать боярскую систему власти, персонифицированную в пресловутое местничество, вызывает огромное уважение к этому замечательному человеку. Несомненно, его политика стабилизировала подорванное Смутой положение в Русском государстве, а законотворческая деятельность упорядочила жизнь и взаимодействие разных слоев населения.

Кстати, именно Федор стал приглашать на работу в Россию иностранных специалистов, многие из которых спустя время оказались полезны Петру. Он же отменил запрет на бритье бороды и ношение иностранного платья при Дворе, подавая пример тем, что сам облачался в польскую одежду. Начал реализовываться его Указ, связанный с уменьшением нищенства: нищих детей стали обучать ремеслам за государственный счет. Он замыслил много иных реформ: епархиальную, налоговую, земельную…

Симеон Полоцкий читает царю Федору Алексеевичу приветствие в стихах по поводу учреждения Славяно-Греко-Латинской академии

При нем же начался самый масштабный и долгосрочный антикоррупционный бунт – стрелецкий. Созданная Иваном Грозным гвардия вооруженных огнестрельным оружием – пищалями и мушкетами – царских преторианцев была обласкана царем Алексеем Михайловичем Тишайшим. Однако при Федоре Алексеевиче положение их ухудшилось до невозможности. Поскольку служили стрельцы пожизненно, то никакого иного дохода, кроме государева жалованья, они и их семьи не получали. Так вот после смерти Тишайшего отношение к ним заметно изменилось – царить начали мзда, подлог, произвол, беззаконие. В какой-то момент терпению стрельцов пришел конец. 23 апреля 1682 г., как ни пытался препятствовать им глава Стрелецкого приказа боярин Юрий Долгорукий, они добрались до царя – ведь охрана царского дворца также состояла из стрельцов. В челобитной сказано было: «Жонки и дети стрелецкие жалованье на прокорм не могут получить без выворота (взятки) для дьяков и подьячих. Полковники государевы деньги, и кафтанные, и пушкарские, и знамённые, и прочие, берут себе, а мы полковое имущество сами покупаем и через то разоряемся без остатку. А десятники и урядники для своих прихотей бьют стрельцов кнутом и батогами». Кроме того, сотники и полковники крали часть стрелецкого жалованья, а самих стрельцов заставляли холопствовать в своих имениях. Требованием солдат было уволить провинившихся командиров – и, в первую голову, полковника Семена Грибоедова, а также царской рукой пресечь произвол.

Каково же было общее удивление, когда, разобравшись, Федор Алексеевич назначил масштабное расследование и выпустил короткий указ: «Семена Грибоедова и прочих виновных стрелецких начальников сослать в Тотьму, и вотчины отнять, и из полковников отставить». Что и было немедленно сделано.

Стрельцы поклялись служить царю верой и правдой, посчитав себя победителями, но спустя время разбили лоб о крутой норов будущего императора Петра I.

Федор Алексеевич был женат дважды. Страстно хотел детей, но судьба оставила его бездетным. Искренне любил своего брата по отцу Петра, что было нетипично для царствующих династий, оберегал его от боярских притеснений.

Родственники у смертного одра Фёдора Алексеевича. Картина К. Лебедева

В «Истории Петра I» А.С. Пушкин пишет: «Когда слабому здравием Феодору советовали вступить во второй брак, тогда ответствовал он: „Отец мой имел намерение нарещи на престол брата моего, царевича Петра, то же сделать намерен и я“». Влияние брата на будущего императора Всероссийского неоспоримо, и многие великие деяния Петра берут исток в непродолжительном царствовании Федора Алексеевича.

15 февраля 1682 г. Федор III скончался в возрасте всего лишь двадцати лет, не оставив распоряжения о наследнике престола. За две недели до этого события в Пустозерске был сожжен в срубе ярый поборник старообрядчества протопоп Аввакум, предсказавший царю скорую смерть.

Ему было отмеряно слишком мало времени. Но он очень старался.

Как-то на вопрос The Financial Times «Кто из мировых лидеров вызывает восхищение у российского президента?» Владимир Владимирович ответил: «Петр I».

Надо признать, что Путина многое роднит с его великим предшественником. Петр практически с нуля построил российский флот. Укрепил и перевооружил армию. Прорубил «окно» в Европу, заставив Запад считаться с Россией. Разбил шведов. Президент Путин остановил развал страны. Возродил деградировавшую армию. Создал щит из суперсовременного оружия. Вернул авторитет России на международной арене. Поэтому нет ничего удивительного в том, что именно Петру Великому адресованы симпатии Владимира Владимировича в первую очередь.

Однако имеется в наследии венценосного предшественника, возможно, недостаточно глубоко изученный опыт, на который стоило бы творчески взглянуть из нашего сегодня.

Дело в том, что великий реформатор не терпел мздоимцев и казнокрадов. Не терпел до того сильно, что, поймав за руку, не считался ни с какими званиями и регалиями, чем прославился в истории. Сибирский губернатор князь Матвей Петрович Гагарин был повешен под звуки оркестра и фейерверк в присутствии сенаторов перед зданием Юстиц-коллегии в Петербурге и провисел так более года за то, что брал, выражаясь современным языком, «откаты» за право торговать вином и пивом. Донесший на него обер-фискал Нестеров сам оказался замешан в коррупционные схемы, набрав взяток на 300 тыс. рублей (что составляло около 4 % годового бюджета России), о чем стало известно государю, который до этого пожаловал ему поместья в 16 уездах и много крепостных душ. После короткого разбирательства его казнили с устрашающей наглядностью: троим его подельникам отрубили головы, а самого Нестерова четвертовали, протащили по площади и бросили лицом в лужу крови, прежде чем обезглавить. Затем головы их подняли на пики и выставили на всеобщее обозрение в назидание – не воруй у государя. Император наблюдал за сим из окна.

За взятки и казнокрадство, злоупотребление полномочиями в корыстных целях, создание фальшивых документов и печатей, лжеприсягу и лжесвидетельство Петр приговаривал самых ближайших своих сподвижников кого к смертной казни, кого к битью шпицрутенами, кого к тюремному заключению, кого к ссылке на каторгу. Под следствием оказались «первые слуги» государя – граф Толстой, адмирал Апраксин, сенатор Яков Долгорукий, вице-канцлер Шафиров, которого царь в последний миг «вынул» из-под топора с плахи, заменив казнь ссылкой в Сибирь, и многие другие. Тот же попавшийся на взятках Петр Алексеевич Кикин, начальник Петербургского адмиралтейства и любимец царя, был арестован и выкинут в ссылку.

Когда Петр узнал, что архангельский вице-губернатор Курбатов не чурается «барашка в бумажке», злоупотребляя своим служебным положением, он немедленно отстранил старого товарища от должности и приказал начать следствие. Как ни просил Курбатов царя вспомнить о своих прежних заслугах и помиловать, Петр оставался неумолим. Проворовавшийся сановник не дожил до конца следствия. На нем повис начет, превышавший 16 тысяч рублей, из которых он самовольно присвоил 12 тысяч.

В 1722 г. в соответствии с Именным Высочайшим Указом Петра I Правительствующему Сенату была учреждена Российская прокуратура, задачей которой ставилось «уничтожить или ослабить зло, проистекающее из беспорядков в делах, неправосудия, взяточничества и беззакония». Она напрямую подчинялась Петру, и воздействовать на нее было затруднительно, если не невозможно. Возглавил ее генерал-прокурор граф Ягужинский. «Вот око мое, коим я буду все видеть!» – воскликнул Петр.

Надо заметить, что император частенько самолично вершил правосудие в отношении близкого окружения, отбивая кулаки о носы и скулы провинившихся друзей своих. Взять того же Меншикова, построившего дворец в Петербурге явно «не по карману», о чем Петр не мог не догадываться. Будучи ближайшим сподвижником царя, светлейший не просто не находил сил удержаться от соблазна личного обогащения за государев счет, а, в полном смысле слова, сделался главным коррупционером страны. Безмерное воровство его сменялось покаянием столь искренним, что Петр всякий раз «давал слабину» и верил своему фавориту – отчасти из-за его военных талантов. Да и тот был непрост. Так, однажды, крепко получив тростью по физиономии и вылетев из дверей с наказом никогда тут больше не появляться, безродный князь спустя мгновение вернулся назад, шагая на руках. Знал Меншиков слабое место царя, который, сколь ни любил порядок, талантливых сподвижников любил еще пуще.

Петр I бьет Меншикова за воровство

Говорят, Петр намеревался издать указ, по которому следовало вешать каждого чиновника, укравшего больше стоимости веревки. В ответ генерал-прокурор Ягужинский проворчал, что в случае появления такого указа царь рискует остаться в одиночестве, ибо воруют все, разница лишь в размерах украденного. Но другой указ царь все же утвердил. По нему, «дабы впредь плутам, которые стараются несытость свою исполнять, никаких отговорок не было, запрещается всем чинам, которые у дел приставлены великих и малых, какое бы звание ни имели, посулов и денег, собираемых с народа, брать, кроме жалованья государева». А кто посмеет «сие учинить», того ждут порка, пытка и разные другие телесные наказания, а кроме того – конфискация имущества и смертная казнь: «Для предотвращения вперед подобных явлений велю как взявших деньги, так и давших положить на плаху, и от плахи подняв, бить кнутом без пощады и сослать на каторги в Азов с женами и детьми и объявить во все города, села и волости: кто сделает это вперед, тому быть в смертной казни без пощады».

Не забывал Петр I царь и про штрафы, которые с каждым годом становились все весомее, в иных случаях проворовавшийся сановник, расплатившись с государством за свой проступок, попросту «шел по миру».

Не забывал и про «мелкую сошку». Принятый им «Устав воинский начальных людей» предусматривал такие наказания, как лишение чина и жалованья, шельмование. Для всех других предлагались на выбор: битье батогами, клеймение, держание скованными в железе, ссылка на каторгу, отрубание пальцев, руки, обрезание ушей и пр.

Сам Петр в назидание своему окружению жил исключительно на свое жалованье, равное стандартной офицерской зарплате, и никаких «левых» доходов принципиально не допускал, что приводило даже к финансовым затруднениям самодержца, пока генералиссимус Меншиков не произвел-таки полковника Петра Романова в генералы с соответствующим его статусу окладом.

Если в начале правления частная жизнь Петра была неотделима от государственной, что давало свободу его ближайшим друзьям вольно обращаться с казенной собственностью, то в конце между личным и государственным была проведена четкая грань. И вдруг оказалось, что почти никого из старых соратников рядом с Петром не осталось, кроме денщиков и дельных простолюдинов, которым он всецело доверял, да непотопляемого Алексашки Меншикова. Слаб человек. Недаром о честных чиновниках народ сочинял едва ли не былины. Тогда же появилась многозначительная поговорка: «Правдой служу – кость гложу».

Не все антикоррупционные действия Петра привели к должному результату. Ликвидация широкой земской демократии и замена ее бюрократическим чиновничьим аппаратом с фиксированным жалованьем отразились в итоге невиданным казнокрадством. Тому были и объективные причины: частенько из-за нехватки бюджетных средств зарплату «царевым слугам» выдавали хлебом, что не устраивало обременённых семьей и хозяйством служащих. Даже введенный в 1713 г. нормативный акт, по которому заявителю на мздоимца, доставалось все имущество последнего, а в иных случаях – и его чин, не сделал перелома в борьбе со взяточничеством.

Петр I. Художник Валентин Серов

Но царь рук не опускал, хотя часто битва его с лихоимством бывала похожа на бой с тенью. На фоне растущего государственного аппарата с тысячами чиновничьих должностей Петр учредил Фискальную службу, которая позже вошла в прокуратуру, с филиалами в каждой губернии. Это был орган, созданный для надзора за соблюдением законов; в его обязанности входило в том числе тайно следить за судопроизводством: «Во всех тех делах фискалам надлежит только проведывать и доносить, и при суде обличать, а самим ни чем ни до кого также и в дела глас о себе имеющия, отнюдь ни тайно, ни явно не касаться под жестоким штрафом, или разорением и ссылкою», то есть преследовать и пресекать казнокрадство, взяточничество и хищения служивыми людьми, а также другие преступления, носящие антигосударственный характер. В письме из Парижа от 16 апреля 1717 г. Петр пишет: «Также и в таких делах, о которых фискалы будут доносить, чтобы немедленная инквизиция была и экзекуция». И что?

Через какое-то время Фискальная служба превратилась в один из самых коррумпированных органов. Например, в ходу был оговор невиновного, чтобы тот заплатил штраф, который, по закону, вполовину шел в казну, а вполовину – в карман фискала. Хуже того, сама служба оказалась неподсудной, поскольку местным властям фискал не подчинялся, а был подотчетен лишь своему обер-фискалу, с которым, собственно, и обделывались все корыстные дела. При Петре это ведомство завело в отношении высших государственных чиновников аж 15 дел, но не все были доведены до конца.

Но были и успехи. Передавая госпредприятия в личное управление купечеству, Петр обременял их выгодными государственными заказами, выполнив которые, предприниматели пускали полученную прибыль на строительство новых производственных объектов. Это привело к расцвету экономической активности в стране, что позволило России получить законное «место под солнцем» в промышленно развитой Европе.

Введен был новый порядок для прохождения государевой службы воеводами – не долее двух лет. Продлить срок можно было только при наличии челобитной от жителей с просьбой оставить воеводу на правление и долее.

А для производства дознания были учреждены следственные канцелярии, не связанные ни с Фискальной службой, ни с иными бюрократическими инстанциями. Сам Петр называл их «майорскими», так как среди назначенных начальниками канцелярий офицеров лейб-гвардии почему-то больше всего встречались майоры. Повлиять на них никто из чиновников не мог, поскольку эти люди входили в близкий круг самого царя и образовали между собой касту неподкупных.

Не лишним, впрочем, будет упомянуть, что Петр, больше из мести, чем по здравому рассудку, утопил в крови целое войско, позволившее себе восстать против коррупции, пусть провально, неуклюже, зависимо от династических интриг, – тем самым надолго отбив охоту бунтовать в ответ на произвол власть служивую имущих.

Санкт-Петербург. Вид Невы, где Галерная верфь. Рисунок М.И. Махаева. 1753 г.

В десятилетнем возрасте юный Петр с ужасом наблюдал, как разъяренная толпа стрельцов, ведомая князем Хованским (отсюда Хованщина), а на самом деле боярами Милославскими, недовольными воцарением Петра в ущерб брату Ивану, где в кремлевских покоях, где на царском крыльце, а где на Красной площади растерзала его родственников и сторонников: князей Долгоруковых, Ромодановского, Афанасия и Ивана Нарышкиных, главу правительства Матвеева и многих других. И неважно, что к вспышке бунта легкомысленно приложил руку сам клан Романовых, зачем-то выпустив из тюрьмы главного притеснителя стрельцов полковника Грибоедова со товарищи; что возмущение царской гвардии было спровоцировано ростом злоупотреблений со стороны начальства, снижением денежного жалованья, принудительными работами стрельцов в усадьбах своих начальников. Царь не забыл испытанного страха и унижения.

Спустя 16 лет Петр досрочно вернулся из-за границы, узнав про новый мятеж. И хотя полки Алексея Шеина и Патрика Гордона легко разбили войско стрельцов и успели даже произвести следствие и казни, царь начал новое следствие – великий розыск. В своих письмах и челобитных стрельцы жаловались на «бескормицу, притеснение и нищенство». Это не тронуло сердца Петра. За полгода были казнены 1182 стрельца, биты кнутом, клеймены и сосланы 601 человек. Следствие и казни продолжались еще почти десять лет, общее число казненных достигло 2000 человек. Стрелецкое войско было ликвидировано. Порядок установлен.

В своей комичной поэме «История государства Российского от Гостомысла до Тимашева» Алексей Толстой так характеризует эпоху Петра Великого:

Царь Петр любил порядок,Почти как царь Иван,И также был несладок,Порой бывал и пьян.Он молвил: «Мне вас жалко,Вы сгинете вконец;Но у меня есть палка,И я вам всем отец!»…Хотя силен уж оченьБыл, может быть, приём;А все ж довольно проченПорядок стал при нём.

Коррупцию Петр не искоренил, она лишь поприжала уши до поры до времени. Но бескомпромиссность и упорство в противостоянии главной после дураков и дорог беде России по сей день вызывают огромное уважение, несмотря на малоприемлемые для сегодняшнего дня свирепые методы их воплощения. Да и Россию на столбовую дорогу европейской цивилизованности Петр, несмотря ни на что, все ж таки вытянул.

Коррупция – гидра, которая незаметно сожрет дело любого реформатора. Это хорошо понимал царь Петр. И в противостоянии этой гидре – тоже его величие, которым можно и нужно восхищаться.

Нет-нет, Марту Скавронскую, неграмотную дочку прибалтийского крестьянина, волею судеб и политической изворотливости сердечного друга Александра Меншикова, оказавшуюся на российском престоле под именем Екатерины I, нимало не волновали детали работы государственного аппарата. Женщина она была мягкая, сердечная, с бурным человеческим прошлым, в коем было место и браку со шведским драгуном, и пьяным загулам солдатской маркитанки, и услугам наложницы в доме престарелого фельдмаршала Шереметева, и любовной связи со всемогущим фаворитом царя Меншиковым, и, наконец, счастливым случаем венчания с самим царем Петром Алексеевичем, которому она также наставила рога, получив «в награду» голову своего любовника Виллима Монса, отправленную далее в спиртовом растворе в Кунсткамеру. Катеринушку царь не тронул.

По прошествии лет Петр все ж таки примирился с Катенькой, и в мае 1724 г., незадолго до своей кончины, короновал ее, предоставив ей все права на престол.

Приняв императорскую корону, Екатерина на протяжении недолгих двух лет своего царствования не столько правила, сколько царствовала. Намерение продолжить дело своего мужа вылилось главным образом в Именной указ, по которому велено было каждую неделю по четвергам в пятом часу пополудни собираться в дом ее императорского величества «на курдах, или съезд». И если подобные ассамблеи при Петре предполагали встречи важных вельмож, корабелов, иностранных послов и прочих важных лиц для обсуждения насущных вопросов, то при Екатерине подобные собрания превратились в нескончаемую цепь балов и увеселений. Посол Саксонии и Польши Лефорт в 1725 г. ужасался: «Невозможно описать поведение этого двора: со дня на день, не будучи в состоянии позаботиться о нуждах государства, все страдают, ничего не делают, каждый унывает и никто не хочет приняться за какое-либо дело, боясь последствий, не предвещающих ничего хорошего… Кто бы мог подумать, что он (двор) целую ночь проводит в ужасном пьянстве и расходится уже самое раннее в пять или семь часов утра. Более о делах не заботятся. Всё страдает и погибает».

В «Истории России с древнейших времен» С.М. Соловьев нарисовал портрет новоиспеченной императрицы: «При Петре она светила не собственным светом, но заимствованным от великого человека, которого она была спутницею; у неё доставало уменья держать себя на известной высоте, обнаруживать внимание и сочувствие к происходившему около неё движению; она была посвящена во все тайны, тайны личных отношений окружающих людей. Её положение, страх за будущее держали её умственные и нравственные силы в постоянном и сильном напряжении. Но вьющееся растение достигало высоты благодаря только тому великану лесов, около которого обвивалось; великан сражён – и слабое растение разостлалось по земле. Екатерина сохранила знание лиц и отношений между ними, сохранила привычку пробираться между этими отношениями; но у неё не было ни должного внимания к делам, особенно внутренним, и их подробностям, ни способности почина и направления».

Коронация Екатерины, жены Петра I. Рисунок 1724 г.

Но это не означало, что жизнь в Государстве Российском остановилась. Неугомонный Меншиков, пользуясь своей близостью к императрице, негласно верховодил Верховным тайным советом – только что созданным органом государственного управления, куда вошли Дмитрий Голицын, графы Федор Апраксин, Гавриил Головкин, Петр Толстой, барон Андрей Остерман. Человек он был всесторонне одаренный, имел талант и административный, и полководческий, но в своем новом качестве безродный Светлейший князь все силы бросил на завоевание высшей власти – если не для себя, то для своей семьи. Понимая, что Екатерина – так себе императрица, Меншиков усиленно обхаживал одиннадцатилетнего внука Петра Великого, будущего императора Петра II, вынашивая идею обвенчать его со своей дочерью Марией. Понятно, что до какой-либо борьбы с мздоимством и казнокрадством у величайшего коррупционера (а если проще, то – вора) всех времен руки не доходили.

Практическая деятельность меншиковского правительства ограничивалась, по большей части, мелкими вопросами, в то время как в стране процветали казнокрадство и произвол чиновников. Ни о каких реформах и преобразованиях и речи быть не могло, внутри Тайного совета шла борьба за власть не на жизнь, а на смерть. Из каких-то весомых достижений можно назвать открытие Академии наук, заключение договора с Австрией, снаряжение и отправку экспедиции Витуса Беринга на Камчатку да учреждение ордена св. Александра Невского.

Да и в целом весь XVIII век отличался весьма прохладным отношением к лихоимству служивого сословия. Был какой-то «момент обмирания» во время царствования Петра, когда за злоупотребления по государеву ведомству легко можно было лишиться рук, ног, челюстей и даже головы. Однако уже при вдове его в 1726 г. была возрождена старая, добрая система кормления от должности (жалованье оставили только министрам), и теперь никакие угрозы не могли повлиять на стремление отжать с подведомственного населения столько, сколько будет возможно. Совет упразднил созданные Петром органы местной власти и восстановил власть воевод.

По инициативе Светлейшего, Верховный тайный совет обратился к Сенату с идеей сократить штаты центральных учреждений: дескать, ранее в приказах «дьяков и подьячих было умеренное число, а ныне чиновников умножилось». Предложено было вернуться к положению до 1700 г., когда в приказах «жалованье не давано, а довольствовались от дел и ныне быть без жалованья». На том и порешили. Отныне любая челобитная оплачивалась мздой каждому чиновнику сверху вниз по иерархии: канцеляристу, протоколисту, копиисту и пр. Само собой, дело от этого не ускорялось и не становилось более справедливым. Размер мзды решал и исход.

В противовес Меншикову действовал его очевидный противник генерал-прокурор Правительствующего Сената Павел Ягужинский. Именно он обратился к Екатерине с запиской, в которой изложил причины бедственного положения в стране и способы его преодоления. Среди основных причин экономического кризиса – неурожая и дурной налоговой системы – Ягужинский назвал мздоимство и казнокрадство чиновников областных администраций. Помятуя о приверженности царицы духу своего великого мужа, генерал-прокурор предложил обратиться к указу Петра I о направлении в губернии сенаторов-ревизоров для выявления злоупотреблений, «чтоб могло учиниться воровству пресечение и сбору как подушным, так и прочим порядочное течение». Ревизор имел право карать пойманных за руку злоумышленников вплоть до смертной казни.

Александр Данилович Меншиков

Ягужинский упомянул, что с налогов, взимаемых с населения, в казну попадает всего 30 процентов, а все остальное разворовывается. Расходы, писал Ягужинский, следует жестко контролировать, в том числе и в центральных учреждениях, для чего предлагалось восстановить ликвидированную ранее Ревизионную комиссию.

В заключение генерал-прокурор вспомнил слова Петра Великого, призывавшего «разсуждать, каким образом вышепоказанные опасности и внутренние настроения успокоить и до государственного разорения не допустить».

Он, видимо, позабыл, что добродушная Екатерина не умела читать, и записка его без задержки полетела в меншиковский Верховный тайный совет, в Правительствующий Сенат, где служил Ягужинский, в Военную коллегию и к генералу Миниху. И если Сенат, Военная коллегия и Миних хоть что-то написали в ответ (в большинстве своем весьма бестолковое), то Тайный совет равнодушно проигнорировал наказ императрицы отреагировать на послание Ягужинского. Увы, никаких последствий записка генерал-прокурора так и не получила.

И лишь через год, когда кризис в экономике сделался очевидным для всех, Верховный тайный совет разродился подписанной Меншиковым, Остерманом и другими «Докладной запиской о государственных нуждах», суть которой сводилась к необходимости сокращения расходов «по всем фронтам». Какие-то последствия это имело. Была даже создана так называемая «Комиссия Голицына», призванная навести порядок в налогообложении крестьян. Однако начать работу в полной мере не удалось. Через полгода в возрасте 43 лет Екатерина скончалась, судя по всему, от воспаления легких или от какой другой напасти. И в чехарде вокруг трона потерялись и все записки, и Комиссия Голицина, и Кабинет Ее Императорского Величества, и всякое желание служить государству, а не своим немедленным интересам.

Еще одно, на что обратили внимание злые языки. С подачи, скорее всего, Меншикова, поднаторевшего в подобных делах, Екатерина I разместила государственные деньги в амстердамском банке, положив таким образом начало дожившей до наших дней практике перевода госсредств на счета западных банков, где ими управляют совсем другие люди. Управляют, а если им надо, то и блокируют, когда вздумают. Чья-то выгода здесь определенно имеется…

Одна из самых трагических фигур в мировой истории – Петр II, несчастный ребенок, безжалостно растоптанный толпой грызущихся за трон сановников. Последний представитель Романовых по мужской линии, он был нужен им исключительно как орудие в этой борьбе. Никого не заботили его образование, его здоровье, его чувства. Внук Петра Великого воспринимался всеми как пропуск в высшую власть. А то, что мальчик прожил всего четырнадцать лет и что каждый год его маленькой жизни им манипулировали с удивительным бессердечием, никого особенно не взволновало и считалось вынужденной целесообразностью.

Нет, юный император, конечно же, не проявлял интереса к государственным делам и самолично не управлял огромной страной. За него это делали придворные клики – то Меншикова, то Долгорукова, то Голицына. И три года его правления не были отмечены широкими преобразованиями. Напротив, во внутренней политике наблюдался вялый откат от петровских реформ, во внешней – царила зыбкая неопределенность, зависящая от того, кто сможет с наибольшей для себя выгодой повлиять на коронованного ребенка. Единственный раз, при восшествии на престол 21 июня 1727 г., он явился в Верховный тайный совет, чтобы провозгласить: «После как Бог изволил меня в малолетстве всея России императором учинить, наивящшее мое старание будет, чтоб исполнить должность доброго императора, то есть чтоб народ, мне подданный, с богобоязненностию и правосудием управлять, чтоб бедных защищать, обиженным вспомогать, убогих и неправедно отягощенных от себя не отогнать, но веселым лицом жалобы их выслушать и по похваленному императора Веспасиана примеру никого от себя печального не отпускать». Больше его там не видели.

Пётр был единственным сыном Алексея Романова, старшего сына Петра I, и его венчанной супруги, немецкой принцессы Шарлотты-Софии Бланкенбургской. Мать умерла через десять дней после рождения мальчика; через три года, в 1718 г., и отец, обвиненный в заговоре против императора, отдал Богу душу в Петропавловской крепости, то ли не выдержав пыток, то ли тайно убитый в тюремной камере.

Надо сказать, что только смерть Петра I спасла светлейшего герцога Ижорского, безродного Александра Меншикова от расправы разгневанного царя за невиданное до сей поры казнокрадство. Достаточно упомянуть, что именно Меншиков первым в России освоил метод вывода наворованных средств в зарубежные банки, недосягаемые для российского правосудия. Меншиков добился провозглашения Екатерины, супруги Петра и своей бывшей любовницы, новой императрицей. Кстати, правительство Екатерины I немедленно вернуло прежнюю систему обеспечения чиновничества, а именно работу служащих в городах без жалованья с позволением «брать акциденцию от дел»; иными словами, обратно утвердилось «кормление от дел».

Видя, что больная императрица долго не протянет, и желая избежать перехода престола к дочерям Екатерины, Меншиков поддержал кандидатуру на трон десятилетнего царевича Петра, который до этого момента не привлекал внимания сановников и рос себе так, как ему хотелось, лениво изучая кое-какие науки, но по большей части веселясь и играя. И после, по словам саксонского резидента Лефорта, будущему императору внушалась мысль, «что знатные вельможи не нуждаются ни в образовании, ни в надзоре, ни в людях, которые могли бы его останавливать, но видно, что он предается страстям».

Царевич Пётр Алексеевич и царевна Наталья Алексеевна

Получив статус регента и чин генералиссимуса, Меншиков задумал подняться еще выше, обручив свою дочь Марию с юным императором. Эта «конструкция» вызвала горячую озабоченность со стороны оппозиции Светлейшему – князей Долгоруких, Голицыных, графа Гавриила Головкина, наставника Петра графа Остермана, который фактически ведал всей внешней политикой государства. Мальчик оказался «под опекой» противоборствующих групп царедворцев, испытывавших на нем весь арсенал интриг и подковерной борьбы.

Самое ужасное, что безвольного и малообразованного мальчика усиленно спаивали. Единственным настоящим другом для него была сестра Наталья, девушка хоть и не блиставшая красотой, но добрая, внимательная, кроткая и, что немаловажно, в отличие от брата хорошо образованная: она владела немецким и французским языками, много читала, была общительна и обаятельна. Петр любил сестру, тянулся к ней, видел в ней родную душу.

Сгубила Меншикова, как это часто случается с закоренелыми ворами, жадность. Как-то Петр отправил сестре в подарок девять тысяч червонцев, в свою очередь подаренные ему петербургскими каменщиками. Прознав об этом, Меншиков перехватил посыльного и отобрал у него всю сумму, объяснив свой поступок неспособностью юного императора рачительно обращаться с деньгами. «Я доложу ему, как выгодно разместить эти средства», – заявил зарвавшийся регент. Опытный сановник слишком поздно понял, что перегнул палку, ранив чувства всегда равнодушного к финансовым вопросам подростка. Ни объяснения, что денег недостает казне, ни обещание вернуть всю сумму с прибавкой миллиона рублей «из своих» не умерили гнев Петра. «Я тебя научу помнить, что я император, и что ты должен мне повиноваться!» – воскликнул он.

Но Меншиков, перенесший тяжелую болезнь, похоже совсем потерял нюх, и еще дважды вмешивался в отношения брата и сестры, когда дело касалось денег и имущества. Жители Ярославля преподнесли Петру серебряный кубок, который тот немедленно отправил в дар сестре. Узнав о том, Меншиков трижды посылал к ней слугу с просьбой отдать кубок, и трижды он получал отказ. В итоге великая княжна заявила, что отныне ноги ее не будет в доме Светлейшего. Или другой случай, когда император опять же передарил сестре несколько концов парчи, презент от купечества. Свояченица Меншикова отобрала парчу у Натальи, что вызвало бешеный гнев Петра, о чем писано у Маньяна: император разгневался «до того сильно, что пошел в ту же минуту к князю Меншикову и заговорил с ним, скрестивши руки с сжатыми кулаками, так грозно, что князь был совсем смущен и расстроен».

Петр II и Елизавета Петровна на охоте. Художник А. Бенуа

Тогда же на стол Петру легли секретные протоколы допросов его отца, приговоренного к смертной казни царевича Алексея Петровича, подписанные членами Тайного суда Меншиковым, Толстым и Ягужинским. Судьба Меншикова была решена. Помолвка с его дочерью расторгнута. Светлейшего князя небезосновательно обвинили в казнокрадстве, лишили всех чинов и орденов, а также несметных богатств, которыми он сумел разжиться при Петре I, и сослали с семьей в Березов Тобольского края.

Великий крах великого казнокрада!

Взгляните на картину Сурикова «Меншиков в Березове». Этот забившийся в тесную мужицкую избу со своими дочерьми человек владел более чем 100 деревнями, 90 тысячами крепостных крестьян, несколькими миллионами рублей наличными, 105 пудами золота. Помимо того, деньги Меншикова, вытащенные им из царской казны, лежали в зарубежных банках – в Гамбурге и Амстердаме. Он основательно подготовился к лучшей жизни.

22 ноября 1728 г. от скоротечной чахотки внезапно скончалась сестра Наталья Алексеевна. Это стало ужасным ударом для Петра. Он потерял сон, плакал дни напролет, не находил себе места и съехал из Слободского дворца, который занимал в Москве вместе с сестрой.

Место Меншикова немедленно заняли князья Долгорукие и Голицыны, оттеснив Остермана, и уже 30 ноября 1729 г. было объявлено об обручении Петра II с сестрой Ивана Долгорукого – княгиней Екатериной.

Перехватив власть, родственники невесты, засучив рукава, занялись подгонкой государственного управления под свои цели, а именно расчисткой двора перед воцарением Долгоруких. При этом они всячески поощряли увлечение императора охотой, кулачными боями, медвежьей травлей и пирами, где неиссякающее вино все сильнее разрушало организм юного царя.

Между тем государство медленно опускалось в разруху. Об этом красноречиво свидетельствовали иностранцы. Испанский посол де Лириа в 1728 г. доносил королю: «Что касается здешнего управления, все идет дурно, царь не занимается делами, да и не думает заниматься; денег никому не платят и, Бог знает, до чего дойдут финансы его царского величества, каждый ворует сколько может». Ему вторит австрийский дипломат Гогенгольц в 1729 г.: «Нет никакого единства в управлении делами, отсюда выходит неурядица. Никто не доверяет другому, не желает взять на себя ответственность. Благодаря этому все в застое». Всё, к чему Петр Великий приложил руку, было брошено. Столицу вернули в Москву, губернаторы вновь получили неограниченную власть в своих вотчинах, упразднили главный орган политического сыска, созданный Петром I, – Преображенский приказ.

Меншиков в Березове. Художник Василий Суриков

Слабость и беспомощность центральной власти вели к полному произволу и безнаказанности на местах. Единственным за все время царствования Петра II фактом возмездия за казнокрадство было привлечение к ответу адмирала Змаевича. Отвечая за галерные верфь и гавань, сей чиновник рассматривал казенное добро как свою собственность: крал он строительный материал, по подметным спискам выписывал жалованье на «мертвые души», использовал подведомственных ему служилых для своего хозяйства. Суд приговорил адмирала и его подельника майора Пасынкова к смертной казни, однако Петр помиловал Змаевича, понизил чином на ранг и в звании вице-адмирала отправил в Астрахань командовать тамошним портом.

Успели еще принять «Наказ губернаторам и воеводам и их товарищам», в котором сказано было: «Губернаторам и воеводам с товарищи как городским жителям, так и уездным людям обид и налог отнюдь не чинить, и никакими нападками и утеснениями не иметь; а ежели в том по челобитью изобличены будут, то за то штрафованы будут по прежним состоявшимся о том указам». Правда, о контроле за исполнением сего «Наказа» ничего не сказали. Тем и ограничились.

Понятно, что для коррупции нет лучшего времени, чем безвременье и слабосильный государь у кормила. Но и здесь Долгоруким, как и Меншикову, изменила Фортуна. В праздник Крещения Господня 6 (17) января 1730 г., принимая парад, посвящённый водоосвящению на Москве-реке, Петр II простудился и слег с сильным жаром. Перед смертью он вдруг очнулся и горячечно прошептал: «Закладывайте лошадей. Еду к сестрице Наталье». Долгоруким не достался престол.

В стране процветали безвластие и повсеместное лихоимство. Ждали спасителя…

Мы говорим «Анна Иоанновна», а понимаем – Бирон, герцог Курляндский. Фаворит императрицы самолично распоряжался десятью процентами всех доходов российской казны за год, составлявшими один миллион рублей. И сегодня в латвийской Рундале можно посетить роскошный дворец Бирона, возведенный за пять лет по проекту архитектора императорского двора Растрелли, – величественный символ благодатных плодов злоупотребления высшей государственной властью, ставший для современных коррупционеров не уроком, а скорее желанной «морковкой» в гонке за личной наживой.

Конечно, императрица понимала, какое наследство ей досталось. Все областное управление в стране сосредоточилось в руках воевод, которых сами петербуржские правители называли волками. Отсюда и первый Указ дочери слабосильного брата и соправителя Петра I Анны Иоанновны, точно списанный с аналогичных указов предшественников, в котором говорилось: «Известно учинилось, что многие воеводы как посадским, так и уездным людям чинят великие обиды и разорения и другие непорядочные поступки и берут взятки, о чем уже и челобитные многие в правит. Сенат на них поданы, а на иных и бить челом опасаются, для того что те воеводы многие годы живут беспеременно; того ради великая государыня императрица указала во всех городах воеводам быть с переменою на два года и по перемене приезжать им с росписными и счетными списками приходу и расходу ведомства их и с ведомостьми о доимках, как денежных, так рекрутских, в Сенат. И буде который исправен и после смены в год челобитчиков на него не будет, таких определять в воеводы же по рассмотрению».

Сенату же, в свою очередь, были возвращены права контроля и надзора, что привело к возбуждению многочисленных следственных дел. В результате многие мздоимцы и казнокрады оказались на каторге, а иные и вовсе поплатились головой. Так, иркутский вице-губернатор Жолобов по велению императрицы был приговорен к смертной казни за то, что «брал взятки золотом, серебром и ясаком (пушниной) с инородцев, помогал преступникам за деньги избежать наказания, ложно доносил на неугодных ему лиц». Также и воевода Симбирска Ходырев был обличен по доносу секретаря Симбирской провинциальной канцелярии Р. Монахтина в незаконных сборах, хищениях, взяточничестве при рекрутском наборе.

Впрочем, все это не помешало в полную силу распуститься государственному лихоимству, которого «царица престрашного зраку», как прозвали Анну за глаза, не замечала либо осознанно, «делегировав» все мутные дела своим фаворитам, либо искренне, ибо не блистала не только красотой, но и умом.

Кабинет-министр, ведавший иностранными делами, князь Черкасский чуть ли не открыто лоббировал интересы воевод, губернаторов и иных чиновников при дворе за известную всем неприлично высокую мзду. Известен факт, когда знаменитый русский историк Василий Татищев, будучи чиновником в Астрахани и вляпавшись в коррупционные делишки, откупился от наказания взяткой в 30 тысяч рублей, посланной лично князю Черкасскому. К концу своей карьеры сиятельный князь сделался одним из самых богатых чиновников России, располагая обширными поместьями с 70 тысячами крепостных. Понятно, что никто даже не смел задаваться вопросом – откуда? Всем и так всё было ясно.

Анна Иоанновна разрывает Кондиции

Или фельдмаршал Миних, который, распоряжаясь средствами, выделявшимися на ведение войн, всякий раз прибавлял к своему состоянию до 90 тысяч рублей, что равнялось почти 1 % ежегодных поступлений в государственную казну. Когда после смерти императрицы Миних решил наконец отправиться на покой, в его собственности оказались многочисленные имения, деревни, поля, леса и небывало высокая пенсия в 15 тысяч рублей. Сказать, что императрица ничего об этом не знала, язык не повернется. Но любимчики есть любимчики, им можно всё.

Однако никто не мог сравниться в таланте запускать руку в государственную казну с Эрнстом Иоганном Бироном, которого Анна привезла с собой из Курляндии. Бирон презирал и Россию, и русских, считая их людьми «низкого звания», что не мешало ему обирать и эту страну, и этих «низких» людей до нитки. Взятки брал не только деньгами, но и, по принципу гоголевского судьи Тяпкина-Ляпкина, лошадьми для своей обожаемой конюшни в 379 голов.

Не менее экзотическим способом обогащения для Бирона стала карточная игра. Богатых людей приглашали в дворец герцога, чтобы «расписать пульку», при этом ставки были небывало высоки. Отказать могущественному фавориту императрицы никто не смел, и во дворец тянулись, как на заклание, ибо все знали – проигрывать Бирон терпеть не мог. Дабы не попасть в опалу, несчастные теряли крупные суммы, понимая, что таким способом они, возможно, выгадывают себе какие-то преференции.

Возможности Бирона пользоваться богатствами страны в своих интересах были столь огромны, что даже пол в одной из комнат своего дворца он, что называется, «скуки ради», выложил поставленными на ребро серебряными рублями. К концу царствования Анны Иоанновны он не знал уже, чего хотеть. Помимо вышеупомянутого Рундальского дворца Бирон обзавелся еще одним, работы того же Растрелли, огромным дворцом в Митаве (ныне – Елгава). При этом предусмотрительный герцог старался размещать свои богатства подальше от российских границ. Вклады предпочитал делать в германских банках, взяв за образец манипуляции с зарубежными счетами Светлейшего князя Меншикова.

Мало того, сей государственный деятель не брезговал мздоимством не только с российских подданных, но и с иностранцев. Например, за то, что помешал установлению русско-французского союза и позволил англичанам осуществлять транзитную беспошлинную торговлю с Востоком через территорию России (что нанесло значительный экономический ущерб нашей стране), он лично получил 200 талеров. Бог знает, за какую «тихую» мзду, он отправлял русские войска на помощь иностранным государствам, официально не требуя от них ни платы, ни политических уступок.

Бирон и Анна Иоанновна. Фрагмент картины художника В.И. Якоби «Шуты при дворе императрицы Анны Иоанновны»

Даже благие дела Бирон умудрялся делать с непременной выгодой для своего кармана. Так, в результате остроумного трюка вернув в российскую казну 8 млн рублей, вложенных другим великим казнокрадом Меншиковым в зарубежные банки, Бирон отсчитал себе из них 1 млн в качестве вознаграждения.

А всё от маниакальной привязанности императрицы к курляндскому выскочке. В Замечаниях на «Записки о России генерала Манштейна» безымянный автор пишет: «Невозможно более участия принимать в радости и скорби друга, сколько императрица принимала в Бироне. На лице ее можно было видеть, в каком расположении духа находится наперсник. Являлся ли герцог с пасмурным видом – мгновенно и чело государыни покрывалось печалью; когда первый казался довольным, веселье блистало во взоре; не угодивший же любимцу тотчас примечал явное неудовольствие монархини».

В.О. Ключевский ненавидел «бироновщину». Он возмущался: «Бирон и Миних великую силу забрали, и все от них пропали, овладели всем у нас иноземцы; тирански собирая с бедных подданных слезные и кровавые подати, употребляют их на объедение и пьянство; русских крестьян считали хуже собак; пропащее наше государство! Хлеб не родится, потому что женский пол царством владеет; какое ныне житье за бабой?».

И дальше: «Недаром двор при Анне обходился в пять-шесть раз дороже, чем при Петре I, хотя государственные доходы не возрастали, а скорее убавлялись… При неслыханной роскоши двора, в казне, – писали послы, – нет ни гроша, а потому никому ничего не платят». Наблюдая за повседневностью императорского двора, генерал Манштейн остроумно заметил, что сюда подошло бы замечание, сделанное одним саксонцем польскому королю Августу II: следовало бы расширить городские ворота для впуска дворян, напяливших на себя целые деревни.

При том имения и иные совершенно безумные богатства опальных вельмож – Долгоруких, Меншикова – почему-то отходили не опустевшей казне, как было положено, а растаскивались приближенными ко двору сановниками при полном безразличии императрицы.

И все же, правды ради, уточним, что не все были таковы, попадались и честные царедворцы. Упомянем в качестве примера графа Остермана, обрусевшего немца, «оперившегося» еще в «гнезде Петровом», фактически руководившего внешней и внутренней политикой кабинета Анны Иоанновны. При всей своей прожженности, хитрости, изворотливости, склонности к умелому интриганству умный граф выделялся среди прочих тем, что мзды не брал и не требовал ни при каких обстоятельствах, был до щепетильности аккуратен, когда дело касалось государственных денег. Он никогда не пытался получить имущество тех, кого по суду его лишили, что допускалось по закону. А когда Петр II хотел отдать ему 6 тысяч душ попавшего в немилость графа Толстого, Остерман вежливо отказался принять сию милость, обосновав свое решение тем, что ничем ее не заслужил.

Двор Анны Иоанновны. Художник Д.Н. Кардовский

Во многом именно благодаря Андрею Ивановичу Остерману страна как-то все-таки держалась на плаву: принимались меры к развитию торговли и промышленности, уделялось внимание образованию, финансовому сектору, судебному реформированию. Возможно, что не столько благодаря Остерману, сколько вопреки Бирону. Процитируем историка екатерининских времен князя М.М. Щербатова: «Хотя трепетал весь двор, хотя не было единого вельможи, который бы от злобы Бирона не ждал себе несчастия, но народ был порядочно управляем. Не был отягщен налогами, законы издавались ясны, а исполнялись в точности».

Кто-то говорит, что это было десятилетие стагнации. И лишь там, где «око государево» затуманивалось, неожиданно возникали прорывы. «Забыв» обложить налогом промышленность, получили рост экономики, например 34 % – в металлургии. Уральские заводы выплавляли в начале царствования 252,8 тысячи пудов чугуна и железа, а в конце – 425,7 тысячи. При Петре Россия производила на 70 % меньше чугуна, чем Англия, а к концу правления Анны Иоанновны у нас было 25 тыс. тонн, а у англичан – 17,3.

Кто-то утверждает, что при Анне Иоанновне государство стало сильнее и здоровее, упирая на то, что при ней возродился флот, пришедший в упадок со смертью Петра I: было заложено 24 линейных корабля, из которых 19 успели достроить при жизни императрицы; была сформулирована первая военно-морская доктрина; по итогу ее царствования якобы остался не дефицит, а солидный профицит в 2 млн рублей – громадная сумма по тем временам.

Как посмотреть! Тот же автор в своих Замечаниях на «Записки» Манштейна отмечает: «…царствование императрицы Анны Иоанновны представляет разительное смешение добра и зла народного. С одной стороны, удивляемся громким победам воинства благоустроенного, твердой системе правительства, полезным преобразованиям, учреждениям, заводимым для блага государства… С другой стороны – с трепетом поражаемся народным бедствиям. Непрерывные брани, алчное и ничем не обузданное лихоимство Бироново, неурожаи хлебные в большей части России привели народ в крайнюю нищету».

Но с уверенность можно утверждать, что императрица Анна Иоанновна не только не последовала линии своего дяди Петра I на искоренение казнокрадства и взяточничества, но и заложила основы абсолютного зла, которое расцвело пышным цветом при Екатерине Великой, – фаворитизма, удивительным образом модернизировавшегося в XXI в. И если говорить об истоках коррупции, то фаворитизм будет в лидерах.

Кто-то из крупных государственных деятелей сказал: «У большого политика не должно быть друзей на службе. Только партнеры». Сотворивший сингапурское чудо премьер-министр Ли Куан Ю весьма своеобразно заострил эту истину: «Чтобы побороть коррупцию, начните с того, что посадите трех своих друзей».

Это трудно. А без этого порой – никуда.

Императрица Елизавета Петровна в Царском Селе. Художник Евгений Лансере

С именем Остермана связана еще одна весьма неприглядная история, характеризующая елизаветинский двор. Скопив за 42 года беспорочной службы некоторый капитал, граф разместил его в голландском банке с условием выдачи либо себе, либо сыну лично. «Партия, – писал секретарь саксонского посольства в России Пецольт, – возведшая на престол Елизавету, узнав об этой предосторожности, решилась, вместо того чтобы сослать молодого Остермана в Сибирь вместе с отцом, выказать притворную умеренность и выхлопотала ныне здравствующему графу Остерману паспорт, необходимый для поездки в Голландию по его делам, но вместе с тем послано было русскому министру, находившемуся при Генеральных штатах, приказание – уловить минуту, когда он получит свои деньги, и, арестовав его под каким-нибудь благовидным предлогом, выслать в Россию с его деньгами. Возмущенный таким предательством русский посланник, вместо того чтобы исполнить приказание, посоветовал Остерману бежать далее, не требуя своих капиталов».

Узнав об этом, Елизавета не стала ни наказывать излишне ретивых вельмож, ни пытаться все-таки отнять деньги у опального министра, оставив его в покое.

Чиновный люд уловил важный сигнал сверху – дочка Петра не унаследовала крутость отцовской длани – и позволил себе расслабиться. Взяточничество в Российской империи распустилось пышным цветом. Абсолютной нормой на всех этажах общества считалась «благодарность» чиновнику за оказанные услуги, причем она, по старому обычаю, делилась на «почесть» – подношение в начале дела – и «поминки» – вознаграждение за благополучный исход.

Особенно тяжела была всеобщая коррупция в административных учреждениях для крепостных. С 1745 г. им была запрещена всякая торговая деятельность в городах и портах. Зато вдоль дорог им разрешалось торговать всем, что нужно для проезжающих. Что и говорить, при таком положении дел наделенный властью чиновник мог выжимать из них всё до последнего.

25 января 1755 г. указом императрицы Елизаветы Петровны основан Московский университет. Указ вышел в день св. Татьяны

Справедливости ради надо признать, что Елизавета старалась облегчить участь крепостных. Так, все крещеные крестьяне были взяты под защиту императрицы, и никто не имел права посягать на их жизнь. Нарушители сего установления рисковали потерять свои дворянские титулы, хотя на практике это случалось крайне редко. Но – случалось: вспомним Салтычиху, замучившую 38 крепостных, которую после серьезного разбирательства сослали-таки в монастырь.

Как и будущая императрица Екатерина II, Елизавета за балами и развлечениями не забывала о вверенной ей Богом и людьми России. Была отражена агрессия Швеции, в результате чего страна расширила свои владения на северо-западе. Успешно велась война, названная позже Семилетней. В 1749 г. императрица в устье реки Темерник учредила таможню, на основе которой возник город Ростов-на-Дону. Восстановила Сенат, Главный магистрат, Провиант- и Берг-коллегии. При ней заработали первые в стране банки. К концу правления Россия выплавляла два миллиона пудов чугуна – в полтора раза больше, чем Англия. Открылись Московский университет, Академия художеств, Императорский фарфоровый завод. Засияла звезда Михайлы Ломоносова.

Много внимания уделила императрица дворцовым котам: «Ея императорское величество именным своего императорскаго величества указом изволила указать: для находящихся в апартаментах ея императорскаго величества котов – говядину и баранину не отпускать, а отпускать дичь». Но это так, из разряда чудачеств.

Увы, как при будущей императрице Екатерине, да и при предшественнице Анне Иоанновне, Елизавета не устояла перед приверженностью фаворитизму – злу, с которого, как с рыбы, начинается гниение всего государственного тела. Когда кому-то можно больше (или всё) лишь на основании близости к императорской особе, борьба с продажностью власти на нижних уровнях становится бессмысленной и бесконечной.

Знала, знала Елизавета про слухи, которые ходят вокруг генерал-прокурора Никиты Трубецкого. Судачили о нем, как об отпетом мздоимце, шептались: «У него истинно золотая душа: кроме золота, ничего не любит». Да и образ жизни старого петровского сановника отличался неприкрытой роскошью. Но исполнителен был, батюшке угождал еще, судил и по совести, и по наказу. Мог и близкого человека не пощадить, как это случилось с Минихом, который во время Турецкой кампании 1735–1739 гг. командовал армией, а Трубецкой обеспечивал ее снабжение, да так, что во время осады Очакова солдаты попросту голодали. Миних тогда выгородил Трубецкого, а вот тот подвел своего покровителя под казнь, замененную ссылкой. Но махнула рукой Елизавета на слухи, оставила полезного генерал-прокурора в покое.

При этом высокопоставленные чиновники обязаны были при вступлении в должность приносить священную клятву, что будут честны, что никогда не соблазнятся взятками и не уступят приверженности личной симпатии. Понятное дело, что громкие слова не могли побороть стремление человека к обогащению любым доступным ему способом, особливо ежели тому способствовал служебный чин и высокое положение.

За двадцать лет своего царствования Елизавета издала 187 постановлений, в той или иной мере связанных с противодействием взяточникам и казнокрадам. Но лишь 27 августа 1760 г., за полтора года до своей смерти, она издала указ, категорически запрещавший государственным служащим брать взятки, в котором так объяснила его надобность: «Ненасытная жажда корысти дошла до того, что некоторые места, учреждаемые для правосудия, сделались торжищем, лихоимство и пристрастие – предводительством судей, а потворство и попущение – одобрением беззаконникам». С тем же успехом можно было выпустить указ, запрещающий солнцу садиться за горизонт.

Увы, всё было пустым звуком. В том числе из-за допущенной Елизаветой роковой ошибки: она отменила выплату жалованья чиновникам низшего уровня, тем самым вернув их к практике самостоятельного изыскания средств к существованию у тех, кто хоть в чем-то как-то от них зависел.

Трудно не согласиться с оценкой личности Елизаветы Петровны, данной ей В.О. Ключевским: «Елизавета была умная и добрая, но беспорядочная и своенравная русская барыня XVIII в., которую по русскому обычаю многие бранили при жизни и тоже по русскому обычаю все оплакали по смерти».

Она была хорошим человеком, милой женщиной. К сожалению, этого мало, чтобы управлять Россией.

Он ринулся в законотворческую работу с каким-то болезненным азартом, как будто предчувствовал, что времени у него осталось слишком мало – и для дела, и для жизни. Ему хотелось исправить сразу всё в этой чужой, непонятной, огромной стране, к которой он никогда не испытывал теплых чувств, и сделать ее образцовой в понимании европейца середины XVIII в., каковым он в первую очередь считал вооруженного мушкетом и сводом твердых установлений пруссака.

«Ограниченный самодур», «холуй Фридриха II», «ненавистник всего русского» – какими только уничижительными эпитетами ни «наградили» историки и мемуаристы внука Петра Великого, в котором не сохранилось ничего от грандиозного деда, кроме сокрушительной страсти к преобразованиям. «Несчастный Петр III», каким его видел проницательный Пушкин, получил Россию из рук Елизаветы, не стремясь к этому, и отрекся от нее, не сопротивляясь такому исходу.

Однако к обязанностям самодержца Петр III отнесся неожиданно ответственно, чего от него, любителя поиграть в игрушечных солдатиков и погонять голштинцев из потешного полка по дворцовому плацу, никто не ожидал. Судьба отвела ему всего 186 дней на российском престоле, но за это время он успел подписать 192 манифеста, указов, резолюций и т. п. (не считая представления к наградам), относящихся к самым разным аспектам внутренней и внешней политики.

В отличие от распространенного мнения о безумстве 33-летнего императора, все действия Петра имели свой смысл и свою логику. Даже восстановившее против него русское офицерство решение заключить мир с Пруссией, отказавшись от завоеваний Семилетней войны, объяснялось принципиальным несогласием с политическими инициативами безалаберной тетушки Елизаветы, которая втянула Россию в эту войну.

Петр Федорович всегда считал, «что императрицу обманывают в отношении к прусскому королю, что австрийцы нас подкупают, а французы обманывают… мы со временем будем каяться, что вошли в союз с Австрией и Францией». Стратегически союз с Пруссией усилил бы Россию, тем более что Фридрих стремился к этому союзу: «Изо всех соседей Пруссии, Российская империя заслуживает преимущественного внимания… Будущим правителям Пруссии также предлежит искать дружбы этих варваров». Так что ничего «ненормального» в линии Петра и здесь не было. Он так считал.

Не имея четкой политической программы действий, Петр III успел принять ряд законов, существенно изменивших внутреннюю жизнь России. Например, Манифест от 18 февраля, по которому все дворяне освобождались от обязательной 25-летней гражданской и военной службы: «Дворянам службу продолжать по своей воле, сколько и где пожелают, и когда военное время будет, то они все явиться должны на таком основании, как и в Лифляндии с дворянами поступается». Дворяне могли по своему усмотрению выходить в отставку, свободно выезжать за рубеж. При этом они обязывались иметь глубокое образование, дабы оправдывать свое звание. Иначе говоря, права дворян сильно расширялись при отсутствии обязанностей перед государством. Они становились в России господствующим классом.

Или другой Манифест от 21 февраля «Об уничтожении Тайной разыскной канцелярии», по которому все ее дела передавались на разрешение Сенату. Причиной тому было желание самодержца пресечь злоупотребления, царившие в этом репрессивном органе власти, ибо сия канцелярия, как было сказано в Манифесте, «злым, подлым и безделным людям подавала способ или ложными затеями протягивать в даль заслуженные ими казни и наказания, или же злостнейшими клеветами обносить своих начальников или неприятелей».

Также Петр издал Манифест о веротерпимости, освободив, в частности, старообрядцев от преследования. Раскольникам, бежавшим за границу, он разрешил вернуться в Россию, запретив преследовать их за раскол.

Конечно, все эти документы подготовлены были близкими к трону фамилиями Воронцовых, Шуваловых и пр., однако без резолюции Петра они бы остались бумагой.

Чем же не угодил этот император правящей верхушке страны? Немец? Наполовину, но, конечно, воспитанный как немец – Карл Петер Ульрих. Однако же на смену ему была выдвинута стопроцентная немка София Фредерика Августа Ангальт-Цербстская, известная всем как Екатерина II. Глуп был и необразован? Чепуха: «неотесанный» Петр неплохо разбирался в точных науках, в географии и фортификации, владел немецким, французским и латинским языками. Правда, практически не говорил по-русски, не считал это необходимым. И это, понятно, сильно раздражало. Вел себя развязно? Маловероятно, чтобы в годы абсолютизма это могло вызвать бурю негодования.

Пётр III посещает Иоанна Антоновича в его шлиссельбургской камере. Фрагмент картины художника Ф.Е. Бурова, 1885 год

А вот введенный Петром Федоровичем запрет на перевод государственных земель в частную собственность, а также провозглашение лесов национальным богатством России – вот это могло поспособствовать заговору высших сановников против него. Кроме того, он распорядился сделать суд Российской империи открытым. Все это опасно влияло на сложившийся уклад во взаимоотношениях власти и народа, таило в себе угрозу материальных утрат для приученных к «особым прескрибциям» чиновников. Все это было отменено сразу после отречения императора от престола.

Но главное – Петр III был потенциально опасен. Он не просто взялся за дело с немецкой обстоятельностью и присущей своему великому деду энергией. Он старался во все вникать самостоятельно, мог появиться на заседании Сената без предупреждения, лично вторгался в дела елизаветинских чиновников, от чего те совершенно отвыкли. Француз Жан-Луи Фавье, наблюдая жизнь российского двора, в 1761 г. писал: «Погруженные в роскошь и бездействие, придворные страшатся времени, когда ими будет управлять государь, одинаково суровый к самому себе и к другим». Казалось, такой государь явился…

Казалось… Елизавета разболтала служивое сословие безмерно. Петру ставят в вину, что он окружил себя иностранцами. Да, это, видимо, нехорошо. Но в правление тетушки многие высшие чиновники империи не просто «легки были на руку», но и попросту находились на содержании у послов иностранных держав. Тот же врач и царедворец Лесток получал «пенсион» от Франции в 15 тысяч ливров. А канцлер Российской империи Бестужев даже удостоился замечания Фридриха II: «Российский министр, которого подкупность доходила до того, что он продал бы свою повелительницу с аукциона, если б он мог найти на нее достаточно богатого покупателя». От русского правительства канцлер получал 7 тысяч рублей, а от британского – 12. А ведь брал ещё и от австрийцев.

Петр III ворвался в политическую жизнь Российской империи как самодержец, не имеющий опоры на местную элиту. Он был чужой. У него были установки к переменам. Он намерен был разобраться во всем самостоятельно. Идеальная позиция для расчистки коррупционных завалов. Буквально накануне переворота Петр обратил внимание на расходы ряда ведомств, а 23 мая именным указом распорядился представить ему ведомость о государственных расходах, «понеже необходимо ведать нам надлежит». Такое направление способно вызвать ураганы в подземных коридорах российской бюрократии. Этого хватит с лихвой, чтобы тихо вынести смертный приговор.

Глядя на все вышесказанное, несколько странными и, возможно, предвзятыми кажутся слова В.О. Ключевского: «…напутствуемый зловещими отзывами тетки (Елизаветы), этот человек наизнанку, у которого спутались понятия добра и зла, вступил на русский престол. Он и здесь сохранил всю узость и мелочность мыслей и интересов, в которых был воспитан и вырос. Ум его, голштински тесный, никак не мог расшириться в географическую меру нечаянно доставшейся ему беспредельной империи. Напротив, на русском престоле Петр стал еще более голштинцем, чем был дома». Да, он был нелеп. Легковесен. Инфантилен. Уже будучи женатым, не расставался с любимыми солдатиками, вызывая раздражение у супруги, своей троюродной сестры, будущей императрицы Екатерины II. Часто бывал несносен. Мог наорать. Топать ногами. Поступки его отличались импульсивностью, даже бездумностью. Презирал русский церковный чин. Новгородскому архиепископу Дмитрию Сеченову приказал «очистить русские церкви», а именно: священникам обрить бороды и облачиться в лютеранские одежды, а из церквей вынести все иконы, кроме Спасителя и Богородицы. К счастью, он быстро забыл о своей дикой затее, но популярности в русском обществе это ему, конечно же, не прибавило, скорее наоборот.

Форма русских войск при Петре III

Когда в Сенате Петр III объявил о манифесте, дарующем дворянскому сословию свободу от государственных обязательств, зал взорвался аплодисментами. В знак благодарности генерал-прокурор Глебов предложил Сенату воздвигнуть императору золотую статую. «Сенат может дать золоту лучшее назначение, а я своим царствованием надеюсь воздвигнуть более долговечный памятник в сердцах моих подданных», – отвечал Петр. Достойные слова ответственного лидера.

Одним словом, можно много чего перечислить (что там сплетни, что анекдоты, что правда – Бог весть), но мало что можно сказать о загадочной личности несчастного Петра Федоровича, которого в результате дворцового переворота сперва сместили, затем арестовали, потом заставили подписать отречение от престола, заключили в Ропшинском дворце и в конце концов спустя неделю там же и задушили.

Он ничего не успел. Почти все, что он сделал, было с восторгом аннулировано и предано забвению. «Случайный гость русского престола, он мелькнул падучей звездой на русском политическом небосклоне, оставив всех в недоумении, зачем он там появился», – удивлялся Василий Ключевский.

Но «недоумение» это, возможно, обусловлено было и тем почти что грозным перстом, коим Петр III позволил себе погрозить в сторону высших сановников империи: «Ужо вам!» Между веселой Елизаветой и доброй Екатериной такой жест можно сравнить с опрокинутым на голову ведром ледяной воды.

Нельзя сказать, что императрицу Екатерину Петровну не волновало цунами произвола, вымогательств и прочих должностных злоупотреблений, затопившее чиновное сословие к началу ее царствования. Всего лишь спустя три недели после восшествия на престол, 18 июля 1762 г., она выпустила «Манифест о лихоимстве», в котором, указав на множество злоупотреблений в государственном управлении и правосудии, объявила им войну: «…многие судящие освященное свое место, в котором они именем нашим должны показывать правосудие, в торжище превращают, вменяя себе вверенное от нас звание судии бескорыстного и нелицеприятного за пожалованный будто им доход в поправление дома своего, а не за службу, приносимую Богу, нам и отечеству, и мздоприимством богомерзким претворяют клевету в праведный донос, разорение государственных доходов в прибыль государственную, а иногда нищего делают богатым, а богатого нищим». Здесь же императрица заявила о многочисленных случаях, связанных с лихоимством: в государстве за все деловые операции приходится платить – при защите от клеветы, при судебном иске, при трудоустройстве на работу и т. д.

Но… выпустив сей манифест, матушка-императрица не озаботилась присовокуплением к нему списка мер, обеспечивающих пресечение со стороны государства мздоимства среди чиновников. Требовалась реформа. Однако ее-то Екатерина никогда не рассматривала в качестве наипервейшей меры в деле государственного управления. Отдавая себе отчет в том, какое это зло, императрица являла удивительную мягкость по отношению к сановным коррупционерам.

Главной особенностью екатерининского управления, по сути, стал фаворитизм, который процветал не только в альковах императрицы. Взять хотя бы генерал-прокурора Сената Глебова, всего-навсего отстраненного от должности в 1764 г. А между тем сей лихоимец прославился тем, что отбирал выданные местными властями винные откупа и перепродавал их с хорошей выгодой для собственного кошелька. Мало того, направленный им в Иркутск с отрядом казаков следователь Крылов не просто обложил данью местных купцов, но и, подобно конрадскому полковнику Куртцу, по сути, подменил собой царскую власть, арестовав вице-губернатора Иркутска Вульфа. Обо всем этом донесли императрице, но та всего лишь обозвала Глебова «плутом и мошенником» и распорядилась заменить его нетерпимым к лихоимству Вяземским.

Та же «участь» постигла и московского главнокомандующего Салтыкова, который, испугавшись эпидемии чумы, бросил город на произвол судьбы, чем обрек его на погромы и убийства со стороны толпы. Вердикт императрицы был своеобразно суров: «Мы ныне рассудили за благо вас из Москвы уволить и там поручить команду нашему генералу князю Михаилу Волконскому, о чем мы чрез сие даем вам знать, оставаясь, впрочем, к вам благожелательны (!)». В последней фразе всё сказано.

Или вот еще: в книге Михаила Пыляева «Старый Петербург» приводится пример «грозного» отношения Екатерины к лихомцам: «Государыня сутяжничество и взяточничество преследовала сильно. Раз, узнав, что владимирский наместник берет взятки, Екатерина послала ему в подарок кошелек длиною в аршин… Этот кошелек наместник развернул на глазах всех гостей за обеденным столом». Ужас просто!

Екатерина II у Ломоносова. Картина Ивана Федорова

Надо ли вспоминать, что за подобные «шалости» Иван Грозный сажал на кол, а Петр Первый рубил руки на площади. Понятно, что для владимирского наместника такое послание от самой императрицы смотрелось не как упрек, а как ценный дар, которым впоследствии он непомерно гордился.

Что уж говорить о «близких друзьях» любвеобильной царицы. Для них открывалось полное раздолье. Тому же князю Потемкину, уличенному в том, что через голову Сената он распорядился винными откупами «невыгодным для казны образом», достаточно было заверить, что казенные деньги он временно позаимствовал, – и сразу всё было забыто. Как и то, что племянница Григория Потемкина, ведущая праздный образ жизни, обходилась казне в 100 тыс. рублей ежегодно. Фаворитизм – карман казнокрада.

Впрочем, кое в чем Екатерина все-таки преуспела. В частности, она впервые применила такое средство борьбы со взяточниками, как оглашение имен проворовавшихся «во всем государстве». Другой мерой борьбы с мздоимством стал отказ от системы, когда государевы слуги на местах трудились без жалованья, существуя исключительно с «кормления от дел». Екатерина II издала указ о возврате введенных Петром выплат фиксированных сумм находящимся на государственной службе чиновникам и запрет им принимать любые виды «благодарности». Жалованье выплачивалось вовремя и было много выше бывшего при Петре. В 1763 г. годовой средний оклад служащего составлял 30 рублей в уездных, 60 рублей в губернских и 100–150 рублей в центральных и высших учреждениях, при том что пуд зерна стоил 10–15 копеек.

В Указе о возвращении жалованья Екатерина, обосновывая свое решение, писала: «Сердце Наше содрогнулось, когда Мы услышали… что какой-то регистратор Яков Ренберг, приводя ныне к присяге Нам в верности бедных людей, брал и за это с каждого себе деньги, кто присягал. Этого Ренберга Мы и повелели сослать на вечное житие в Сибирь на каторгу и поступили так только из милосердия, поскольку он за такое ужасное… преступление по справедливости должен быть лишен жизни».

В указе 1766 г. «О распубликовании во всем государстве об учиненных наказаниях за взятки и мздоимство» говорилось, что они «развращают правосудие и утесняют бедствующих»; указывалось о примененных наказаниях за эти преступления и о действиях по упорядочению судопроизводства.

Однако, как показало время, все эти меры не дали ожидаемого результата. Матушке-императрице важнее было завоевать любовь своего окружения, чем рубить лезущие к казне и чужому кошельку руки взяточников. Оттого и стремились все приблизиться к царице, что отлично понимали – личная преданность гарантирует от законного возмездия за «корыстные грешки».

Екатерина и Потемкин

Современники в один голос восторгаются удивительной проницательностью и знанием человеческой натуры, коими обладала Екатерина Алексеевна, ее добротой, граничащей со снисходительностью. Оттого-то окружали ее люди яркие, талантливые, энергичные. Была прекрасной собеседницей, тонкой ценительницей искусств, не лишена писательского дара. Отмечают ее тактичность, уравновешенность, терпимость. За все время ее пребывания на троне практически не было скандальных отставок, почти никто из ее окружения не подвергся ссылке, опале, отправке в казематы, казни, как будто вокруг трона вращались личности, как на подбор исключительно честные, светлые, не замешанные ни в каких темных историях, а уж тем более в злоупотреблении своим высоким статусом. Вероятно, само их положение являлось для матушки-императрицы индульгенцией от любых проступков. В.О. Ключевский пишет: «Ее недостаток был в том, что наемное усердие клакеров она нередко принимала за выражение чувств увлеченной и благодарной публики».

Неоправданная мягкость в отношении должностных преступлений близких к трону сановников позволила Пушкину назвать Екатерину «Тартюфом в юбке и короне». Именно она первая высказала довольно популярное сегодня в России мнение, что лучше оставить вора на его месте, чем менять на другого, который еще не наворовался; что не стоит трогать нечистых на руку чиновников, дабы они не разбежались кто куда и не оголили «аппарат управления государством».

Оттого-то кажутся чем-то отвлеченным слова императрицы, сказанные ею в сердцах: «К чрезмерному нашему сожалению, открылось, что и теперь нашлись такие, которые мздоимствовали к утеснению многих и в повреждение нашего интереса, а что паче всего, будучи сами начальствующие и обязанные собой представлять образец хранения законов подчиненным своим, те самые преступники учинилися и в то же зло завели». Ибо именно при Екатерине II взяткодатель, например, стал считаться потерпевшим, и если он доносил на берущего, то получал возмещение взятки в двойном или тройном размере. Подобные «меры» принижали любые усилия по искоренению коррупции в русском обществе.

Незадолго до смерти императрицы, в феврале 1796 г., будущий президент Коллегии иностранных дел Федор Ростопчин писал: «Никогда преступления не бывали так часты, как теперь. Их безнаказанность и дерзость достигли крайних пределов. Три дня назад некто Ковалинский, бывший секретарем военной комиссии и прогнанный императрицей за хищения и подкуп, назначен теперь губернатором в Рязани, потому что у него есть брат, такой же негодяй, как и он, который дружен с Грибовским, начальником канцелярии Платона Зубова. Один Рибас крадет в год до 500 000 рублей». И так – повсеместно.

За показной борьбой со взяточничеством и казнокрадством у Екатерины II проявлялось твердое стремление скрыть и защитить взяточничество, в результате чего, по сравнению с предыдущими периодами российской истории, при ней злоупотребления принимают еще более разгульный и безудержный характер, писал журнал «Новая жизнь».

Казнь Пугачева. Гравюра с картины А.И. Шарлеманя

Это не значит, что императрица потворствовала мздоимству, нет, конечно. Ее это определенно расстраивало. В письме своей давней подруге Иоганне Доротее Бьельке она сетует: «…меня обворовывают точно так же, как и других». И тут же утешается: «Но это хороший знак и показывает, что есть что воровать». В другом письме Бьельке Екатерина так формулирует свое кредо в отношении своего окружения: «Держусь правила, что злым надо делать как можно меньше зла; зачем следовать примеру злых? Зачем в отношении их становиться жестоким? Это значит нарушать обязанности к самому себе и к обществу».

Такая снисходительность во многом объяснялась тем, что тогда взятки брали все, в том числе известные государственные деятели, оставившие по себе добрую память в истории России. Например, адмирала Осипа Дерибаса, прославленного сподвижника Суворова, подсказавшего тому план штурма Измаила, обвиняли в том, что он крадет в год до полумиллиона рублей. Ловили за руку и Потемкина, и последнего фаворита императрицы Платона Зубова.

В 1770 г. митрополит Платон читал проповедь в Петропавловском соборе в присутствии императрицы. Помянув Чесменскую битву, он, сойдя с амвона, подошел к гробнице Петра, ударил по ней посохом и призвал царя восстать, чтобы взглянуть на славные достижения флота, на что генерал-адъютант Разумовский с усмешкой произнес: «Зачем он его кличет? Ежели Петр встанет, нам всем не сносить головы».

К сожалению, на столь высоком посту да к тому же в огромной России доброта бывает, как говорят в народе, хуже воровства, и последствия такой доброты могут приводить к большим несчастьям для всего Отечества. У главы государства только два пути: головы рубить или глаз отводить – иное всё от лукавого.

Однажды императрице задали вопрос касательно злоупотреблений приближенных сановников: «Разве ваше величество всеми этими людьми довольны?» На что последовал ответ: «Не совсем. Но я хвалю громко, а браню потихоньку».

Всем последующим правителям России Екатерина II наглядно показала: хочешь завоевать любовь правящей элиты – закрой глаза на ее коррупционные грехи, создай «касту неприкасаемых» и карай «стрелочников».

Если первой древнейшей профессией принято считать проституцию, то первым злом, с которым столкнулся человек, несомненно, был подкуп или, выражаясь современным языком, коррупция. Вспомните пресловутый запретный плод, коим змей-искуситель соблазнил Еву, благодаря чему Рай для наших прародителей был безвозвратно утерян. С тех самых пор борьба с этим злом сделалась едва ли не главным приоритетом в стремлении человечества к идеальному обществу.

Вот и недолгое правление самого оболганного императора России Павла Первого запечатлелось яростным противостоянием лихоимству, принявшему за годы правления его матери Екатерины II поистине циклопические размеры. Писатель Петр Андреевич Вяземский в своей «Старой записной книжке» в пометке, относящейся к 1790-м годам, пишет: «Карамзин говорил, что если бы отвечать одним словом на вопрос: что делается в России, то пришлось бы сказать: крадут».

Подавленный равнодушием матери, Павел не мог не видеть, что в высшем чиновном обществе России процветает взяточничество, что армия приходит в упадок, ослабляемая разгульным образом жизни офицерства и множащимися случаями дезертирства. Поэтому, взойдя на престол, он первым делом взялся за укрепление дисциплины в чиновном сословии, а заодно вышвырнул с государевой службы всех заподозренных в казнокрадстве фаворитов Екатерины. 20 тысяч чиновников и офицеров были лишены теплого места, а для нежно опекаемых императрицей дворян были вновь введены отмененные ею телесные наказания, так что теперь за корыстные промахи при исполнении своих служебных обязанностей их могли не только лишить дворянского титула и сослать куда подальше, но и выпороть батогами, розгами или кнутом: на сенатском докладе о присуждении к каторге провинившегося дворянина Рожнова Павел начертал: «Коль скоро снято дворянство, то уже и привилегиия до него не касается. По чему и впредь поступать. Его же (Рожнова), выведя на площадь, сослать в Сибирь». Помимо прочего Павел упразднил дворянские собрания, существенно уменьшив привилегии класса избранных.

Всем пришлось подстраиваться под неслыханно жесткий распорядок жизни свежеиспеченного императора, который ежедневно вставал в 5 часов утра и, помолившись, приступал к государственной работе, которая зачастую затягивалась до глубокого вечера. Те, кто опаздывал с докладом или нарушал дисциплину, кому 16 часов работы казались слишком тяжким бременем, незамедлительно увольнялись со службы, а иные и того круче – ссылались прямиком в Сибирь вместе со своим двором.

От своего великого прадеда Павел взял взрывной характер, а вот свирепости, присущей предку, увы или не увы, не перенял – за все его царствование ни один злоумышленник не был казнен публично, по его личному приказу. «Страна, в которой по меньшей мере две трети чиновников об одном только и думают, как ограбить казну, не иначе может быть управляема, как железным скипетром. Так управлял ею, без вреда для своей славы, Петр I, величайший знаток своего народа; сколько сохранилось анекдотов, из которых можно было бы заключить, что он был или изверг, или сумасшедший» – так объяснял реформы Павла и последующее его шельмование немецкий драматург Август фон Коцебу, агент на русской службе.

Коронация Павла I и Марии Фёдоровны. Художник М.Ф. Квадаль

Курносый, маленького роста, нескладный, Павел ухватил тем не менее российское чиновничество и офицерство в железный кулак, отчего ненависть к нему со стороны «екатерининских гуляк» воспылала с бешеной силой. Балы, праздное времяпрепровождение, прогулки в парках неожиданно остались в прекрасном прошлом, а настоящее свелось к ежедневной муштре, военным парадам и разносам за неподобающие служебные доклады. Мало того, Павел, по сути, открыл «прямую линию» с простым населением, установив возле дворца ящик, куда подданные могли бросать свои жалобы, и, что самое невероятное, он любил самолично читать и разбираться в них, призывать к ответу обидчиков и жестко наказывать, не считаясь с их положением и званиями.

Конечно, лишь в 42 года получив в свои руки абсолютную власть, Павел – то ли по неопытности в государственных делах, то ли по воле собственных нереализованных фантазий, копившихся у него в голове многие годы, – наштамповал множество нелепых постановлений. Например, запрет на бакенбарды и обязательство носить косичку; запрет на исполнение вальса как неприличного танца; запрет на круглые шляпы; запрет на употребление ряда слов, как то «гражданин», «совет», «клуб», «отечество», «врач», «отряд» и т. д., запрет на ввоз иностранных книг и нот: «Так как чрез вывезенные из-за границы разные книги наносится разврат веры, гражданских законов и благонравия, то отныне впредь до указа повелеваем запретить впуск из-за границы всякого рода книг на каком бы языке оные не были, в государство наше, равномерно и музыку». Было и многое другое, со стороны еще более нелепое. Оттого Наполеон насмешливо называл его Дон Кихотом.

Как бы там ни было, но воровать и брать взятки при Павле Петровиче стало ой как небезопасно. И хотя смертная казнь, вопреки поздним наветам, при нем не применялась, расправа с провинившимися была, как правило, короткой и фатально суровой. Если раньше можно было отделаться штрафом или, в худшем случае, отставкой, то теперь чуть что, – так либо публичная порка, либо Сибирь, либо то и другое вместе. «Я из вас потемкинский дух вышибу!» – орал император на оробевших вельмож, норовя швырнуть в них подвернувшимся под руку канделябром. И тут уже никакие прошлые заслуги не спасали. Павел не признавал того, что составляло важную часть политики матушки-императрицы, а именно фаворитизм и индульгенцию в виде сановного чина или дворянского звания. Карал без разбору всякого, если было за что, будь то загулявший офицер, проворовавшийся чиновник или солидный дворянин, уличенный в лихоимстве.

Парад при Павле I в Гатчине. Художник Отто Готлиб Шварц

«Солдат, генерал и полковник теперь все сравнялись… и в настоящее время не стоит гордиться своим чином», – писала княгиня Дашкова. В свою очередь известный писатель и чиновник Яков де Санглен в своих «Записках» замечает: «Отправляя, в первом гневе, в одной и той же кибитке генерала, купца, унтер-офицера и фельдъегеря, он научил нас и народ слишком рано, что различие сословий ничтожно… Он нам дан был или слишком рано или слишком поздно. Если бы он наследовал престол после Ивана Васильевича Грозного, мы благословляли бы его царствование». Да и без того было за что благословлять. Довольно вспомнить, что именно при нем была присоединена Аляска, которую спустя время столь бездарно, за какие-то 7,2 млн долларов, продал американцам Александр II, а также удовлетворена просьба царя Георгия XII о присоединении к Российской империи Грузии.

Любовь к порядку и дисциплине особенно жестко проявилась в ходе реформы армии, в коей Павел видел прообраз устройства государства Российского. Мало того что армия была сокращена на 105 тысяч солдат, что составило почти треть всех вооруженных сил (минус 70 тысяч пехоты и 25 тысяч кавалерии), но и выкинуты из нее так называемые «недоросли» – дворянские дети, с выгодой для себя числившиеся в ее рядах, но никогда в ней не служившие. Решил эту проблему Павел весьма остроумно: внезапно объявил общий смотр, и тех, которые не явились, приказал немедленно уволить. А еще снабдил солдат и офицеров теплыми вещами: куртками на заячьем меху, овчинными безрукавками, а главное – шинелями: до этого они мерзли в тонких плащах-епанчах; ввел в караулах валенки; построил войскам постоянные казармы.

Особым указом император ограничил работу крепостных крестьян на барщине тремя днями в неделю. Крестьянам тоже надо кормиться, пояснил он, а не только пахать на своего барина. Было утверждено положение, по которому крепостные стали приносить личную присягу императору: раньше за них это делал помещик – а также получили законный выходной, воскресенье. Кроме того при продаже был введен запрет разделять семьи крепостных. В 1797 г. казенные крестьяне получили право записываться в купечество и мещанство. А в 1798-м вышел указ о запрещении продажи крестьян, в том числе дворовых слуг, на аукционах, где людей продавали как скотину, разлучая близких и родных. Ненависть помещичьего сословия к императору не имела границ.

Понимая, скольким высокопоставленным дворянским кланам он прищемил хвосты, император во избежание дворцового переворота распорядился влить в личную гвардию значительное число преданных ему так называемых «гатчинцев» – размещенных в Гатчине войсковых подразделений, состоявших в непосредственном распоряжении великого князя Павла Петровича в бытность его наследником престола. Они-то его в итоге и предали.

Понятно, что традицию воровства и мздоимства никакой Павел с его идеализмом сломать не мог. Вольница «золотого века» Катеньки с его безнаказанностью, разгильдяйством и дворянскими привилегиями не успела выветриться из памяти правящего класса России. Примириться с ее утратой, сменив дворцы на казарму, никто не мог, не желал и не стремился. Так получилось, что Павел стал неугоден практически всем: от дворян до военных, от чиновников всех мастей до сановных вельмож. Отсюда и устоявшиеся в обществе мифы о павловской «тирании», о бессудном произволе, сумасшествии, самодурстве и произволе.

Неожиданное послание Павла I к Суворову. Художник П.И. Геллер

Его не любили, как, например, Н.М. Карамзин: «Что сделали якобинцы в отношении к республикам, то Павел сделал в отношении к самодержавию: заставил ненавидеть злоупотребления оного… Он начал господствовать всеобщим ужасом, не следуя никаким Уставам, кроме своей прихоти: считая нас не подданными, а рабами: казнил без вины, награждая без заслуг… Россияне смотрели на сего монарха, считая минуты и с нетерпением ожидая последствий». Его пытались понять: «Император Павел I был первый царь, в некоторых актах которого как будто проглянуло новое направление, новые идеи. Я не разделяю довольно обычного пренебрежения к значению этого кратковременного царствования. Напрасно считают его каким-то случайным эпизодом нашей истории, печальным капризом недоброжелательной к нам судьбы, не имеющим внутренней связи с предшествующим временем и ничего не давшим дальнейшему. Нет, это царствование органически связано как протест – с прошедшим, а как первый неудачный опыт новой политики, как назидательный урок для преемников – с будущим. Инстинкт порядка, дисциплины и равенства был руководящим побуждением деятельности этого императора, борьба с сословными привилегиями – его главной задачей» (В.О. Ключевский). Им восхищались: император Павел I «был равен Петру Великому по своим делам, если бы не умер так рано» (граф Ф.В. Ростопчин); «Характер, особенно политический, Павла I был благородный, рыцарский характер» (Л.Н. Толстой). А крестьяне звали его «народным царем».

Его не поняли и не приняли.

В конце концов чаша терпения у врагов государя переполнилась. В ночь на 12 марта 1801 г. император Павел I был убит группой офицеров-заговорщиков в собственной спальне, расположенной в свежеотстроенном в виде мальтийского креста Михайловском замке. Будучи смертельно ранен, Павел Петрович наотрез отказался отречься от императорского титула и только потрясенно спрашивал: «Что я сделал?». Воспрепятствовать заговорщикам пытался лишь один простой солдат, которого быстро обезоружили.

Мельницы вновь победили Дон Кихота.

Взойдя на престол на плечах убийц своего отца, слабохарактерный Александр I оказался в зависимости от тех, кто привел его на трон, и особым рвением в искоренении взяточничества и казнокрадства не отличался. Это и неудивительно – ведь за свою непримиримость к сему злу и поплатился жизнью неистовый Павел I. Тем не менее указами от 1809 и 1811 гг. Александр оставил в силе павловское законодательство в этой сфере, не нарушив установившуюся традицию – борьбу с коррупцией объявляли все правители России как до него, так и после.

Выступая в Сенате и Канцелярии обер-прокурора, Александр произнес немало гневных речей против мздоимцев в чиновном сословии. «Непостижимо, – восклицал он, – все грабят, почти не встречаешь честного человека. Это ужасно». Да и в суды то и дело попадали соответствующие дела, большинство из которых, увы, на поверку оказывались способом устранения конкурентов.

Александр боготворил бабушку Екатерину, при которой ситуация со взяточничеством приобрела гомерические размеры, и не слишком обременял себя борьбой с ее наследием в любой сфере. Так, со времени правления Северной Семирамиды зарплату чиновникам выдавали ассигнациями, которые по тем временам равнялись с монетами по своей покупательской способности. Однако к началу XIX в. бумажные деньги начали обесцениваться. К примеру, в 1806 г. столоначальник Пермского горного правления в год получал 600 рублей ассигнациями, что соответствовало 438 серебряным рублям, а к 1829 г. его оклад, выросший до 1200 рублей, был эквивалентен лишь 320 рублям серебром. Чиновник видел лишь один путь сохранения собственного благополучия – взятку, ибо прожить на жалованье становилось просто невозможно. Тот же директор Царскосельского лицея Малиновский возмущался, что «власти искушают честность, оставляя ее в бедности».

Взятка стала столь обыденным, столь естественным и общепринятым явлением, что никто не стеснялся рассказывать о том, как либо брали, либо давали «барашка в бумажке». В этом усматривалась даже какая-то лихость. Даже великий поэт Г.Р. Державин, как следует из мемуаров, свободно давал, а помощник губернского прокурора Добрынин брал, причем дважды, но «не из жадности, а от стыда, что… живет хуже всякого секретаря».

Это видели все и, как ни удивительно, относились в происходящему с большим пониманием и сочувствием. Даже иностранцы. «Отнимите у наших немецких должностных людей три части их оклада… не дав им никакого рода вознаграждения, и увидите, что они будут делать», – писал один из немецких чиновников, долго живший в Петербурге.

Даже служащие полиции «не могли жить по средствам вследствие мизерности получаемых ими окладов, что нередко приводило к реализации ими возможностей, имевшихся у полицейских для получения „небезгрешных доходов“». Например, оклад квартального надзирателя не превышал 50 рублей, из которых производились еще вычеты, а его помощника – 28 рублей. По инициативе созданного Александром Министерства внутренних дел в сметы городских расходов были включены специальные статьи «на жалованье по штату, на провиант и обмундирование, на фураж, содержание пожарного инвентаря, на дрова, свечи». Однако это несильно повлияло на полицейский произвол.

Александр I и Наполеон

В любые госучреждения, от земского суда до Сената, как-то не принято было приходить с пустыми руками. По представлениям того времени добровольные подношения были абсолютно законны, и «отказаться от них значило бы обидеть просителей и выказать пустой педантизм». Хотя Екатерина Великая особым указом и запретила любые виды «акциденций», как в те времена называли мзду, внук смотрел на эту ситуацию сквозь пальцы, отдавая предпочтение внешней политике, в успешном проведении которой он видел свое высшее предназначение. Война третьей коалиции, Франко-русский союз, войны со шведами и французами, Заграничные походы русской армии, Венский конгресс – руки до внутренних дел попросту не доходили.

Тем временем помещики всех губерний Правобережной Украины ежегодно собирали для полицейских чинов солидную сумму, которую последние благосклонно принимали. И об этом знали все, включая киевского губернатора Фундуклея, славившегося своей неподкупностью, который не видел оснований пресекать сложившуюся традицию, утверждая, что если помещики не будут выделять средства на содержание чиновников полиции, «то средства эти они получат от воров». А в Москве каждый квартальный надзиратель заранее знал, на что он может рассчитывать в своем квартале. Доходность каждого из них зависела от количества находившихся в нем торговых и промышленных заведений и колебалась от 2 до 40 тысяч рублей в год.

Да что там квартальные! После военной кампании 1806 и 1807 гг. был наказан за злоупотребления провиантский штат в полном составе, с каждого сорвали погоны. В шведскую кампанию кавалерийским лошадям недоставало овса, а провиантские чиновники охотно сдавали шведам свои передвижные лавки, чтобы избежать проверок. Военный историк Михайловский-Данилевский, описывая события Финляндской войны 1808 и 1809 гг., приводил пример, как в присылаемых из Петербурга мешках вместо муки обнаруживался мусор.

В снабжении армии при наполеоновском вторжении 1812 г. тоже было немало позорных ситуаций, о которых неприятно вспоминать на фоне победы русского оружия, но, как говорится, «из песни слова не выкинешь». Махинации с поставками обмундирования (особенно зимнего), продовольствия и даже оружия сделались печальной обыденностью на всех уровнях – от чиновников и завхозов до высшей аристократии. Даже великий князь Константин Павлович не удержался, чтобы не «позолотить свою ручку»: он продал в один из полков 126 лошадей, задрав цену в шесть раз, из которых 55 коняг пошли на мясо по причине негодности, 45 были больны, годными оказались лишь 26, при этом 28 тысяч рубликов брат императора положил в карман. Не менее гнусным остался в памяти потомков поступок князя Горчакова, управляющего Военным министерством, который добился, чтобы все заготовки для русской армии передавалась одному купцу Косиковскому, что привлекло-таки внимание Следственной комиссии. Выявили заключения договоров на поставку в армию продовольствия по завышенным ценам, заключение нескольких подрядов на одну поставку, двойную перепродажу казенного зерна и т. д. И что же? Подследственный сменил Барклая на посту военного министра, а в 1815 г. получил разрешение императора просто покинуть Россию. Наказать решили его подчиненных. Довольно типичная ситуация для российского правосудия, не правда ли?

Маршал Мармон вручает Александру I ключи от Парижа. Литография

Вообще говоря, война – золотое время коррупции. Как писал партизан и поэт Денис Давыдов, «казна уходила в неизвестность, и редко какая часть доходила до войска». Потом это повторится – в иных масштабах, но с той же степенью цинизма – и в Крымскую кампанию, и в Русско-японскую, и в Первую мировую…

Но самым крупным «откатом» в любые времена, а при Александре – особо, считалась мзда от так называемых «откупщиков», которые получали право вести хозяйственную деятельность в губерниях. Служивший в Симбирской губернии чиновник Дмитриев описывал, как один из откупщиков ежегодно платил губернатору 10 000 рублей, а прокурору, «человеку слабому и безгласному», – 3000. Сенатор Веселовский отмечал: «Откупщик вернее, чем табель о рангах или штатные положения, определял удельный вес каждого должностного лица. Тот, кому откупщик платил много, высоко стоял в служебной иерархии; кому он платил мало – стоял низко; кому он вовсе не платил – представлялся не более как мелкой сошкой».

Всё это безобразие происходило у Александра I под носом, но никоим образом не под его патронажем. Как и все русские правители, император с радостью очистил бы общество от лихоимцев в служебных мундирах, если б мог. Он даже старался. И у него кое-что даже получалось. Так, в 1811 г. было учреждено Главное управление ревизии государственных счетов с должностью Государственного контролера – очень полезное, между прочим, начинание, созданное для «проверки и ревизии приходов и расходов всех казённых и общественных сумм и капиталов и надзора за совершившимся движением оных». К тому же независимое от других государственных ведомств. Возглавил его соратник Сперанского барон Балтазар Кампенгаузен, человек до щепетильности честный, привлекавшийся, помимо прочего, к разбору громких дел. Управленческий талант его был столь велик, что после внезапной смерти в 1823 г. госконтроль оставался без руководителя целых четыре года. Это ведомство внесло весомый вклад в изобличение неправомерных трат и «кормление» от казны.

Были и другие достижения. По поручению императора был даже подготовлен проект Конституции – так называемая «Государственная уставная грамота», – который, впрочем, так и остался проектом. Та же участь постигла и план государственного преобразования России «Введение к уложению государственных законов» М.М. Сперанского, который предполагал модернизацию государственного управления по образу буржуазной Европы. Появились и первые проекты по отмене крепостного права, но и здесь Александр ограничился полумерами – запретом публиковать объявления о продаже крепостных, торговать ими на ярмарках в розницу и ссылать в Сибирь за маловажные проступки. Вообще, по части намерений мало какая эпоха может сравниться с первой четвертью XIX в. Тем не менее это время выдвинуло целую плеяду ярчайших законотворцев: Сперанский, Новосильцев, Воронцов, Гурьев, – не говоря о полководцах, прошедших огонь войн с Наполеоном.

Наводнение в Санкт-Петербурге в ноябре 1824 года. Художник Федор Алексеев

Чрезвычайно деятельный, при этом не уверенный в себе, обременённый грузом вины за гибель отца, Александр старался выглядеть по-европейски прогрессивным, но мало что доводил до конца. В своем труде «1918 год» Е.В. Тарле в красках описывает, как весь генералитет и приближенные к трону сановники умоляли царя покинуть театр военных действий, чтобы он не мешал армии делать свое дело. «Он был так размерен, расчетлив во всех своих действиях и малейших движениях, так опасался всего, что могло показаться смешным или неловким, так был во всем обдуман, чинен, представителен, оглядлив до мелочи и щепетливости…» – характеризовал Александра Петр Вяземский.

Злой язык Пушкина прошелся по царю бритвой эпиграммы:

Властитель слабый и лукавый,Плешивый щеголь, враг труда,Нечаянно пригретый славой,Над нами царствовал тогда, —

что привело к нешуточной обиде государя на «чиновника 10 класса, коллежского регистратора», позволившего себе наводнить «всю Россию возмутительными стихами». «Вся молодежь наизусть их читает. Его надобно сослать в Сибирь или на Соловки», – негодовал Александр I, но в результате отправил поэта в ссылку в Кишинёв, а позже – в село Михайловское, что только добавило пороху:

Православный государь!Наших бед виновник.Полно, братцы!.. Он не царь —Много, что полковник.

Однако в первое десятилетие полковником были сделаны шаги, которыми можно гордиться. Например, Указ о вольных хлебопашцах, по которому крестьяне могли по согласованию с помещиком освободиться от крепостной зависимости за выкуп. Не забудем и войну 1812 г. В ней, в отличие от похода третьей антифранцузской коалиции, закончившегося провальной битвой при Аустерлице, место императора было символическим, однако ему хватило ума и воли, чтобы поставить на командование русской армией не любимого им и большинством генералитета М.И. Кутузова. Все запомнили его слова, сказанные в самом начале кампании: «Я не начну войны, но не положу оружия, пока хоть один неприятельский солдат будет оставаться в России». Правда, закончил он войну сомнительным великодушием, столь характерным для многих российских правителей, когда не согласился с предложением Великобритании и Пруссии разделить поверженную Францию на части и добился сохранения ее в существующих границах. Благодарности от спасенной Франции Россия дожидается до сих пор.

Несмотря на прекраснодушные порывы и сетования по поводу поголовного воровства и взяточничества («Они украли бы мои военные линейные суда, если бы знали, куда их спрятать, и они бы похитили у меня зубы во время моего сна, если бы они могли вытащить их у меня изо рта, не разбудив меня при этом!»), государственная деятельность Александра не выходила за рамки просвещённого абсолютизма екатерининского образца, в котором мало места уделялось приструниванию чиновной вольности, особенно в ее высших слоях. Фактически взятки превратились в механизм управления, без которого государственная машина попросту бы остановилась и заглохла. Чтобы искоренить это зло, требовалась железная рука, способная мощным ударом смести устоявшиеся принципы и привычки российского чиновного сословия.

Александр I не обладал такой рукой. «Коллежский асессор по части иностранных дел», как метко прозвал царя Пушкин, похоронил все надежды на серьезные перемены в стране, углубился в религию, читал Библию, подолгу молился. А затем – то ли умер, то ли переоделся старцем Федором Кузьмичем и сгинул где-то на просторах равнодушной к нему России.

«Скандал! Истинный скандал!» – примерно так 19 апреля 1836 г. петербургская публика встретила премьеру новой пьесы Николая Гоголя «Ревизор» на сцене Александринского театра. Кто-то шептал эти слова с восторгом, а кто-то кричал возмущенно, углядев в комедии поклеп на на дворян, чиновников и купечество. И не сносить бы Гоголю головы, если бы не сочное замечание Николая I, который тоже присутствовал в зале. Выходя из ложи и вытирая слезы от хохота, император воскликнул: «Ну и пьеска! Всем досталось, а мне – больше всех!»

В этой фразе сказалась сущность Николая I, прозванного в народе за распространение в армии физических наказаний Палкиным. Он любил жесткость, но умел прислушиваться к талантливой критике. Тому же Пушкину он покровительствовал всю жизнь, а после дуэли погасил все долги погибшего поэта и простил задолженность казне, выделил пенсию вдове, зачислил в Пажеский корпус сыновей, выкупил и передал им доли в родовых поместьях Болдино и Михайловское и издал произведения Пушкина за государственный счет, отдав родственникам весь доход от продажи.

Тем не менее литераторы из демократического лагеря усердно рисовали карикатуру на Николая – тупица, солдафон, душитель, лицемер. Как-то так повелось, что те правители, которые сквозь пальцы смотрели на коррупцию и потворствовали процветанию фаворитизма, остались в истории привлекательными во всех отношениях персонажами, как например Екатерина Великая или Александр I. А те, что давали крепкий, болезненный отпор лихоимству, выкрашены всеми оттенками черного: Иван Грозный, Петр I, Павел, Александр III и вот Николай I…

Конечно, взятки при Николае никуда не делись. И даже хуже – стали повседневностью, с которой невозможно было не считаться. Известна фраза, приписываемая императору: «В России не крадет только один человек – это я». Огромный рост числа чиновников (по закону почкования бюрократии) способствовал процветанию мзды. Если в 1804 г. классных чиновников в России было 13 тысяч, то в 1850-м – 72, а в 1856-м – уже более 82 тысяч. К ним нужно добавить канцелярских служащих, которых к 1850 г. насчитывалось более 26 тысяч, а в 1856-м – уже около 32!

Е.В. Тарле писал: «Собственно, Николая I серьезно волновала, раздражала и тревожила лишь одна особенность возглавляемого им строя: то неслыханное по своим размерам и своей широчайшей распространенности казнокрадство, которое его окружало… А что это явление серьезно и уж непосредственно подрывает силы правительства, это он хорошо понимал. Ведь дело доходило до появления эпидемий голодного тифа, истреблявших полки, что было вызвано исключительно безудержным грабежом».

Без «смазки» не работал уже никакой государственный механизм. Был зафиксирован и такой дикий факт, когда сам министр юстиции граф Панин дал взятку в размере ста рублей судейскому чиновнику, чтобы дело его дочери о получении наследства после смерти бабушки прошло без проволочек.

Но!..

Меньше чем через год после восшествия на престол Николай создал знаменитое Третье отделение Собственной Его Императорского Величества Канцелярии и приданный ей Корпус жандармов, одной из задач которых, помимо преследования революционеров, являлись борьба со злоупотреблениями должностных лиц и надзор за ними. Главой ведомства стал и по сей день вызывающий легкий трепет граф Бенкендорф. Когда, вступая в должность, он обратился к Николаю с просьбой дать инструкцию для Третьего отделения, император якобы протянул ему платок, чтобы вытирать слезы, и добавил: «Вот тебе моя инструкция». Был разработан Свод законов, регулирующих ответственность за взяточничество. В нем педантично перечислялись те виды злоупотреблений должностных лиц, которые влекли за собой наказание со стороны государства, например, «противозаконные поборы под видом государственных податей; вымогательство деньгами и вещами; взятки с просителей по исполнительным и судебным делам». Основанием для преследования стало «Уложение о наказаниях уголовных и исправительных» 1845 г.

К сожалению, этот юридический инструмент был слабо проработан, из-за чего чиновники, уличенные в злоупотреблениях, в основном отделывались штрафами и потерей места, а арест, лишение имущества и отправка на каторгу применялись в редких случаях: за 30 лет правления Николая до суда дошло всего 12 тысяч дел по статьям о должностных преступлениях, а приговоров на каторжные работы вынесено лишь 457.

Тем не менее это был все-таки огромный шаг в деле искоренения коррупции в России. Наконец-то тема обрела законодательное оформление. Но этим император не ограничился. Невероятный факт, но только Николай I ввел регулярные ревизии, которые проводились во всех госучреждениях и губерниях (вспомним «Ревизора»), включая армию. До него такой практики попросту не существовало: проверки осуществлялись редко и выборочно, по личному указанию государя.

Николай I во время холерного бунта на Сенной площади

Историк Василий Ключевский так описывал действие николаевских проверок: «В губернии он разослал доверенных сановников для производства строгой ревизии. Вскрывались ужасающие подробности; обнаруживалось, например, что в Петербурге, в центре, ни одна касса никогда не проверялась; все денежные отчеты составлялись заведомо фальшиво; несколько чиновников с сотнями тысяч пропали без вести. В судебных местах император (нашел) два миллиона дел, по которым в тюрьмах сидело 127 тысяч человек. Сенатские указы оставлялись подчиненными учреждениями без последствий. Губернаторам назначен был годовой срок для очистки неисполненных дел; император сократил его до трех месяцев, дав неисправным губернаторам положительное и прямое обещание отдать их под суд».

Это действовало. И хотя до суда дело редко когда доходило, поскольку к мелкому взяточничеству, если оно не наносило ущерба государственным интересам, Николай относился снисходительно, ограничиваясь штрафами, с насиженных мест проворовавшиеся по крупному чиновники вылетали со скоростью пули – независимо от своего статуса и былых заслуг. Так, например, лишились своих постов губернаторы Пскова и Восточной Сибири Ф. Бартоломей и В. Руперт.

А знаменитое «дело Политковского» и вовсе стало назидательным примером для коррупционеров всех мастей. В 1831 г. некто Политковский возглавил канцелярию государственного комитета, который выполнял функции фонда для оказания помощи инвалидам Отечественной войны 1812 г. В этом качестве он продвинулся весьма далеко: был неоднократно премирован, имел множество наград, дослужился до тайного советника. Одновременно непропорционально доходам росло и его богатство, в какой-то момент достигшее неприлично высоких величин. Граф Панин, министр юстиции, настоял на ревизии инвалидного комитета, вскрывшей гигантские растраты. Политковский не смог их объяснить и внезапно скончался (поговаривали, отравился). Об открывшейся растрате стало известно императору. Дикую пикантность ситуации придавал тот факт, что роскошные приемы Политковского посещал весь цвет Петербурга, включая главу тайной полиции Леонтия Дубельта… Потрясенный Николай распорядился немедленно арестовать председателя и всех членов комитета, лишить их чинов и орденов и всех отдать под суд, а покойного похоронить как простого крестьянина.

Та же участь постигла и членов Комитета о раненых, включая его главу. Их предали суду по делу о краже 1 млн рублей.

В Свод Законов (1832, 1842, а позже и 1857 г.) были включены статьи о борьбе с лихоимством. К нему относились: незаконные поборы под видом государственных податей; вымогательство вещами, деньгами или припасами; взятки с просителей по делам исполнительным и судебным. За такие провинности чиновника могли покарать вплоть до отдачи в арестантские подразделения. Под конец царствования Николая I под следствием находились 2540 чиновников.

Иллюстрация к пьесе Николая Гоголя «Ревизор»

Случались и другие истории. Так, при постройке железной дороги главноуправляющий путей сообщения граф Клейнмихель обнаружил, что подрядчики хотели продать шпалы по завышенной в 15 раз цене за соответствующую мзду. Граф вызвал их «на ковер» и заставил вернуться к прежней цене, никого, правда, при этом не наказав – возможно, по той причине, что подряды на строительство распределялись среди близких Клейнмихелю людей тоже ведь по крайне невыгодной для казны стоимости.

К заслугам Николая I можно причислись и фактическую ликвидацию фаворитизма, столь характерного для всех российских императриц и Александра I. У императора не было любимчиков, облагодетельствованных за казенный счет, а на высокие посты назначались не друзья и родственники, а люди, доказавшие свой профессиональный уровень, – как сказали бы сейчас, эффективные менеджеры: Сперанский, Бенкендорф, Паскевич, Уваров, Канкрин, Киселев и другие, составившие славу России.

Царь и сам не нуждался в роскоши, и не поощрял тяготение к ней в других. Скромные по сравнению с предыдущими эпохами вознаграждения за заслуги перед Отечеством сделались нормой, к ним постепенно привыкли. Царь не дарил ни дворцов, ни крепостных, ни поместья, ни экипажи. Это осталось в прошлом. Даже своей многолетней любовнице Вареньке Нелидовой, очаровательной камер-фрейлине, родившей ему троих детей, Николай не сделал ни одного по-настоящему существенного подарка.

Как же поощрялся чиновник в николаевской России? Документы показывают, что в виде денежных премий и аренды поместий. Размеры аренды составляли от нескольких сотен до нескольких тысяч (но не выше 5 тысяч) рублей в год. Уж не у Николая ли I позаимствовали систему продовольственных пайков и госдач советские бонзы?

А вот не любили в России Николая Первого. Не любили дворяне, не любила демократическая печать, писатели, поэты. Не любила улица, где императора называли не иначе как Николаем Палкиным. Отчего же так?.. Казалось бы, высокий, статный, красивый, умный, первую двухпутную железную дорогу меж двух столиц построил, открыл Технологический, Педагогический, Межевой институты, училища – Архитектурное, Земледельческое, Гражданских инженеров, Правоведения и т. д., но приверженность его казарменному порядку, приказной дисциплине, строевому плацу и жесткому уставу мало кому могла понравиться.

Начал с казни декабристов. Закончил провальной Крымской войной.

Николай I и Александр II

«В нём много прапорщика и немного Петра Великого», – писал о нем Пушкин. По Петербургу гуляла безымянная эпиграмма: «Оригинал похож на бюст: он так же холоден и пуст». А.И. Герцен кипел ненавистью в «Былом и думах»: «Николая вовсе не знали до его воцарения; при Александре он ничего не значил и никого не занимал. Теперь всё бросилось расспрашивать о нем; одни гвардейские офицеры могли дать ответ; они его ненавидели за холодную жестокость, за мелочное педантство, за злопамятность».

Вот Ф.И. Тютчев:

Не Богу ты служил и не России,Служил лишь суете своей,И все дела твои, и добрые и злые, —Всё было ложь в тебе, всё призраки пустые:Ты был не царь, а лицедей.

Вот А. Майков:

Он меж холопьями считался мудрецомЗа то, что мысль давить была его отрада;Он был фельдфебелем под царственным венцомИ балетмейстером военного парада.

Не простила ему демократическая общественность и принятие цензурного устава, сразу прозванного «чугунным». При Александре I цензуры, по сути, совсем не существовало. А тут сразу 230 статей-запретов! Мало, что в Верховный цензурный комитет были включены Министерство народного просвещения, Святейший Синод и Вольное экономическое общество, так туда еще Второе и Третье отделения Его Императорской Канцелярии ввалили. Опасался Николай проникновения либеральных, революционных идей, сильно опасался. Может, и зря.

Посетив Гатчинский воспитательный дом, в котором произошел конфликт учащихся с воспитателем, император распорядился сдать провинившихся в солдаты. Управляющий заведением Ланской принялся ходатайствовать за них, упирая на то, что все они были лучшими учениками, на что Николай рявкнул: «Мне не нужно ученых голов, мне нужно верноподданных». Правда, после смягчился и отправил их чиновниками в дальние губернии. Услышали только фразу – и понесли по России!

Не простили и распространившееся при нем наказание солдат проведением «сквозь строй» вооруженных шпицрутенами сослуживцев, что ярко описано в рассказе Льва Толстого «После бала».

Но ведь помнили и другое – например, как в Париже решили поставить пьесу про Екатерину II, где она представлена была в невыгодном свете. Николай выразил недовольство французскому послу и потребовал отменить спектакль, на что последовал отказ: дескать, свобода слова такого не дозволяет. «Тогда передайте своему правительству, что на премьеру я пришлю триста тысяч зрителей в серых шинелях», – бросил император. Спектакль тотчас отменили.

Беда в том, что современники видели лишь то, что на поверхности, и почти ничего не знали о государе за пределами официальных известий. А была, между прочим, систематизация законодательства в составленном Сперанским «Полном собрании законов Российской империи», была финансовая реформа под началом министра финансов Канкрина, развивалась промышленность, смягчилось положения крепостных. Был и первый закон о защите рабочих, в частности, ограничение на использование труда малолетних детей на заводах. Но кто хотел это видеть?

Николая Павловича нисколько не занимало то, что в наш ушлый век принято называть паблисити, реноме, паблик рилейшнз, иными словами, молва; его не занимала молва. Он делал дело – и довольно. Но если ты не формируешь молву, то молва сформирует тебя. Тем паче, когда ты царь. Так оно и вышло.

Возвращаясь к теме нашего очерка, надо признать, что – нет, Николай I не истребил коррупцию. И лихоимство, и казнокрадство, и злоупотребление служебным положением естественным образом перекочевали к следующему правителю. Но он начал холодное, жесткое, системное искоренение этой напасти, подведя под нее свод законодательных норм, от которых впоследствии никто уже не мог отмахнуться. И в этом его непреходящая заслуга перед Россией.

Он бодро начал. Впервые по указанию Александра II стали публиковаться сведения об имущественном положении государственных служащих. Иными словами, царь ввел практику публичного декларирования чиновниками «нажитого» за время работы. Где-то раз в год-два выходили в свет специальные книги, именуемые «Списком гражданским чинам» по соответствующему ведомству, в которых широкой публике предъявлялись подробные сведения о размере жалованья каждого чиновника, о его имуществе – имевшемся и благоприобретенном, а также об имуществе, «состоящем за женой», но не только: в перечне факторов, влияющих на состояние госслужащего, указывались не только награды, поощрения, прибавки к жалованью, но и штрафы, наказания, взыскания.

Это был крепкий удар по коррупции, поскольку путем нехитрого анализа движения достатка чиновника за означенный период легко было установить, насколько декларируемые суммы соответствуют его реальному заработку.

Вообще, Александр II видел свою миссию во всестороннем реформировании трещавшей по швам системы госуправления. Из-за участия России в Русско-турецкой войне 1877–1878 гг., окончившейся освобождением неблагодарной Болгарии от турецкого ига (стоило ли?), в народе его стали называть Освободителем, но вернее было бы наградить Александра эпитетом Реформатора.

Одна отмена крепостного права в 1861 г. чего стоит! В самом начале царствования, в декабре 1855 г., был закрыт Высший цензурный комитет и разрешена свободная выдача заграничных паспортов, а через год объявлена амнистия политическим заключенным, ослаблен полицейский надзор. А еще – Судебная реформа (1863), Реформа образования (1864), Земская реформа (1864), Военная реформа (1874). Накануне своей гибели Александр даже утвердил проект о некотором ограничении самодержавной власти в пользу органов с ограниченным представительством – существующего Государственного совета и Общей комиссии при участии земств.

Все это привело к рывку в развитии промышленности, железнодорожной отрасли, торговли. И, как следствие, расцвет чиновничьего произвола. Ведь именно от чиновника зависело, кому из предпринимателей выдать государственную субсидию или где разместить займ, а кого обойти стороной. Самые сладкие куски, как и по сию пору, ожидаемо оказывались у того, «у кого надо нога». А в итоге ответственное лицо либо получало долю в частном предприятии, либо закрывало глаза на то, как выделенные деньги распихиваются по карманам.

Не просто так Александр II сетовал министру внутренних дел Михаилу Лорис-Меликову насчет «безоглядной непреданности чиновничества, которые только и служат, что не государю, а своему кошельку».

Ему будто вторит его великий современник Михаил Салтыков-Щедрин, характеризуя атмосферу чиновничьей вольницы в стране: «Хищничество, хищничество и хищничество – вот единственный светящий маяк жизни, вот единственный кодекс, обязательный для современного человека. Россия представляется чем-то вроде громадного пирога с начинкой, к которому чем чаще подходишь закусывать, тем сытее будешь. Что нужды, что виднеется уже край пирога, что скоро, быть может, на блюде останутся одни объедки?.. Воры и казнокрады – вот те, которым сейчас живётся хорошо, которым есть чем помянуть прошлое! Правда, что рука прокурора достала кое-кого из них, но разве она достигла каких-нибудь результатов, покарав их?»

Конечно, Судебная реформа 1864 г. существенно приблизила Россию к цивилизованному законотворчеству. В ней, по сути, было все, что необходимо для эффективного судопроизводства: независимость суда, несменяемость судей, открытость, бессословность и такая новинка, как учреждение института присяжных заседателей, избираемых из населения. Впрочем, долгое время эти новшества носили в значительной мере экспериментальный, «тестовый» характер, а на деле по-прежнему действовали особые суды для крестьян, особые – для духовенства, политические дела велись военными судами и т. д.

Замечательно работал реформированный при Александре II Государственный контроль. В губерниях и областях России были созданы местные отделения – контрольные палаты, – для предварительной проверки счётных назначений. Ревизоры получили право на внезапные проверки любых учреждений, где «крутились» бюджетные деньги – от таможни до военных складов, от строительных организаций до прокладчиков дорог. Органы финконтроля обрели независимость от исполнительной власти. «Бóльший по сравнению с прежним порядок в государственном хозяйстве, бóльшая бережливость в употреблении денежных и имущественных средств государства, бóльшее уважение к финансовым и хозяйственным законам стали положительно замечаться в последнее время; и на проявление всех этих улучшений значительную долю влияния, бесспорно, имеет более строгий и внимательный контрольный надзор», – отмечалось в заявлении Госсовета в 1876 г.

Чтение Манифеста. Освобождение крестьян. Художник Борис Кустодиев

Возглавил процесс государственный контролер Валериан Татаринов, великая умница, человек, посвятивший служению всю свою жизнь. После смерти из средств казначейства его близким была выплачена сумма в 100 тыс. рублей. Оказалось, что госконтролер Всея Руси «не оставил семье никакого состояния».

В 1866 г. вышла новая редакция «Уложения о наказаниях уголовных и исправительных», в котором детально разъяснялись положения о взятках и наказаниях за них. В частности, взяткой должностного лица признавалось получение ее через третьих лиц, в том числе через супругу, детей, родственников и знакомых. Преступлением считалось действие, «когда деньги или вещи были еще не отданы, а только обещаны ему (чиновнику), по изъявленному им на то желанию или согласию», а также «под предлогом проигрыша, продажи, мены или другой какой-либо мнимо законной и благовидной сделки».

Кроме того «чиновникам запрещались всякие сделки с лицами, вступающими в подряды и поставки по тому ведомству, где они служат», т. к. предполагалось, что эта сделка «прикрывает собою взятку, данную для того, чтобы чиновник благоприятствовал подрядчику при сдаче вещей или работе в ущерб казне». В случае обнаружения подобного взаимодействия обе стороны подвергались взысканию, равному цене заключенной сделки, а чиновник к тому же исключался из службы.

В иных случаях выявленной коррупции чиновник не только подлежал увольнению, но и предавался суду, а если к тому же он был дворянином, то до конца жизни ни он, ни члены его семьи не могли рассчитывать на место в государственном учреждении. Многие при таком повороте событий предпочитали пустить себе пулю в лоб.

Число антикоррупционных уголовных дел немного выросло, но этот рост совпадал с ростом количества чиновников. Если в 1847 г. число чиновников государственной службы, судимых в палатах Уголовного суда за мздоимство и лихоимство, составляло 220 человек, то в 1883 г. их количество выросло аж до 303 человек. По некоторым данным, всего 5–6 % чиновников ежегодно попадали под различные преследования уголовных палат и Сената – да и то далеко не все за коррупцию. С другой стороны, сей факт мог быть следствием действенности реформ – брать стали с опаской.

Увы, и сам император не до конца был чист перед собственной совестью. Всё та же страсть к приближению фаворитов, присущая Екатерине Великой, влияла на распределение государственных должностей и милостей среди «своих». Да и любовница царя княгиня Долгорукова (Юрьевская), в конце концов ставшая его женой, в кратчайшие сроки превратилась в одну из самых богатых женщин России. Все это знали, все это видели. Ничего не напоминает?

Александр II и Екатерина Долгорукова

«Долгорукова имела влияние на различные денежные, не вполне корректные дела… Через княжну Долгорукову, а впоследствии через княгиню Юрьевскую, устраивалось много различных дел, не только назначений, но прямо денежных дел, довольно неопрятного свойства», – замечает в своих мемуарах Сергей Витте, бывший на тот момент министром путей сообщения. Писали, что через Долгорукую лоббировались интересы определенных подрядчиков при распределении концессий на строительство железных дорог. Стоила такая услуга немало. В те годы по салонам блуждала история, как компаньонка супруги императора Варвара Шебеко едва не оставила с носом (в современных понятиях – «кинула») двух прожженных персон – князя Барятинского и предпринимателя фон Мекка, желавших получить концессию на строительство Севастопольской и Конотопской железных дорог и готовых выложить за эту услугу круглую сумму. Барышня сперва запросила полтора миллиона, шокировав переговорщиков, а затем резко снизила стоимость хлопот до 700 тысяч, но с условием – не дожидаясь решения по железной дороге, выдать ей вексель на имя брата Долгоруковой. Поразмыслив, агенты фон Мекка отказались от сделки, благоразумно решив, что не будет ни денег, ни концессии.

Либерализм Александра Николаевича сыграл с ним злую шутку. Стремясь соответствовать запросу демократической общественности на преобразование государственного устройства в духе вольтерьянства, он вошел в непримиримое противоречие с собственной судьбой. Самодержец хотел ослабить узду самодержавия – это похоже на попытку самому себе перегрызть горло. Но именно на таком исходе настаивала протестная часть интеллигенции и рабочих, ведомая революционными радикалами вроде народовольцев. Казалось бы, военные поселения ликвидировал, крепостничество отменил, цензуру раздавил, даже проект об ограничении самодержавной власти в пользу органов с ограниченным представительством утвердил – мало! Им нужна была его голова вместе с короной, потому что счастье народа они видели исключительно «на обломках самовластья», без каких-то там полутонов и полумер.

«Александра II не любили в Петербурге, – ворчал теоретик анархизма Кропоткин. – Легко поддавался гневу, обходился пренебрежительно с придворными. Не был человеком, на которого можно положиться. Мстителен. Окружали его люди, достойные презрения».

Всё не так. Всё – мимо.

Александр II хорошо начал, но плохо кончил. Никакие реформаторские усилия не способны были пресечь рост протестных настроений в России. Маховик террора опасно раскачался под рукоплескания значительной части российского общества. На Александра было совершено шесть покушений, окончившихся неудачей. Седьмое стало роковым. Бомба террориста Гриневицкого смертельно ранила императора, возвращавшегося после войскового развода в Михайловском манеже.

Покушение на Александра II на набережной у Екатерининского дворца. Март 1881 года

«Он призван был исполнить одну из труднейших задач, какие могут представиться самодержавному правителю: обновить до самых оснований вверенное его управлению громадное государство, упразднить веками сложившийся государственный порядок, утвержденный на рабстве, и заменить его гражданственностью и свободою, учредить суд в стране, которая от века не знала, что такое правосудие, переустроить всю администрацию, водворить свободу печати при безграничной власти, везде вызвать к жизни новые силы и скрепить их законным порядком, поставить на свои ноги сдавленное и приниженное общество и дать ему возможность двигаться на просторе. История едва ли представляет другой пример подобного переворота», – с грустью писал историк той эпохи Борис Чичерин.

Почему именно он, столько сделавший для своей страны, погиб такой дикой смертью? Не от того ли, что либерализм в России может быть действенным лишь в союзе с тиранией?

Прозванный Миротворцем, поскольку в его правление Россия не вела ни одной войны, император самодержец Александр III, едва ступив на престол, со всей энергией своего крутого нрава обрушился на извечную беду русского государства – взяточничество и казнокрадство. В Высочайшем Манифесте от 29 апреля 1881 г. «О незыблемости самодержавия» он призвал «всех верных подданных служить верой и правдой к искоренению гнусной крамолы, позорящей землю Русскую, к утверждению Веры и Нравственности, к доброму воспитанию детей, к истреблению неправды и хищения – к водворению порядка и Правды в действии всех граждан и всех учреждений».

Могучей рукой Александр ухватил змею коррупции за горло и придушил с такой силой, что и много лет спустя имя императора произносилось официальными историографами с содроганием и скрытой враждебностью.

И начал он не с кого-нибудь, а с собственной семьи, помятуя о том биологическом законе, что рыба, как правило, гниет с головы. Действительно, за годы правления предшественников императорский двор и в особенности родственники царя вкупе со всевозможными друзьями, друзьями друзей и просто «полезными людьми» сформировали своеобразную касту неподсудных, влияющих на все стороны русской жизни вельмож. Понятное дело, многие вопросы в государстве решались по законам, негласно установленным без участия самодержца, но с учетом корыстных запросов «власть имущих». Не говоря о том, что способность к государственному управлению многих членов семьи определялась исключительно близостью к трону, а отнюдь не квалифицированностью и талантом. Александр решительно вмешался в сложившийся «порядок», ограничив вмешательство многих своих родственников в дела министерств и ведомств, а кое-кого и в отставку отправил. От высоких постов были отстранены великий князь Константин Николаевич и великий князь Николай Николаевич. Вольнице фаворитизма был положен конец, ибо коррупция неотделима от фаворитизма: достаточно вспомнить, что сестра любовницы Александра II княгиня Долгорукова была уличена в причастности к незаконной продаже железнодорожных концессий.

Ярким примером новой политики стало прямое вмешательство императора в довольно-таки рутинную процедуру коррупционноёмкой передачи концессии на строительство Сибирской железной дороги некой французской компании. Дорога строилась за казенный счет, а сдачу ее иностранцам лоббировал влиятельный клан при императорском дворе. При Александре II французы уже строили дорогу Петербург – Варшава, но провалили дело, не сумев собрать и половины необходимой суммы. Повторять прошлый опыт Александр III категорически отказался. Иностранцы ушли несолоно хлебавши, а близкому окружению пришлось объяснять свою неформальную заинтересованность в данном проекте.

Прижал император и чиновное сословие, известное своей продажностью. Рядом введенных царским указом запретов он серьезно ограничил возможности ездить на государственном горбу. Например, запретил участвовать в любых коммерческих предприятиях, состоять в правлениях частных акционерных обществ чинам первых пяти классов по Табели о рангах (а в их числе – министры и их товарищи, члены Государственного Совета, губернаторы, градоначальники, директора департаментов, все лица судебного ведомства и все состоящие на действительной военной службе), а также при размещении госзайма запретил чиновникам получать комиссионные. «Я могу простить чиновнику нечистоплотность в делах или в поведении лишь один раз, в случае его раскаяния; при повторном конфузе гнать подлеца с „волчьим билетом“», – говорил государь.

В 1885 г. он утвердил закон о налоге на рантье, по которому любые доходы с вкладов в частных и государственных банках, а также с процентных бумаг обкладывались пятипроцентным сбором, исключая акции промышленных и торговых предприятий и сельскохозяйственных кредитных учреждений, дабы не препятствовать развитию «державного хозяйства».

Позже Александр наложил запрет на любые операции на бирже, имеющие признаки финансовой спекуляции, под угрозой лишения лицензии; ссудный процент ограничивался 12-ю процентами в год вместо существовавшего доныне неограниченного.

Грузный, на вид ленивый, грубоватый царь зорко следил за движением финансов и неоднократно самолично ловил за руку любителей погреть карман за счет казны, не особо считаясь с положением и званиями воришки. Вся Россия узнала об увольнении министра путей сообщения Кривошеина за попытку получить взятку при заключении государственных контрактов, а также за продажу государству леса из своих имений по завышенным ценам. Был выброшен на улицу сотрудник Министерства финансов Цион за получение от иностранных банкиров «отката» в 200 тысяч рублей при размещении очередного государственного займа. А бывшего министра финансов, действительного тайного советника Абаза 10 марта 1893 г. в связи с тем, что, используя конфиденциальную информацию, тот провел биржевую операцию на понижение курса рубля, нажив при этом около 1 миллиона рублей, немедленно «попросили на выход» со всех занимаемых должностей. Царь сознательно предавал огласке подобные случаи, чтобы «другим неповадно было».

Повешенье убийц Александра II. Рисунок 1881 года

Граф Сергей Витте вынужденно признавал: «Император Александр III был хороший хозяин не из-за чувства корысти, а из-за чувства долга. Я не только в царской семье, но и у сановников никогда не встречал того чувства уважения к государственному рублю, к государственной копейке, которым обладал император Александр III. Он каждую копейку русского народа, русского государства берёг, как самый лучший хозяин не мог бы её беречь». Воспитанный своим учителем права Константином Победоносцевым в духе просвещенного консерватизма, Александр отдавал предпочтение жестким мерам в государственном управлении и протекционизму в экономических вопросах.

Так, царь объявил войну контрабанде и коррупции в пограничных и таможенных структурах. Чтобы справиться с этим злом, он издал Высочайший указ, по которому в случае выявления незаконного груза, лица, его задержавшие, получали 60 % от суммы товара, в результате чего контрабанда сделалась нерентабельной, а престиж пограничника сильно возрос.

В этом контексте примечателен случай, описанный в мемуарах начальника канцелярии императорского двора генерал-лейтенанта Мосолова: «При возвращении из-за границы, Александр III приказал осмотреть в Вержболове багаж не только сопровождающих, но и собственный Их Величеств. Затем он сам уплатил за вещи царицы, купленные за границей, и приказал прислуге тоже уплатить пошлину, да еще со штрафом за утаенные предметы». И в этом не было показухи, а только лишь верное исполнение собственных законов. Вдовствующая императрица Мария Федоровна и ее свита и после смерти императора обязательно проходили таможенный досмотр: освобождения от пограничных проверок не могло быть ни у кого.

Таможенные обложения иностранных товаров повысились практически вдвое, что привело к существенному росту государственных доходов, улучшению внешнеторгового баланса и развитию отечественной промышленности. Благодаря действиям царя удалось преодолеть порочную доктрину свободной торговли, тормозящую развитие России, когда всё ввозилось из-за рубежа. Отныне выгоднее стало налаживать производство товаров на территории страны.

К заслугам императора следует отнести и наведение порядка на железных дорогах. Не секрет, что в этой сфере безраздельно хозяйничали «железнодорожные бароны» в плотной связке с крупными государственными чиновниками, что приводило к колоссальным убыткам для казны. Одним росчерком пера Александр III постановил отказаться от практики частных концессий на эксплуатацию железных дорог. Правительство начало выкупать частные железные дороги, и к середине 90-х годов до 60 % их оказалось в руках государства. Прибыль от их эксплуатации потекла не в частный карман, а в финансовые закрома страны, что позволило установить централизованное управление транспортной системой и значительно снизить тарифы на перевозку грузов и пассажиров, чистая прибыль от эксплуатации железной дороги выросла в два раза. Бытует мнение, что крушение царского поезда 17 октября 1888 г. на станции Борки стало местью пострадавших от железнодорожной реформы толстосумов царю и всей его семье.

Сергей Юльевич Витте

Это мнение не возникло на голом месте. Как и Павла I, самоотверженно противостоявшего коррупции, Александра III после его смерти стали выставлять в дурном свете. Тот же знаменитый юрист Анатолий Кони, защищавший в суде террористку Веру Засулич, называл императора «бегемотом в эполетах». Владимир Ленин прозвал его «Ананасом» из-за фразы в Манифесте «О незыблемости самодержавия»: «А на Нас возложить Священный долг». И даже Витте, лукавый граф Витте, бравший по полмиллиона с купцов за то, чтобы железная дорога пошла, куда им надо, писал о благоволившем ему царе: был он «ниже среднего ума, ниже средних способностей и ниже среднего образования; по наружности походил на большого русского мужика из центральных губерний».

И это об императоре-миротворце, за 13 лет правления которого Россия совершила огромный рывок вперед. Население страны выросло с 71 млн человек в 1856 г. до 122 млн – в 1894-м. Выплавка чугуна с 1860 по 1895 г. увеличилась в 4,5 раза, добыча угля – в 30 раз, нефти – в 754 раза. В стране было построено 28 тыс. верст железных дорог. Закончился промышленный переворот, машинная индустрия сменила старые мануфактуры. Выросли новые промышленные города и индустриальные районы. Объем внешней торговли, не достигавший в 1850 г. 200 млн рублей, к 1900 г. превысил 1,3 млрд. К 1895 г. внутренний товарооборот вырос в 3,5 раза по сравнению с 1873 г. и достиг 8,2 млрд рублей.

Александр покровительствовал всему отечественному. Иностранцы понимали, что, если в деловой сфере будет обнаружен российский конкурент, предпочтение будет отдано ему без лишних объяснений. Опору царь нашел в русском купечестве, которому он дал право участвовать в эмиссиях от имени Министерства финансов, что, по сути, открыло русским деньгам дорогу в русскую экономику. В письме членов Московского биржевого комитета в Министерство финансов от 1889 г. от имени купечества выражена, например, озабоченность: «1) о проникновении англичан по реке Енисей, что подрывает торговлю с Сибирским краем, 2) о поддержании импорта риса через Азиатскую границу, дабы уменьшить европейский экспорт и обеспечить загрузку судов отечественного торгового флота». Личное вмешательство императора остановило экспансию американских компаний на исконно русский хлебный рынок страны. В отставку был отправлен министр финансов Бунге, продвигавший интересы Российско-американской компании.

Строительство Транссиба

Да и в быту царь отдавал предпочтение всему русскому: в одежде, в кухне, в культурной жизни; даже бороду вернул на царственный портрет. При нем был основан Русский музей, развивалась национальная школа в искусстве. Царь собирал русские пословицы и поговорки, частушки, интересовался национальным фольклором. В письмах супруге он выражал намерение «доказать всей изумленной испорченной нравственно Европе, что Россия та же самая святая, православная Россия, каковой она была и при Царях Московских и каковой, дай Бог, ей остаться вечно!». И повторял: «Россия должна принадлежать русским, и всякий, кто живет на этой земле, обязан уважать и ценить русский народ».

Прощаясь с императором, историк В.О. Ключевский писал: «В царствование Императора Александра III мы на глазах одного поколения мирно совершили в своем государственном строе ряд глубоких реформ в духе христианских правил, следовательно, в духе европейских начал – таких реформ, какие стоили западной Европе вековых и часто бурных усилий, – а эта Европа продолжала видеть в нас представителей монгольской косности, каких-то навязанных приемышей культурного мира… Прошло 13 лет царствования Императора Александра III, и чем торопливее рука смерти спешила закрыть Его глаза, тем шире и изумлённее раскрывались глаза Европы на мировое значение этого недолгого царствования. Наконец и камни возопили, органы общественного мнения Европы заговорили о России правду, и заговорили тем искреннее, чем непривычнее для них было говорить это. Оказалось, по этим признаниям, что европейская цивилизация недостаточно и неосторожно обеспечила себе мирное развитие, для собственной безопасности поместилась на пороховом погребе, что горящий фитиль не раз с разных сторон приближался к этому опасному оборонительному складу, и каждый раз заботливая и терпеливая рука русского Царя тихо и осторожно отводила его».

Но все равно – «бегемот в эполетах», «ананас», пьяница, хам, недоросль!

Вот что значит государственным сапогом грубо наступить на нежное место казнокрада и мздоимца – тебя проклянут в истории! Однако как тайное всегда становится явным, так и правда обязательно пробьется через асфальт лжи и грязных толкований.

Далеко не безгрешный в делах своих бывший глава Совета министров Сергей Витте так описал личность царя: «Император Николай II представлял собою человека доброго, далеко не глупого, но неглубокого, слабовольного. Основные его качества – любезность, когда он этого хотел, хитрость и полная бесхарактерность и безвольность». Пожалуй, в общих чертах с этой характеристикой можно согласиться, имея в виду ужасающие итоги царствования последнего русского императора. Но начинал Николай в русле прогрессивного, жесткого, державного реформаторства его отца, Александра III, который в письме к сыну напутствовал: «Самый хороший правитель тот, кто не издает указов. Его все любят, потому что он никому не мешает. Но стоит начать активно работать на благо России, издавать указы, следить, чтобы дворянство и родственники не передрались, перестали взятничать и воровать, как тебя перестают любить. И царь, даже имея доказательства вины, вынужден искать компромиссы, иначе долго не проправишь». Внял ли Николай слову отца? Поначалу – несомненно.

В частности, в 1903 г. было введено Уголовное уложение, которое в разделе борьбы с коррупцией было гораздо более проработано, чем действовавшее с 1845 г. Уложение о наказаниях. Касалось оно, в основном, среднего и низового звена российского чиновничества, поскольку высшие сановники пока еще от взяток шарахались, как черт от ладана, помятуя о суровой длани Александра Александровича. В частности, Уложение разделило понятия «взяточничество» и «лихоимство».

Всплеск коррупции – не самый, впрочем, сильный в сравнении с другими развитыми державами – был спровоцирован Русско-японской войной, точнее – снабжением воюющей армии со стороны привлеченных к этому делу поставщиков. Многие посчитали для себя возможным увеличить свое состояние на махинациях с поставками снарядов, амуниции, продуктов. Поначалу власть жестко пресекала подобные действия. Так, на схваченных за руку махинаторов не распространялась амнистия, даруемая Всемилостивейшим Манифестом от 11 августа 1904 г., им не могли быть уменьшены назначенные судом сроки заключения, они не могли быть освобождены от наказания в случаях, если против них было возбуждено преследование, или последовало решение суда, или решение еще не приведено в исполнение.

Власть, в принципе, понимала коррупционную угрозу и даже была напугана ее размерами. Так, законопроект «О наказуемости лиходательства», экстренно принятый с подачи министра юстиции Щегловитова в 1911 г., повышал наказание за взяточничество и лихоимство, например, в случаях, когда они касались снабжения армии и флота различными припасами, пополнения личного состава и вообще обороны государства, а также железнодорожной службы. Правда, он так и остался проектом, так как царь, возможно, по чьему-то наущению, этот закон отклонил на том основании, что, по его мнению, он мог… «затруднить борьбу» с лихоимством.

Типичная карикатура. Художник А. Лебедев. 1900-е годы

Однако к началу Первой мировой войны гидра коррупции вполне себе освоилась в административной системе России, невзирая на грозные окрики сверху. Не случайно Петр Столыпин, обращаясь к российской бюрократии, воскликнул: «Там, где деньги, – там дьявол. Родина требует себе служения настолько жертвенно чистого, что малейшая мысль о личной выгоде омрачает душу и парализует работу». То был глас вопиющего в пустыне. Не только военные заказы стали объектом алчности чиновников; привлекали их и сделки с недвижимостью, и создание кооперативных обществ, и эксплуатация земельных участков с полезными ископаемыми, и многое другое. Стоимость нужной подписи, печати, оформления бумаги, замолвленного словца стала расти, как на дрожжах.

Увы, мягкость императора, терпимость к персонам с плохой репутацией, его неуверенность, трактуемая как слабость, его зацикленность на семье – все это способствовало развращению высшей административной бюрократии. Уже к концу 1914 г. на русском фронте обозначилась острая нехватка снарядов. Германская промышленность работала, как часы, а наши артиллеристы могли делать лишь по 7–8 выстрелов в день.

Дело в том, что отечественные фабриканты и заводчики объединились в крупные синдикаты, которые держали высокие цены на всем рынке, в том числе и в сфере поставок на фронт. Тех, кто осмеливался снижать цены, ощутимо штрафовали. Интересы монополий были поставлены выше государственных интересов. Соответственно и госзаказы распределялись с учетом выгоды участников монополий.

Член Артиллерийского комитета Е.З. Барсуков в книге «Артиллерия русской армии (1900–1917 гг.)» вспоминал: «При первых же известиях о крайнем недостатке боевого снабжения на фронте и возможности вследствие этого „хорошо заработать“ на предметах столь острой нужды русских промышленников охватил беспримерный ажиотаж. Именно 76-мм снаряд и был тем первым лакомым куском, на который оскалились зубы всех промышленных шакалов с единственной целью легкой наживы. К великому несчастью для России, у этих людей оказывалось подчас немало сильных покровителей… началась бешеная спекуляция на снарядах». Это было видно всем. Поэт-сатириконец Аркадий Бухов в 1916 г. писал:

Какая шальная блудницаТряхнула позорной казной?Я плюнул бы в мерзкие лицаЛюдей, обогретых войной…Чьи руки, чьи хищные рукиВ грязи потрясенной землиЧужие мильонные мукиКуют бессердечно в рубли.

Поставщики и посредники закладывали в цену снарядов 170, 300, а то и все 1000 процентов прибыли. И ничего! Александр III незамедлительно отправил бы таких «бизнесменов» на виселицу, но сын его, не желая «нервировать отечественный капитал», проявлял ничем не оправданные долготерпение и гуманизм, приведшие в конечном итоге к революции и государственному перевороту.

Отречение от престола

В условиях ведущейся войны власть пыталась обуздать ненасытных толстосумов и их покровителей в своих рядах. 31 января 1916 г. в чрезвычайном режиме был принят пакет законов с говорящим названием, которое приведем полностью, – «О наказуемости лиходательства, об усилении наказаний за мздоимство и лихоимство, а также об установлении наказаний за промедление в исполнении договора или поручения правительства о заготовлении средств нападения или защиты от неприятеля и о поставке предметов довольствия для действующих армии и флота». Спусковым механизмом к его принятию стало выявление случаев дикой коррупции в Главном по снабжению армии комитете – Земгоре и в руководимых непримиримым врагом императора Александром Гучковым военно-промышленных комитетах. На какое-то весьма непродолжительное время коррупция поприжала уши.

Кое-кто и попадался. Так, сотрудник председателя Совета министров Иван Манусевич-Мануйлов, приятель Распутина, был обвинен в шантаже товарища директора Московского соединенного банка Хвостова, признан виновным в мошенничестве и приговорен к лишению всех особых прав и преимуществ и к заключению в тюрьму на полтора года. Большой резонанс вызвал бизнес коменданта Зимнего дворца В.Н. Воейкова, который на территории своего имения добывал родниковую воду «Кувака». Используя свою близость к императорской фамилии, в годы войны он добился, чтобы производимая им вода за казенный счет поставлялась на фронт и в госпитали, а также сумел пробить прокладку железной дороги в свое имение для ее вывоза, за что получил прозвище «Генерал от кувакерии», ставшее нарицательным для всех защитников личных коммерческих планов за счет государства.

И таких историй было, по правде говоря, немало. Позже историк Е.В. Тарле с удивлением писал: «Процветало казнокрадство и взяточничество в России и при Александре I, и при Николае I, но только в период между 1 марта 1881 года и 28 февраля 1917 года на слова подрядчика: „Я дам вашему превосходительству три тысячи, – и никто об этом и знать не будет“, стал возможен переданный потомству директором Горного департамента К.А. Скальковским классический ответ его превосходительства: „Дайте мне пять тысяч и рассказывайте кому хотите“».

Вишенкой на торте можно считать гешефт весьма близкой к трону балерины Кшесинской и великого князя Алексея Михайловича, которые оказывали протекционистские услуги фабрикантам по привлечению военных заказов в ходе войны за немалое вознаграждение, проще говоря, взятки.

Ревизии, ставшие достоянием прессы, то и дело выявляли целые коррупционные гнезда, напоминавшие осиные, когда мелкие взяточники крутились возле средних, средние – возле тех, что на самом верху, а оттуда сеть продажных чинуш опутывала все бюджетные сферы, к которым можно присосаться. Незадолго до революции журнал «Русский мiр» отреагировал на эту больную тему: «Около каждого казенного сундука, на который упадет испытующий взор ревизора, оказывается жадная толпа взяткодавцев и взяткополучателей, и крышка этого сундука гостеприимно раскрывается перед людьми, сумевшими в соответствующий момент дать соответствующему человеку соответствующую взятку».

Матильда Кшесинская

В результате казна трещала по швам. Но существенно повлиять на происходящее царская власть уже была не способна. Оставался год до начала сокрушительной Февральской революции.

Старательно обходя в оценках сложную, противоречивую, загадочную фигуру Григория Распутина, признаем, что его свита, игравшая на нем свою музыку, нанесла огромный ущерб репутации царской фамилии. Сложилось устойчивое мнение, что самые сложные вопросы, связанные как с продвижение по иерархической лестнице, так и с обеспечением экономических интересов той или иной персоны, легко можно решить с помощью Старца, имевшего невероятное влияние на императрицу. Так, например, князь Шаховской добился через Распутина назначения министром торговли и промышленности. Крутилось вокруг него немало мошенников всех мастей – от карточного шулера Симановича до афериста князя Андронникова. «Распутин сам ни на какое политическое влияние не претендовал, но для врагов Императора он оказался точкой приложения искусной клеветнической кампании, совершенно извратившей истинное положение вещей», – писал профессор Ольденбург в своем труде, посвященном эпохе Николая II.

Маловероятно, что падение монархии случайным образом совпало с разгулом взяточничества и лихоимства, который стал не единственной, конечно, и не первостепенной, разумеется, но весьма горячей «черной меткой» существующему режиму. Распоясавшаяся коррупция ежечасно подтачивала, в сущности, здоровое в экономическом плане тело николаевской России, и то процветание, к какому она была способна, было растащено по углам и погублено безвольной реакцией на бесчинства альянса чиновной бюрократии и алчной буржуазии – не всей, разумеется, но заметной ее части.

Надо признать, что царская семья не была замешана в коррупционных схемах, за исключением, пожалуй, единственного случая, когда Александра Федоровна настояла на освобождении высокопоставленного жулика, банкира Рубинштейна, обвиненного в продаже русских процентных ценных бумаг через нейтральные страны во Францию, взимании высоких комиссионных за сделки по русским заказам, выполнявшимся за границей, и пр. и пр. и пр. Дело в том, что через Рубинштейна императрица помогала деньгами своим родственникам в Германии, лишенным Вильгельмом II средств к существованию. Но и этого случая хватило, чтобы остаться в истории.

Манифестация, 1917 год

Именно за данный факт пыталась ухватиться Чрезвычайная следственная комиссия Временного правительства, чтобы уличить царскую фамилию в коррупции. Не получилось. Летом 1917 г. члены комиссии констатировали, что не находят в действиях подследственных никакого состава преступления.

Пожалуй, и мы не станем обвинять Николая II в том, что Россию захлестнула волна коррупционного произвола. Видит Бог, он не желал этого. Беда лишь в том, что ему не хватило жесткости и даже жестокости для ее обуздания.

Душу свою царь спас. А Россию потерял.

Керенскому Александру Федоровичу было не до строительства. Он всецело был поглощен политической борьбой, ведущей к полному, безвозвратному крушению Российской империи, хотел он того или нет. Начав с расследования Ленского расстрела в качестве главы Общественной комиссии при Государственной Думе, молодой адвокат с неравнодушной общественной позицией взмыл на самый верх политической пирамиды, задержался там на три бурных месяца и слетел кувырком не то в костюме медсестры, не то в несменяемом полувоенном френче, докатившись до самого Парижа.

Такими нелицеприятными виршами запечатлела нашего героя поэтесса Зинаида Гиппиус. И портрет, надо признать, вышел убедительным, хотя и карикатурным. При всем при том Керенский обладал волевым характером, умел внушительно витийствовать и, хотя не отличался импозантностью, притягивал людей яростной убежденностью социалиста, которой следовал до конца своих дней. И это при том, что здоровьем Александр Федорович похвастаться не мог: в 1916 г. у него удалили почку; от перенапряжения он, случалось, терял сознание прямо во время выступления.

В 1912 г. Керенский был избран депутатом IV Государственной думы от партии трудовиков и стал работать в бюджетной комиссии. Тогда же, кстати, он был принят в ряды масонов, а в 1915–1917 гг. выступал уже в качестве Генерального секретаря Верховного совета «Великого востока народов России».

С 1915 г. зычный голос Керенского стал доноситься до монархических особ. Его либеральный радикализм откровенно шокировал, но именно это способствовало росту его популярности в левом лагере. Дошло до того, что императрица Александра Федоровна заметила вскользь, что этого непримиримого противника царского правительства неплохо было бы повесить.

В декабре 1916-го в стенах Государственной думы Керенский уже открыто призывал к свержению самодержавия. А в феврале пробил его «звездный час», поскольку именно он в значительной степени стал и провозвестником, и творцом, и самым активным участником Февральской революции.

14 февраля Керенский заявил: «Исторической задачей русского народа в настоящий момент является задача уничтожения средневекового режима немедленно, во что бы то ни стало… Как можно законными средствами бороться с теми, кто сам закон превратил в оружие издевательства над народом? С нарушителями закона есть только один путь борьбы – физического их устранения».

Таким образом именно этот юрист-выскочка и стал, по сути, могильщиком российского самодержавия. Он лично участвовал в аресте высокопоставленных царских чиновников и был причастен к отречению от престола Николая II и его брата Михаила Александровича.

После этого на Керенского обрушилась всероссийская слава. Его буквально носили на руках, экзальтированные дамы осыпали его цветами и млели над его фотографическими портретами. Народные толпы ходили за ним по пятам, называя то «министром правды», то «народным трибуном», то «русским Цезарем». А известный адвокат Карабчевский наградил его званием «всесильного революционного Генерал-прокурора». Да что адвокат, Александр Куприн (!) писал: «Да. Он свой. Свой вне партий, подпартий, мнений, толков, сплетен, интриг и борьбы низких властолюбивых интересов… Во все времена и у всех народов в годины тяжелых испытаний всегда находился тот непостижимый и непосредственный душевный преемник, тот божественный резонатор, тот таинственный выявитель воли народной, что я и называю живым, бьющимся сердцем народа. Керенским руководит его сердце, сердце народа, коллективная воля. Лениным – его личный сухой ум, ум озлобленного теоретика».

«Тогда над страною калифствовал Керенский на белом коне», – писал спустя время Сергей Есенин.

2 марта Керенский занял пост министра юстиции во Временном правительстве. И на этом посту он внес «неоценимый вклад» в то, чтобы слегка придушенная при «проклятом царизме» коррупция бодро вырвалась наружу, подобно пламени над тлевшим костром. Именно при его непосредственном участии началось разрушение прежней судебной системы. Уже на другой день после своего назначения Керенский распорядился реорганизовать институт мировых судей – суды стали формироваться из судьи и двух заседателей, что стало прообразом будущих печально знаменитых «троек». Были упразднены Верховный уголовный суд, особые присутствия Правительствующего сената, судебные палаты и окружные суды с участием сословных представителей.

Карикатура на Временное правительство

При этом судей массово увольняли без каких-либо причин и объяснений, просто по какому-нибудь доносу мелкого клерка, а то и вовсе анонима, а многих сразу отправляли за решетку «для дальнейших разбирательств».

Понятно, что при таком взрывном развале судебной системы безнаказанное разграбление казны приняло гомерические масштабы. Тащили всё и все, кто только мог дотянуться до государственных денег. Объяснялось сие безнаказанное воровство тем, что при царизме жилось плохо, и, следовательно, это форма восстановления социальной справедливости. К тому же судить стало некому, а на нет, как говорится в русской пословице, и суда нет. Народ метко назвал этих расплодившихся лихоимцев «птенцами Керенского».

В зените своей славы Керенский успел амнистировать всех политических заключенных, признать независимость Польши, восстановить конституцию Финляндии, вернуть из ссылки осужденных революционеров во главе с «бабушкой русской революции» Екатериной Брешко-Брешковской, а вместе с ними на свободе оказались и тысячи обычных уголовников.

Упраздненные царские ведомства правоохранительной, судебной и пенитенциарной систем новая власть пыталась заменить «исправительными обществами», однако преступность, не дожидаясь обещанных перемен, подскочила в десятки раз. Уголовные элементы захватывали здания учреждений и организаций, превращая их в «малины», безнаказанно убивали и грабили. К тому же во вновь созданную милицию принимали всех без разбору: воров, грабителей, мошенников, взяточников – лишь бы заполнить штатное расписание. Образовалось некое криминальное слияние интересов, с которыми трудно было не считаться; улица пришла во власть. Не случайно этот отрезок времени историки впоследствии назвали первой криминальной революцией в России.

Что творилось в армии – уму непостижимо. Ее попросту растаскивали на части, а всё потому, что, возомнив себя военным стратегом, свежеиспеченный правитель России в июне объявил масштабное наступление на фронтах Первой мировой войны под лозунгом «За мир без аннексий и контрибуций!». Это привело к полному развалу и без того пребывающей на грани истощения армии. Бегство солдат приняло обвальный характер. Пишут, что на каком-то участке фронта три немецких роты гнали две русские дивизии. На снабжении гибнущей русской армии поставщики делали себе целые состояния. Тогда Керенский вернул в армию смертную казнь.

Известный английский писатель Сомерсет Моэм по поручению британской разведки, в которой служил, побывал в России, где встретился с Керенским. Вот что он писал: «Положение в России ухудшалось с каждым днем. Керенского, главу Временного правительства, снедало тщеславие, и он убирал всех министров, чуть только замечал в них способности, грозящие подорвать его собственный престиж. Он произносил речи. Он произносил нескончаемые речи. Возникла угроза, что немцы внезапно нападут на Петроград. Керенский произносил речи. Нехватка продовольствия становилась все серьезнее, приближалась зима, топлива не было. Керенский произносил речи. За кулисами активно действовали большевики, Ленин скрывался в Петрограде, и ходили слухи, что Керенский знает, где он, но не решается дать распоряжение об аресте. Он произносил речи».

Керенский выступает перед солдатами

После короткого взлета звезда Александра Федоровича стремительно покатилась к закату.

20 июля он сменил Георгия Львова на посту министра-председателя, сохранив портфели военного министра и министра финансов. А после корниловского мятежа принял на себя еще и звание верховного главнокомандующего («главноуговаривающего», как его называли на фронте), став, по сути, диктатором России и возглавив Директорию из пяти человек. Распустил он и Государственную думу, которая привела его к власти, и провозгласил демократическую республику, не дожидаясь созыва Учредительного собрания.

До Робеспьера Керенский не дорос, хотя, возможно, и желал этого, но Чрезвычайную следственную комиссию учредить успел, заняв ее круглосуточными допросами заточенных в Петропавловскую крепость царских министров и других персон, которые попались. В том же якобинском русле отдавал приказы об аресте членов Царской семьи, а самого Николая II с домочадцами выслал в Тобольск, о чем впоследствии сожалел, объясняя свое решение тем, что таким способом он спас царя от растерзания. С ним нашла способ встретиться великая княжна Мария Павловна, чтобы попытаться упросить его освободить родных: «Он держал левую руку под сюртуком на манер Наполеона, а мне протянул правую. Поздоровавшись, он указал мне на кресло… Мои усилия оказались тщетными. Я ничего не добилась своим визитом. Помимо огорчения из-за неудачи я испытывала глубокое унижение. Я не нашла подходящих слов, я умоляла, заикалась и потеряла голову в присутствии Керенского, я не только подвела отца, но еще и выставила себя посмешищем в глазах этого господина!»

Все эти действия, вкупе с неожиданно проявившейся тягой к роскоши (якобы спал на императорском ложе, проявлял царские замашки, из-за чего получил прозвище Александра IV), оттолкнули от него не только верхний класс, но и столь «любимые» им народные массы, ради которых он, собственно, и старался. Развал экономики, усиливающаяся нищета простого народа, проваленная политика продразвёрстки, начатая Николаем II, повсеместная продажность и погружающаяся в хаос армия – вот главные «достижения» Керенского в недолгом статусе российского диктатора.

Приказ Керенского

В итоге в октябре 1917 г. большевики штурмом взяли Зимний дворец. Александру Фёдоровичу пришлось бесславно драпать. Оставшуюся часть своей долгой жизни на чужбине он посвятил, главным образом, попыткам доказать миру, что никакого платья медсестры на нем не было и что бежал он на машине американского посольства…

Но это уже никого не интересовало.

1961 год. Интервью с Керенским.

Вопрос:

– Как вы считаете, можно было избежать победы большевиков в 1917 году?

Ответ:

– Да, можно. Для этого надо было расстрелять одного человека.

– Вы имеете в виду Ленина?

—Нет. Керенского.

Ленин взяточников не любил. Не любил настолько, что приравнивал их к контрреволюционерам, пытавшимся таким способом подорвать основы нового строя, и даже призывал к «варварским средствам борьбы» с ними. Вот что он думал по поводу народившегося класса госвзяточников и казнокрадов: «Если есть такое явление, как взятка, если это возможно, то нет речи о политике. Тут ещё нет даже подступа к политике, тут нельзя делать политики, потому что все меры останутся висеть в воздухе и не приведут ровно ни к каким результатам. Хуже будет от закона, если практически он будет применяться в условиях допустимости и распространённости взятки». И далее: склонность к даче и приёму взяток является одним из трёх «величайших врагов революции».

Что до самих взяточников, то они Ильича уважали и поначалу не очень боялись, не совсем понимая его полемического пафоса, ибо в условиях послереволюционного развала государственного аппарата, разрухи и всеобщего выживания из последних сил и возможностей само понятие «взяточник» несколько поблекло и размылось. Да и чего, собственно, было бояться, когда в каше новых товарно-денежных отношений деньги утратили главенствующее значение – повсюду в виде оплаты торжествовал натуральный обмен! К примеру, за разрешение частнику ввезти в город продовольствие «брали» либо «побрякушками», либо мешками с зерном. Картина дополнялась голодом, эпидемиями, бандитизмом, продкарточками и беспорядочным перемещением жителей с места на место в поисках сносного существования. Не забудем и Гражданскую войну с ее бесконечными ужасами и катастрофами.

Совет народных комиссаров – правительство В.И. Ленина

И вместе с тем число чиновников в юном государстве советских депутатов стремительно росло. Уже к 1922 г. на каждую тысячу человек приходилось пять чиновников – в три раза больше, чем в дореволюционной России в 1913 г. И дальше они только размножались, почковались, увеличивая, помимо прочего, и армию взятковымогателей, рассматривавших свое место как источник дополнительных доходов. Надо признать, что подобным настроениям способствовали не только жажда наживы, но и низкое денежное содержание госслужащих.

К 1920-м годам чиновничий аппарат разросся настолько, что никакие угрозы тюрьмой и расстрелом не могли побороть бездумную страсть к обогащению за казенный счет.

А задуматься, пожалуй, все-таки стоило бы…

8 мая 1918 г. В.И. Ленин подписал Декрет Совнаркома «О взяточничестве». Он предусматривал беспрецедентные меры по борьбе с коррупцией. Не только получение, но и само покушение на получение взятки приравнивалось к окончательному преступлению. Закон получал обратную силу. А главное, и это впервые в России, «виновные в даче взятки и подстрекатели, пособники и все прикосновенные к даче взятки служащие» наказывались с той же мерой суровости, что и взяткополучатели, – не менее пяти лет заключения с обязательными принудительными работами.

При этом, по тексту: «Если лицо, виновное в даче или принятии взятки, принадлежит к имущему классу и пользуется взяткой для сохранения или приобретения привилегий, связанных с правом собственности, то он приговаривается к наиболее тяжким принудительным и неприятным работам и все его имущество подлежит конфискации».

В дополнение 27 июля 1918 г. было принято Постановление Совнаркома РСФСР «Об ограничении совместной службы родственников в советских учреждениях».

Не помогло.

Впрочем, в годы военного коммунизма взяточничество все ж таки не было повальным, как при НЭПе, хотя бы потому, что государственное управление и связанные с ним учреждения еще не оформились в устойчивую систему, дающую четкое понимание – кому, куда и сколько. Поначалу каждый такой случай становился событием. Известно, например, что первый факт вымогательства был зафиксирован в декабре 1917 г. в Петрограде. Сторож ресторана «Медведь» доложил Дзержинскому о подслушанном разговоре, из которого следовало, что член следственной комиссии ревтрибунала Алексеевский вымогал у директора Барецкого пять тысяч рублей за освобождение его предшественника, арестованного при покупке поддельной печати. В самой ЧК после создания было выявлено всего лишь два случая, когда ее сотрудники прекращали дела за вознаграждение.

Нэпман у фининспектора

Но позже жители начали массово жаловаться на милиционеров, которые требовали взятки продуктами, а сами покрывали работу подпольных притонов. В деревнях и малых городах мздоимство сделалось обыденной нормой, поскольку на излете Гражданской войны сотрудникам органов правопорядка перестали выплачивать пайку, а судьи освободились от уз всякого надзора за своей деятельностью. Вопросы pro et contra повсеместно решались на уровне кур, хлебо-булочных изделий и самогона. Злоупотребления породила та же коллективизация. Было даже выпущено разъяснение Верховного суда, что всякого рода магарыч – это взятка с вытекающими последствиями.

Что до городов, то так называемое «совчвантво», вскормленное круговой порукой, уже пустило свои корни. Жены чиновников щеголяли в дорогих украшениях, которые на зарплату не купишь (члены партии не могли получать более 225 рублей месячного оклада), гулять ездили на служебных автомобилях, жили на дачах бывших буржуев, неплохо питались, на хлебные места рассаживали нужных людей за соответствующую мзду. Таким образом уже тогда начала складываться прослойка «избранных», повязанных общим противоправным деянием под будущим названием коррупция.

Гражданская война вкупе с угрозой иностранного вторжения существенно усилила коррупционные настроения в среде советского чиновничества, в том числе в среде чекистов и следователей, вынудив Ленина, который в 1920 г. намеревался отменить смертную казнь, перейти к более решительным, по его выражению, «варварским» мерам. И в том же 1920 г. началась работа над новым Уголовным кодексом РСФСР, который был принят в мае 1922 г. и вступил в силу 1 июня.

Это был грозный, хоть и самый короткий в мировой практике уголовный кодекс: 227 статей, 2 группы преступлений. Первая – направленные против установленных советской властью основ правопорядка; вторая – все остальные. В первую группу попадали контрреволюционные деяния, шпионаж, бандитизм, а также должностные и хозяйственные преступления. Так вот взяточничество и злоупотребление служебным положением квалифицировались как контрреволюционные преступления и в отягчающих обстоятельствах наказывались – расстрелом. С конфискацией имущества.

Но и этого не хватило. 1 сентября было подписано Постановление Совета труда и обороны, предусматривавшее широкий круг мер по искоренению мздоимства. 2 сентября при Совете была создана Комиссия по борьбе со взяточничеством, которую возглавил Ф.Э. Дзержинский; от Совнаркома ее курировал И.В. Сталин. А 15 сентября 1922 г. было утверждено Положение «О ведомственных комиссиях по борьбе со взяточничеством».

Ф.Э. Дзержинский

Наконец Постановлением СНК РСФСР от 21 декабря были приняты «Временные правила о службе в государственных учреждениях и предприятиях», запрещавшие многие виды совместительства для служащих. Нарушившие данный запрет сотрудники госучреждений привлекались к ответственности как получившие взятку!

Введение новой экономической политики (НЭП) добавило пороху. Перед коррупционерами открылись свежие горизонты. Контролирующие предпринимателей чиновники вернули всё сторицей.

Как известно, Совнарком 17 мая 1921 г. приостановил национализацию мелких и средних предприятия, 5 июля разрешил сдавать в аренду государственные промышленные предприятия, а декретом от 7 июля – создание частных предприятий. К 1923 г. нэпманы уже контролировали 75 % розничного и 18 % оптового товарооборота. Всё резко переменилось. Рынки, магазины, авто, наряды, кабаки – всё, как при батюшке-царе, только лучше. Владимир Маяковский в поэме «Хорошо!» так это описывает:

Окнаразинув,стоятмагазины.В окнахпродукты:вина,фрукты.От мухкисея.Сырыне засижены.Лампысияют.«Ценыснижены».Сталаоперятьсямоякооперация.

Должностная преступность особенно ярко проявила себя в деревнях, где мгновенно народился слой зажиточных крестьян и богатых кооперативов. Здесь местная власть могла за щедрый магарыч освободить от обложения налогом богатого крестьянина, записав его в бедняки. И все не в накладе – кроме государства. Свой тихий бизнес наладили и партийные органы на местах. Взятки брали в форме займа. Со своей стороны включали льготный административный режим. Губкомы сплошь и рядом были должниками богатых крестьянских хозяйств. Сталин называл такую кооперацию «кулацко-партийной смычкой» – и «разомкнул» ее, как только пришел к власти.

«Всем известно, – писал Ф.Э. Дзержинский в циркулярном письме, – каких размеров достигло взяточничество во всех областях хозяйственной деятельности Республики… Мы должны отдавать себе отчет в том, что взятка имеет глубоко классовый характер, что она есть проявление мелкобуржуазной частнокапиталистической стихии, направленное против основ ныне существующего строя».

Кооператив ОГПУ

Если бы так… Главный чекист, а с 1921 г. еще и нарком путей сообщения, Феликс Эдмундович явно недооценивал способность гидры коррупции мимикрировать под любые обстоятельства. Американский предприниматель Арманд Хаммер оставил любопытные воспоминания, как начальник железнодорожной станции задержал эшелон с зерном под предлогом того, что мост не выдержит его тяжести. «В конце концов… он отозвал Вольфа в сторону и зашептал: „Вы человек деловой. Дайте мне пятьсот пудов зерна, приблизительно полвагона, и ваш эшелон будет доставлен“. Вольф телеграфировал в Свердловск, и уже через два часа вагоны были в пути. Комендант станции был немедленно отозван и после короткого следствия расстрелян… На транспорте в то время царили хаос и взяточничество, однако Дзержинскому в течение года удалось навести порядок».

Не имея собственного опыта, советский госаппарат волей-неволей перенимал дореволюционные методы управления со всеми его пороками, включая отшлифованное веками российской жизни мздоимство. Произвол наделенных чрезвычайными полномочиями чиновников становился все более изощренным; лишь угроза наказания в виде высшей меры сдерживала разгулявшиеся в период НЭПа аппетиты. И если по постановлению от 8 мая 1918 г. можно было схлопотать пять лет, то УК 1922 г. однозначно предусматривал «стенку».

Конечно, применение только уголовно-правовых средств пресечения коррупции в системе госслужбы оказывалось недостаточным. Но все-таки…

Существует устойчивый миф, будто в годы, когда страной руководил Сталин, коррупции не было вовсе, мол, государственная репрессивная машина свела ее на нет, воровать было себе дороже, опаснее, труднее и т. д.

Мягко говоря, это не так. Коррупция – все равно, что вирус, имманентно присущий организму: не будешь бороться – разовьется в смертельную болезнь; будешь – ослабнет, «уйдет внутрь». Но никуда не исчезнет, как никуда не исчезнет порок.

Иное дело, что масштабы «сталинского» периода коррупции и по размаху, и по качеству своему несоизмеримы с любым отрезком русской-советской истории.

Сам термин «коррупция» у нас возник лишь в 1928 г. Большая советская энциклопедия определяла ее так: «Коррупция известна всем видам эксплуататорских государств, но особенно широкое распространение её присуще империалистическому государству; она характерна для буржуазного государственного аппарата и парламента, где государственные и политические деятели устраивают личные дела, пользуясь своим официальным положением».

О советской разновидности этого явления, понятное дело, ни слова. Напрасно. Поскольку в новой социальной общности коррупция интересно мимикрировала, сменив присутственный фрак чиновника на казенный френч совслужащего.

После НЭПа деньги как элемент подкупа уже не имели большого значения. Больше ценились товары, услуги, протекция. Коррупционные схемы перешли на натуральный обмен. В нижнем звене это были торговля и распределение, в высшем – использование своего статуса для улучшения личного материального благополучия. Поскольку магазины не блистали изобилием и практически во всех отраслях велась подковерная борьба за подряды, добывание дефицитного товара из-под прилавка или выбивание подписи в накладной частенько сопровождалось каким-то подарком или обязательством.

Тиражируется мнение, что Сталин если не поощрял проявления коррупции, то проявлял к провинившимся необъяснимую лояльность. Рассказывая о безнаказанности в эпоху «большого террора», обычно приводят заезженный ряд дел, ставших достоянием гласности. Ну, например, перед войной на строительство стадиона имени Сталина выделили 20 млн рублей, однако потратили меньше половины, остальное – «растворилось в воздухе». И никого не посадили. Или вот – начальник войск связи Сухопутных войск Пересыпкин якобы отгрохал себе дачу аж за 330 тыс. рублей, используя бесплатную рабочую силу солдат – и ничего, так и служил до смерти вождя и после. Хрестоматийной стала история с легендарным полярником Папаниным, построившим себе дачу за 250 тыс. рублей казенных средств и отделавшимся разносом на Политбюро и выходом на пенсию. Выговорами отделались министр строительства топливных предприятий Задемирко и его заместитель Литвинов за обустройство кабинетов для руководящих сотрудников своего ведомства на сумму более 1 млн рублей. А ревизия Совета министров Азербайджанской ССР в 1948 г. обнаружила факты незаконного обогащения обитателей правительственных дач через комиссионные магазины и получения руководителями промышленных товаров по специальным ордерам, а также нецелевого расходования оставляемых республике отчислений от нефтедобычи; мздоимство и блат в Азербайджане сверху-донизу пронизали вертикаль власти. И что? Сталин не стал ничего трогать и ограничился демонстрацией того, что он все видит и все знает.

Глава Госконтроля Лев Мехлис со Сталиным, Молотовым и Ворошиловым

Можно предположить, что Сталин не придавал фактам кумовства и взяточничества большого значения, полагая, что речь идет об отдельных случаях, а не о системе, угрожающей здоровью государства. Тем более что страх возмездия был настолько велик, что решиться на какие-то большие дела способны были лишь отчаянные головы.

Возможно, он не считал возведение дачи или мелкую торговлю из-под полы большим грехом. Возможно, иногда учитывал заслуги провинившихся. Но все-таки это были единичные случаи, как говорится, исключение, лишь подтверждающее главное правило: вопрос не в том, сколь велика коррупция, вопрос в неотвратимости ее выявления. Было бы ошибкой думать, будто на все подобные проступки он смотрел сквозь пальцы. И если в деле азербайджанского руководства он сохранил статус-кво, опираясь на мнение, что сейчас не время вносить сумятицу в дела республики, снабжающей нефтью полстраны и граничащей с Турцией и Ираном, то по другим преступлениям, которые, как он видел, угрожали стабильности государства, его позиция была жесткой и непримиримой. Не было никакого снисхождения в делах (далеко не всегда и не во всем справедливых), связанных с ошибками в оборонной промышленности: «Авиационное дело» 1946 г., «Дело адмиралов» 1947 г. и пр.

К тому же к таким делам, как и к делам о какой-нибудь взятке, запросто могли присовокупить антигосударственную деятельность и пособничество иностранной разведке. И тогда – минимум 25 лет без права переписки. Это пугало и заставляло крепко подумать, прежде чем запускать руку в государственный карман.

Взять хотя бы знаменитое «Ленинградское дело» 1949–1952 гг., которое начиналось с фактов бесхозяйственности при проведении Всесоюзной оптовой ярмарки в Ленинграде с убытком в 4 млрд рублей (!) и растраты командировочных средств, а закончилось классической политической расправой. В результате были осуждены и расстреляны секретарь ЦК ВКП(б) Кузнецов, председатель Госплана СССР Вознесенский, председатель Совета министров РСФСР Родионов и др.

При этом «Ленинградское дело» дало начало целой охапке коррупционных процессов в сфере производства продукции повседневного спроса в государственных масштабах: «Хлебное дело», «Ткацкое дело», «Винное дело», «Денежное дело» «Музыкальное дело».

Фигуранты «Ленинградского дела»

Чтобы получить представление об их сути, возьмем наугад, скажем, «Ткацкое дело». Понятно, что сразу после войны возникла острая нехватка практически всего, в том числе одежды, белья, тканей. Фабрики разрушены, кадров мало, производство дышит на ладан. Этой ситуацией умело воспользовался предприимчивый начальник отдела Московской межобластной конторы Тавшунский, отвечавший за организацию спецпошива. Подключив нужных людей в «Главснабе», он через контролируемую им сеть артелей наладил изготовление спецодежды по госзаказу, но с одной оговоркой: шили либо в укороченном виде для отощавших за годы войны работниц, либо с заведомым браком, который возвращался в артель. Таким нехитрым способом удавалось удерживать огромные объемы ткани, из которой здесь же шили платья, рубашки, наволочки и т. д. В спецотчете МВД сказано: «Начальник отдела конторы Тавшунский на договорных началах вошёл в преступные связи с рядом руководителей промартелей (промкооперации) города Москвы, получая с них взятки за то, что они с его ведома изготовляли спецодежду малых размеров, создавая за счёт этого излишки бельевой ткани, которые затем сбывали своим соучастникам, работающим в торговой сети». В 1947 г. их накрыли. Прибыль оценили в 200 тысяч рублей – огромная, по тем временам, сумма – и выдали каждому серьезный тюремный срок.

Или другой пример – «Винное дело».

Понимая, что измученным войной людям как-то надо снимать стресс, Сталин распорядился не ограничивать в стране продажу алкоголя, передав производство спиртных напитков управлению по виноделию в составе Министерства пищевой промышленности Главвино. А чтобы пресечь спекуляцию самопалом, по его указанию, в стране заработало несколько вино-водочных заводов: в Брянской, Калужской, Кемеровской и Читинской областях, в Красноярском и Хабаровском краях, а также Москве, Куйбышеве, Свердловске и Челябинске. Несложно догадаться, что в этих краях виноград не растет, а значит, виноматериалы пришлось заводить из южных регионов.

Такое решение вождя заместитель руководителя Главвина Мирзоянц, который курировал кавказское виноделие, воспринял как подарок лично себе. Расставив за немалые взятки своих людей на должности директоров заводов, он стал поставлять производителям винный концентрат с существенным превышением нормы спирта. При разведении получалось значительно больше вина, чем планировалось. Остатки совершенно легально пускали в продажу по точкам, где «свои» люди «отделяли» неучтенную продукцию и выручку возвращали, оставив себе свою долю маржи. Лишь один Московский винзавод дал профит в полмиллиона рублей, из которых 160 тысяч легли в карман Мирзоянца. «Подмазывали» всех.

Погубили мошенников, пользуясь их лексикой, «понты». Директор Куйбышевского винзавода Алабидзе попал в прицел милиции, когда в ресторане, где он сорил деньгами, подрался с летчиками. Вызывающее поведение Алабидзе не понравилось следователю, и он отправился на завод в Куйбышев. Там кто-то из работников продемонстрировал ему, как горит винный концентрат. Ниточка потянулась – в итоге взяли всех, включая Мирзоянца, который в буквальном смысле спал на деньгах: они были складированы под кроватью его любовницы. ОБХСС изъяли 10 млн рублей из 200 млн неучтенных. Мирзоянц получил больше всех – 10 лет, по году за миллион. К стенке никого не поставили.

Накануне войны

То есть по мере налаживания послевоенного быта («было время, и цены снижали») голову отчетливо поднимала «гидра казнокрадства и взяточничества», которую рубили нещадно, ибо объявленным принципом сталинского правосудия была неотвратимость наказания вне зависимости от статуса виновного – будь он обычный кладовщик, министр или генерал, что дало основание впоследствии приписать Сталину фразу, сказанную Вудро Вильсоном: «Был бы человек, а статья найдется». Думается, многие услышали слова Сталина, сказанные им на собрании избирателей Сталинского округа Москвы 9 февраля 1946 г.: «Говорят, что победителей не судят, что их не следует критиковать, не следует проверять. Это неверно. Победителей можно и нужно судить, можно и нужно критиковать и проверять. Это полезно не только для дела, но и для самих победителей: меньше будет зазнайства, больше будет скромности». Услышали и сделали выводы.

Вообще говоря, в те годы в верхах не принято было кичиться достатком и статусными полномочиями. Пример бытовой скромности подавал сам Сталин. Довольно взглянуть на его спальную комнату в Кунцево: в одном углу – железная кровать, в другом – платяной шкаф. Более ничего. Он занашивал вещи до дыр, и, чтобы как-то его переодеть, привлекали лучших портных, которые, где на глаз, где по имеющейся одежде, шили то, что он носил, и тихонько подменяли в его отсутствие. Он не замечал хитрости. Раз уж лидер такой, все подстраивались. Оттого и с неправедно нажитым богатством зачастую не знали, что делать. Только разгуляешься – ты под лупой. Добавим сюда разветвленную систему доносительства, а также тот факт, что к следствию в качестве соучастников привлекали родственников коррупционера.

На разных этапах долгого правления Сталина коррупцией занимались Центральная контрольная комиссия ВКП(б), созданная еще Лениным для осуществления контрольных функций над аппаратом государственного управления; с 1934 г. – Комитет партийного контроля, а с 1940 г. – Наркомат государственного контроля во главе со Львом Мехлисом. В 1946 г. Наркомат госконтроля переименовали в Министерство госконтроля для осуществления надзора «над учетом и расходованием государственных средств и материальных ценностей, находящихся в распоряжении государственных, кооперативных и различных общественных организаций, предприятий и учреждений, а также Красной Армии и Военно-Морского Флота».

Напутствуя Мехлиса, Иосиф Сталин в 1940 г. отмечал: «Несмотря на все усилия, не все ещё умеют экономно и бережно обращаться с доверенными материалами и денежными средствами. И находятся люди, которым ничего не стоит переступить через закон, обойти и нарушить его, и считать иногда закон – делом семейным, и показывать свою щедрость за счет государства».

У Госконтроля были, конечно, серьезные успехи. Так, в 1946 г. в ходе ревизии Теплогорского алмазного прииска было выявлено, что с ведения директора Шестопалова происходит разбазаривание товара, осуществляются приписки горной массы. В результате Шестопалова отстранили от должности и перевели в ранг подследственного. Однако куда как больших успехов на этом поприще добились сотрудники Отдела по борьбе с хищениями социалистической собственности при МВД СССР – знаменитого ОБХСС. Вот его воры и жулики всех мастей и калибров боялись пуще всего.

Черчилль, Рузвельт, Сталин. Ялтинская конференция

Дело в том, что Госконтроль был слишком крепко привязан к партийным органам, а те, как известно, старались сор из избы не выносить. Оттого бывало, что крупные шишки отделывались взысканиями и увольнением со службы. У ОБХСС таких обязательств не существовало и руки, что говорится, были развязаны.

Большой шум в верхах вызвало дело о коррупции в судебных органах в 1948 г. На серии закрытых процессов вскрылись факты «взяточничества, сращивания с преступными элементами и вынесения неправосудных приговоров» в судах Москвы, Краснодара, Киева, Уфы, а также Латвии и Грузии. За полтора года в общей сложности арестовали 250 человек, в том числе 27 судей, 22 работника аппаратов судов и 27 адвокатов. Начало московским процессам положил сигнал из докладной записки прокурора СССР от 31 августа 1948 г.: «В 1946 году к Болтянской обратились родственники осужденных по ст. 107 УК в г. Саратове (…), дело которых находилось на рассмотрении Верховного суда РСФСР. Болтянская получила от родственников осужденных 50 000 рублей и обещала договориться с членами Верховного суда РСФСР о благоприятном рассмотрении этого дела. С этой целью Болтянская обратилась к члену Верховного суда РСФСР Шевченко П.М. и не постеснялась предложить ему взятку по этому делу».

В результате в столице взяли под стражу 111 человек, в том числе и председателя Мосгорсуда Васнева. «В Главном Суде были тоже обнаружены эпизоды коррупции и продажности. Расследование показало, что этим правонарушениям содействовала плохая атмосфера своячничества, которая была в суде», – докладывал Генеральный прокурор СССР Григорий Сафонов.

Главным организатором взяточничества в Верховном суде СССР признан зампред Солодилов, который, как выяснило следствие, брал всем, чем только можно, не чураясь оплаты в виде плотских утех. До конца процесса он, правда, не дожил: поняв, что светит ему высшая мера, он застрелился. Всего к концу 1952 г. было осуждено 58 сотрудников Верховного суда СССР.

Не менее глупым мифом, чем отсутствие при Сталине коррупции, является утверждение, что по хозяйственным делам в те годы всех поголовно ставили к стенке (к слову, в 1947-м на три года смертная казнь была отменена).

Выше уже была отмечена сравнительная мягкость по отношению к ряду заслуженных лиц, потерявших чутье в погоне за собственным благополучием. Но и те, кто попроще, в основном, получали сроки в пределах пяти – семи лет в зависимости от масштабов хищений. И это несмотря на грозный пассаж из доклада «О хозяйственном положении и политике партии» из далекого 1926 г.: «Когда ловят шпиона или изменника, негодование публики не знает границ, она требует расстрела. А когда вор орудует на глазах у всех, расхищая государственное добро, окружающая публика ограничивается добродушными смешками и похлопыванием по плечу. Между тем ясно, что вор, расхищающий народное добро и подкапывающийся под интересы народного хозяйства, есть тот же шпион и предатель, если не хуже». С тех пор столь резких формулировок по этому вопросу от вождя не поступало, хотя шлейф неизгладимого впечатления тянулся до конца его жизни.

Плакат времен Сталина

Объяснялся такой «либерализм» тем, что в подобных делах Сталин предпочитал компенсировать хозяйственный ущерб, а не расправиться с нарушителями. По той же причине при вынесении приговора нередко фигурировала приписка: «С полной конфискацией имущества».

Во многих случаях этого было довольно, чтобы вернуть всё и даже с процентами.

Понятно, что для Иосифа Сталина борьба с коррупцией была хоть и важной, но не первоочередной задачей. Причин тому было несколько. В том числе и та, что, помимо веры в призрачное торжество коммунизма, советская идеология пестовала идеалы верности общественным принципам, которые давали удивительные всходы человеческой порядочности и самопожертвования.

Оттого и вспоминать хочется не корыстолюбивых чинуш, а простого пекаря Даниила Ивановича Кютинена, который в годы ленинградской блокады выпекал хлеб. Он умер 3 февраля 1942 г. прямо на рабочем месте от истощения, поскольку не позволил себе съесть ни грамма собственной продукции. Ему было 59 лет. Это всё, что известно о нем. Но подвиг его бессмертен.

Таких людей было больше, много больше. Потому и войну выиграли.

При всей неоднозначности и даже сомнительности персоны Георгия Максимилиановича, причастного как к худшим эпизодам судебных расправ в сталинский период, так и к вполне справедливым, нельзя не признать, что к социалистической законности он относился трепетно.

Не все знают, что между Сталиным и сменившим его Хрущевым страну без малого два года возглавлял именно он, Маленков, на момент смерти вождя являвшийся председателем Совета министров СССР и формально ставший первым лицом в государстве.

Будучи прожженным аппаратчиком, он не сумел воспользоваться сложившейся ситуацией и удержать свалившуюся ему в руки власть, поскольку создан был и воспринимал себя исключительно как второй номер, как тень влиятельного патрона, будь то Ежов, Сталин или Берия. Ежов был арестован в его кабинете и при его участии. Уже через пять дней после смерти Сталина на заседании Президиума ЦК КПСС задолго до Хрущева Маленков заявил: «Считаем обязательным прекратить политику культа личности», а чуть позже, выступая 7 июля на пленуме ЦК, углубил: «Культ личности товарища Сталина в повседневной практике руководства принял болезненные формы и размеры, методы коллективности в работе были отброшены». Что до Берии, то Маленков стал одним из главных инициаторов его ареста и казни. Такой вот он был, этот сталинский Брут, за круглое лицо заглазно прозванный Маланьей. Но ознакомившись с атмосферой в административно-партийных коридорах и тех, и этих времен, впору воскликнуть: «А кто не Брут?»

Впрочем, Брут не Брут, а за Ежова хочется ему сказать посмертное спасибо.

Трудно сегодня писать о причастности Маленкова к зловещему «Ленинградскому делу», поскольку все обвинения исходят от Хрущева, многократно пойманного на лжи и подчистке документов; факт в том, что 14 марта 1953 г. именно Маленков распорядился «Ленинградское дело» пересмотреть, для чего были сформированы следственные группы по линии прокуратуры и Верховного суда. А вот попытку Берии реабилитировать казненных по «Делу Еврейского антифашистского комитета» Маленков отклонил (при поддержке Хрущева); его роль в той грязной истории была слишком заметна.

При всем при том Маленков (происходивший, кстати, из дворянской семьи, выходцев из Македонии) обладал ораторским талантом, до тонкости владел аппаратной игрой, был сильным организатором, много лет находился на гребне партийной верхушки.

И в свой звездный час он показал себя неожиданно крупно.

Первое, что сделал в статусе первого лица, помимо разоблачения культа личности, он инициировал ряд преобразований, реально улучшивших положение советских граждан. Например, призвал бóльшее внимание уделять легкой (а не тяжелой) и пищевой промышленности: «Неотложная задача состоит в том, чтобы в течение двух-трех лет резко повысить обеспеченность населения продовольственными и промышленными товарами – мясом и мясными продуктами, рыбой и рыбными продуктами, маслом, сахаром, кондитерскими изделиями, тканями, одеждой, обувью, посудой, мебелью и другими предметами культурно-бытового и домашнего обихода, значительно поднять обеспеченность населения всеми товарами народного потребления».

Сталин, Берия, Маленков

Колхозникам он облегчил фискальное бремя, буквально закабалившее их при Сталине: налогом облагалась не только каждая курица, но даже каждое фруктовое дерево, из-за чего куры резались, а сады вырубались. Решено было существенно снизить нормы обязательных поставок с личных подсобных хозяйств, а также сократить денежный налог – аж вдвое с каждого колхозного двора. А недоимки по сельхозналогу за прошлые годы целиком списывались. Да что там, разрешено было увеличить приусадебные участки в пять раз! А еще были повышены государственные закупочные цены на сельхозпродукцию, что позволило колхозам наконец-то получать прибыль.

Крестьянин вздохнул с облегчением, хоть на шаг приблизившись к киноизобилию «Кубанских казаков». Отсюда популярная на тот момент поговорка: «Пришел Маленков – поели блинков».

Не забыл он и о том, что ныне названо коррупцией в партийном аппарате.

Маленков предложил передать некоторые функции партийного аппарата обычным органам власти, а также ужесточить контроль над руководящими партийными работниками со стороны органов внутренних дел и МГБ.

По его инициативе, полюбившейся народом, были урезаны льготы для партийных бюрократов, в прошлое ушли и «конверты» – дополнительные денежные вознаграждения, не подлежавшие учёту, что-то вроде средневековой «почести»: с них не удерживались налоги и партийные взносы.

Во избежание злоупотреблений своим служебным положением, кумовства, взяточничества со стороны руководства любого уровня он считал нужным и эффективным обеспечить «контроль масс за деятельностью организаций и учреждений», за использованием государственных средств, снизу «провести не спадающую борьбу как со злейшими врагами партии с теми, кто препятствует развитию критики наших недостатков».

На примере ульяновской партийной организации он показал, что партийные работники на местах, окраинах стали обретать абсолютную власть, как будто жили в собственных вотчинах на «кормлении». Здесь, говорил он, «часть хозяйственных, советских и партийных работников из руководящей верхушки областной организации морально разложилась, встала на путь казнокрадства, растаскивания и разворовывания государственного добра».

Маленков раскрыл механизм, как органы партии смыкаются с торговлей, народнохозяйственными учреждениями, силовыми ведомствами, местными советами для улучшения личного благосостояния, умножая тем самым суммарный эффект административного ресурса. По мере налаживания послевоенной жизни в стране это стало особенно бросаться в глаза.

Маленков и Хрущев. Слева – Булганин

Ни с того ни с сего Георгий Максимилианович показал оскал, адресованный реальному правящему классу, сплоченному в десятки тысяч руководителей всех рангов и уровней. К такому рывку надо готовиться серьезно, нужна команда, заговор, ресурсы; оно не проходит просто так, без последствий.

«Партии, – говорил он с высоких трибун, – нужны не заскорузлые и равнодушные чиновники, предпочитающие личное спокойствие интересам дела, а неутомимые и самоотверженные борцы за выполнение директив партии и правительства, ставящие государственные интересы превыше всего… У руля руководства в промышленности и сельском хозяйстве, в партийном и государственном аппарате должны стоять люди культурные, знатоки своего дела».

Кто бы спорил, кабы бы всё так и оставалось на своих местах.

А если сюда добавить поддержку инициатив Лаврентия Берии, бывшего на тот момент министром внутренних дел, по пересмотру итогов многих процессов, связанных с послевоенными репрессиями («Дела врачей», «Дела артиллеристов», «Мингрельского дела» по обвинению руководства госбезопасности Грузии в национализме и ориентации на Турцию, «Авиационного дела», «Трофейного дела») – все эти дела были прекращены, а их фигуранты реабилитированы.

А еще – издание Верховным Советом СССР указа об амнистии для более чем трети заключённых ГУЛАГа (по предложению того же Берии). Надо отметить весьма неслучайную ошибочность распространенного мнения, будто выпустили исключительно зэков, как показано в замечательном фильме «Холодное лето пятьдесят третьего». Это не так. Амнистия касалась в первую очередь политзаключенных – свободу получили те, кто был осужден на срок до пяти лет. В Указе так и написано: лица, осужденные за бандитизм и умышленные убийства, прав выйти на свободу не получили. Вышло свыше миллиона человек, среди которых, понятное дело, затесались и уголовники, осужденные по более «мягким» статьям.

Подошьем сюда же заявление Маленкова о возможности мирного сосуществования в ядерную эпоху государств с разными политическим строем и идеологией; отказ от гонки вооружений, наращивание инвестиций в потребление наравне с повышением покупательской способности населения: в 1953 г. расходы на вооруженные силы сокращены вдвое; предложение (опять же вместе с Берией) отказаться от строительства социализма в ГДР, объединить Германию, чтобы получить хоть и буржуазное, но нейтральное государство в центре Европы, лояльное Советскому Союзу. Плюс – снятие множества запретов: на иностранную прессу, пересечение границ, таможенные перевозки…

Так что Маланья оказался не такой уж Маланьей.

Хрущев, Маленков, Ворошилов

Всего этого хватило, чтобы в январе 1955 г. Пленум ЦК КПСС освободил его от обязанностей Председателя Совета министров СССР, отметив в постановлении Пленума «О тов. Маленкове Г.М.» в частности: «Тов. Маленков в своей речи на собрании избирателей 12 марта 1954 г. допустил также теоретически ошибочное и политически вредное утверждение о возможности „гибели мировой цивилизации“ в случае, если империалистами будет развязана третья мировая война. Распространение подобных взглядов… выгодно только империалистическим поджигателям новой мировой войны, рассчитывающим запугать народы „атомным“ шантажом».

Беда Маленкова в том, что он не обладал полноценной властью в стране, что допустил существование нескольких центров силы со своими интересами и, в первую очередь, укрепление позиции недооцененного им Хрущева, занявшего пост секретаря ЦК партии – это при том, что он оттолкнул от себя партийный аппарат, лишив номенклатуру привилегий и бонусов. «Ему с Хрущевым политически было по пути, – объяснял Анастас Микоян причины маленковского падения. – Только он переоценил пост главы правительства и недооценил роль руководителя партийного аппарата. Сам перешел в правительство, отдав партию в руки Хрущеву. Видимо, не представлял себе, на какое вероломство по отношению к нему мог пойти Хрущев. Непростительная ошибка! Ведь он сам при Сталине сделал этот аппарат всемогущим исполнителем воли генерального секретаря».

И хотя история не знает сослагательного наклонения, приведем все-таки слова исследователя той эпохи Юрия Жукова в интервью ТАСС: «Если бы Маленков тогда уцелел, то сейчас мы были бы другой, гораздо более процветающей страной. Деньги СССР не пошли бы ни в Азию, ни в Африку: их потратили бы на подъем жизненного уровня советских граждан, стимулирование пищевой и в целом легкой промышленности; имелась и программа Маленкова, в которой изложены эти ориентиры».

А в памяти народной Маленков остался стишком:

Наш товарищ БерияВышел из доверияА товарищ МаленковНадавал ему пинков!

Да еще тем, что в период его правления стали выпускать граненый стакан. Так его и назвали – Отец стакана.

Никиту Хрущева борьба с коррупцией занимала лишь в той мере, в какой она не угрожала пошатнуть административный статус-кво, коего он достиг своей беспримерной политической авантюрой. Когда надо, закон был суров, а когда, по тем или иным соображениям, не надо – тогда поворачивался знакомый всем нам административный рычаг, перекрывавший кислород любому дознанию.

Ярким примером тому является активность зятя Хрущева и по совместительству главного редактора газеты «Известия» Алексея Аджубея, который вскрыл вопиющие факты произвола местной власти в Краснодаре. Ему даже удалось привлечь к работе следователей по особо важным делам прокуратуры СССР. Но дело так и не сдвинулось с места, а следователи оказались под жестким прессингом региональной администрации, не желавшей с ними сотрудничать. Казалось, что созданный в Краснодаре в 1960 г. городской суд чести для «активного содействия воспитанию граждан в духе коммунистического отношения к труду, социалистической собственности, соблюдению правил социалистического общежития», имеет больший вес, чем органы центральной власти. Обескураженный Аджубей обратился напрямую в Политбюро – и получил категоричную резолюцию: дознания прекратить, в местные дела больше не вмешиваться.

Но это так, небольшой штрих. Главное было в том, что Хрущев не располагал серьезной программой по борьбе с коррупцией. Его действия в этом направлении носили спорадический характер, обусловленный особенностями его взрывного нрава, чем тонко пользовалось окружение.

Так, в 1964 г. весь Советский Союз потрясло дело «Степанторга». В Ленинграде, на Литейном проспекте, 59 работал старейший в городе букинистический магазин, которым руководил заместитель директора Леонид Степанов. Оказалось, дело было организовано на принципах частного предприятия, когда прибыль формировалась за счет маржи между стоимостью товара и продажной ценой, что позволяло Степанову вести роскошный образ жизни и выплачивать взятки руководителям вышестоящих организаций. Сюда же приплюсовалось уголовное дело директора главной оптово-торговой базы в управлении торговли Леноблисполкома Георгия Зуйкова, уличенного в систематических злоупотреблениях и подкупе высокопоставленных знакомых вплоть до заместителя начальника следственного управления прокуратуры СССР. Обоих приговорили к расстрелу. Но самым важным звеном в этих делах оказалась прямая связь с бывшим первым секретарем Ленинградского обкома КПСС, а ныне вторым секретарем ЦК КПСС Фролом Козловым, который вот-вот должен был занять пост первого секретаря и таким образом стать официальным преемником Хрущева. Противникам последнего это было крайне невыгодно.

И тогда итоги расследования легли на стол Хрущева. Гнев его был страшен. Он так распекал своего ближайшего соратника, что того спустя сутки разбил паралич. Узнав об этом, Никита Хрущев резюмировал: «Если оклемается, исключим из партии и будем судить. Если умрет – похороним на Красной площади». Урна с прахом Фрола Козлова захоронена в Кремлёвской стене.

Кукурузная эпопея

Придя к власти в статусе первого секретаря ЦК КПСС, Хрущев незамедлительно восстановил пошатнувшийся при Маленкове авторитет партии, ее монополию на решающее слово, начав с того, что отменил введенные предшественником ограничения на льготы руководящим партийцам. Таким образом он удобрил почву для прорастания так называемого «комчванства», ощущения своей исключительности и права вмешиваться в любые, в том числе хозяйственные вопросы. А это, в свою очередь, ставило любого уровня управленца – от завхоза до министра – в зависимость от партийного надзора, что неизбежно создавало соблазн договориться. Особенно были подвержены этому искушению функционеры в национальных республиках, где партийные органы превратились в подобие феодальной кормушки.

Вообще говоря, как раз в это время начался быстрый рост влияния финансово усилившихся элит ряда союзных республик, главным образом, Средней Азии, Закавказья и Прибалтики. Они выучились манипулировать высшим руководством партии и правительства, ловко используя взрывоопасную тему национальной политики и свою лояльность по отношению к экономическим перегибам лидера. Особенное внимание уделялось общесоюзным правоохранительным органам, дабы можно было оградить себя от неприятностей в случае обнаружения каких-либо злоупотреблений, махинаций, перегибов – и, знаете, «лапа» наверху почти всегда находилась.

Пожалуй, именно при Хрущеве коррупция проросла в теневую экономику, от которой Советский Союз так и не смог избавиться. Дефицит создавал совершенно особенную касту лиц, распоряжающихся товарами и услугами, которые неизбежно влияли на госаппарат с помощью взяток и иных форм подкупа. Дошло до того, что в уставшем от повсеместного дефицита народе переиначили слова популярной песни: «Пусть всегда будет мяса! Пусть всегда будет хлеба!»

Нельзя сказать, чтобы первый секретарь ЦК партии совсем уж не замечал подобных злоупотреблений. Именно при нем в 1962 г. вновь была введена смертная казнь за получение взятки. Однако случаи, когда это «правило» затрагивало представителей высшей номенклатуры, можно пересчитать по пальцам. В основном сия мера использовалась в качестве дубинки в борьбе за власть и для расправы с неугодными лицами.

Нельзя также сказать, что Хрущев потакал подобным безобразиям. Нет, Никита Сергеевич был убежденным сторонником ужесточения уголовного преследования в отношении таких преступлений, как крупные хищения государственной собственности, валютные махинации, спекуляция, взяточничество, контрабанда. Мало того, число законов, предусматривающих смертную казнь, при Хрущеве достигло небывалого количества. Правда, это опять же не затрагивало членов высшей партийной касты, однако все остальные – валютчики, растратчики, подпольные коммерсанты – запросто могли отправиться «в расход».

Тот самый суперфарцовщик Рокотов

Сохранилось свидетельство, как в начале 1960-х годов раскручивалось крупное дело о взяточничестве в «Ленминводторге». Веревочка вилась, вилась да вдруг привела к высоким чинам в ГУВД и горкоме КПСС – вплоть до председателя горсовета, члена Президиума Верховного Совета СССР и ЦК КПСС! В итоге сменили руководство прокуратуры города, а дальше – стоп. Сам факт, что дело дошло до суда, объяснялся политической борьбой, которая шла тогда в руководящем звене партии, и явился редким исключением.

Вся, по сути, антикоррупционная активность первого секретаря ЦК партии Хрущева, в каком-то смысле, обеспечивалась инерцией бескомпромиссной и жесткой зачистки расхитителей социалистической собственности, носящей имя ненавистного ему Сталина. Колесо катилось само по себе еще долгие годы, и желанная свобода, так называемая «оттепель», не слишком заметно изменила отношение общества к такого рода правонарушениям. Люди понимали: если воруешь, рискуешь свободой; если воруешь много, рискуешь жизнью. Должно было пройти время, чтобы «народ расслабился».

Лично Хрущев нанес серьезный удар по незаконным валютным операциям. На обсуждении проекта программы КПСС он неожиданно возмутился мягкостью приговора некоему Рокотову со товарищи, обвиненному в валютных махинациях на сумму 20 млн рублей. «Да пошли вы к чертовой матери, простите за грубость!.. – бушевал он. – Я думал, расстреляют этих мерзавцев… Ему одно только место – в гробу! Вы его оставили. 15 лет его надо кормить, иметь отдельную камеру, держать солдат для охраны, а что через 15 лет будет?.. У крестьян есть поговорка – „худая трава с поля вон“!» Рокотова судили по второму разу и вместе с двумя товарищами расстреляли. Вскоре был оперативно принят указ об усилении уголовной ответственности за нарушение правил о валютных операциях, который устанавливал смертную казнь за спекуляцию валютными ценностями в крупном размере, а также – неоднократно. Валютчиков ловили по всей стране, как бешеных собак, и ставили к стенке без разбору.

Кроме того, Хрущев отличился введением целого ряда регламентирующих мер в сфере экономики. Однако все они касались максимального удушения частной инициативы, полного огосударствления всех аспектов экономической деятельности. И при этом ни одна из введенных им мер не затрагивала причин хищения государственной собственности, нелегального предпринимательства, обмана покупателей и заказчиков, спекуляции. Все решения носили исключительно запретительный характер, что само по себе не могло отменить стремление человека к незаконному на тот момент обогащению с использованием тех возможностей, которые предоставляло ему служебное место.

Строительство пятиэтажек – хрущевок

Всё это не помешало Никите Сергеевичу в 1961 г. на XXII съезде КПСС громогласно заявить: «Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!» О каком коммунизме он думал, как он себе его представлял при средней зарплате 74 р. в 1953 г. и 87,6 р. – в 64-м? Почему он решил, что некоторые представители «нынешнего поколения» перед входом в коммунизм оставят свою привычку кормиться за счет служебного положения? Что он знал о «нынешнем поколении»? Так и осталось загадкой.

Да ведь и экономические новшества Хрущева не располагали к мечтам о бесклассовом обществе, где «от каждого – по способностям и каждому – по потребностям». Вот, к примеру, как раз при нем страну подсадили на, обобщенно выражаясь, «нефтяную иглу», когда сырье, в первую очередь, гонится за рубеж, поскольку за рубежом – валюта, а труд советского человека слишком дешев. Или угробили уйму сил на распахивание казахстанской целины, где плодородный слой выдувался уже на третьем урожае. Хрущев заставил высаживать кукурузу в северных широтах, а там мало солнца, и там она никогда не росла и расти не стала. Осуществил децентрализацию экономики, усилив роль местного административного аппарата, что привело к нарушению единой технической политики. Дал старт политике ликвидации «неперспективных деревень». Упразднил океанский флот, заложенный Сталиным. И т. д. и т. п.

Не говоря уж о денежной реформе, имевшей роковые последствия на долгие годы вперед. Невинная, на первый взгляд, деноминация рубля в соотношении 1:10 привела к удорожанию доллара в 2,25 раза, поскольку был волюнтаристски установлен курс в 90 коп. за доллар вместо сталинских (по новому курсу) 40 коп., в результате чего золотое содержание рубля также рухнуло с 2,22 г до 0,98 г, а значит, и покупательская способность по отношению к импортным товарам уменьшилась в таком же соотношении. В свое время Сталин отвязал рубль от доллара, взяв ориентацию на его золотое содержание. Тем самым он пошел против политики Федеральной резервной системы, привязавшей все национальные валюты к бумажному доллару. Хрущевская реформа привела к тому, что подорожал весь импорт, и без того недешевый. Цены в госторговле поднялись в два раза выше, чем в колхозном секторе, что привело к перетоку многих товаров на колхозный рынок. Директорам магазинов выгоднее стало сбывать ходовой товар, например, мясные продукты, колхозникам: ведь, с одной стороны, быстро выполнялся план по продажам, а с другой – в карман падала образовавшаяся маржа. В итоге в регионах почти полностью исчезли целые категории товаров, купить что-то можно было только на рынке. Сталинское изобилие сменилось тотальной нехваткой всего и вся.

Не будет большой натяжкой сказать, что разрушительная денежная реформа Никиты Сергеевича привела к хроническому дефициту в стране – и в первую очередь дефициту продовольствия.

Хрущев – Кеннеди

Была, конечно, программа жилищного строительства, расселение коммуналок в так называемые пятиэтажные хрущевки – и за то Никите Сергеевичу большое человеческое спасибо.

И все же Хрущеву удалось внести свой вклад в дело бесконечной борьбы с коррупцией на подведомственной ему на тот момент территории нашего многострадального государства. 24 ноября 1962 г. на базе Комитета государственного контроля Совмина и Комитета партийного контроля при ЦК КПСС был создан Комитет партийно-государственного контроля при ЦК КПСС и Совмине СССР. Этот сверхнадзирающий монстр даже получил полномочия контролировать МВД, КГБ и Вооруженные Силы страны. Сам факт его появления свидетельствовал о тревожном распространении коррупции в государственном аппарате. И да, он предвосхитил возникновение аналогичных структур в западных странах в форме спецагентств, подчиненных непосредственно главе государства.

Непосредственная работа Комитета госконтроля Совмина и Комитета партийного контроля при ЦК КПСС осталась за рамками деятельности Никиты Хрущева. В октябре 1964 г. в результате теневого решения высшего партийного аппарата на Пленуме ЦК КПСС за волюнтаризм и субъективизм в принятии государственных решений он был снят со всех занимаемых им должностей и отправлен на пенсию.

Но это уже другая история…

Надо обладать необузданной фантазией, чтобы эпоху Брежнева обозвать «застоем».

Рост национальной экономики в 2,5 раза. Рост реального потребления в 2,5 раза. Завершена электрификация села. Рекордный урожай зерновых. Рост электроэнергетики в 3 раза. Построены 21 гидроэлектростанция, 12 АЭС, 27 ТЭС, 10 крупных нефтеперерабатывающих заводов, 5 крупнейших химических предприятий. Введены в строй 10 крупных трубопроводов. Построены метрополитены во всех столицах и крупнейших городах страны. Если в 1960 г. объем промышленной продукции Советского Союза по сравнению с США составлял 55 %, то в 1980-м – уже более 80 %. В 1980 г. СССР занимал первое место в Европе и второе в мире по объемам производства промышленности и сельского хозяйства. Введено в эксплуатацию 1,6 млрд кв. метров жилплощади. Квартиры получили (!) 162 млн человек. Бесплатно – медицина. Бесплатно – ясли, детский сад, школа, ПТУ, ВУЗ, аспирантура. Квартплата не превышала 3 % семейного дохода…

Если это застой, то что тогда развитие?

Добавьте сюда социальное равновесие и уверенность в завтрашнем дне.

Вероятно, это сыграло со страной злую шутку. Стабильность ведь усыпляет, гаснет энергия, дряхлеют лидеры. Не задумываясь, что почём, люди тянутся к неизведанной новизне по принципу «там хорошо, где нас нет» и попутно рушат основы своего благополучия, полагая, что привычные социальные блага дарованы им самой природой, что из того, что уже есть, ничто никуда не денется и что если всё поменять и начать жить по-другому, по другим законам и чужим правилам, то новые блага попросту приплюсуются к уже существующим.

Да и что говорить, были у людей законные причины и стимулы желать этой новизны, была и усталость.

Дефицит – ключевое слово бытовой коррупции времен Леонида Ильича Брежнева. Ему так и не удалось в полной мере справиться с этой напастью, хотя к концу его срока на прилавках много чего появилось из того, что раньше казалось недоступным.

Можно лидировать по объемам промпроизводства в Европе и даже в мире, но если в магазине нет приличной обуви и люди гоняются за финскими сапогами, то что-то явно не так «в датском королевстве». Острый на язык советский народ сочинил такой анекдот: «Никсон спрашивает Брежнева: „Как вам удается организовывать плановое централизованное снабжение такой огромной страны?“ Брежнев отвечает: „Всё везём в Москву, а оттуда сами развозят“». Не станем углубляться в природу социалистического хозяйствования, но когда в дефиците оказывается многое из того, что нужно человеку, то личность, сидящая на распределении этих благ, обретает серьезное влияние в обществе; а поскольку распределение при социализме, пусть и развитóм, в значительной мере входит в сферу государственного регулирования, то коррупция выходит из-под контроля.

Шараф Рашидов возле Брежнева

Так и зацвели черно-серым цветом подпольные рынки. Возникло и увязло в обыденной жизни новое словечко «блат» – способность получить что-либо через полезные связи, в обход общего распределения: будь то мясник в продуктовом магазине, театральный администратор, вузовский декан, партийный бонза или член научного совета. В Москву и другие крупные города из провинции потянулись так называемые «колбасные» поезда – специально организованные или стихийные поездки жителей для закупки колбасы и других дефицитных продуктов к праздникам: чаще всего выезжали в пятницу, а возвращались в воскресенье. Появилась даже такая загадка: «Длинненький, зелененький, колбасой пропах».

Впрочем, практически на всех предприятиях и в крупных организациях действовала система продуктовых (и не только продуктовых) заказов, в которые входили дефицитные товары. Оттого и ломились праздничные столы у трудящихся (а трудящимися были все) от самых что ни на есть наидефицитнейших блюд и деликатесов.

Жаль, что коррупцию не рассматривали комплексно, относя этот термин исключительно к порокам капиталистического общества. Но это теория, а на практике было так. В записке об усилении борьбы со взяточничеством в период 1975–1980 гг. от 21 мая 1981 г. Отдела административных органов ЦК КПСС и созданного еще Хрущевым Комитета партийного контроля при ЦК КПСС читаем: «В 1980 г. выявлено более 6000 случаев взяточничества, что на 50 % больше, чем в 1975 году». Отмечается «появление организованных групп» на примере Минрыбхоза – 100 человек во главе с замминистра, а также говорится «о фактах осуждения министров и заместителей министров в республиках, о других союзных министерствах, о взяточничестве и сращивании с преступными элементами работников контрольных органов, о взяточничестве в прокуратуре и судах». Основные составы преступлений: «отпуск дефицитной продукции; выделение оборудования и материалов; корректировка и снижение плановых заданий; назначение на ответственные должности; сокрытие махинаций».

Каковы же причины сих безобразий? Записка поясняет: «Упущения в кадровой работе; бюрократизм и волокита при рассмотрении законных просьб граждан; плохая работа с жалобами и письмами граждан; грубые нарушения государственной, плановой и финансовой дисциплины; либерализм по отношению к взяточникам (в том числе и в приговорах судов); плохая работа с общественным мнением». То есть суть – по верхам, без коренного исследования проблемы и выработки мер по ее комплексному, глубинному решению.

И коротко – о наказании за попустительство взяточничеству. Оно, конечно, было, но выше уровня горкома и райкома чаще всего не поднималось.

К сожалению, Леонид Ильич предпочитал заметать мусор под ковер, чтобы не тревожить общественность и «не раскачивать лодку». По воспоминаниям племянницы, как-то во время одного разговора он сказал: «Да вы что, какие реформы! Я чихнуть даже боюсь громко. Не дай Бог камушек покатится, а за ним лавина».

Рыбный магазин торговой сети «Океан»

Такое положение вещей развращало руководящий класс, создавало ощущение полной безнаказанности, вело к местному произволу, особенно на окраинах Союза.

Тем не менее ряд серьезных дел, частью прогремевших уже после ухода генерального секретаря, стали достоянием, может, и не очень широкой, но все же общественности.

Едва ли не самым громким событием подобного толка стало смещение 29 сентября 1972 г. с поста первого секретаря ЦК Компартии Грузинской ССР Василия Мжаванадзе, друга Брежнева, 19 лет правившего республикой. При нем взяточничество как инструмент влияния теневой экономики, подобно виноградной лозе, опутало Грузию сверху донизу. С помощью своей предприимчивой супруги первый секретарь установил плату на все сферы управления и услуг в республике. Секретарем райкома, например, можно было сделаться за 150 тыс. рублей, а простым членом партии – всего за 5 тыс. Даже поступление в вуз или аспирантуру облагалось налогом Мжаванадзе. Близкие отношения связывали первого секретаря с такими персонами, как подпольный миллионер, цеховик по прозвищу «Сумчатый волк», Отари Лазишвили, создавший целую сеть подпольных частных предприятий (в 1973 г. сел на 15 лет).

При активном участии главного милиционера Грузии Шеварднадзе компромат на первого секретаря был доведен до союзного руководства. В феврале 1972 г. прилетело постановление ЦК о работе Тбилисского горкома. «Самые сильные (в нем) – неопубликованные места, – пишет в своём дневнике сотрудник ЦК КПСС Анатолий Черняев, – взяточничество, семейственность, грабежи, распад всякой законности». А в сентябре Мжаванадзе публично обвинили, но не расстреляли и даже не посадили, а отправили на пенсию. Его место занял, как и следовало ожидать, Шеварднадзе, который, дав страстям улечься, тихо повысил ценник на поступление в вуз в три раза. Вышло, что борьба с коррупцией превратилась в борьбу конкурирующих кланов.

В 1975 г. громко заявил о себе молодой глава Азербайджана Гейдар Алиев, разоблачивший схему номенклатурного взяточничества своего предшественника. В итоге пять председателей колхозов и директоров фабрик были приговорены к высшей мере, вся торговая инспекция Министерства торговли республики взята под арест. Прошло пять лет, и вот что пишет писатель Чингиз Абдуллаев: «В условиях нашей республики местничество приобрело особенно откровенный и издевательский характер. В конце семидесятых правительственными дачами в Загульбе распоряжались несколько родственных кланов, поскольку почти все члены правительства и ответственные работники ЦК были родственниками друг друга… Страшное в условиях Азербайджана „харалысан“ – откуда ты родом? – разобщало нацию… Липко-грязное слово „взятка“ мы заменили на „хормет“ – „уважение“ и начали уважать друг друга». Сказка о Драконе воплотилась в действительности.

В поле

Шумным было дело Ядгар Насриддиновой, председателя Совета национальностей Верховного Совета СССР в 1970–1974 гг. Вышеупомянутый Анатолий Черняев, бывший в те годы членом Центральной ревизионной комиссии КПСС, в своём дневнике писал: «…на делах по амнистии она набрала взяток на 23 миллиона рублей. Ей дали строгий выговор в КПК, однако сделали замминистра промышленности строительных материалов… Вернула она из 23 миллионов только 3. Причем в дальнейшем выяснилось, что вокруг действовала целая мафия: смертные приговоры преднамеренно выносились в делах, которые совсем не обязательно требовали высшей меры, – чтоб легко было их отменить с помощью Насриддиновой».

Было и «Рыбное дело» о злоупотреблениях в Министерстве рыбного хозяйства, по которому в конце 70-х годов около 1000 человек осудили на срок от 5 до 10 лет, а замминистра рыбного хозяйства Рытов был расстрелян. В банках из-под кильки фигуранты продавали деликатесы (например, черную икру) через сеть магазинов «Океан» или отправляли за рубеж контрабандой. Только личное вмешательство Брежнева спасло от ответственности министра рыбного хозяйства Ишкова, которого выпихнули, как можно догадаться, на пенсию.

Было и так называемое «Дело о меховой мафии», которое вскрыло крупнейшее организованное преступное формирование, занимавшееся хищениями в промышленных масштабах через реализацию меховых изделий с Карагандинского и Абайского горпромкомбинатов при покровительстве местных КГБ и МВД. В схему был вовлечен и ОБХСС. Сумма хищений составила 2 млрд рублей. Руководители комбинатов и начальник кафедры Карагандинской высшей школы МВД получили расстрельную статью. Возглавлявшему КГБ Юрию Андропову удалось преодолеть сопротивление очень серьезных структур, включая ведомство министра внутренних дел Щёлокова, которые препятствовали расследованию.

Наконец, начало «Хлопкового дела» – серия уголовных дел о злоупотреблениях, выявленных в Узбекской ССР в период руководства ею Шарафом Рашидовым. Фигурантами стали тысячи человек, которые делали миллионные состояния на аферах с хлопком, занимаясь приписками. Ущерб составил астрономические 10 млрд рублей. В 1975 г. МВД Узбекской ССР и Прокуратура Узбекской ССР привлекли к ответственности председателя Верховного суда УзССР Пулатходжаева. Возникли неудобные вопросы и к вышеупомянутой Насриддиновой, но близость к высшему руководству на тот момент оградила ее от неприятностей.

Брежнев и Никсон

Как видим, коррупционное бесстрашие возрастало параллельно старению руководства страны, но и внимание к фактам злоупотреблений со стороны компетентных органов тоже возрастало, особенно когда проблема начинала угрожать балансу центральной власти и регионального управления. Ни о каком «застое» и речи быть не могло.

Многие дела, начавшись на излете брежневской эпохи, получили свое завершение в 80-е и даже в 90-е годы – в зависимости от влиятельности их фигурантов.

Брежнев не любил огласки. Ему не хотелось лишний раз будоражить общество, к проблемам которого он всегда относился сочувственно. «Наши люди не знают ни что такое истинная свобода, ни что такое капиталистические отношения, – говорил он в частном разговоре. – Экономические свободы повлекут за собой хаос. Такое начнётся… Перережут друг друга». Он был добрый человек, живший для благополучия людей, старавшийся, сколько мог, улучшить их жизнь – к сожалению, слишком медленным шагом. Про него слагали незлые анекдоты, потешались над его невнятной речью – речью больного старика; мечтали, чтобы он ушел.

Потом он умер, и люди с облегчением стряхнули с себя груз подаренных им социальных благ, бросившись в объятия капиталистического рынка с невиданными, немыслимыми формами потребительского изобилия и зашкаливающей коррупции…

Сегодня уже никто не называет эпоху Брежнева «застоем». В ходу другой эпитет – Золотой век.

Вечное чудовище, проклятие мира, гидра, пожирающая государство изнутри, – как только не называли коррупцию, какие только средства не применяли к ее истреблению – а воз и ныне там. Вот она, цветет и пахнет – corruptio, что в переводе с латыни означает «разложение, порча», и ни для кого не секрет, что сила ее обратно пропорциональна слабости правителя. Оттого и лидеров, находивших в себе мужество бороться с ней не на словах, а на деле, помнят в истории, и Юрий Андропов определенно из их числа.

Заняв в 1982 г. опустевший после смерти Брежнева пост Генерального секретаря ЦК КПСС, Андропов во главу угла поставил искоренение коррупции. И все свои усилия на протяжении недолгих 15 месяцев правления он подчинил выполнению этой задачи. Им двигали не тщеславие, не конъюнктурные амбиции, не желание обрести посмертную славу. Скорее всего он искренне желал навести в стране порядок. Этот неизлечимо больной человек хорошо знал зверя, способного обескровить любую систему, и держал его в оптическом прицеле 15 лет, пока возглавлял КГБ. За эти годы он не раз и не два спускал курок, нанося зверю болезненные раны. Андропов наполнил комитет профессиональными, сто раз проверенными кадрами. Недаром Солженицын назвал КГБ «самой некоррумпированной структурой в СССР».

Через пару месяцев после избрания Андропова генеральным секретарем ЦК партии все в стране вдруг осознали: пришел хозяин, и отныне действует лишь один принцип: воруешь – сядешь; отныне неотвратимость возмездия касалась всех и каждого, без изъятия. Да ладно сядешь! Тебе грозит пуля в затылок.

Юрий Владимирович видел, что обе верхушки, партийная и хозяйственная, слиплись в мафиозный клан, разлагающий общество сверху донизу. Именно в него, а не в мелких фарцовщиков и спекулянтов, которые тоже пострадали безмерно, он направил главный удар. По его распоряжению были созданы особые следственные группы, так называемые «андроповские бригады», укомплектованные безупречными следственными кадрами, которые взялись за разрушение надгосударственной системы советских вельмож. Общество потрясли показательные процессы над высокопоставленными представителями торговой мафии.

Вдруг оказалось, что всё уже есть, что все дела подшиты, оформлены, извлечены из сейфов и только ждут своего часа. А вот не надо было делать генсеком шефа КГБ.

Кавалер ордена Красной Звезды, получивший награду за то, что минометным огнем уничтожил 90 гитлеровцев, 2 станковых пулемета и 37-мм пушку противника, директор «Елисеевского магазина» Юрий Соколов получил высшую меру наказания, когда вскрылась разветвленная коррупционная схема взяток и хищений, ведущая на самый верх партийно-хозяйственной верхушки. Осужденными по этому делу стали директор московского магазина «Внешпосылторг» («Берёзка») Авилов и его жена, которая была заместителем Соколова. За «Елисеевским» последовали «Новоарбатский», «ГУМ», «Диетторг», «Гастроном» и пр. В тюрьму попали почти все директора известных на всю страну столичных магазинов. По статье «за спекуляцию в особо крупном размере» была расстреляна заслуженный работник торговли Бородкина по прозвищу «Железная Берта».

Борьба с прогульщиками

Обо всем об этом исправно сообщали советские газеты.

На всю страну прогремело «Рыбное дело» по поводу махинаций сети магазинов «Океан», работавших на обогащение крупных чиновников по всей стране. Андропов лично сформировал следственную группу. В итоге к уголовной ответственности были привлечены сотни человек, а замминистра рыбного хозяйства Владимира Рытова, уличенного в присвоении 300 тыс. рублей, и вовсе поставили к стенке.

Или «Хлопковое дело», вскрывшее приписки на 5 млн тонн хлопка в Узбекской ССР. Из госбюджета было выплачено 3 млрд рублей, из которых 1,4 млрд было фактически похищено. По сути, Андропов предъявил обвинение первому секретарю республиканского ЦК Компартии Рашидову, который в 1983 г. внезапно скончался прямо на хлопковом поле при невыясненных обстоятельствах.

А еще «Сочинско-краснодарское дело», «Медуновское дело» и др. За короткое время в одной только Москве к ответственности были привлечены более 15 тыс. работников торговли. А всего в период 1982–1986 гг. за решетку по коррупционным статьям сели на 839 тыс. человек больше, чем за весь период «позднего Брежнева».

Инерция расправ над торговой мафией тянулась еще пару-тройку лет и после смерти генсека. Так, арестованный в ходе андроповских чисток, в 1985 г. был приговорен, а в 86-м, уже при Горбачеве, расстрелян директор плодоовощной базы Мхитар Амбарцумян, участник штурма Рейхстага и Парада Победы 1945 г.; связанные с ним 15 работников «Главмосплодоовощпрома» получили от 12 до 15 лет колонии строгого режима. И это дело, и дело Соколова, и многие другие подобные дела наглядно показали, что никакие заслуги перед Родиной не вытянут коррупционера из-под суровой, беспристрастной длани закона.

Всё это сопровождалось довольно дикой кампанией, направленной на укрепление дисциплины, когда людей вытаскивали из ресторанов, магазинов, парикмахерских и подвергали унизительным допросам: «Что это вы тут делаете в рабочее время?»

Андропов не был сталинистом, ему претили методы сталинского управления, но к словам вождя 9 февраля 1946 г., он, вероятно, прислушался. А Сталин сказал: «Говорят, что победителей не судят, что их не следует критиковать, не следует проверять. Это неверно. Победителей можно и нужно судить, можно и нужно критиковать и проверять. Это полезно не только для дела, но и для самих победителей». Кто-то из горбачевских публицистов назвал правление Андропова «сталинизмом с человеческим лицом». Лукавство подобных дефиниций – в подтексте, имеющем далеко идущие выводы. С одной стороны – у сталинизма не было человеческого лица; с другой – Андропов – сталинист «под прикрытием». И то, и другое – от лукавого. Андропов действовал по своему плану. И все последствия, включая покровительство Горбачеву и Яковлеву, останутся исключительно вопросом его совести и его понимания, как надлежало поступать.

Директор Елисеевского магазина Юрий Соколов

Елисеевский магазин

Впрочем, одной торговой мафией дело не ограничилось. Андропов проводил беспощадные чистки и среди партийных верхов. В одной только Москве было сменено более 30 % партийных руководителей, на Украине – 34, в Казахстане – 32. Своего места лишились 18 министров. В союзных республиках начались масштабные расследования злоупотреблений в высшем звене партийных руководителей. За годы работы в качестве руководителя КГБ у Андропова скопились сотни пухлых досье с компроматом практически на всех руководителей среднего и высшего партийного звена, поэтому «ротация» производилась быстро, без глухого ропота со стороны прижавших уши коллег.

Не щадили никого. В ноябре 1982 г. к секретарю Президиума Верховного Совета СССР, кандидату в члены ЦК КПСС Михаилу Георгадзе на подмосковную дачу нагрянули с обыском по возбужденному против него уголовному делу. Инкриминировалось «получение взяток за предоставление депутатских мандатов Верховного Совета выходцам из Грузии, и назначение их на высокие посты в Госплане, Внешторге и в Совете министров СССР». Обыск дал фантастический по меркам того времени результат: «20 кг ювелирных изделий из драгоценных металлов, драгоценных камней более чем на 4 тысячи каратов, около 5 миллионов рублей, несколько десятков тысяч долларов США, фунтов стерлингов и прочей иностранной валюты», а также подлинные полотна известных мастеров живописи, в том числе Леонардо да Винчи. Говорят, что следователей больше всего удивили унитазы из чистого золота. Георгадзе не стал дожидаться суда и застрелился.

Такая же судьба постигла и бессменного министра внутренних дел Николая Щелокова, фронтовика, генерала армии. В 1981 г. на станции метро «Ждановская» в Москве милиционеры задержали и в ходе разгоревшегося конфликта из-за бутылки коньяка убили майора КГБ Афанасьева, одетого в штатское. Этот факт вызвал бешеную реакцию Андропова. Начальника отдела милиции Московского метрополитена Барышева, старшего инспектора Рассохина, милиционеров Лобанова и Попова расстреляли. Мало того, были сокращены штаты МВД, закрыта часть управлений, включая Управление профилактики преступлений, комплексная проверка министерства выявила грубые нарушения по хозяйственной части. Ниточки потянулись к самому министру. В вину Щелокову вменили: «присвоение вещественных доказательств во время процессов, связанных с подпольными торговцами антиквариатом и ювелирными изделиями, растраты на личные нужды государственных денег, выделенных на содержание МВД, получение взяток в виде дорогостоящих подарков». Как только Андропов стал генеральным секретарем, Щелоков был снят с должности.

Секретарь Президиума Верховного Совета СССР Михаил Георгадзе

19 февраля 1983 г. покончила с собой его жена Светлана, подозреваемая в скупке и продаже драгоценностей, а 13 декабря 1984 г. из охотничьего ружья застрелился сам Щелоков. Перед этим его лишили всех государственных наград, кроме боевых, и исключили из рядов КПСС. Справедливости ради отметим, что уголовное дело так и не было заведено. Не успели.

При новом министре из рядов МВД было уволено и осуждено 100 тысяч милиционеров.

Андропов старался показать обществу, что у него, как генерального секретаря, друзей нет и быть не может. Как не может быть и неприкасаемых.

Взяточники получали по рукам на всех уровнях. Например, вскрылось, что руководители Государственного импортного управления Смеляков и Павлов получали за каждый заключенный с иностранцами контракт «откаты» в размере от 1–3 % от суммы договора. Угодили под следствие начальник управления торговли Мосгорисполкома Трегубов, бывший заместитель министра внешней торговли СССР Сушков, арестованный в декабре 1985 г. сразу после обеда в Грановитой палате Кремля в честь Американо-советского торгово-экономического совета, сопредседателем которого он был, и многие другие, уличенные в коррупции «в особо крупных размерах», что означало одно – расстрел.

Самого Юрия Владимировича отличала удивительная непритязательность в быту, как и многих советских деятелей, которых сегодня называют государственными людьми, вся жизнь которых без остатка была посвящена работе. Известная актриса Людмила Чурсина некоторое время была замужем за сыном Андропова Игорем. Любопытны ее наблюдения за этой семьей: «Игорь не был богатым человеком. Сам Андропов, несмотря на высокий пост, тоже жил небогато. В его квартире на Кутузовском проспекте всё было простое – люстры копеечные, шкафчики советские, посуда фаянсовая. Только книг море: шесть тысяч томов, много раритетных изданий. Андроповы ничего не умели брать от государства – ни одной копейки. Не было у них ни бриллиантов, ни „мерседесов“. Я удивлялась их скромности». Все остальное – казенное: машина, дача, кабинет…

Конечно, из капиталистического сегодня многие фигуранты андроповских чисток кажутся невинно пострадавшими жертвами. Ведь что такое спекуляция по нынешним временам? Или фарцовка? Или наценка на товар? Торговля валютой? Лоббирование интересов? – Бизнес. Ничего личного. Но, как говаривали древние, закон суров – но это закон. Если что-то не устраивает, меняйте закон, а до тех пор, пока не поменяли, извольте следовать существующему, каким бы несправедливым он ни казался.

Андропов и Горбачев

Жесткие меры не всегда приводят к нужному результату. Но вот факт. В результате 15-месячной борьбы с коррупцией темпы роста экономики СССР в 1983 г. достигли 4,2 % (против 3,1 % – в 1982-м), национальный доход вырос на 3,1 %, промышленное производство – на 4 %, производство сельскохозяйственной продукции – на 6 %.

Благополучие позднего советского государства определялось балансом интересов центральной власти и национальных окраин. Стоило начаться масштабным преследованиям высокопоставленных коррупционеров, как лояльность национальных элит стала стремительно таять, а с ней стала разрушаться конструкция, скреплявшая Союз в единое целое. Это привело к тому, что в 1991 г. республиканские руководители позволили себе хлопнуть дверью, покидая СССР. Получился парадокс: и коррупция, и борьба с ней привели к одному результату – независимому босячеству на окраинах бывшей Российской империи. Так-то тому и быть.

И когда мы оцениваем деятельность генсека Андропова, необходимо помнить: борьба с коррупцией – это война, ведущаяся теми средствами, которые способно предоставить время. Легче всего никого не трогать и быть любимым влиятельным окружением. Правда, такая любовь чаще всего оплачивается слезами народа. Но в бизнес-модели нет такой категории – слезы народа. Есть только выгода и власть.

Старый, болезненный человек – власть упала в его слабые руки тогда, когда это было ему уже не нужно. И хотя за год и двадцать пять дней своего пребывания в кресле Генерального секретаря КПСС Константин Черненко не дал свежего импульса антикоррупционной войне, начатой Андроповым, но и препятствовать ходу дел, которые его предшественник начал, он не стал.

«В феврале 1984 года, когда стало известно о кончине Ю.В. Андропова, мы, сидя в маленькой комнатке в информационной службе, гадали, кто же станет нашим вождем, и гнали прочь мысль, что это место может занять бывший заведующий гаражом и бывший заведующий канцелярией Черненко. Уже через неделю на собраниях и совещаниях зазвучали льстивые слова о „лично товарище Константине Устиновиче Черненко“», – вспоминал начальник внешней разведки Леонид Шебаршин.

Опытный функционер, талантливый аппаратчик (если это качество можно причислить к таланту), прошедший путь от сына бедного крестьянина до главы могущественного Общего отдела Центрального комитета партии, из которого выходили все документы ЦК КПСС, в том числе и по кадровым вопросам, Константин Устинович привык проявлять осторожность в любых начинаниях и «терпеть ненавидел» рубить с плеча.

Тем не менее именно после нескольких часов разговора один на один с Черненко бывший министр внутренних дел Щелоков застрелился из охотничьего ружья, хотя накануне написал ему письмо, в котором утверждал, что «не нарушал законности, не изменял линии партии, ничего у государства не брал» и просил оградить его детей от неприятностей, так как «они ни в чём не повинны».

Напомним, что Николай Щелоков лишился министерского портфеля сразу после смерти Брежнева. И хотя за расследование связанных с его деятельностью злоупотреблений взялся новый глава министерства Федорчук, всем было ясно, что за ним стоит грозная фигура Андропова. По словам следователя Центральной контрольной комиссии Густова, Щелоков «брал всё – от „мерседесов“, подаренных МВД правительством Германии к Олимпиаде-80, до детских кроваток». Из дела следовало, что министр «присваивал мебель и произведения искусства, конфискованные у преступников, обращал в собственность служебные машины, организовал подпольный магазин для своих родственников, а также менял „ветхие деньги“ в больших количествах».

Не пощадил тихий, миролюбивый Черненко и директора Елисеевского магазина Соколова, которого, невзирая на боевые заслуги в годы Великой Отечественной войны, все-таки расстреляли где-то между декабрем и июлем 1984 г. за хищения в особо крупных размерах. Та же судьба постигла и участника штурма Рейхстага и Парада Победы на Красной площади, впоследствии – директора Дзержинской плодоовощной базы Мхитара Амбарцумяна. Состоявшийся в 1985 г. суд приговорил всех обвиняемых в массовых хищениях по делу «Главмосплодоовощпрома» к длительным срокам лишения свободы, а самого Амбарцумяна – к высшей мере наказания.

Даже зятю своего друга и патрона Леонида Ильича – Юрию Чурбанову, первому заместителю Щелокова – Константин Устинович не дал поблажки. Как известно, против того начался «подкоп» еще при Андропове, который, впрочем, заверил Чурбанова: «Пока я жив, тебя и твою семью никто не тронет» – и слово свое сдержал. Но вот Черненко таких обещаний не давал, и уже в ноябре 1984 г. Чурбанов был снят с должности первого замминистра и назначен на существенно более низкую должность заместителя начальника Главного управления внутренних войск МВД СССР, что впоследствии стало одним из поводов для возбуждения против него уголовного дела.

Подписание документов. Позади – министр иностранных дел А.А. Громыко и председатель Комитета партийного контроля при ЦК КПСС М.С. Соломенцев

Конечно, нельзя сказать, что борьба с коррупцией занимала в иерархии задач генсека Черненко высокое положение. Но он, тем не менее, позитивно воспринял инерцию громких уголовных дел, начатых Андроповым, и энергично продолжил их, доведя многие до логического завершения, хотя и новых не открывал. Надежды партийного аппарата через него реанимировать брежневскую эпоху с ее устоявшимися правилами взаимоотношений начальства и общества все-таки не оправдались.

То же «Хлопковое дело» о коррупции и взяточничестве среди высокопоставленных руководителей в Узбекской ССР не застопорилось, на что надеялись его фигуранты, после смерти генсека Андропова – вопреки ожиданиям Константин Черненко придал ему «второе дыхание». Как известно, по подозрению в массовых приписках, взяточничестве и коррупции были арестованы крупные функционеры Узбекской ССР. Началось все с того, что 27 апреля 1983 г. в Бухаре при получении взятки в 1000 рублей был задержан начальник ОБХСС УВД Бухарского облисполкома Музаффаров. При обыске у него в доме были обнаружены не соизмеримые с его заработком ценности на сумму 1,5 млн рублей. Это положило начало цепочке арестов и уголовных дел, дотянувшейся в конечном итоге до первого секретаря ЦК компартии республики Рашидова, который при невыясненных обстоятельствах скоропостижно скончался, говорят, прямо на хлопковом поле.

Для сокрытия приписок на плюс-минус миллион тонн хлопка в год руководители хлопковых предприятий республики отправляли на переработку в Россию, на Украину и в Казахстан так называемый «линт», то есть отходы хлопкового производства. За приёмку каждого вагона линта давалась взятка в размере 10 тыс. рублей. В итоге набралось 3 млрд рублей, выплаченных из госбюджета узбекским предприятиям и рассованным по карманам местными начальниками разных уровней.

В начале 1984 г. расследование «Хлопкового дела» перешло на новый уровень: управление Комитета государственной безопасности по Москве и Московской области арестовало на территории РСФСР нескольких руководителей хлопкоочистительных объединений Узбекистана и директоров хлопкозаводов. По материалам этого задержания КГБ СССР направил информацию генсеку Черненко, который оставил резолюцию: «Разобраться следственным путем», что привело к возбуждению сначала 70-ти, а после – более 800 уголовных дел, по которым было осуждено на различные сроки лишения свободы свыше четырех тысяч человек. Вот и зять Брежнева Юрий Чурбанов в конце концов был осужден, в том числе и по этому делу.

«Хлопковое дело» при Черненко не застопорилось

В январе 1984 г. были задержаны директор Учтепинского хлопкоочистительного завода Муминов и товаровед Дустликского хлопкозавода Халматов, пытавшиеся вручить взятку в размере 40 тыс. рублей главному инженеру Серпуховского хлопчатобумажного комбината Иванову за оформление фиктивных документов о якобы произведенной поставке комбинату 150 тонн хлопка. Далее возглавляемая следователями по особо важным делам Генпрокуратуры Гдляном и Ивановым следственно-оперативная бригада «раскрутила» дело до немыслимых масштабов, захватив Киргизию и Казахстан. Там речь шла уже о махинациях с мясом. Крали скот и, прикрываясь местной прокуратурой, продавали мясо в соседней республике. Простодушие некоторых мошенников поражало даже опытных следователей: первый секретарь Карагандинского райкома наотрез отказался считать полученные деньги взяткой на том основании, что держал их на счету в сберкассе.

Конечно, тот маленький временной отрезок, в который уместилось черненковское правление, не был отмечен всплесками перемен, тем более в сфере борьбы с коррупцией. Но и особенным ее разгулом тот период не отличался. Порожденный решительными действиями Андропова ужас, сковавший разнузданную вольность не только разнокалиберного чиновного сословия, но и власть имущих на самом верху, долго не мог рассосаться, долго еще рука взяточника тряслась при получении мзды, ибо от неё веяло ветерком с кладбища. Должно было пройти время, чтобы наделенные властью функционеры вновь закинули ноги на стол.

Что еще? Восстановил в партии сталинского наркома Вячеслава Молотова. Намеревался начать реабилитацию Сталина. Заявил, что «что страна нуждается в серьезной перестройке всей экономики с расширением прав и ответственности промышленных предприятий». До действий, правда, не дошло.

«Встав во главе партии и государства, Черненко честно пытался выполнить роль лидера страны. Но это ему было не дано – и в силу отсутствия соответствующего таланта, широты знаний и взглядов, и в силу его характера. Но самое главное – это был тяжело больной человек», – писал кремлевский хирург Евгений Чазов. Злой на язык советский народ ухохатывался в анекдотах, даже в страшном сне не предполагая, на пороге каких перемен он замер: «Теледиктор: „Сегодня, после продолжительной, тяжелой болезни, не приходя в сознание Константин Устинович Черненко приступил к работе“; „Почему Андропов, а потом Черненко на заседаниях Политбюро были выбраны единогласно? – Потому что у Андропова был самый плохой анализ почек, а у Черненко самая плохая кардиограмма“; „Чем отличается монархия от социализма? – При монархии власть передается от отца к сыну, а при социализме – от деда к деду“».

Теплоход «Константин Черненко»

Запомнившийся большинству людей исключительно нездоровой одышкой в микрофоне, Константин Черненко все-таки продолжил честно вести линию, принятую партией с подачи Андропова, на искоренение воровства и сокращение привилегий в сфере партийного аппарата. Как опытный чиновник высшего звена, он понимал, что расцвет этого сорняка приведет страну к катастрофе. Понимал. Но сил, человеческих сил оказать сопротивление у него уже не было. Стремительно ухудшающееся здоровье сделало его пребывание на высшем государственном посту номинальным. И он умер, так ничего заметного и не совершив.

* * *

А в дверь уже стучалась новая, капиталистическая формация XXI века, и матрос Железняк в малиновом пиджаке с автоматом Калашникова наперевес уже подъехал на шестисотом «мерседесе» к ветхим воротам «развитóго социализма»: «Эй, которые тут развитые, слазь! Кончилось ваше время!»

Завершалась старая эпоха, начиналась новая, где коррупция перестала быть уделом отдельных преступников, превратившись в монстра, поглотившего весь мир.

На ум невольно приходит монолог доктора Ватсона в последних кадрах фильма «Шерлок Холмс и доктор Ватсон: Двадцатый век начинается». Там, сидя перед потрескивающим камином и глядя на нас, милый, наивный Ватсон изумленно произносит: «Я вспоминаю старые добрые времена, и те убийцы, душегубы, потрошители, которых вы ловили в прошлом веке, кажутся мне невинными младенцами, наивными овечками рядом с волками, с которыми мы познакомились в последнее время. Можно украсть миллион и убить богатого дядюшку, это я могу понять. Но как понять какого-нибудь высокопоставленного негодяя, который ради частной наживы, толкает свой народ к войне. И мне все равно, немецкий ли он барон или английский лорд. И можем ли мы, вы, я, грешный, миссис Хадсон, остановить этот ужас. Мне это всё ужасно не нравится».

Но что делать, Железный век начинался…

«Простота, граничащая с детской наивностью», – так, мягко выражаясь, можно описать непосредственность, с какой будущий нобелевский лауреат мира Михаил Горбачев в начале 1991 г. принял от президента Южной Кореи Ро Дэ У именные чеки на 100 тысяч долларов, которые впоследствии оказались в сейфе его супруги. По этому поводу председатель КГБ СССР (1988–1991 гг., в 1991 г. – член ГКЧП) Владимир Крючков вспоминал: «Вдруг летом поступает заявление от Раисы Максимовны, где она пишет, что получила 100 тысяч долларов (которые она, с ее слов, якобы, потратила). Всего получается 200 тысяч. Мы стали проверять. И потом они (Горбачевы) доперли, что попали в неловкое положение, и она немедленно отозвала это заявление обратно». Ориентировочно в эти суммы обошлось признание нашей страной Южной Кореи. «Сунули среди бумаг» – объяснял ее появление Горбачев на допросе после разгрома ГКЧП.

Комментируя сей пикантный факт, заведующий канцелярией Президента СССР в 1990–1991 гг. Валерий Болдин добавил: «Это была политика, которая диктовалась совсем не из Южной Кореи. Я свидетель, как окручивали Раису Максимовну в других странах, и в том числе в Америке. Все драгоценности, которые она получала, это довольно серьезные вещи. И они стоили много больше, чем дал Ро Дэ У».

В ответ Горбачев сделал американцам поистине королевский подарок, подписав договор СНВ-1, по которому наша страна обязана была сократить в 2,5 раза больше стратегических носителей и в 3,5 раза больше боеголовок, чем Америка. За это журнал Time признал его не только человеком года, но и 10-летия.

Дабы отвести внимание от своей персоны, Горбачеву хватило ума и совести обвинить в коррупции семью своего предшественника Брежнева, а мужа его дочери Чурбанова упечь на 12 лет в колонию по подозрению в причастности к «Узбекскому делу». И это при том, что Брежнев даже дачи семье не оставил, а в предназначенной ему огромной квартире на улице Щусева, от которой он отказался, поселился, как пишут, Руслан Хасбулатов. К слову, госдача «Заречье-6», на которой отдыхал Леонид Ильич, была приватизирована, а затем продана борцом с «номенклатурным советским барством», первым мэром Москвы Гавриилом Поповым. И никто не подавился.

Позднее южнокорейского президента едва не приговорили к казни по обвинению в коррупции, заменив ее 22 годами тюрьмы, в том числе и за взятку первому президенту СССР. Нашего же перестройщика и ускорителя ждала всего лишь отставка и спокойная, сытая старость на персональной пенсии.

С таким вот своеобразием, с легкостью необыкновенной Михаил Горбачев относился к тому, что в любом обществе именуется гнилой коррупцией. И в этом нет ничего удивительного: ведь человек, начавший болезненный процесс создания грандиозного механизма перераспределения всего национального дохода общества в пользу узкого круга лиц, никак не мог сохранять репутацию борца с государственным лихоимством. Надо было самому быть таким.

Позже престарелый Горбачев на все обвинения отвечал одно: «вранье сплошное, клевета злобная», «заказ тех, кто действительно наворовал».

Глава МВД Н.А. Щелоков и зять Л.И. Брежнева – Ю.М. Чурбанов

Но ведь именно он, Михаил Горбачев, еще в 1989 г. позволил чиновникам, в том числе высшего звена, входить в советы директоров зарубежных банков и получать от них бонусы от миллиона долларов, проложив тем самым легальный путь для вывоза капиталов из СССР. И именно он, Михаил Горбачев, тогда же допустил выход постановлений Совета Министров СССР, отменявших госмонополию на внешнеэкономическую деятельность, запрещавших таможне задерживать грузы кооперативов и разрешавших оставлять выручку за рубежом.

Благодаря этим, без преувеличения, сказочным послаблениям при большинстве госпредприятий страны в мгновение ока были зарегистрированы кооперативы, которые возглавили чиновники всех мастей и оттенков и руководители этих же предприятий. Из госфондов на фабрики и заводы по-прежнему поступали ресурсы для выпуска продукции (металл, нефтепродукты, цемент, хлопок, лес, минеральные удобрения, резина и пр.), но только теперь через кооперативы она отправлялась за рубеж и оседала на частных счетах в зарубежных банках в виде валютной выручки.

За два года кооператоры вывезли из СССР половину произведенных в стране потребительских товаров и имевшихся активов. Внутренний рынок обрушился, в стране наступил период пустых магазинных полок и тотального дефицита.

21 июля 1989 г. новыми Таможенными правилами были сняты все ограничения на вывоз из СССР золота и драгоценных камней. На глазах у парализованной таможни из страны беспрепятственно понеслись «эшелоны» с отечественной ювелиркой. В неимоверных объемах золото скупалось по внутренним ценам, которые были намного ниже внешних, и вывозилось за кордон. Очереди в ювелирные магазины напоминали очереди за хлебом в первые годы Советской власти. Эксперт Гохрана, экономист В.А. Грязнов констатировал: если в 1985 г. золотой запас СССР насчитывал 2500 тонн, то к 1991 г. он сократился до 250 тонн. А заодно испарились и добытые в 1986–1990 гг. дополнительные 1500 тонн.

Точно так же стали вывозить за пределы страны дешевые советские продукты: мясо, масло, овощи, фрукты, крупы, сахар – которые на зарубежном рынке продавались в четыре-пять раз дороже. Так был спровоцирован знаменитый продовольственный кризис, ознаменованный девственно чистыми полками в магазинах, который некоторые публицисты бессовестно и безосновательно распространяют на весь советский период. К началу 1992 г. пропало практически всё: алюминиевая посуда, идущая за рубежом как сырье, трикотаж, обувь, бытовая техника, белье – всё.

Все достижения позднего Брежнева по исправлению положения с дефицитом на продукты и промтовары не только были обнулены – стало хуже, чем в худшие времена: люди с изумлением взирали на абсолютно пустые полки в магазинах. Такого еще не бывало. В конце 1988 г. появились талоны на еду и одежду. Вскоре и по ним что-то купить стало почти невозможно: люди сутками стояли в очередях, каждые три часа устраивая переклички и перепалки.

Антиалкогольная кампания

Параллельно с этим лихорадочно осуществлялся перевод на личные счета внутри страны и за рубеж всего, что было накоплено под руководством КПСС, в виде валюты, драгоценных металлов, движимого и недвижимого имущества. Началась энергичная перекачка бюджетных средств в создаваемые частные банки и коммерческие структуры. Опробовались все новые схемы обогащения за счет гибнущего государства. К примеру, в портах Ленинграда, Риги или Таллина суда загружались дешевым фуражным зерном, огибали Европу и приходили в Одессу с «импортной» продовольственной пшеницей по цене 120 долларов за тонну.

И никто не понес ответственности. Никто. Страна жила и работала по всё еще действующим законам, а административно-партийная верхушка – уже по своим, криминальным, с легкомысленного благословения Генерального секретаря ЦК КПСС, позже – свежеиспеченного президента СССР.

В начале 1990-х кооперативы, на которые возлагались надежды чуть ли не как на спасителей Отечества, трансформировались в акционерные общества и другие формы хозяйственной деятельности. Из среды перестроечных кооператоров вышла плеяда известных предпринимателей. Среди них такие топовые для ельцинской эпохи всеобщего грабежа и растаскивания государственной собственности личности, как Михаил Прохоров, Владимир Гусинский, Александр Смоленский, Борис Березовский, Артем Тарасов, Каха Бендукидзе, Владимир Брынцалов, Михаил Ходорковский.

То, что Юрий Андропов наметил в качестве главных мишеней в борьбе с коррупцией – кумовство, торговая мафия, личное обогащение за счет государства, круговая порука в высших эшелонах власти, подкуп и т. д., при Горбачеве не просто легализовалось, а стало занимать лидирующие позиции не только в предпринимательстве, но и в политической конструкции страны. Под каждое такое нарушение оперативно подгонялась законодательная база – и вот взяточник уже стал предпринимателем, а опекающий «нужных» людей партийный чиновник – прогрессивным перестройщиком.

Понятно, что в период горбачевского «ускорения» продажность власти достигла небывалых доселе величин. Так всегда бывает: коррупция растет пропорционально ослаблению государственного аппарата и сопровождается сокращением централизованного контроля, идеологическим хаосом, торможением экономики, падением уровня жизни, растущей разницей в доходах населения. Горбачев бездумно обеспечил соблюдение всех этих факторов «роста». И проиграл. Не это ли стало причиной того, что в 1990 г. в ФРГ его удостоили званием «Лучший немец» – за особые заслуги перед Германией. Горбачев не отказался.

Павловская денежная реформа

Свалившаяся как снег на голову свобода внесла невероятную сумятицу в мозги все еще советских людей. Никто не понимал, что можно, а чего нельзя. В этом смысле показательны рассуждения помянутого выше мэра столицы Гавриила Попова, прославившегося не только слухами о невероятном растаскивании московского бюджета, но и рационализаторским предложением, озвученным им публично: учтя великий соблазн, с каким сталкивается чиновник, Попов предложил «систему, при которой чиновник легально получает не взятку, а процент от прибыли, который обеспечивает его конкретное решение». Позднее он развил свою идею – почему бы официально не вывесить перед кабинетом прейскурант? «Я всегда нервничаю, когда не знаю, кому сколько надо дать, хотя хочется за что-то отблагодарить человека, – откровенничал он с корреспондентом „АиФ“ в апрельском интервью 1992 г. – А по тарифам было бы просто: скажем, 10–20 % от стоимости сделки. В Америке так и говорят: 15 % к счёту. И все довольны друг другом. Можно ли это назвать коррупцией? Можно. Но можно и дополнительной оплатой хороших услуг».

Отдал он должное и гласности, с которой еще не научились как следует обращаться. В одной телепередаче придворный репортер попросил: «Гавриил Харитонович, пожалуйста, развейте эти гнусные слухи о том, что вы вор». Попов честным глазом посмотрел в камеру и сказал: «Я не вор». Репортер кивнул и тоже посмотрел в камеру: «Ну, вот… А теперь новости».

В газетах в те годы писали: «Коррупция в столице была всегда. Но то, что произошло в Москве после прихода Попова к власти, как говорится, „ни в сказке сказать, ни пером описать“… Брать стали, кто сколько сможет и кто за что сумеет. Западные журналисты жаловались, что в Моссовете мздоимством стали увлекаться даже в пресс-центре, требуя по 200 долларов за письменное интервью с отцами города».

К концу так называемой «перестройки» манипуляции горбачевской клики по разрушению страны стали до того очевидны, что надо было уже чем-то прикрыться. Таким фиговым листком стало принятое в июле 1991 г. Постановление Секретариата ЦК КПСС «О необходимости усиления борьбы с преступностью в сфере экономики». Правда, ни о взяточничестве, ни о коррупции в нем ничего не говорилось. То есть «необходимость усиления борьбы» прокламировалась, а с чем – не уточнялось. Вполне в духе времени.

К концу горбачевского правления пресловутые деньги КПСС перекочевали вовсе не за рубеж, как взволнованно писали все СМИ (что само по себе вызывает подозрения), а были вложены в теневой сектор, охвативший, как минимум, две трети экономики страны. Именно подпольный капитал нанес сокрушительный удар Советскому Союзу, максимально вложившись в сепаратистские процессы Прибалтики, Закавказья, Молдавии, Западной Украины и т. д., в обмен на ковровую дорожку на Запад. В какую сторону при этом смотрела всевластная Центральная контрольная комиссия КПСС, образованная при слиянии Комитета партийного контроля и Центральной ревизионной комиссии, – вопрос, надо понимать, риторический.

Прощальным аккордом перед развалом СССР стала так называемая «Павловская денежная реформа» (по имени свежеиспеченного премьер-министра Виктора Павлова), целью которой было решить проблему дефицита товаров в трехдневный срок путем изъятия из обращения 50- и 100-рублевых купюр образца 1961 г. и обмена их на более мелкие банкноты или купюры нового образца. Предполагалось, что данная акция поможет справиться со спекулянтами, «левыми» доходами, контрабандой, фальшивомонетничеством, коррупцией. На деле это привело к хаосу, бестолочи, потере накоплений и полному разочарованию населения в дееспособности горбачевского правительства. Тем более что к концу правления первого президента СССР народ приобретал многие продукты и промтовары по талонам, на периферии даже появились хлебные карточки, а о мясе и вовсе пришлось забыть. Люди с горечью шутили: «Уж так ускорились, что ни одна скотина за нами не поспеет»…

Начало. Демонстрация. Народ – за!

Конец. 10 марта 1991 года в Москве состоялся 500-тысячный антиправительственный митинг на Манежной площади. Главный лозунг – отставка Горбачева

В 1987 г. на торжественном собрании, посвящённом 70-летию Великого Октября, Горбачёв убежденно заявлял: «Мы идём к новому миру: миру коммунизма. С этого пути мы не свернём никогда!»

В 1997 г., будучи экс-президентом СССР, он без тени стыда появился в телевизионной рекламе американской сети ресторанов «Пицца Хат»: «Из-за него у нас экономическая неразбериха и политическая нестабильность!» – жалуется мужчина средних лет. «Благодаря ему у нас новые возможности и свобода», – парирует тот, что моложе. «Да, – соглашается пожилая дама, – благодаря ему у нас есть Пицца Хат!».

Позор, как и глупость, не имеет дна.

Развалив страну, сам Горбачев не стал миллиардером. В народе его не любят, не уважают. С каждым годом все очевиднее его роль в катастрофе нашей страны. «Знаю, что народ обо мне думает, – вздыхал Михал Сергеич в 2018 г., отмечая свое 85-летие. – Читаешь в Интернете, и знаете – кое-кто меня, оказывается, не любит! Скажу больше – многие не любят. И чёрт возьми – все хочу понять, разобраться – почему?!»

Хорошо, что все-таки сбылись пожелания ему долгих лет жизни, дабы он мог узреть и лично отведать плоды трудов своих с горьким привкусом измены…

Если вид здоровающегося с пустотой Байдена вызывал у кого смех, у кого жалость, у кого презрение, то пьяные выходки Ельцина заставляли его соотечественников и тогда, и поныне испытывать приступы испанского стыда. Вся эта пьяная кутерьма, как он помочился на шасси самолета после приземления в США, а потом, «… и не помыв руки!», как писала местная пресса, пошел здороваться со встречающей депутацией; как дирижировал оркестром в Берлине и ревел в микрофон «Калинку-малинку»; как, набравшись до беспамятства, не смог выйти из самолета в Ирландии к ожидавшему его премьер-министру; как на переговорах стучал деревянными ложками по лысине президента Киргизии Акаева; как в одних трусах ловил такси в Вашингтоне; как в Стокгольме, на конференции, посвященной проблемам ядерных вооружений, решил, что он в Кремле, и внезапно пригрозил разобраться со всеми странами, обладающими ядерным оружием, а после взялся нахваливать качество шведских сосисок; как вышвырнул шутки ради с теплохода в реку своего пресс-секретаря Костикова, не спросив, умеет ли тот плавать… – в таком ракурсе деятельность первого президента новой России приближается к какому-то логичному объяснению.

Говорить можно о многом: о ГКЧП, сговоре в Беловежской Пуще и распаде СССР, о разгоне Верховного Совета, принятии новой Конституции и провальной Чеченской кампании, о деноминации, дефолте по внешним обязательствам и девальвации рубля в 1998 г., из-за чего, по расчетам Московского банковского союза, потери российской экономики составили 96 млрд долларов, о рыночной реформе и свободе СМИ – но мы говорим о коррупции, борьба с которой, как, впрочем, и многое другое, не входила в орбиту первостепенных задач президента.

Зато коррупция входила в орбиту первостепенных задач прослойки свежеиспеченных олигархов и обслуживающего их политического бомонда. И главным средством в реализации этой задачи стал сам Борис Николаевич Ельцин.

Нельзя сказать, что Ельцин совсем не интересовался проблемой растущей продажности российского госаппарата. 4 апреля 1992 г. он издал указ «О борьбе с коррупцией в системе государственной службы», ставший первым антикоррупционным нормативно-правовым документом. Указ запрещал чиновникам вести предпринимательскую деятельность, а при назначении на руководящие должности от них могли потребовать сведения о доходах, вкладах, ценных бумагах и имеющихся кредитах.

На совещании в Кремле Ельцин заявил: «Мы начинаем фронтальное наступление на преступность, взяточничество и коррупцию». Воодушевленный подобными намерениями вице-президент Руцкой опубликовал программу из 12 пунктов по борьбе с преступностью и коррупцией под названием «Так дальше жить опасно», а уже через два месяца объявил, что собрал «11 чемоданов компромата» на высших чиновников, среди которых числились Гайдар, Бурбулис, Полторанин, Шумейко, Шохин, Чубайс, Козырев. Девять дел он сдал в прокуратуру, где они благополучно упокоились на архивной полке.

С 1993 по 1998 г. в Государственной Думе несколько раз пытались провести закон «О борьбе с коррупцией», который бы предусматривал создание специального органа по борьбе с коррупцией в виде межведомственной комиссии Совета безопасности по защите прав граждан и общественной безопасности, борьбе с преступностью и коррупцией. Вероятно, Ельцину показалось достаточным издание указа 1992 г., он посчитал, что кость народу брошена, и отказался подписывать принятый Думой и одобренный Советом Федерации федеральный закон о борьбе с коррупцией, скинув его на доработку, а в 1998 г., с оглядкой на властного лидера, закон с аналогичным названием был отклонен уже самой Думой.

Беловежское соглашение

Вместо этого в 1999 г., как бы взамен ликвидированного по инициативе Ельцина Народного контроля (действительно, зачем он нужен?), была создана общественная организация – Национальный антикоррупционный комитет.

Пожалуй, если отбросить призывы Ельцина к решительной борьбе с «этим злом» на заседаниях Совета безопасности накануне выборов 1996 г., придется признать, что на этом активная фаза правовой активности по противодействию продажности власти была исчерпана.

Тем временем под бойкий антикоррупционный речитатив ключевые активы советской добывающей промышленности были проданы за копейки. Тот же Абрамович купил Сибнефть за 100 млн долларов и через несколько лет, как показали материалы Лондонского суда «Березовский против Абрамовича», продал обратно государству в лице Газпрома за 13 млрд. О, сюжет! Абсолютно все приватизационные сделки осуществлялись в десятки, сотни раз дешевле своей реальной стоимости, и можно не сомневаться, что контролирующие их чиновники внакладе не остались.

Приватизация – то есть процесс передачи предприятий, находящихся в собственности Российской Федерации в частную собственность – начиналась с малых предприятий, а именно с торговли, бытового обслуживания и т. д. Она была запущена правительством с начала 1992 г., не дожидаясь одобрения Верховным Советом Госпрограммы по приватизации, – так спешили. К 1 июля 1994 г. в частную собственность было переведено 75,4 % объектов торговли, 66,3 % учреждений общепита, 76,4 % точек обслуживания.

Затем – чековая приватизация, в результате которой «красные директора» вкупе с новым поколением бизнес-акул скупали у ничего не понимавших работников предприятий их ваучеры, чтобы, поучаствовав в чековых аукционах, за бесценок прибрать к рукам заводы и фабрики.

Наконец, печально известные залоговые аукционы, которые прошли в конце 1995 г. и, по сути, создали существующую до сих пор касту олигархов. По простоте, которая, как известно, хуже воровства (хотя о чем мы говорим?), залоговые аукционы могут быть удостоены премии Остапа Бендера. Суть такова: коммерческие банки давали государству кредиты под залог госпакетов акций крупных компаний – раз; право выдачи такого кредита определялось на аукционах – два; если через установленный срок государство не могло вернуть полученный кредит, заложенные акции переходили в собственность кредиторов – три. Вуаля! А там уже два варианта: либо развиваешь свое производство, либо продаешь акции назад государству – но только теперь по реальной цене; государство же по бедности кредит не возвращало.

Указ Ельцина о проведении залоговых аукционов

Провернуть такую схему возможно лишь в условиях безумного разгула коррупции, проникновения ее в высшие сферы власти через щедрые откаты. Понятно, что участники заранее договаривались, решали, кому что достанется, а на аукционе получали акции компаний по стартовой цене, реальной конкуренции ведь не было. Да и аукционы, во избежание неожиданностей, проводились среди своих.

Мало того, по данным Счётной палаты, накануне аукционов Минфин размещал на счетах банков-участников средства, равные будущему кредиту. «Банки фактически „кредитовали“ государство государственными же деньгами… В результате проведения залоговых аукционов отчуждение федеральной собственности было произведено по значительно заниженным ценам, а конкурс фактически носил притворный характер».

Приватизация, которая, по замыслу, должна была в короткие сроки построить рыночную экономику в России, сократила число промышленных предприятий в шесть раз. По экономическому развитию Россия упала на уровень 1975 г., потеряв 1,5 трлн долларов. А получила Ходорковского, Березовского, Абрамовича и иже с ними. Американский экономист Джеффри Сакс удивлялся: «Мне кажется, российское руководство превзошло самые фантастические представления марксистов о капитализме. Они сочли, что дело государства – служить узкому кругу капиталистов, перекачивая в их карманы как можно больше денег и поскорее».

В книге «Президентский марафон» Ельцин признается: «Говорят, что наша собственность была при продаже недооценена. Мол, продали её за бесценок… Да, абсолютно правильно. Продали за так называемый бесценок».

Чубайс был откровеннее: «Мы не могли выбирать между „честной“ и „нечестной“ приватизацией, потому что честная приватизация предполагает чёткие правила, установленные сильным государством, которое может обеспечить соблюдение законов. В начале 1990-х у нас не было ни государства, ни правопорядка… Бандиты, секретари обкомов, директора заводов. Они её (собственность) и получили… И это, как это ни смешно, придало некоторую политическую стабильность конструкции».

После выборов 1996 г. обнаглевший олигархат пришел к выводу, что сохранить и приумножить благоприобретенное можно только в том случае, если все рычаги государственного управления окажутся в его руках. Чего хотели эти люди? Они хотели Россию. Целиком, без лишних компромиссов. Желательно, сразу.

Председатель Госкомимущества Анатолий Чубайс презентует ваучер, 1992 год. Фото Валентина Соболева. ТАСС

Во властных коридорах развернулась борьба за влияние на президента. Объектом такого влияния рассматривалась его семья в лице дочери, ее мужа, в середине 90-х занимавшего пост руководителя Администрации Президента, до некоторой степени, жены. В результате подковерной возни за спиной Ельцина выстроились семь олигархов, давших жизнь термину «семибанкирщина». В интервью Financial Times Березовский гордо заявил, что более 50 % экономических ресурсов страны находятся в руках семи человек, которые не только контролируют экономику России, но и решают политические вопросы, а именно – Бориса Березовского («ЛогоВАЗ»), Михаила Ходорковского (объявлен Минюстом иноагентом, МЕНАТЕП), Владимира Гусинского («Мост Групп»), Владимира Виноградова («Инкомбанк»), Владимира Потанина («Интеррос»), Александра Смоленского («СБС-Агро») и Михаила Фридмана («Альфа-Групп»), а также примкнувших к ним Виталия Малкина («Российский кредит») и Петра Авена («Альфа-Групп»). Это они рассаживали депутатов, силовиков, министров. Они их и снимали.

Дальнейшая карьера Бориса Абрамовича подтвердила правоту его слов: в 1996 г. бизнесмен стал заместителем секретаря Совета безопасности, в 98-м – вторым независимым секретарем СНГ, в 99-м – депутатом Госдумы.

До выборов Ельцин публично клялся усилить борьбу с коррупцией, сделать декларацию о доходах и имуществе госслужащих обязательной. При этом в Уголовном кодексе смягчили наказания для взяточников.

Было что-то по мелочи, как, например, скандал с тендером на установку пластмассовых стульев на московском стадионе «Лужники», который выиграла жена мэра Лужкова, получив 700тыс. долларов. Когда Юрия Михайловича спрашивали: «Как же так вышло, что жена мэра Москвы стала самой богатой женщиной государства?», он на голубом глазу пожимал плечами: «Сам удивляюсь. У нее талант к бизнесу необыкновенный». Или знаменитая коробка из-под ксерокса, набитая валютой, которую таскали в стенах Белого дома по поручению Чубайса – и попались. Или «пустячок», связанный со строительством Московской кольцевой автодороги и вскрывшейся масштабной аферой, когда выяснилось, что МКАД тихо сузили с внутренней и внешней сторон на десять сантиметров. Всего 20 см асфальта – и целая куча элитной недвижимости, яхт, драгоценностей, дорогих автомобилей в США и Европе, даже скаковая лошадь за 200 тыс. евро! Ущерб городу – 250 млрд рублей. Были и другие неприятности, то же «писательское» дело, когда правительственные чиновники (Чубайс, Бойко, Казаков, Кох и Мостовой) получили 90 тыс. долларов за ненаписанную книгу о приватизации в России, что в 1998 г., как это ни странно, привело к отставке кабинета. В том же году на чиновников Госкомстата было заведено дело по обвинению во взятках и хищениях, и, что бы вы думали? Его глава Юрков получил 4,5 года колонии. Но это так, пустяки…

К концу правления народ Ельцина не любил уже настолько, что даже анекдотов про него не сочиняли.

Нынешний глава Национального антикоррупционного комитета Кирилл Кабанов так характеризует ситуацию: «Надо понимать, что коррупция началась с формирования новой России. Тогда люди думали, как захватить куски собственности, и именно тогда появилась региональная власть, которая была связана с бизнесом». Политика страны фактически превратилась в грызню монополий, промышленных и политических групп.

Ельцин приветствует «семибанкирщину» – Гусинский, Малкин, Потанин, Ходорковский и другие

Опустим в этом очерке феномен бандитизма, охватившего в 90-е всю страну, который попросту был вскормлен и окормлен ельцинской коррупцией. Опустим, но не забудем о нем.

Самое удивительное, что всё это делалось открыто, без какой-либо конспирации, на глазах у всего мира. Британский журналист Мар Симпсон писал о Ельцине: «Человек, начавший свою карьеру популиста с кампаний против относительно скромной коррупции партийных функционеров, позже стал главой страны в эпоху такой широкомасштабной коррупции и бандитизма, какие не имеют аналогов в истории». Ему вторил американский журнал «The Nation»: «Действия Ельцина и небольшой группы его единомышленников по ликвидации СССР „без консультации с парламентом“ не являлись „ни законными, ни демократическими“. „Шоковая терапия“, проведённая при участии американских экономистов, привела к тому, что население потеряло свои сбережения, а около половины россиян оказались за чертой бедности. Правление Ельцина, по мнению миллионов россиян, поставило страну на грань гибели, а не на путь демократии. В России происходила наисильнейшая промышленная депрессия в мире в XX веке».

К моменту смены вех щупальца олигархических кланов опутали всю страну. Под ними уже была экономическая власть. Теперь им понадобилась власть политическая. И на тот момент они ее получили – сращение олигархата и государства осуществилось. Отныне всё крутилось в интересах крупного капитала, причем не только и не столько российского. Не просто так с Чубайсом встретился Сорос, благословивший «семибанкирщину».

Шокирующе бескомпромиссно высказался о времени первого президента России заклятый «друг» нашей страны, американский политолог Збигнев Бжезинский: «В то время, как прославляли Ельцина, а Америка и Европа заключали в объятия Россию с её политическим хаосом, увидев в нем братскую демократию, российское общество погружалось в беспрецедентную бедность. К 1992 году экономические условия уже были сравнимы с тем, что было в годы Великой депрессии. Ещё больше ухудшала дело целая стая западных, большей частью американских, экономических „консультантов“, которые слишком часто вступали в сговор с российскими „реформаторами“ в целях быстрого самообогащения путём „приватизации“ российской промышленности и особенно энергетических ресурсов. Хаос и коррупция превращали в насмешку российские и американские заявления о „новой демократии“ в России».

Пришедший на смену «реформатору» Ельцину Владимир Путин получил в наследство, помимо вороха неразрешимых проблем, доселе небывалую конструкцию, в которой коррупция, прошившая власть по вертикали и горизонтали, захватившая все этажи управления – от клерка до министра, стала неотъемлемой частью государственного устройства. Этакий «карточный домик»: вынь карту – всё посыплется. Путину пришлось действовать, как саперу с неопознанным взрывным устройством: медленно, крайне аккуратно, вдумчиво, без резких движений…

Можно предположить, что Ельцин не ведал, что творил. Он не был злодеем. Просто ему было всё равно.

Суд во времена Русской Правды. Художник Иван Билибин, 1907

Великая княгиня Софья Витовтовна на свадьбе великого князя Василия Темного в 1433 году срывает с князя Василия Косого пояс. Художник П. Чистяков, 1861

«Судья подумал, что свиток полон рублей». Шемякин суд. Иллюстрация Р. де Росцишевского

Приезд воеводы. Художник С.Иванов

Иоанн III свергает татарское иго, разорвав изображение хана и приказав умертвить послов. Художник Н.С.Шустов, 1862

Суд в Московском государстве. Художник С.В. Иванов

Царь Иван Васильевич Грозный. Скульптор Марк Антокольский

Борис Годунов в Боярской думе и патриарх Иов. Художник Б.В. Зворыкин

Опричники. Казнь Ивана Федорова-Челядина, одетого в царские одежды. Иван Грозный – с ножом в руке. Художник Николай Неврев

Присяга Лжедмитрия I польскому королю Сигизмунду III на введение в России католицизма. Художник Николай Неврев

Памятник Минину и Пожарскому в Москве. Скульптор Иван Мартос

В приказе московских времен. Художник С.В. Иванов

Патриарх Гермоген отказывает полякам подписать грамоту. Художник П.П.Чистяков, 1860

Сожжение протопопа Аввакума. Художник Григорий Мясоедов,1897

Клеймо Татъ, XVII—XVIII века. Ставили на правой щеке – Т, на лбу – А, и левой щеке – Т

Утро стрелецкой казни. Художник Василий Суриков

Портрет Петра I работы Арнольда де Гельдера, ученика Рембранта, 1717

Колесование. Гравюра времен Петра I

Памятник первому генерал-прокурору Российской империи П.И. Ягужинскому

Бирон

Дворец Бирона в Рундале

Граф Андрей Иванович Остерман

Вахтпарад при императоре Павле I. Художник А.Н. Бенуа, 1907

М.И. Кутузов на Бородинском поле. Художник С.В. Герасимов, 1952

Шипка-Шейново. Скобелев под Шипкой. Художник Василий Верещагин

Передняя частного пристава накануне большого праздника. Художник П.А.Федотов, 1837

Приём волостных старшин Александром III во дворе Петровского дворца в Москве. Художник Илья Репин

Петр Столыпин

Николай II на фронте Первой мировой

Торжественное заседание Государственного совета 7 мая 1901 года. Художник Илья Репин

Белогвардейский плакат «В жертву Интернационалу». 1919

Ленин на похоронах революционера и советского государственного деятеля Марка Елизарова 13 марта 1919 г.

Плакат по борьбе со взяточничеством

Сталин, Трумэн, Черчилль. Потсдамская конференция, 1945

Сталин и Маленков

Результат развенчания культа личности Сталина. Голландская карикатура. 1962

Председатель Совета министров СССР Алексей Косыгин с 1964 по 1980 г.

Леонид Брежнев на предприятии «Пепси-Кола»

Проклятие дефицита

Президент СССР Михаил Горбачев и президент Южной Кореи Ро Дэ У

Пустые прилавки в магазинах при Горбачеве

Председатель Исполкома Моссовета Юрий Лужков и председатель Моссовета Гавриил Попов

Карикатура Льюис

Лица новой России

В тени серого кардинала. Ельцин и Березовский. Фото АР.